ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Дагестанская поэзия/Антология.../Аварские песни

Аварские песни


Оглавление:

Эпические и исторические песни

Хочбар. Перевод Э. Капиева

Кази Ашильтинский. Перевод Ю. Нейман

Песня о Шабане из Джара. Перевод Ю. Нейман

Взятие Цудахара. Перевод Ю. Нейман

Мой милый уехал на японскую войну. Перевод В. Державина

Смерть большевика Мусы Кундухова. Перевод Л. Шпирта

Ленин. Перевод Э. Капиева

Баллады

Пастух и Юсуп-хан. Перевод Ю. Нейман

Песня Бахтина. Перевод Ю. Нейман

Песня об Али-молодце. Перевод Н. Гребнева

Али, оставленный в ущелье. Перевод Ю. Нейман

Песни любви

Любовь, пришедшая в юности. Перевод Н. Гребнева

Голубка на скале. Перевод Н. Капиевой

Мать и дочь. Перевод Н. Капиевой

«Я вздыхая спать ложусь...» Перевод Н. Капиевой

«Я ходил возле башни, где пава живет...» Перевод Н. Гребнева

«Жемчужины белой...» Перевод Э. Капиева

Девичья песня. Перевод Н. Гребнева

«Меня ты оставил...» Перевод Н. Гребнева

Девушка из чужого аула. Перевод Н. Гребнева

«Ах, жестокая любовь...» Перевод Н. Гребнева

«И волк не стыдится волчицы своей...» Перевод Н. Гребнева

«Любимые щеки — созревший гранат...» Перевод Н. Гребнева

Ты ушел. Перевод Н. Гребнева

Моя болезнь. Перевод Н. Гребнева

«Словно птица, чьи перья на солнце горят...» Перевод Н. Гребнева

«В море с неба звезда упала....» Перевод Н. Гребнева

Что ж поделать! Перевод Н. Гребнева

«На свете есть ли девушка несчастней...» Перевод Н. Гребнева

«Я хочу, чтобы песня к тебе понеслась...» Перевод Н. Гребнева

«Если ветер подует во мраке...» Перевод Н. Гребнева

«На вершине чинара ветвистая...» Перевод Н. Гребнева

«Ты, птица, не знаешь, что значит беда...» Перевод Н. Гребнева

Кукушка. Перевод Н. Гребнева

«У купца в магазине...» Перевод Н. Гребнева

Яблоня. Перевод Н. Гребнева

Я шел за цветами. Перевод Н. Гребнева

Четверостишия

«Муталим щеголяет в черкеске...» Перевод Н. Гребнева

«Ты белую руку протянешь с земли...» Перевод Н. Гребнева

«Взгляни, чтоб прочла я во взгляде твоем...» Перевод Н. Гребнева

«Небесная пава стремится к тебе...» Перевод Н. Гребнева

«Полюбила я зурнача...» Перевод Н. Гребнева

«Если на цветок мухи прилетят...» Перевод Н. Гребнева

«Друг мой дорогой, смерим-ка любовь...» Перевод Н. Гребнева

«Не кувшин придет к тебе на кутаны...» Перевод Н. Гребнева

«Разве сердце в груди у меня не затем...» Перевод Н. Гребнева

Обрядовые, трудовые, бытовые песни

Плач по умершему сыну. Перевод Н. Гребнева

Песни жены на смерть мужа. Перевод Н. Гребнева

Мусалав. Перевод В. Державина

Плач о погибшем герое. Перевод Э. Капиева

Мольба о дожде. Перевод Н. Гребнева

Шуточные песни

Моя любимая. Перевод Н. Гребнева

Штраф. Перевод Н. Гребнева

«Выбрав полночь потемней...» Перевод Э. Капиева

Мать любимого. Перевод Н. Гребнева

«И кожа твоя блестит...» Перевод Н. Гребнева

«Ой, чудна моя невеста...» Перевод Н. Гребнева

Мечта бедняков. Перевод Н. Гребнева

Застольная песня. Перевод Н. Гребнева

Мой заработок. Перевод Н. Гребнева

Колыбельные и детские песни

Мальчику. Перевод Н. Гребнева

Девочке. Перевод Н. Гребнева

Дингир-Дангарчу. Перевод Н. Гребнева





Эпические и исторические песни

Хочбар
Гонец от аварского хана пришел
Призвать гидатлинца Хочбара в Хунзах.

«Идти ли мне, матушка, в знатный Хунзах?
На свадьбу к себе приглашает нуцал»,

— «Не надо, не надо, мой сын, не ходи.
Коварным, как вдовы, нуцалам не верь!»
— «Нет, все же пойду я, — ответил Хочбар, —
Не то меня грязный Хунзах засмеет,
Не то меня трусом нуцал назовет».

— «Что ж, если пойдешь ты, — заплакала мать,
Вели побуйней скакуна оседлать.
Свое дорогое оружье надень
И лучшую в доме одежду надень.

Коня для нуцала в подарок возьми,
С алмазами перстень для ханши возьми,
Для дочери в дар кисею заверни,
Хунзахцам в подарок быка погони».

Коня для нуцала в подарок нашел,
С алмазами перстень для ханши нашел,
Для дочери в дар кисею завернул,
Хунзахцам в подарок он выбрал быка.

«Неси-ка, жена, мне одежду, неси.
Пока я оденусь, оружье неси,
Пока снаряжусь я, коня оседлай
И, взявшись за стремя, мне сесть пособи».

Так в путь снарядился могучий Хочбар,
Наутро вступил он в высокий Хунзах.

«Салам алейкум, аварский нуцал!»
— «Алейкум салам, гидатлинский Хочбар!
Ты здесь наконец, враг аварцев лихой,
Баранов моих истребляющий волк!
А ну, долгожданный, отдай скакуна,
Я финики в корм приготовил ему.
А ну-ка, а ну-ка, кремневку отдай,
На гвоздь золотой я повешу ее!»

С почетом Хочбара ссадили с коня,
За стремя держа, помогали сойти.
Набросились сзади нукеры толпой —
На каждом предплечье повисло по пять.

И в синие цепи сковали его,
И в тесную яму столкнули его.

Хунзахский глашатай старейшин скликал:
«Рубите дрова, кто отцов потерял,
Носите кизяк, кто сынов потерял,
Раздуйте огонь, кто мужей потерял.
Попался нам в руки разбойный Хочбар,
Костер разведемте, сожжемте врага!»

Рубили дрова, кто отцов потерял,
Носили кизяк, кто сынов потерял,
Вздували огонь, кто мужей потерял,
На длинном хунзахском подъеме костер
Такой развели, что трещала скала.

Потом за Хочбаром послали людей:
«На площадь пойдем, разговор поведем!»

— «Ого, еще как я за вами пойду!
Ого, еще как я к огню подойду!»

От стара до мала собрался аул.
Когда же на площадь явился Хочбар,
Стоял впереди, усмехаясь, нуцал,
Стояли за ним все нукеры его.

«Иди-ка, иди-ка поближе, Хочбар,
Затеем беседу, потешим народ»,

— «Ого, еще как я к тебе подойду!
Но только не новую речь поведу».

— «Ты, может, споешь нам, могучий Хочбар,
О песнях твоих всюду слава идет».

— «Из песен моих я бы спел вам одну,
Когда бы в руках я держал чагану,
И темные души б я вам осветил,
Когда бы кто руки мне освободил!»

— «Давайте развяжем, пусть песню споет!»
Так в голос воскликнула вся молодежь.

«Нет, надо покрепче злодея связать», —
Ответили все, как один, старики.

Но вновь молодежь затвердила свое:
«Ужель не мужчины мы! Где наша честь?

Ведь он безоружен, он голоден, слаб.
На что он способен — поверженный раб?»

Нуцал горделиво кивнул головой.
По знаку его был развязан Хочбар.

Герою тогда чагану принесли.
И разом замолкли хунзахцы вокруг,

«Пустые вершины стоят предо мной,
Не я ли с вершин овец угонял?
Пустые долины лежат подо мной,
Не я ли с долин коней угонял?
Я вижу: сироты кругом собрались,
Не я ль с их отцами рубился в бою?
Здесь в черном старухи на крышах стоят,
Не я ль с их сынами рубился в бою?
Меня б вы узнали, каким бы я был,
Когда бы клинок мой у пояса был!»

Тогда они саблю его принесли,
Сломали клинок и швырнули к ногам.

«Что ж, верный клинок мой, тебя я берег!
Ты многих хунзахцев рубил поперек.
Меня б вы узнали, каким бы я был,
Когда бы кремневку свою я добыл!»

И тотчас кремневку его принесли,
Разбили приклад и швырнули к ногам.

«Ну что же, подруга, был славен наш путь,
Немало хунзахцев ты ранила в грудь.
Тогда б я, хунзахцы, на вас посмотрел,
Когда б на своем скакуне я сидел!»

