ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Дагестанская поэзия/Антология.../Даргинские песни

Даргинские песни


Оглавление:

Исторические и боевые песни

Песня о походе Ермолова. Перевод Я. Козловского

Шамиль. Перевод Я. Козловского

Кто за родину погиб. Перевод Н. Гребнева

«Песня, спетая тобой...» Перевод Н. Гребнева

«Шли кровавые ручьи...» Перевод Н. Гребнева

«В битве, в огненном кольце...» Перевод Н. Гребнева

«Если даже бой далек...» Перевод Н. Гребнева

«Пахарь, сеятель и жнец...» Перевод Н. Гребнева

«Сколько ласточек в Чечне...» Перевод Э. Капиева

Ущелье Ая-Кака. Перевод Я. Козловского

Баллады

Прекрасная Бика. Перевод Я. Козловского

Султан-Ахмед-младший. Перевод В. Державина

Касамал Али. Перевод В. Державина

Сестра Сулеймана. Перевод Я. Козловского

Всадник на трехлетнем коне. Перевод Я. Козловского

Храбрый Инжалуп. Перевод Я. Козловского

Скорбная песня. Перевод Я. Козловского

Песни любви

«Ветер с моря вдаль спешит...» Перевод Н. Гребнева

Уходящий. Перевод Н. Гребнева

«В черном небе по ночам...» Перевод Н. Гребнева

«Будь ты проклята, любовь...» Перевод Н. Гребнева

«Есть ли в мире кто-нибудь...» Перевод Н. Гребнева

«Я извелся от тоски...» Перевод Н. Гребнева

Тоска и печаль. Перевод Н. Гребнева

«Хоть у рыбки золотой...» Перевод Н. Гребнева

«Если бы свою печаль...» Перевод Н. Гребнева

Возле тех высоких гор...» Перевод Н. Гребнева

«Говорят, что есть родник...» Перевод Н. Гребнева

Мы не первые. Перевод Н. Гребнева

Ветер из-за дальних гор. Перевод Н. Гребнева

«Чтоб во мне любовь разжечь...» Перевод Н. Гребнева

«Я тебя спросил...» Перевод Н. Гребнева

«Как ты смотришь свысока...» Перевод Н. Гребнева

«Милый, уходи, не стой...» Перевод Н. Гребнева

«Были мы вчера близки...» Перевод Н. Гребнева

«Вянет в поле от жары...» Перевод Н. Гребнева

«Словно молодая лань...» Перевод Н. Гребнева

«Белый снег на склонах гор...» Перевод Н. Гребнева

«О любимая моя...» Перевод Н. Гребнева

«На тебя кричала мать...» Перевод Н. Гребнева

«От меня недалеко...» Перевод Н. Гребнева

«Ты меня разворошил...» Перевод Н. Гребнева

Умерший друг. Перевод Н. Гребнева

Слаще меда. Перевод Н. Гребнева

Ягненок. Перевод Н. Гребнева

«Солнце, озари поля...» Перевод Н. Гребнева

Песня девушки, которую мать не выпускает из дома. Перевод Н. Гребнева

«Говорил мне милый мой...» Перевод Н. Гребнева

Не ходил бы за тобой. Перевод Н. Гребнева

Обрядовые, трудовые, бытовые песни

Плач по сыну, сосланному в Сибирь. Перевод Н. Гребнева

Трудовая песня. Перевод Н. Гребнева

Песня ковровщицы. Перевод Н. Гребнева

Песня повивальной бабки. Перевод Э. Капиева

Капи. Перевод Н. Капиевой

Шуточные песни

Заза-Бике. Перевод Я. Козловского

Две вдовы. Перевод Н. Гребнева

Я говорила. Перевод Н. Гребнева

Колыбельные и детские песни

Колыбельная. Перевод Н. Гребнева

Крум-Крум. Перевод Н. Гребнева

Голубь. Перевод Н. Гребнева

Цып-цып-цып. Перевод Н. Гребнева





Исторические и боевые песни

Песня о походе Ермолова
Был разрушен Башликент,
Изменил горам шамхал.
И Ермолов порешил
На даргинцев бросить рать.