И вновь подошли, скакуна привели
И ноги коню перебили мечом.
«Что ж, добрый мой конь, ты свое отскакал,
Ты сорок насильников мертвых топтал.
Пощады у хана не стану просить, —
Я все, что задумал, успел совершить!»

— «Скажи-ка, скажи, гидатлинский Хочбар,
Ты много ль хунзахских героев убил?»

— «Убитых пускай сосчитает нуцал:
Я сотне друзей их оружье раздал».

— «Скажи-ка, скажи, гидатлинский Хочбар,
Ты много ль забрал у хунзахцев коней?»

— «Вы сами считайте, как много забрал,
Но каждому другу я по три раздал».

— «Скажи-ка, скажи, гидатлинский Хочбар,
Ты много ль увел у хунзахцев быков?»

— «Вы сами считайте, как много увел,
Но ими дарил я одиннадцать сел».

— «Скажи-ка, скажи, гидатлинский Хочбар,
Ты много ль угнал у хунзахцев овец?»

— «Вы сами считайте, как много угнал,
А я беднякам их без счету давал!»

— «А ну-ка, заставим Хочбара сплясать,
Пускай он теперь позабавит народ.
А ну-ка, пускай перед смертью своей
Потешит собравшихся этот злодей».

И грянули разом с зурной барабан,
Захлопал в ладоши хунзахский народ,
Смеясь, любовался аварский нуцал,
Плясал у костра гидатлинский Хочбар.

Он трижды по кругу толпу обошел,
Он к детям нуцала легко подошел.
И в пляске с разбега обоих схватив,
Он бросился с ними в кипящий огонь.

«Ой боже, ой боже, могучий Хочбар! —
Тогда зарыдал, пошатнувшись, нуцал. —
Ой боже, ой боже, спасите детей!» —
Царапая бороду, звал он людей.
«Забуду я все, гидатлинский Хочбар,
Хозяином станешь владений моих.
Отныне не будет насилий и бед,
Но только верни мне очей моих свет!»

— «Валлах, не получишь, коварный нуцал!
Клянусь, что недаром ты жизнь мою взял!
Пощады у вас не к лицу мне просить,
Я все, что задумал, успел совершить.

Визжите, визжите, нуцала щенки!
Еще не ослабли суставы руки,
Эй, громче рыдай, трижды проклятый трус!
Еще не спалило мой тигровый ус!»

С утра до полудня играла зурна:
Попался хунзахцам могучий Хочбар.
С полудня поднялся отчаянный плач:
Два сына нуцала сгорели в огне.


Кази Ашильтинский
О смелом, что крови испил с копья,
О храбром, что мяса вкусил с клинка,
О старом, но все не забытом событье
Скажу вам всю правду, лишь не торопите!

Не значит ли — крови с копья испить —
Элдара в жестоком бою победить?..
Не значит ли — мяса отведать с кинжала —
Добиться победы, убив каджара?!

Послушайте, как в Казанище-село
Однажды письмо из Кайтага пришло:
«Коней оседлайте, готовьтесь к бою.
Кази-ашильтинца возьмите с собою».

Гонец поскакал к ашильтинцу Кази:
«Спеши в Казанище. Людей привози»,
Дружине Кази повелел — поскорее
Седлать скакунов, что взросли в Эндирее,
Черкесские седла на них закрепив,
Кремневые сабли с собой захватив.

И вот ашильтинец, прославленный лев,
Оружье в серебряных ножнах надев,
Вскочил на коня и помчался к победам.
Шесть тысяч отборных дружинников — следом.

Народ их встречает, покинув жилища...
«Ассалам алейкум, народ Казанища!»
— «Алейкум салам! — отвечает народ. —
Да будет удачным, Кази, твой поход!
Домой возвращайся с победою скорой,
С богатой военной добычей из Цора!»

Влились салатавцы в конный отряд.
И жители неба «аминь» говорят,
Желают победы Кази с его станом
В бою с кизилбашем, врагом окаянным.
«Пускай охранит их аллаха рука!..»
Лишь кадий молчит, провожая войска.

«Они не придут, говорю вам заране:
Я видел над их головами — сиянье,
Святыми желает их сделать аллах!» —
Сказал он, домой возвратившись в слезах.

Далеко остался аул Казанище.
Над конскими спинами вьется пылища.
Отряд наконец в Худатал прискакал.
И слышит Кази, что идет в Худатал,
Спешит, громыхая по каменной круче,
Тяжелые ядра на мулов навьюча,
Собой похваляясь, пыхтя, как медведь,
Каджар Купа-хан, чтоб ему умереть!..

Но хан, увидав ашильтинское войско,
Тотчас же утратил свой облик геройский:

«Кази, я тебя задарю серебром,
Кази, мы сокровищ тебе навезем.
С тобой поделюсь я по-братски страною, —
Чтоб ты — о мой брат! — помирился со мною!..»

— «Свинцовая пуля да яростный бой —
Вот мир, что возможен меж мной и тобой!
Разящее лезвие стали певучей —
Вот мир между мной и тобой наилучший!»

Такие изрек ашильтинец слова,
И эти слова отзвучали едва,
Как, саблей сверкая, рванулся он в схватку.
Когтит, словно горный орел куропатку.
Элдара, которому в битвах везло...
Отсек ему ноги, взвалил на седло...

Хвастливого он сокрушил Купа-хана.
Гордыню сломил у Баку и Сальяна.
Не он ли, воитель, герой удалой,
Взял крепость Дербент, что стояла скалой?!
Не он ли, Кази, — да гремит его слава! —
Расправился с силой Хаджи-Мамалава,
Не он ли, врагов истребляя полки,
Окрасил потоки Самура-реки?!
Соленою, красною стала водица,
И негде теперь куропатке напиться!
Али достославный — когда-то давно —
Закинул в зеленое море, на дно,
Свой меч Зульфукар — на погибель живого,
И стала прозрачная влага — багровой.
Не так ли, одним мановеньем руки,
Окрасил струенье Самура-реки,
Надолго оставив там отблеск пожаров,
Кази-богатырь, истребитель каджаров?!


Песня о Шабане из Джара
Я скажу вам правду о тех, кто смел,
Кто царя, кто солдат его одолел.
Не хвалите меня, пока я не спел
Песнь о тех, кто срубил семь ханских голов,
Триста жен превратил в триста горьких вдов.

Был готов к курбану аул Голода
В день, когда там внезапно письмо прочли,
Что врагу-де мало своей земли,
Алазани достиг он-де без труда,
Захватить Дагестан он-де захотел,
Жерла пушек навел прямо на Эл...

«В Закатале крепость враг возведет,
Над рекою лагерь он разобьет,
Сам же в Кара-Хаджи, во дворец, войдет,
В стороне грузин разожжет костры,
Средь Чалахских низин развернет шатры.
Пусть в Джагане свинцовые пули льют,
В Белокане — стальные клинки куют!»

Поскакали гонцы во весь опор,
Весть летит в Ункратль, в Тленсерух, в Карах,
Чтоб на Чиру-Майдан все пришли на сбор,
Прокатился призыв, точно гром в горах:
«Враг идет, на Эл, идет, ополчась.
Нет числа и счета его войскам.
Если вы нас бросите в трудный час,
Если вы не придете на помощь нам,
Вражьих полчищ тогда нам не удержать,
Не удастся нам обратить их вспять.

Если клятве не будете вы верны,
Если древний союз наш не устоит —
Наших девушек, что искони славны,
Чьей красою звездною Джар знаменит,
Обесчестят враги, уведут в свой стан.
Плетью сгонят они детей на майдан,
Не уйти им живым из-под конских копыт!»

И едва слова эти раздались,
Сотни сот удальцов за оружье взялись,
Сотни сот на святом Коране клялись,
Не щадя головы, принять газават,
Сотни сотен с женами разошлись,
Говоря, что в Джар не вернутся назад.
Будут биться, вражьи кроша полки,
Будут драться, пока не погнут клинки!

Накаляя в сердце великий гнев,
Распалясь, разъярясь, как в пустыне лев,
Фиктары-доспехи свои надев,
Сабли франко-египетские нацепив,
Черный ус лоснящийся закрутив,
Шлем с хвостом полощущим водрузив,
Светом панцирей весь мир осияв,
Закатав на могучих руках рукав,
Удалые воины на конях
Покидают Ункратль, Тленсерух, Карах.
С налокотниками, что как жар блестят,
С кинжалами, что доходят до пят,
Со знаменами, что к звездам норовят,
Покидает Эл храбрецов отряд.
Всех ведет на брань, как на торжество,
И восторгом, и яростью обуян,
Удалец из Джара — джигит Шабан,
Двадцать братьев двоюродных — вкруг него.

А когда сверкнула река Алазань
И предстал их взору неверных стан —
Своему отряду сказал Шабан:
«Наставленье слушай! На место — стань!
Да свершится грозный аллахов суд!
Если нынче враги возьмут рубежи —
В Закатале крепость они возведут,
Осквернят пятою Кара-Хаджи!
И тогда Корана прервется власть,
И тогда исламу придется пасть!
Наши сабли нынче решат судьбу.
Дайте клятву, братья, примите тавбу!
Слава тем, кто с честью закончит бой.
Кто умрет — тот смертью умрет святой».

Объявив двум женам своим развод,
Не вернуться — клятву Шабан дает.
Все клянутся за ним — не прийти назад.
И тогда, с поясов оружье сорвав,
Поломав чекан дорогих оправ,
Сбив ударом с верных кремневок приклад,
Дула кремневок рукой обхватив,
Ножны — наземь! — сабель сталь обнажив,
С грозным кличем: «Враг да не будет жив!» —
В гущу врезался удальцов отряд.
Прокатился джарцев клич боевой,
Точно гром с небес, где нет облаков,
Что там черная туча над головой?!
Над Шираком дым — погляди! — каков?!

Пропиталась кровью черкесок ткань.
Джарцы колют врага, разъярясь, как львы.
Что пожар?! Красна река Алазань.
Струи крови — гляди! — вот они каковы!

Сабли джарцев рубят наверняка.
Голодинец сидит на лихом коне,
Не сползет с седла, не падет, пока
Не расплавят панцирь его в огне!..

Вот как он воевал — удалец Шабан!
И Шеки разрушил он, и Ширван,
Он «хазахов» страну опалил огнем,
Вкруг Тифлиса стало светло, как днем!
Сотня сот удальцов полегла в боях,
Хоронить их порознь — не хватит сил.
Возгласили тогда над всеми «салах»,
И над всеми вместе аул голосил.
Что там — стоны маток и плач ягнят?!
Слышишь ты — каково голодинцы вопят?!


Взятие Цудахара
Я повесть вам, люди, хочу рассказать...
С тех пор, как на свет родила его мать, —
Он в бой не бросался, бряцая оружьем,
С тех пор, как мужчиной назвался он, мужем,
Вовек не свершал героических дел...
И вот в Анаду он явиться посмел,
Сказав, что отныне он — бек в Дагестане.

В Карах, в Тленсерух отправляют посланья.
Вождям Томодала явиться велят.
Сбирается в бой тленсерухцев отряд.
Грызут скакуны удила из металла.
В долине черкесская сталь засверкала.

Отряды в долине стоят наготове.
И Меликов сдвинул разгневанно брови,
Едва эти вести к нему донеслись.
Сардару письмо написал он, в Тифлис:
«Измена гнездится тут в каждом ауле.
Кому мы платили — все нас обманули,
С врагом заодно — и вершащие суд.
Солдатам давно провиант не везут.
Как быть с Дагестаном? Что делать мне тут?»

Когда прочитали посланье в Тифлисе,
Священники все на совет собралися.
Когда ж поднялись те священники с мест,
Взяв Библию в руку, под мышкою — крест, —
Гяур телеграммы шлет дважды и трижды:
«Эй, Меликов! Что-то не-то говоришь ты!
Как — «нет провианта», когда налицо
Готовый служить Магомед из Гоцо?!
Что ты растерялся? Где дух твой геройский?..
Ведь Койсубулинское есть у нас войско!
Запомни: упустишь из рук Дагестан —
Солдату отдам твое кресло и сан.
Сермягу солдата наденешь ты сам!»

Прилично ль солдатом начальнику стать?!
И Меликов поднял несметную рать
С орудьями, что утыкаются в тучи,
С конями, что стелятся в скачке летучей,
С бойцами из тех, кто на Тереке лучший,
С казаками, славными силой могучей,
С арбою тяжелой, с арбою скрипучей,
Доверху ее нагрузив серебром...
Шагают войска, громыхая, как гром,
Селенье любое с землею равняют,
А город без боя себе подчиняют.

Один Цудахар не сдается на милость.
У стен его армия остановилась,
И Меликов пишет: «Эй, Ника-кади!
Сдавай Цудахар! К нам на службу иди!
Ты будешь людьми уважаемый кадий.
Друзей твоих лучших представим к награде.

Когда ж ты не сдашь подобру Цудахар,
На площадь большую, где нынче базар,
Нагрянут дружины, взывая о мести,
Бесчинствуя, ваших красавиц бесчестя.
Святыню мечети, в которой у вас
По пятницам дважды свершают намаз,
Они осквернят, не бывать в ней молений:
Казацкие кони заржут у ступеней».

Но Ника-кади не сдается врагу:
«Бумагу твою я безжалостно жгу.
Нам, Меликов, не столковаться с тобою.
Готовь свои пушки к великому бою!»

И пушки забили с восходом денницы.
Но дым не успел еще тучей сгуститься,
Но мало погибло еще человек,
Как войско томоров ударилось в бег.
И кровь не засохла на стали кинжала,
Как войско томоров бесславно бежало,
Оставив дружинам врага Цудахар...

На площади той, где сбирался базар,
Бушуют дружины, взывая о мести,
Повсюду — пожары, разор и бесчестье!..
Святыню мечети, в которой у нас
По пятницам дважды свершали намаз,
Глумясь, осквернили. Нет больше молений.
Казацкие кони храпят у ступеней.
Аварскую деву позорит казак...
Но где же Чарак?.. Не погиб ли Чарак?
Да нет, невредим этот доблестный воин.
Он дремлет в седле. Он — здоров и спокоен.
Как прежде, крепка у Чарака рука...
Так как же бежали томоров войска?!


Мой милый уехал на японскую войну
Ты черкесское седло положил
На коня своего, снарядился в путь.
Как привстал в стременах — закурился прах.
Слезы падали градом мне на грудь.
Светлым поясом ты свой стан затянул,
Драгоценна сабля твоя, погляди!
Ты уехал, друг, далеко на войну,
Сердце выгорело у меня в груди.

Солнце падает за горы. Я смотрю —
В безутешном горе огнем горю...
Не успела утренняя заря
Посмотреть на тебя, попрощаться с тобой,
Ускакал ты за горы и за моря,
Прощаясь, поднял шапку над головой.
Не успел тебя проводить весь аул,
Лишь мельком на прощанье твой взгляд мне блеснул.

Словно кровь, башлыки отпылали вдали, —
Возвратятся они, иль навеки ушли?
Словно ворона крылья, черкески черны,
Возвратяться ль они из далекой страны?

Я коня твоего под уздцы не вела.
Керосиновым пламенем сердце горит.
Я, прощаясь, руку твою не взяла,
Но все тело мое в лихорадке дрожит.

Где стальная кольчуга, что меч не берет?
Ты уехал, а я заболела, гляди!..
Ты уехал далеко, покинул меня.
Истомилось, изныло сердце в груди.

Улетел ты, сокол горных вершин.
Опустел без тебя аул Андалал,
Всем бойцам андалалцам ты равен один,
Знаменосцем ты в царском воинстве стал.

Знать, по росту тебя избрал генерал,
Знать, за стать и красу он тебя избрал.
Как ты бремя решил на себя возложить?
Льву прославленному андалалских войск.
Барсу горному в царском ли войске служить?
Чтобы царские деньги река унесла!
Не казна ли тебя у меня отняла?
Чтоб добра генералу в жизни не знать,
Если смел тебя в свою службу забрать.

Жду тебя не дождусь я день ото дня.
Или служба тебе дороже меня?
Или деньги тебе дороже меня?
Ты уехал, и дни мои горем полны,
Знать бы, ведать, что деньги тебе так нужны,
Поле б я продала,
Я бы деньги нашла.


Смерть большевика Мусы Кундухова
Еще один боец ушел от нас,
От тех, кто бился за рабочий класс.
Бесстрашный воин, храбрый наш Муса,
Ты шел, споткнулся, храбрый наш Муса...

Не вороны ль презренные орлу
Сломили, смяли пару крыл,
Не в честной битве, а из-за угла,
И вот в сухой песок зарыт орел...

Они хотели окружить кольцом,
Оружье вырвать из твоей руки,
Оружье то, с которым ты прошел
Бесстрашным партизаном сквозь огонь.

Ты в Дагестане шел на кулаков,
На тунеядцев, мулл и палачей.
Бедой, лавиной падал ты на них.
Начальник славных красных партизан.

Ты в саклях черных у аварцев был:
Работал с нами, обучая нас,
Хунзахскую ячейку собирал
И говорил о классовой борьбе.

Ты всей душой был предан беднякам
И отдал им все силы, годы — жизнь!
В холодную могилу ты ушел,
Но среди нас по-прежнему живешь.

Пусть кулаки не радуются так,
Как псы, пускай свою не скалят пасть, —
Не так легко уходит коммунист,
Уйдя, оставит друга своего.

Почтим же память светлую, друзья,
Начальника хунзахских партизан;
Он нас любил, учил и в битву вел, —
Мы боевую песню шлем ему.

Спокойно спи, наш верный друг Муса!
Все то, что создал ты, мы сохраним.
Спокоен будь, любимый друг Муса, —
Мы до конца идем путем твоим!


Ленин
Когда на востоке светило встает,
Все звезды бледнеют и тают, как лед.
Ученые мира в сравненьи с тобой
Темнеют, как звезды пред ясной зарей.