«Ярмула-паша» царю
В донесении писал:
«Мной разрушен Башликент
И шамхал на службу взят.
От кумыкских долов я
До вершин аварских гор
Земли покорил мечом,
Ваш покорнейший слуга.
И мятежных горцев я,
Бог свидетель, не щадил.
Их селения пришлось
Обратить в руины мне.
Вдовы горцев слезы льют,
Плачут сироты в горах,
И шамхала из Тарки
Я в прислужниках держу.
На Дарго готовлю штурм,
И для этого прислать
Я оружия прошу
И резервные полки...»

...Ты, Ермолов, взял Дарго,
В этом помогли тебе
Кадии из Акуши,
Цудахарские муллы.
В этом помогли тебе
Суфий и старшины все,
Что запродали свою
Совесть так же, как шамхал.
Но не очень ты гордись,
Верноподданный гяур,
Ведь персидский Надир-шах
Тоже с войском приходил.
А когда разгромлен был,
Он сказал: «Пусть в Дагестан
Ни один персидский шах
Не является с мечом!».


Шамиль
От строки и до строки
Песню славы боевой
Амузгинские клинки
Написали среди гор.

Навсегда слилась она
С посвистом свинцовых пуль
Там, где горец скакуна
На тропе бросал в намет.

Пушки царские, паля
В Дагестане и Чечне,
Долго войско Шамиля
Не могли огнем сломить.

И держал гряду высот
Полководец из Гимри,
А за ним стоял народ,
Что свободой дорожил.

И считал имам не зря:
Лучше смерть в лихом бою,
Чем в неволе у царя
Коротать позорно век.

«Ежели малы числом,
Значит, — говорил Шамиль, —
Каждый должен за троих
Биться с недругом в бою!»

А наместник слал не раз
Донесения царю,
Что вот-вот возьмет Кавказ
И захватит Шамиля.

В небесах орел парит,
Кто возьмет его живым?
Кто имама полонит,
Если при оружье он?

И царица лисью прыть
Проявила, дав совет,
Не мешает в ход пустить
Войско золотых рублей.

Коронованной лисе
Было ведомо одно:
Что пред золотом не все
Могут стойкость проявить.

Звон червонного рубля
В истомившемся краю
Средь наибов Шамиля
Вдруг предателя найдет.

Вдоль ощерившихся глыб
Войско белого царя
Двинулось, чтоб взять Гуниб
В смертоносное кольцо.

И, предателям суля
Деньги черные свои,
На твердыню Шамиля
Шла бесчисленная рать.

Пусть на голову позор
Тем предателям падет,
В памяти народов гор
Не изгладившись вовек.

Недруг сплел из конопли
Сотню лестниц, и по ним
Пластуны его смогли
Через стены перелезть.

Но не ведал ничего
О предательстве Шамиль.
Встал чуть свет он для того,
Чтобы совершить намаз.

Но узнав, что окружен
Иноверцами вблизи,
Вырвал саблю из ножен
И подать велел коня.

«Эй, проснитесь, кто не спит,
Кто проснулся — за клинки!
С нами бог, и не простит
Он того, кто предал нас!

Велика для горца честь
Храбро умереть в бою.
И о нашей славе весть
Облетит подлунный мир!»

И мюридов за собой,
Что привыкли к свисту пуль,
Был готов в последний бой
Доблестно вести Шамиль.

Но имаму в этот час
Дети преградили путь
И взмолились: «Ты о нас
Вспомни, праведный Шамиль!

Войско белого царя
Ты разгневаешь вконец,
И польется, как заря,
По ущельям наша кровь.

Позаботься, о имам,
О грядущей доле гор.
Сам решай, встречать ли нам
Утро завтрашнего дня?»

И не сказка то, а быль,
На людей взглянув вокруг,
Головой поник Шамиль
В незапятнанной чалме.

Нелегка судьба была,
Но оружье снял Шамиль,
Чтобы воля жить могла
У наследников в груди.

Чтобы помнили его
В незапятнанной чалме.
И кляли в веках того,
Кто предателем прослыл.


Кто за родину погиб
Даже смерть красна того,
Кто за родину погиб,
Смолкнет сердце у бойца,
Не умрет молва о нем,


* * *
Песня, спетая тобой,
Стоит жирного быка,
Танец, что станцуешь ты,
Стоит резвого коня.

Как нигде у нас в горах
Очень много храбрецов.
Ты им друг с тех самых пор,
Как на белый свет рожден.


* * *
Шли кровавые ручьи,
Как в грозу по склонам гор,
Как снопы в богатый год,
Трупы в ряд валились там.