Ты первый пришел и людьми нас назвал,
Оружье победное в руки нам дал.
И спрятались в щели носители зла,
Как прячутся гуси от крика орла.


Баллады

Пастух и Юсуп-хан
Высоко в горах пас отару мой брат.
Вздремнул он, как вдруг обуял его страх.
Очнулся: у ног нуцалы сидят,
Злодей Юсуп-хан у него в головах.
Двуострый кинжал Юсуп-хан достал,
Дважды брату в грудь погрузил кинжал...
А у брата был лишь пастуший нож.
Наш пастуший нож — для овец хорош,
Толстой бурки им насквозь не пробьешь!

Два пса, что всегда вкруг брата вились,
Дико завыли, помчались вниз.
В аул примчались, нашли наш дом...
Гляжу: две овчарки стоят под окном.

«Да будет долог, о мать, твой век!
Псы просят поесть. Испеки чурек!

Да будет, жена, твоя жизнь легка!
Псы просят попить. Вскипяти молока!»

Пшеничный чурек им мать испекла.
Псы не тронули ни куска.
Жена, вскипятив, им дала молока.
Псы не выпили ни глотка.

Завыли и вновь побежали назад.
Подняли морды. Скулят, скулят...

«Жена, да не знать тебе в жизни невзгод!
В аул бы пошла, где мулла живет!..»

Оделась жена, в путь-дорогу пошла.
«Салам алейкум, аульский мулла!»
— «Алейкум салам, моя Меседо!
Как муж твой живет, Ханзапил Али?»
— «Прекрасно живет Али Ханзапил,
Сходить за тобою меня он просил».

К нам, в нижний аул, они оба пришли:
«Салам алейкум, Ханзапил Али!»
— «Алейкум салам, аульский мулла!»
— «Скажи мне, Али, в чем забота твоя?..
Выкладывай все, ничего не тая».
— «Беда приключилась, аульский мулла!
Семейство мое я вверяю тебе.
То поле мое, что на крае села,
Семье передать завещаю тебе.
Сказав «бисмиллах», оседлайте коня.
Ко мне подводите, молясь за меня...»

— «В ауле, Али, на коня не садись!
Коня в поводу неспешно веди!
Минуешь аул, на коня взметнись!
Хлестни его плеткой, как птица лети!»

— «Когда не хлестну за аулом коня,
Пусть саблей нуцалы разрубят меня!
Когда я презрю наставленье твое,
Пусть тело мое расклюет воронье!
Доныне конем не изведана плеть:
Как сокол степной, он будет лететь!»

Наверх по горе поскакал я верхом,
В бинокль поглядел, что творится кругом.
Там конь не заржет, не заблеет овца:
Потравлены сплошь луговины отца.

Полянами я бродил наугад.
В ущелье глядел, где потоки текли...
Вдруг вижу: в кровавой луже — мой брат...
«Салам алейкум, мой брат родной!»
— «Алейкум салам, Ханзапил Али!»
— «Что с тобой, мой брат?.. Что случилось с тобой?»
— «Со мной?.. Разве что-то случилось со мной?..»
— «Когда ничего не случилось с тобой,
То где же стада кудрявых овец?
Когда ничего не свершилось с тобой,
То где ж табуны, что оставил отец?!
Где резвые кони — кутанов краса?
Откуда он — вор и убийца — взялся?
Скажи мне, мой брат! О, скажи что-нибудь!
Иначе кинжал я вонжу себе в грудь!»

— «Что ж, я расскажу тебе... Слушай, Али,
Откуда все наши напасти пошли:
Высоко в горах пас отару я, брат.
Вздремнул я, но вдруг обуял меня страх.
Очнулся — у ног нуцалы сидят,
Злодей Юсуп-хан у меня в головах.
Двуострый кинжал Юсуп-хан достал,
Дважды в грудь мою погрузил кинжал.
А со мною был лишь пастуший нож.
Наш пастуший нож для овец хорош,
Толстой бурки им насквозь не пробьешь!»

Я выслушал все. Я вскочил на коня.
Аллах да поддержит сегодня меня!
Наверх по горе поскакал я верхом,
В бинокль поглядел, что творится кругом,
И вижу, грызя от ярости ус,
Что пир во дворце Юсуп-хана идет,
Гремит вкруг дворца и гармонь, и кумуз,
Нуцалы шныряют взад и вперед.
И пляшут они, и красавиц зовут,
Красавицы те, точно павы, плывут...

Там ловят овец с курдюком — пожирней,
Раскормленных там отбирают коней...

И я поскакал во всю мочь с высоты.
Коня своего погонял во всю прыть.

 «Салам, Юсуп-хан!.. Юсуп-хан, это ты?..»
Он взгляд на меня не успел устремить
И слова не вымолвил ни одного,
Как с плеч голова покатилась его...

Кто был на коне — те с коней не сошли,
А пешие — те в себя не пришли!
Дворец десять раз я объехал подряд:
Сородичей хана убил — пятьдесят,
Гляжу я: красавицы в страхе дрожат.
«Красавицы, что вам бояться меня?
Дворец Юсуп-хана красив и богат.
Живите спокойно в нем с этого дня.
Али отдает вам дворец и сад.
Живите, владейте всей ханской казной.
А я не притронусь из вас — ни к одной!

Всех слуг, что у хана дворец стерегли,
С собою берет Ханзапил Али!
Всех тех, кого в рабстве томил злодей,
Опять превращу я в свободных людей —
Пастушьею властью и волей своей!»

В ущелье коня я направил опять
И брату хотел обо всем рассказать:
«Злодей Юсуп-хан этой саблей убит,
А с ним пятьдесят сородичей спит!»

— «Нет времени слушать твой сладкий рассказ,
Ясин почитай. Я умру сейчас...»

Над братом ясин стал читать я, спеша.
Лишь часть прочитал: отлетела душа.
Я братово тело взвалил на седло,
В отцовское с ним поскакал село.

И вижу — народ навстречу спешит,
А мать впереди и стара, и бедна —
И посох в руке ее правой дрожит,
А левой — слезу утирает она.

«О матушка, слез безутешных не лей!..
«Не плакать» тебе завещает мой брат:
Один лишь покойник под кровлей твоей.
А в доме у хана — лежит пятьдесят!»


Песня Бахтики
Я косы чешу золотым гребешком,
Гонец из Шуши прибывает к нам в дом.
Я моюсь-купаюсь в серебряной ванне.
Гонец карабахский привозит посланье.
Чтоб все разузнать — я спешу за порог,
Подружек моих шелестит шепоток,
Что брат — Умма-хан, мол, с удачей великой:
В Шушу выдает он бедняжку Бахтику!

На крышу всхожу я, раздумий полна.
Будь проклят, о брат мой, на все времена!
Спускаюсь я с крыши, раздумьем объята.
Пусть бог покарает жестокого брата!..

«О сжалься, мой брат, заклинаю — прошу!
Зачем выдаешь ты Бахтику в Шушу?!
Недобрые слухи о хане в Хунзахе:
Отцовы враги там живут в Карабахе».

— «Что делать, сестра?.. Ведь шушинский гонец
Набил серебром мой просторный дворец!
Могу ли сестру не отдать в Карабах?!
Ведь наша родня щеголяет в шелках?!»

— «Когда серебро тебе дорого, брат, —
Пусть лед серебром обернется и град!
Коль золото брату дороже сестрицы, —
Пусть в золото горный наш кряж обратится!..

Из денег, что дал тебе будущий зять,
Нельзя ль сошники для хунзахцев сковать?
А если излишек останется малый, —
Наделать бы кос, чтоб косили Хабдалы!
Пусть пашут хунзахцы у нас на юру!
За этим в Шушу выдаешь ты сестру?!
Богатые ткани, что были в добавке,
В Таллухе продай, хоть не сыщешь там лавки!..
Пускай твой визирь народит дочерей.
Продай их, мой брат, и скорей богатей!..

Но если он все ж предрешен, мой уход,
Пусть бархат и шелк всем хунзахцам пойдет!
Но если глаза у Бахтики померкли,
Аварцам насыпь ты монет, хоть по мерке!..»
О, если бы, мать, ты живою была,
Бахтике вослед ты бы с плачем пошла.
О, был бы он здесь, молодой Нуцал-хан,
Взглянул бы и он, как пойду я в Байган!
Где малый Булач?.. Ох, взяла б его жалость,
Узнай он, какая мне участь досталась!
Магомед-Мирза! Краем глаза взгляни,
Как я, зарыдав, побреду вдоль Заи!

Нет, если идти на чужбину придется,
Пусть пропастью черной мой путь оборвется.
Когда в Карабах повелят мне идти, —
Река без моста пусть отрежет пути!

«Пусть черною пропастью путь оборвется, —
Тебе продолжать его все же придется.
Река ль без моста перережет пути, —
Бахтике — хоть вплавь — а придется идти!»