Лишь отважному судьба
Пасть от пули боевой,
Только храброму грозит
Смерть отточенным клинком.


* * *
В битве, в огненном кольце,
Я один остался жив.
Пусть сожжет меня огонь —
Мне сдаваться не к лицу.

Я сражаюсь, я один
В битвы огненном кольце.
Пусть враги сжимают круг —
Мне смиряться не с руки.

Стычки в поле я любил,
Где кремневки говорят,
Схватки я любил в горах,
Где клинки решают бой.

Окружен кольцом огня,
Я не дрогну в смертный час!
Эй, враги! Мой меч остер!
Вам не взять меня живым!


* * *
Если даже бой далек,
Плачут жены храбрецов,
Ибо знают: их мужья
Скачут первыми в огонь.

Если даже близок бой,
Жены трусов веселы,
Потому что их мужья
В безопасности сидят.


* * *
Пахарь, сеятель и жнец,
Многие твой хлеб едят.
Только самого себя
Ты не можешь накормить.

Оружейник молодой,
Многих ты вооружил,
Лишь у одного тебя
Нет винтовки в час беды.


* * *
Сколько ласточек в Чечне,
Столько буйных жеребцов
Ты объездил, партизан.

Сколько листьев на айве,
Столько воинских одежд
Износил ты, партизан.

Сколько молний по весне,
Столько сабельных клинков
Испытал ты, партизан.

Надо будет — ты, как лев,
Выйдешь подвиг совершить!


Ущелье Ая-Кака
Бьет Кубань в колокола,
И над Тереком набат:
Собирают казаков
На Советы в бой идти.

Битый красными не раз,
Генерал Деникин их,
Под свое начало взяв,
Двинул яростно на юг.

Над селеньями в горах
Дым поднялся до небес.
Пала Темир-Хан-Шура
Под напором беляков.

Тех, кто за Советы был,
Присягал на верность им,
Вешать белый генерал
Отдал палачам приказ.

А предателей в горах
Он, кровавый, обласкал.
Мусалау потому
Дали генеральский чин.

Мекегинский перевал
Белая взяла орда,
И в ауле Мекеги
Выжгли сакли все дотла.

К Дешлагару подошла
И, пред боем на привал
Став в ущелии Ая,
Начала готовить штурм.

Вышел поп, целуя крест,
И, солдат благословив,
Господа молил, чтоб он
Войску ниспослал успех.

Но деникинский сатрап
Генерал-палач Попов
От предчувствия беды
Был невесел в этот час.

На вершины он глядел,
Он глядел и понимал,
Что за каждым валуном
Горец неспроста залег,

Думало офицерье
Кроме боя и о том,
Как бы ноги унести
Из ущелия Ая.

Артиллерия врага
Грозно начала пальбу,
А у красных партизан
Пушек не было совсем.

Но зато винтовки их
Попадали метко в цель.
И к тому же тверд был дух
Сыновей кавказских гор.

В бой их вел не генерал,
А повстанческий вожак,
Мужественный Алибег,
Багатыра славный сын.

Двое суток длился бой,
Двое суток кровь лилась,
Вечером на третий день
Партизаны взяли верх.

Вся окрестная земля
Столько не пила воды,
Сколько выпила она
Крови вражеской в те дни.

Трупы белых казаков
Так удобрили ее,
Что насытилась она,
Как ни разу до сих пор.

Над ущельем поутру
Реял в небе красный флаг,
Впереди повстанцев шел
Багатыров Алибег.

Слава горцу-удальцу,
Сыну неприступных гор,
И великая хвала
Вам, даргинские мужи.


Баллады

Прекрасная Бика
На востоке облака
Заалели поутру,
И прекрасная Бика
Появилась у дверей.

Прислонившись к скакуну,
Говорит любимый ей:
«Я в далекую страну
Уезжаю воевать».

И в ответ к нему с мольбой
Обращается Бика:
«Ты возьми меня с собой,
Свет единственный очей».

— «Как возьму тебя в поход,
Ненаглядная моя?
Засмеет меня народ,
Опозорюсь я окрест».

— «Стану ждать тебя с войны,
Белым дням ведя я счет.
Свадьбу мы сыграть должны,
Как вернешься ты домой».

— «Если возвратясь домой,
На тебе я не женюсь,
Пусть удел счастливый мой
Молния испепелит».