— «Когда бы попались заставы, затворы! —
Ведь путников грабят микратльские воры!
Когда повстречать бы разбойников мне,
Мой брат, чтоб твоей поломаться спине!
Суда в Алазани, случается, тонут...
Неужто же волны Бахтику не тронут,
Не скроет навек черно-сизый туман?!
Будь проклят, злодей! Проклят будь, Умма-хан!»

Увы! Не попались засады, затворы,
Микратльские нас не ограбили воры!
Разбойники! Что же не встретились мне?!
О брат, чтоб твоей поломаться спине!
Спокойною стала вода Алазани,
Увидев Бахтину, притихла заране,
Навек не сокрыл меня сизый туман...
Пусть волны сокроют тебя, Умма-хан!

Ущелья в горах, о колодцы печали!
Хочу, чтоб в Хунзах вы привет передали!
О синие горы, о скопища бед!
Поведайте брату, что зла во мне нет!
Скажите ему, что Бахтика-сестрица
Живет словно в сети попавшая птица,
Глядит на подруг, что летят в вышину;
Что я здесь, в Шуше, как грузинка в плену,
Тоскую в оковах о небе высоком...
Пускай донесет эту весточку сокол!

В ауле чужом — будь хоть ветер, хоть дождь! —
Свининой воняет, что не продохнешь.
Не скрыться и дома от запахов скверных,
Столь сильно смердит от квартала неверных!
Когда за обед ты усядешься тут,
Свинину тебе на обед подадут!
А вздумаешь чистой водицы напиться,
Так водки подбавят тебе и в водицу!
Омыться решусь — и немедленно мне
Кровищи свиной принесут в кувшине.
Намаз совершаю... Мой коврик припряча,
Подбросят мне под ноги кожу свинячью.

«Он — хан!» — говорил ты, приняв его дар.
Какой же он хан?.. Он — носатый каджар!
«Он — бек» — говорил ты... Да, как бы не так?
Какой же он бек?! — плешивый ишак!


Песня об Али-молодце
С овечьей отарой в зеленых горах
По склонам скитался Али-молодец.
Меж скал на горе он поставил шалаш.
Усталый, уснул, чтобы встать на заре.
Приснились джигиту недобрые сны,
Под утро они разбудили его.
И видит Али: сыродел из села,
Осла погоняя, подходит к горе,
«Салам алейкум, Али удалой!»
— «Алейкум салам, дорогой сыродел!
Спасибо, что мимо меня не прошел,
Скажи мне, что слышно в родимом селе,
Какою молвою живет джамаат?»
Я нового слова тебе не принес,
Все живы-здоровы в селенье родном.
Одною молвою живет джамаат,
Не рад я тебе эту весть сообщить.
Та весть о хозяйке твоей молодой:
Чужой молодец ходит в саклю ее,
И малые дети остались одни.
Они, как сироты, все клянчат куски.
А бусы, что ты ей купил у купца,
Теперь у того молодца, говорят».
Помедлил немного, вокруг поглядел,
Своею дорогой ушел сыродел.
И предался горю Али-молодец,
Все двести овец, что он пас на горе,
Зарезал кинжалом и бросил в овраг,
Послушных пастушьих собак разогнал.
И в путь зашагал к ненаглядной жене.
«Салам алейкум, бесчестная тварь,
Которую звал я своею женой!»
— «Алейкум салам, мой Али-молодец,
Пасущий овец на далеких лугах.
Наверное, ты утомился в пути,
Позволь мне еды принести и бузы».
Но кружку с бузой и тарелку с едой
Али опрокинул ударом ноги.
«Скажи мне на милость, Али-молодец,
Что это случилось сегодня с тобой?
В согласии много мы прожили лет,
И ныне с тобою нам спорить зачем?»
— «Когда, как не нынче, тебя мне бранить,
Ты брани моей не услышишь потом.
Когда, как не нынче, мне плакать навзрыд,
Ты, мертвая, слез не увидишь моих».
И вынул он острый кинжал из ножен,
Наотмашь книжалом ударил жену.
«Али, да продлит твои годы аллах,
А я, мой любимый, прощаю тебе.
Ты только меня отнеси на кровать,
Лежать не хочу на полу я в крови».
— «Тебя я могу на кровать отнести,
Когда ты мне скажешь, где бусы твои!»
— «Аллах да хранит тебя, грозный мой муж,
Хранятся они в сундуке под замком».
Он отпер сундук — и подарок жене,
Жемчужные бусы, на дне увидал.
И тело жены положив на кровать,
Он к матери в саклю чуть жив прибежал.
«Салам алейкум, родимая мать!»
— «Алейкум салам, мой любимый Али,
Тебя привели к нам какие дела?
Овцу ль ты пригнал и для нас заколол,
Пришел ли в селенье за белой мукой?
Соскучились дети вдали от тебя,
Жена стосковалась, Али, по тебе?»
— «Пришел я, родимая, не за мукой,
И не заколол я на мясо овцу.
Святого ягненка убил я со зла.
Дурного козла мне осталось убить».
И снова пошел он к жене молодой,
Глядит, а бедняжка не дышит совсем,
Уже потемнели большие глаза.
Застыла слеза на бескровной щеке,
И пальцы ее охладевшей руки
Прямы, как дербентские карандаши.
И словно проклятые бусы, блестят
Жемчужные зубы в оскаленном рту.
И вытащил снова кинжал свой Али
И грудью упал на его острие.
Отсохни, проклятый и лживый язык,
Который привык клеветать на людей.
Пусть очи откроются тех простаков,
Кто сразу поверить готов клевете.


Али, оставленный в ущелье
«Пойдем же, Али, к той гранитной скале!
Там сокол глубоко в ущелье, во мгле,
Птенцов своих вывел, как в прошлом году».

— «Нет, братья, к гранитной скале не пойду!
Я чую коварство, я чую беду».

— «Зачем нам коварство и умыслы злые?
Ты — брат наш, а мы тебе — братья родные».

— «Коль правду сказали вы, милые братья,
Ремни предлагаю надежные брать я,
К гранитной скале все втроем мы пойдем...»
К гранитной скале они вышли втроем.

«Судьба наша, братья, решится на небе:
Тот спустится в пропасть, кто вытянет жребий!»

Все к шапке один за другим подошли,
Но вытянул жребий несчастный Али.
Связали, спустили его в котловину...
«О соколе, братья, тут нет и помину!

Одна лишь ворона гнездо тут свила!..»
— «Когда же о соколе речь у нас шла?..
О соколе речи и не было сроду...» —
Ответили братья, готовясь к уходу.

«Ой, братья, меня подымите отсюда!
Я милости вашей вовек не забуду!
Пятьсот тонкорунных отборных овец,
Что мне отказал, умирая, отец,
Ту землю, какую давала мне мать,
Немедля клянусь вам обоим отдать!..
Не нужно в ущелье меня оставлять!»

— «Пятьсот тонкорунных отборных овец,—
Стада, что тебе отказал наш отец, —
Мы поровну между собою разделим,
А ты оставайся, виси над ущельем!
И землю твою мы себе заберем,
На части разделим, отметив рамнем.
А ты оставайся в ущелье своем!»

Ушли они, к слезным мольбам непреклонны.
И вот прилетает в ущелье ворона,
На склоны садится и землю когтит,
Круги над несчастным по небу чертит.
«К гнезду моему, недоступному птице,
Али злополучный, как мог ты спуститься?
Куда не доносит и птичье крыло,
Какое несчастье тебя привело?»

— «К гнезду твоему, недоступному птице,
Мне братья мои помогали спуститься.
Куда не доносит и птичье крыло, —
Коварство ближайших родных привело...
Ворона, да будут птенцы твои сыты,
Попробуй, меня на скалу подними ты.

— «Увы, мне тебя не поднять все равно,
Ведь крылья мои ослабели давно.
В заботах семейственных я похудела,
И прежняя сила моя оскудела».

— «Ворона, да будут птенцы твои целы!
Когда б ты к родимой моей полетела,
Когда бы сказала жене молодой:
В ущелье Али под гранитной скалой!..»

Ворона немедля в дорогу пустилась
И с криком над крышей Али закружилась.

«Кружись не кружись, — ей жена говорит, —
Я знаю, Али над ущельем висит».

— «Кричи не кричи, — так ей молвила мать,
Я знаю, что тяжко Али голодать...»

И мать и жена собираются в путь,
Чтоб участь Али облегчить как-нибудь.

Берут они с сахаром сумку с собой,
Кувшинчик берут они с белой бузой.

К гранитной скале они обе пришли,
Наверх поднялись и шагнули на край.
И громко они закричали: «Али!»
И слабо в ответ им послышалось: «Вай!»
В расселину бросили сумку... «Хватай!»
Но сумки добросить они не смогли.
И снова: «Али!» закричали они.
«Вай!» — эхо опять до ушей донесло..,
Бузу из кувшина плеснули: «Глотни!»
Но мимо буза пролилась, как назло.

«Мать! — слышат они. — Подойди и вглядись!»
Шагнула вперед она, глянула вниз.
И видит, что яркий, нарядный бешмет,
В который ее ненаглядный одет,
Скользит по уступам, вдоль каменных плит,
Вниз, вниз хоросанская шапка летит,
Красивая шапка богатого меха...
Все падает вниз, и доносит им эхо:
«Вабабай — вададай, да сотрут мое имя!
Угай-ага-гай! Я загублен своими!»

Бегут они обе по длинной дороге
И видят, как милые руки и ноги
Катятся по скалам, дробятся, мелькают...
И белые кости, как сахар, сверкают
Меж камнями черными и между корнями...
И женщины сумку набили костями,
К печальным останкам склонившись с любовью,
Кувшинчик наполнили алою кровью.
К с этим домой воротились к родным...

Там заняты братья разделом своим.
Пятьсот тонкорунных отборных овец,
Что третьему брату оставил отец,
Они меж собой поделили, считают
И братнину землю ремнем вымеряют...

В их лица злодейские мать заглянула
И сумку с костями на землю швырнула.
«Быть может, вам мало овец и земли,
Так это еще добавляет Али!
А может, в придачу и это годится?!» —
И кровью горячей плеснула им в лица!


Песни любви

Любовь, пришедшая в юности
— О фиалка, расцветшая на горе!
О фиалка, вся в золоте и в серебре!
Есть ли что-нибудь в мире прекрасней тебя?
— Есть:
Любовь, пришедшая в юности!
— О тростник, что растет на далекой земле!
О тростник, с белым сахаром в белом стволе,
Есть ли в мире хоть что-нибудь слаще тебя?
— Есть:
Любовь, пришедшая в юности!


Голубка на скале
«О голубка на скале
В оперенье золотом!
Что отдать мне за тебя
Своенравному отцу?

О высоко в небесах
Реющая ласточка!
Как согласье получить
Твоих братьев-гордецов?»

— «Выдает меня отец, —
Только взять меня сумей.
И согласье братьев есть,—
Только что заплатишь ты?»

— «Был бы румским я царем
Отдал бы тебе престол,
Отдал бы тебе престол,
Сам бы пред тобою стал.

Был бы этот мир моим —
Отдал бы тебе весь мир,
Отдал бы тебе весь мир,
Сам рабом последним стал,

Если б небом я владел,
Я бы небо разделил.
Ад оставил бы себе,
А тебе вручил бы рай.

Но ведь я не румский царь.
Миром не владею я,
Небом не владею я,
Что ж отдать мне за тебя?»


Мать и дочь
«Мать, проснись, проснись скорей
И на диво погляди:
Ведь зеленою травой
Проросли кругом снега!

Мать! На крышу подымись
И на чудо посмотри:
Там в ущелье синий лед
Весь фиалками покрыт!»

— «Дочь! Траве не прорасти
Сквозь сугробы по горам.
Это юности твоей
Всюду чудится весна.

Дочь! Фиалки не цветут
В стужу зимнюю на льду,
Влюблена ты, а любовь
Тешит выдумками взор!»


* * *
Я вздыхая спать ложусь
И печальная встаю:
Мать задумала меня,
Как сокровище, беречь.

«Лучше б серебро свое
Берегла ты в сундуках,
А меня давно пора
Замуж, матушка, отдать».

Я печальная ложусь
И со вздохами встаю:
Братья в холе целый век
Задались меня держать.

«Хольте, братцы, — говорю, —
Вы лихих своих коней,
А меня пора давно
В руки милому отдать».


* * *
Я ходил возле башни, где пава живет,
А народ говорил, что в грехе я погряз.
Только раз мне послышался голос ее,
А уже говорят: «Ты нарушил адат».

Взгляд мой ищет тебя. Если это грешно,
Все равно я в своем не покаюсь грехе.
Я тебя полюбил: если в этом вина,
Покарайте меня — я вины не таю.

Отчего так пекутся соседи о нас?
Почему столько глаз за тобою следят?
Почему так старательно яд клеветы
Все подсыпать хотят в чашу нашей любви?


* * *
Жемчужины белой
Я чище была,
Но ты меня бросил,
Возлюбленный мой.

Высокой чинары
Была я стройней,
Но ты разлюбил меня,
Суженый мой.

За мной ты повсюду
Ходил по пятам,
Как ходит охотник
За зверем лесным.

А нынче бежишь ты
При встрече со мной,
Как зверь от охотника,
Прячась, бежит.


Девичья песня
Я к скалам высоким
Ходила с силком,
Да только не сокол
Запутался в нем.

Силков он не тронул,
Приманки не взял,
В силки самое меня
Ворон поймал.

Я в чаще далекой,
В высокой траве
Капкан укрепляла,
Мечтала о льве.

Но лев златогривый
Не тронул капкан.
Меня заманил
Кровожадный кабан.

Зубами, клыками
Мне впился он в грудь,
Он кровь мою выпил,
И мне не вздохнуть.

Прощай навсегда,
Бессердечная мать,
Тебе убиваться,
А мне погибать.

Прощай, мой проклятый
Недобрый отец.
Ты продал меня,
Как шуринский купец.

И братья, прощайте,
Считайте калым.
Вы счастливы будьте
Несчастьем моим.


* * *
Меня ты оставил,
Джигит удалой,
И вечной невестой,
И юной вдовой.

В папахе высокой
Джигит молодой,
Чернели усы
У тебя над губой.

А груди мои,
Как на ветке плоды,
Созрели и стали
Крепки и тверды.

Не тронутый пальцами
Любящих рук,
Иссохнет в саду
Перезрелый урюк.

Был сахар в глазах
Для услады твоей,
Был мед и шараб,
Я просила: испей!

В папахе высокой
Джигит молодой,
Навек ты остался
За дальней грядой.

За дальней грядой,
За чужою рекой,
Но мне не хотят говорить,
За какой.

Когда б наша повесть
Дошла до Мисри,
О нас бы сказитель
Рыдал до зари.


Девушка из чужого аула
Судачат соседки в ауле твоем
О том, что нередко встречают меня.
Пусть вслед мне смеются, я вытерплю все,
Но ты надо мною смеешься зачем?
Вчера я, ладонь положив на кинжал,
Сказал, что к тебе никогда не пойду.
Сегодня я вспомнил о слове своем,
Когда под окном у тебя замерзал.
Недаром в народе у нас говорят:
Любви не находят в ауле чужом.
Чем так мне томиться и ночью и днем,
Уж лучше влюбиться з соседскую дочь.
Чтоб в саклю ее невзначай забегать,
Идет она по воду — ей помогать.


* * *
Ах, жестокая любовь, жестокая любовь,
От мирозданья созданное чудо!
Ах, любованье глаз, любованье глаз,
Людям на радость данное, а мне на горе!


* * *
И волк не стыдится волчицы своей,
А ты от людей хочешь спрятать меня.
Голубка летит, не таясь, с голубком,
А мы лишь тайком друг на друга глядим.


* * *
Любимые щеки — созревший гранат,
Но в сад, где растет он, мне вход запрещен,
Любимые губы, как райский цветок,
Но рай, где растет он, далек от меня.


Ты ушел
Была я с тобою, была пред тобой
Травой, на которую пала роса.
Ушел ты — я желтою стала листвой,
Которой не жить, если лето ушло.


Моя болезнь
Если б в сердце мне пуля попала,
Вынул пулю и был бы здоров.
Если б в сердце стрела мне попала,
Я б за деньги позвал докторов.

Но любовь разрывает мне сердце,
Не извлечь мне из сердца ее.
Пламя страсти сжигает мне сердце,
Но не лечишь ты сердце мое.


* * *
Словно птица, чьи перья на солнце горят,
Ты стоишь перед входом на людный базар,
Неужели и ты запылала огнем?
Не огонь это, алое платье твое.

Ты летишь от меня ворковать в тишине.
Нет, не веришь ты мне, не глядишь на меня.
Я руками могу разорвать свою грудь,
Чтобы ты поглядела на сердце мое.

Птица, пава, живущая в клетке чужой,
Песни пой для меня. Для кого ты поешь?
Для кого ты свое золотое шитье
Днем и вечером не выпускаешь из рук?


* * *
В море с неба звезда упала,
Вода ее приняла.
Девушка и не знала,
Что любовь неправдой была.

Ветер слово унес за скалы,
Не отыскать следа.
Девушка и не знала,
Что любовь для нее — беда!


Что ж поделать!
Что ж поделать, если мир жестокий
Заставляет нас гореть в огне!
А тебе спасибо, гордый сокол,
Хоть ты и не женишься на мне.

Не забудь меня, мой гордый сокол,
И в горах, где близки небеса,
Где, как наша грусть, в траве высокой
Светлая рассыпана роса.

Вспомни, сокол, обо мне в долине,
Где на перекрестке двух дорог,
Окруженный стеблями полыни,
Умирает полевой цветок.

Знаю, сокол, дорогая птица,
Бессердечны твой отец и мать.
Но спасибо — ты хотел жениться,
Ты не обнял, но хотел обнять.