Скрылся всадник за горой,
Вслед три месяца прошло,
А в любви три дня порой
Целой вечности сродни.

По тропинке за водой
Из дому пришла Бика
И черпалкой золотой
Стала наполнять кувшин.

В стороне от родника
В безмятежный этот час
Услыхала вдруг Бика
Шепот четырех старух.

«Ах, почтенные, вы мне
Не расскажете ль, о чем
Речь ведете в стороне
Шепотом между собой?»

— «Если б знала ты, Бика,
То, о чем мы речь ведем,
У тебя б, наверняка,
Слезы брызнули из глаз.

Если бы твой слух проник
В наш укромный разговор,
Ты упала б, как тростник,
Что подрублен был ножом».

От нахлынувшей тоски
Бросила кувшин Бика,
И разбила на куски
Золотой она черпак.

К горлу подступил комок,
Слезы брызнули из глаз,
И, чувяки сбросив с ног,
Кинулась в аул она.

Видит: головы склоня,
Аульчане в поводу
Черного ведут коня,
Бурка черная на нем.

«Стойте! — крикнула Бика. —
Ради неба самого,
Чтоб взглянуть на седока,
Сбросьте бурку поскорей!
Очи черные его
Что ж не смотрят на меня?
И в объятьях у него
Почему не нахожусь?»

— «Иль сама не видишь ты,
Очи зоркие его
Кровь до черной слепоты
Под бровями залила?
Как тебя — любовь свою —
Он в объятья заключит,
Если две руки в бою
Перерублены клинком?»

Кинулась домой Бика,
Саблю со стены сняла
И, сурова и легка,
Села на коня верхом.

И, решимости полна,
Бросила коня в намет,
Ибо поклялась она
Смертью отомстить врагу.


Султан-Ахмед-младший
Трое братьев удалых
Поохотиться пошли
На высокую скалу,
Соколят в гнезде искать.

На высокой той скале
Спор затеяли они.
Трое спорят удалых,
Мол, кому из них идти —
Соколят в гнезде достать.
Жребий начали бросать.
«Братья старшие мои,
Жребий незачем бросать!»

Он конец каната взял,
Стан свой крепко повязал.
Со скалы спустился вниз
Младший брат Султан-Ахмед.
«Братья старшие мои!
Здесь у сокола в гнезде
Я нашел не соколят,
А горластых воронят.
Подымайте вверх меня,
Потяните вверх канат!»

— «Мы канат потянем вверх,
Младший брат Султан-Ахмед,
Если ты оставишь нам
Белых на горе овец».

— «Белых вам дарю овец,
Братья старшие мои,
Потяните мой канат!»

— «Мы потянем твой канат,
Младший брат Султан-Ахмед,
Если долю нам свою
В доме матери отдашь».

— «Все богатства вам отдам,
Братья старшие мои,
Потяните вверх канат!»

— «Мы канат потянем вверх,
Младший брат Султан-Ахмед,
Если ты уступишь нам
И красавицу твою,
Выращенную в дому,
Словно ястреб на руке,
Словно гордый молодой
Жеребенок на лужке!»

— «Бог свидетель, ни за что,
Чем вы ни грозите мне,
Не отдам я вам ее!
Хоть убейте вы меня,
Разрубите на куски
И раздайте по домам,
Словно долю от тельца,
Что зарезали, когда
Наступил курбан-байрам,
Не отдам ее я вам —
Злым бесчестным подлецам!
Будь бы я не человек,
А родился бы легко,
Как зимой летящий снег,
Смерти б не боялся я.
Если б рос я, как цветок
На подоблачной скале,
В вешних солнечных лучах,
Жизни б я не пожалел!..»

И, оставив удальца
Под высокою скалой,
Братья старшие его
С песнею пошли домой.

За аулом на тропе
Повстречала этих двух
Их названная сестра.
И Султан-Ахмеда с ней
Нареченная ждала.

«Вы скажите, братья, мне,
Младший где Султан-Ахмед?»
— «Где ж еще он может быть?
Он остался на скале
У сокольего гнезда.
Верно, он резвится там,
Как ягненок молодой, —
Не хотел пойти домой!»

Вот сестра в аул пошла,
С сахаром хурджин взяла,
А невеста мех водой
Ключевою налила.
И пошли они вдвоем
На высокую скалу.
«Милый брат Султан-Ахмед,
Молви, где ты, что с тобой?
Почему остался ты
Под высокою скалой,
Не пришел к себе домой?»