* * *
На свете есть ли девушка несчастней,
Чье сердце сокол в небеса унес?
На свете есть ли девушка несчастней, —
Я плачу, я зову, но он не видит слез.

Ты, черный сокол, вьешься в туче белой,
На что и крылья птице, чтоб лететь, —
А мне на то и сердце, чтоб болело.
Когда не по тебе, по ком ему болеть?


* * *
Я хочу, чтобы песня к тебе понеслась,
Чтобы в тело впилась и пронзила насквозь,
Чтобы жиром заплывшее сердце твое
Загорелось, как сало оплывшей свечи.

Я, лишенная силы, слезами зальюсь,
Чтоб река этих слез закрутила тебя,
Чтоб покинул ты землю и в ад угодил,
Как покинул меня для жены молодой.


* * *
Если ветер подует во мраке,
Приходи, я тебя буду ждать,
Приходи, буду ждать.
Скрипнет дверь, прошуршат ли чувяки,
«Это ветер», — подумает мать.
Вай, подумает мать.

Темной ночью по свежей пороше,
Чтоб на нас не накликать беды,
Не накликать беды,
В дом ко мне не крадись, мой хороший,
Утром люди увидят следы,
Вай, увидят следы.


* * *
На вершине чинара ветвистая
На страданье влюбленным растет,
А в теснине река каменистая
Расставанье влюбленным несет,

Дует ветер, чинара ветвистая
Что-то шепчет, как злая свекровь.
Как золовка, река каменистая
Омрачает влюбленным любовь.


* * *
Ты, птица, не знаешь, что значит беда, —
Где выше гора, туда и летишь.
Ты, рыба, не знаешь, что значит тоска, —
Где глубже река, туда и плывешь.


Кукушка
О нет, не жалела я, не понимала
Кукушку, что криком кричала в лесу.
Теперь я добрей и понятливей стала —
Сама безответно я друга зову.


* * *
У купца в магазине
Дорогую бутылку
Даже тем, кто не купит,
Поглядеть разрешают,

И в саду богатея
На чудесную розу
Даже бедным прохожим
Поглядеть разрешают.

И добром не владеть мне,
И цветка не сорвать мне.
Почему ж и глядеть мне
На тебя запрещают?


Яблоня
Девушка
Я тонкая яблоня в шрамах и ссадинах.
Меня подрубил ты — кому я нужна?
От грозди отпавшая я виноградина.
Меня уронил ты, кому я нужна?

Юноша
Я вылечу, яблонька, все твои ссадины,
Тебя обтрусив, сберегу я плоды.
Моя дорогая, моя виноградина,
Тебя подниму я, спасу от беды.


Я шел за цветами
Юноша
Я шел за цветами по райской долине
Но в ад я упал и цветков не сорвал.
Я шел прикоснуться к священной Медине,
О камень споткнулся и спину сломал.

Девушка
Я в рай благодатный дорогу искала,
Но в яму упала и плачу в тоске
Я райскую птицу однажды поймала,
А глянула — ворон сидит на руке.


Четверостишия

* * *
Муталим щеголяет в черкеске и смыслит в Коране.
Но ведь мне-то известно: он трус и скупец,
А чабан ходит в шубе рваной бараньей
И не смыслит в Коране, а молодец.


* * *
Ты белую руку протянешь с земли
И солнце достанешь с лазурных небес.
Ты к синему морю придешь, и волна
Кораллы и жемчуг со дна принесет.


* * *
Взгляни, чтоб прочла я во взгляде твоем,
Пылаешь ты прежним огнем или нет.
При всех без стесненья меня обними,
Чтоб знали в селенье про нашу любовь.


* * *
Небесная пава стремится к тебе —
Ты мимо идешь, ненасытный джигит.
Стремится чудесная птица к тебе,
Чего же ты ждешь, ненасытный джигит?


* * *
Полюбила я зурнача,
Невзлюбили меня в округе.
Разлюбила я зурнача,
Полюбили меня подруги.


* * *
Если на цветок мухи прилетят,
Не увянет он, голову склоня.
Злые языки, что ни говорят,
Не коснулась ржа, золотой, меня.


* * *
Друг мой дорогой, смерим-ка любовь,
Взвесим на весах, чья любовь сильней.
Ну-ка, сокол мой, смерим нашу страсть,
Неужель твоя горячей моей?


* * *
Не кувшин придет к тебе на кутаны,
Не ковер на прополку пойдет за тобой.
Обнимать тебе не сундук с приданым,
Целовать тебе губы жены молодой.


* * *
Разве сердце в груди у меня не затем,
Чтоб любить полюбившихся мне молодцов?
И даны мне глаза не затем, чтобы видеть
Тех джигитов, которые любят меня?


Обрядовые, трудовые, бытовые песни

Плач по умершему сыну
Ты снимал по утрам хоросанскую шапку,
А теперь не снимаешь ее предо мною.
По ночам мелькала андийская бурка,
А теперь я бурки твоей не вижу.

Солнце заходит, темнеют горы,
У меня лицо от горя темнеет.
Солнце заходит, чернеют дали,
Темная ночь у меня на сердце.
Я мать, несчастная, как долина,
У которой трава на корню сгорела.
Я мать, несчастная, словно пальма,
С которой упал недозревший финик.

Женился друг на твоей невесте,
Сосед на твоем чунгуре играет,
А мне что делать, мой сокол ясный?
Я гляжу на серый могильный камень,
Это все, что мне от тебя осталось.


Песни жены на смерть мужа
Ветром сорвало платок головной,
Легкая кофта сгорела в огне.
Холодно мне. В нашей сакле пустой
Гаснет свеча и очаг не горит.

Песню какую запеть мне теперь
Сыну, который лишился отца?
В лес убегу, пусть рассерженный зверь
Деток моих разорвет и меня.

В горы пойду я, не видя дорог,
Легкую люльку неся на спине,
Чтобы рассерженный горный поток
Нас загубил в водопадах своих.

Злые соседи, не надо мне лгать, —
Что вам за польза во вдовьих слезах?
Ловкий аробщик, наверно, опять
В город поехал он камни возить.

Злые соседи, не надо мне лгать, —
Он не оставил меня и детей.
Верный мой пахарь, наверно, опять
В поле плетется он вслед за сохой.

Он за дровами взбирался на склон
И возвращался с цветками назад,
Ехал за солью с соседями он,
Сахар с собою домой привозил,


Мусалав
Пусть беда поразит тебя, хан Квази!
Ты посланьем в Ансох молодежь созвал.
Пусть они пропадут в Кахетии все,
Кто гонца своего к Мусалаву слал!
Ускакал Мусалав за крутые хребты,
Оставил меня он в кровавых слезах,
Оставил меня в громких стонах, в беде,
К Тиндинским лугам сокол мой улетел.

Пропадал Мусалав пять ночей и дней,
Весть из Цора пришла.
(Пусть провалится Цор!)
Весть из Цора пришла,
Что убит Мусалав.

Твоя слава вовек не умрет, Мусалав!
Ты к кумыкам пошел войска собирать.

Кровный мститель пускай в роду не умрет!
Гидатлинский отряд он увел в поход.
Если ты с высоты за войсками ушел,
Что же конь твой с пустым седлом прискакал?

Если в бой он увел гидатлинский отряд,
Что же сестры мужской надели наряд?
От кумыков войска пришли, говорят,
И в ущелье Квази станом стать хотят,
В Курали Собо пир богатый рядят.

Как ущелье Квази им станом стоять,
Если наш Мусалав на чужбине пропал,
Если сокол погиб, что как солнце сиял?
Как пиры в Курали Собо затевать,
Если ты, мой родной, не вернулся домой?

Та Сурхаевых стен золотая броня
Разлеталась по швам на ширванских полях...
Был ты радуги столб на отцовском дворе.
Нет, не верю, что ты под Цором убит!

Правда, нету отца у того, у кого
Добрых тысяча есть молодых сыновей.
Но когда — молодой — ты в походе погиб,
Сразу, за день один, постарел твой отец.
Все теряют родных. Но когда ты погиб,
Сразу бедная мать постарела твоя.

Тот бешмет, что был ему сестрами шит,
Носит в горьких слезах невеста его,
А черкески его, что сшила она,
Носят в горьких слезах только сестры его.


Плач о погибшем герое
В далекие Джары
Ушел мой милый.
Уходя,
Через каждые пять шагов он оглядывался.
Ясноглазый ушел
Далеко в Загорье,
Бесстрашный, как волк,
На коне лихом.

Вот пришла из Джаров
Леденящая весть:
Уже
Не вернутся соколы обратно.
Из Загорья пришла
Палящая весть:
Что остался лев на перевале.
Милосердный бог!
Я б хотела орлицею стать,
Чтоб коснуться руки охладевшей,

Я б хотела
Голубкою горной быть,
Чтоб в лицо побледневшее
Глянуть.
Завидую, завидую тебе,
Шакал Загорья, —
Ты тела пожираешь тех,
Кто носил стальные кольчуги.
И тебе завидую,
Ворон речной, —
Ты клюешь очи тех,
Кто разъезжал на быстрых конях.

Пожрав тела тех,
Кто носил стальные кольчуги,
Шакал укрылся в темные леса.
Выпив очи
У обладателей быстрых коней,
Ворон с карканьем взвился
В голубое небо.


Мольба о дожде
Бог непреклонный, дождя нам пошли,
В трещинах лоно иссохшей земли.
Влаги пошли, нас не слышащий бог,
Чтобы пшеница взошла и горох.

Господи, дождь пусть пойдет проливной,
Встали бы травы на склонах стеной,
Чтоб желоба оказались малы,
Чтобы хвосты опускали козлы.


Шуточные песни

Моя любимая
Я встретил красавицу пасмурным днем,
Сожгла мне всю душу холодным огнем.
Я с первого взгляда ее полюбил,
Как вспомню — мне тошно и свет мне не мил,

Как холмик могильный — у милой спина,
А ходит, как мокрая квочка она.
Моя дорогая тонка и стройна,
Как старая винная бочка она.
У этой красавицы маленький рот —
От уха до уха в улыбке плывет.
А в нос ее алый (он чуть набоку)
Две меры, пожалуй, войдет табаку.

Ей-богу, ну всем дорогая взяла:
На пальчиках ногти, как когти орла,
А ручки — я сроду не видел таких, —
И черная шерсть и колючки на них.
Ресниц разноцветных свалялись концы,
Как шерсть шелудивой, паршивой овцы.
Еще хорошо, что совсем не нужна
Расческа любимой — плешива она.

Я с первого взгляда ее полюбил,
Как вспомню любимую — свет мне не мил.
Я думаю часто о ней, и тогда
Мне в рот не идет ни питье, ни еда.


Штраф
Неразумный мой осел
В огород чужой забрел.
Рассудили, кто не прав,
Наложили штраф.
Не дал бог мне, чем платить,
Я к дебиру: как, мол, быть?

А дебир у нас чудак,
Шепчет: дескать, штраф — пустяк,
Шепчет: дескать, штраф — пустяк,
А сам ко мне и так и сяк...

От дебира я отбилась,
Но жена его явилась
И, увидев, что случилось,
Рассердилась, распалилась,
В волосы мои вцепилась.

О аллах, скажи на милость,
Что с дебиром приключилось?
Или в чем я провинилась?


* * *
— Выбрав полночь потемней
Я к возлюбленной пошел,
Но с другим ее застал
На постели в этот час.

Сердце замерло в груди,
Покачнулся крепкий стан,
Но смолчал я и один
Воротился в отчий дом.

Утром рано, чуть заря —
Вышел на берег реки.
Вижу, щедрая в любви,
По воду одна идет.

Посмотрите, как идет,
Сколько гордости в плечах!
Будто я и не ее
В эту ночь застал с другим!

Девушка остановилась. Она поставила кувшин на землю и ответила юноше:


— Выбрав ночку потемней,
Редко ходишь ты ко мне.
А одной мне спать невмочь,
Если некого обнять.

Ты в обиде? Так пойдем,
Пусть рассудит нас судья.

И отправились мы с ней
К дому сельского судьи.
— Ассаламун алейкум,
Миром выбранный судья!
— Ваалейкуму салам,
Птичка в красных башмачках!

И девушка попросила кадия выслушать ее:


— Выбрав полночь потемней,
Редко он ко мне придет.
Мне ж уснуть невмоготу,
Если некого обнять.

Знаю я, что тяжкий грех
Деньги у людей украсть.
Но велик ли будет грех
Друга милого обнять?

Знаю я, что тяжкий грех
Черное любить вино,
Но какой же грех — любить
Друга черные глаза?

И кадий, говорят, ответил так:


— Правда, девушка, твоя,
Деньги красть весьма грешно!
Но за грех я не почту
Друга милого обнять.

Правда, самый тяжкий грех —
Черное любить вино!
Черные ж глаза любя,
Попадаешь прямо в рай!


Мать любимого
Соседкам сказала любимого мать,
Что сын, мол, меня и не думает брать.
«Коль сын твой, — сказала я, — взять не возьмет,
Так в жены, — сказала я, — зять твой возьмет».


* * *
И кожа твоя блестит,
И взгляд твой тоже блестит.
И коров у тебя много,
И волов у тебя много.
Только там, где ум у мужчины,
У тебя — скирды мякины.


* * *
Ой, чудна моя невеста:
Думает она,
Что красивая в ауле
Лишь она одна.

Ой, чудна моя невеста:
Думает она,
Что мне нравится в ауле
Лишь она одна.

Ой, красавицы аула,
Мой простите грех;
Кроме дорогой невесты
Я люблю вас всех.


Мечта бедняков
Если б камни над нами
Были бы курдюками,
Вай, лабазан, алла!

А горы вдали с отрогами —
Баранами круторогими.
Вай, лабазан, алла!

А скалы в своем величии
Боками бы стали бычьими.
Вай, лабазан, алла!

Снега на вершинах вечные
Сырами бы стали овечьими.
Вай, лабазан, алла!

Была бы в речке бурливой
Вода чесночной подливой.
Вай, лабазан, алла!

В той речке, припавшей к скалам,
Вся галька бы стала хинкалом,
Вай, лабазан, алла!

В лесу, где узки дорожки,
Росли бы на деревьях ложки.
Вай, лабазан, алла!

Да от всего бы хоть малость
Нам, беднякам, бы досталось.
Вай, лабазан, алла!


Застольная песня
Чашу ту, что налита,
Кто ж проносит мимо рта?
Если же она пуста,
Пусть расколется совсем.

Пусть горючая слеза
Не туманит нам глаза.
Наилучшая буза
Пусть в глаза ударит нам.

На крюки под потолки
Мы повесим курдюки.
А с бузою бурдюки
Пусть в сторонке обождут.

Мы для всех, кто здесь в гостях,
Теплых понашьем рубах,
Белых понашьем папах
Из бараньих курдюков.

Пожелаем, чтоб со скал
К нам рекою тек хинкал,
Чтобы землю освежал
Дождь красавиц молодых.

Пусть, друзья, наш сад плодится,
Чтоб нуцалам удавиться,
А пшеница пусть родится,
Чтобы ханам умереть.

Пусть погибнет хитрый вор,
И покроет пусть позор
Тех врагов, что до сих пор
Не показывались нам.

Да пошлет богатства бог
Тем, кто наполняет рог.
Тем, кто осушает рог,
Пусть аллах здоровье даст.


Мой заработок
Я на тебя работал —
От пота кожа горела.
Я на тебя работал —
Тело мое болело.

Я одежки трепал свои,
Я лепешки жевал свои,
Я всем тебе угодил,
А чем ты мне заплатил?

Я работал три года длинных,
Я не видел ни ночи, ни дня.
Ты, хозяин, яйцом петушиным
За труды наградил меня.


Колыбельные и детские песни

Мальчику
У зайчика моего шелковые рукавицы,
Каждый волосик, как шелк, на свету серебрится.
Для зайчика моего из шелка я сшила рубашку,
Для зайчика моего сохранила отцовскую шашку,
Для зайчика моего за горами кони пасутся.
Ждут они не дождутся,
Когда подрастет мой зайчик.


Девочке
Ох, мамина травинка,
Любовь моя и боль.
Ты вишня из Голотля,
Тиндинская фасоль.

Зима наступит скоро,
Потом растает лед,
Весной соседский мальчик
К тебе играть придет.

Блестит твой первый зубик,
Глаза твои блестят.
Спи, мамина травинка,
Все дети крепко спят.


Дингир-дангарчу
— Где ты был, дорогой
Дингир-дангарчу?
— Был в лесу за рекой
Дингир-дангарчу!

— Что ты делал в лесу,
Дингир-дангарчу?
— Дуб свалил и несу,
Ноша мне по плечу.

— Пользы много ли в нем,
Дингир-дангарчу?
— Будет строить свой дом
Дингир-дангарчу!

—Для чего тебе дом,
Дингир-дангарчу?
— Там с женой заживем,
Я жениться хочу!

— А нужна ли жена,
Дингир-дангарчу?
— Даст мне сына она,
Дингир-дангарчу!

— А зачем тебе сын,
Дингир-дангарчу?
— Чтобы жил не один
Дингир-дангарчу!

Чтоб работал весь день
Сын Дингир-дангарчу,
Удобрял бы ячмень
Сын Дингир-дангарчу!

Весь ячмень я свезу,
Смолочу, замочу,
И наварит бузу
Дингир-дангарчу.

Будет губы мочить
Дингир-дангарчу,
Будет петь, будет пить
Дингир-дангарчу!


____________


Текст воспроизведен по изданию:
«Антология Дагестанской поэзии». Том I. Песни народов Дагестана.
Дагестанское книжное издательство, 1980.
Составители: К. И. Абуков, А. М. Вагидов, С. М. Хайбуллаев

© Scan — A.U.L. 2009
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Махачкала. 1980.