— «Как я мог прийти домой,
Если бросили меня
Братья старшие мои?»

— «Мы сейчас в аул пойдем,
Всех на помощь позовем,
Ты немного потерпи,
Голоден, так подкрепись!»

С белым сахаром суму
Бросила ему сестра,
Он хотел поймать — не смог,
Тут красавица его
С чистою водою мех
Сверху бросила ему.
Он хотел поймать — не смог...

«Бесполезно помощь звать,
Не дождусь я, изнемог!
Пусть не плачет наша мать,
Пусть забудет обо мне!
Ты, сестра, вернись домой,
Говори, что брата нет.
Милая, и ты уйди.
Навсегда простись со мной.
Нового себе найди.
Если с камня соскользну, —
Бездна страшная внизу,
Камни острые внизу,
Пропасть темная внизу!»

Соскользнул Султан-Ахмед
И в ущелье полетел.
Кости на скале одной,
Кровь струится на другой,
Нареченная его
И несчастная сестра
Подошли к пяте скалы,
Где упал Султан-Ахмед,
Мех, что бросили с водой,
Кровью налили его.
Положили в ту суму
Кости белые его.
И пошли они домой,
Громко воя, как зимой
Волки серые в лесу.
Полночь на дворе была,
Как домой они пришли.
Братья сели меж собой
Младшего добро делить.

«Если мало вам добра —
Хватит вам его костей!
Если нет еды, питья —
Нате, пейте кровь его!»


Касамал Али
Просо в далеком поле
Она убирала одна.
Семь конных на перевале
Вдруг увидала она.
Кони у семерых вороные —
Рысь, как ветер, быстра.
Кинжалы у них дорогие
Черненого серебра.
«Чую — они за мною!..
В неволю меня возьмут...
Плохо отец мой сделал,
Что поле засеял тут!

Горе матери! Горе
Братьям моим семерым!
Одну меня в дальнем поле
Грешно было бросить им!»
Серебряное ожерелье
Травой прикрыла она,
Десять старинных перстней
В землю зарыла она.

Вот семеро подскакали,
Копытами топчут жнивье.
«Ты чья? Ты служанка, раба ли? —
Они спросили ее. —
Красавица-то какая!
Откуда ты будешь, скажи?»
— «Я дочь знаменитого рода,
Мой отец — Азнавар Гаджи.
Сестра семерых джигитов,
Мой жених — Касамал Али».

— «Отец твой — наш старый обидчик,
В него сыновья пошли!..
Али твой — зять нареченный
Нашего злого врага.
Хватайте ее! Берите
В седло — и вся недолга!»
Руки они ей скрутили
И вскачь пустили коней.
Громко девушка плачет,
Да кто отзовется ей!
Кровь из глаз проливает,
Кричит она и зовет:
«Неужто, никто, ниоткуда
На помощь мне не придет!

Радостна, бестревожна
Юность была моя.
Что же у шайки разбойной
Теперь оказалась я!»
Зорко в отчаяньи смотрит
По сторонам она.
Видит на взгорье с отарой
Юношу чабана.

«Пусть жизнь твоя долго длится,
Юноша-удалец,
Пусть будешь во всем ты удачлив,
Чабан, пасущий овец!
Скажи, что меня украли.
Скачи к Азнавару Гаджи.
Скачи к семерым моим братьям
И им о беде скажи,
Все брось и с этою вестью
Спеши к Касамалу Али,
Что горную лань поймали,
Что в плен ее увезли!»

Покинул чабан отару,
Рассыпавшуюся кругом,
Овчарку стражем оставил
У бурки, стоящей торчком.
Поймал бегуна за гриву,
Проворно его взнуздал,
Погнал коня, не жалея,
Быстро в аул прискакал.

«Ассалам алейкум, сельчане,
Не знаться бы вам с бедой!»
— «Аллейкум салам, — отвечают,
Тебе, чабан молодой!
Коня загнал дорогого...
С каким ты делом, скажи?»
А он: «Я с черною вестью
Спешил к Азнавару Гаджи.

Пусть семеро храбрых братьев
Живей седлают коней,
Берут боевое оружье,
В погоню скачут скорей!
Я сам об этом несчастье
Скажу Касамалу Али,
Что горную лань поймали,
Что в плен ее увезли!»

Грозная весть прилетела
К Гаджи Азнавару в дом.
Вскочили семеро братьев,
Услышав о бедствии том.
Оружье схватив, как были,
Прянули на коней,
Помчались, загородили
Пути незванных гостей.
Когда ж самому Касамалу
Весть о беде донесли,
Сбросил с плеч свою шубу
Джигит Касамал Али.
Домой побежал... Такое
Горе его обожгло!
На спину вороному
Бранное кинул седло,
Ружье свое за спину вскинул,
Взлетел в седло и, коня
Погладив по шее, молвил:
«Ну, друг! Выручай меня!»
Плеткой хлестнул вороного,
И, вылетев на перевал,
Он семерых верхоконных
Скачущих увидал.
«Ха, ха! — кричат верховые. —
Ты лучше б от нас отстал!

Тебя мы, джигит, продырявим
Свинцовым смертным дождем,
Египетскими мечами
Синими рассечем!»

— «Нет, не отстану, собаки!
Смерть вам, бешеным псам!
Пусть я умру, но без боя
Любимую не отдам!»

Змеей в седле изгибаясь,
Кричит красавица: «Эй!
Из-за меня, умоляю,
Не жертвуй жизнью своей!»

Выстрелил тут разбойник,
Папаху Али прострелил,
Грянул Али из кремневки,
Насмерть его уложил.
И налетел он. И шашкой
Всех зарубил шестерых
Так любимую спас он,
Отнял живую у них.
Рану в плече почуяв,
На вражьего сел бегуна.
Любимую посадил он
На своего скакуна
И повернул обратно,
Чтоб к дому ее привезти...

Семеро храбрых братьев
Встретились им на пути.
Их кони — в пене, бурки
Покрыл дорожный прах.
Пот со лба утирают
Каракулем черных папах,
Дыхание переводят...
Верхом подъехала к ним
С улыбкой сестра родная
И молвила братьям своим:
«Спасибо вам, братья родные!
Как я вас ждала, дорогие!..
Попалась соколу в когти
В горах куропатка одна...
Меня вы ему отдайте —
Я им была спасена!»

А под горой, им навстречу,
Гаджи Азнавар идет,
Старинной собольей шапкой
Со лба вытирает пот.
Идет, опираясь на посох,
Печален, мрачен, как ночь.
Свой белый платок приоткрывши,
К отцу обратилась дочь:

«В зубах у барса овечка...
Пусть будет жертвой она.
Отвагой его от позора,
Отец, я была спасена».

Оставили куропатку
У сокола в когтях.
Оставили ягненка
У быстрого барса в зубах.

Влюбленные соединились,
Прошли недолгие дни —
Они, друзья, поженились,
Достигли счастья они.


Сестра Сулеймана
«Мать любезная моя,
Напеки лепешек мне,
Завтра на коне верхом
Еду на охоту я».

— «Милый сын мой, Сулейман,
Лучше б ты не ездил в лес,
Вдруг меж спутников твоих
Черен кто-нибудь душой».

— «Не боюсь коварства я
И сумею разгадать,
Кто из спутников моих
Черной наделен душой».

Утром на гнедом коне
Выехал он со двора,
И ему с тревогой вслед
Глянули сестра и мать.

До вершины доскакал,
Грянул выстрел за спиной,
И убитый Сулейман
Рухнул под ноги коню.

Недруг взял его кинжал.
И патроны, и ружье,
Завладел конем гнедым.
Сел в черкесское седло.

А убитого сестра
За водой пошла в тот час,
И сняла она с плеча
Медно-огненный кувшин.

Наклонилась к роднику
И отпрянула, бледна:
Вот напасть — весна окрест,
А родник покрылся льдом.

Возвратясь в аул, нашла
Старца вещего, чтоб мог
Знаменье растолковать,
На загадку дать ответ.

Книгу мудрую открыл
Этот старец и сказал,
Что примета не к добру,
А к большой беде она.

Слезы горькие сдержав,
Девушка пришла домой.
Говорит: «В дорогу мне
Напеки лепешек, мать!
Брату милому вослед
Я отправиться должна.
Не тревожься, не грусти,
Да хранит тебя аллах!»

— «Как же мне не горевать,
Не тревожиться, скажи,
Если дорогой мой сын
Не вернулся до сих пор?»

— «Ты мне сроку дай три дня,
На четвертый я вернусь,
И с тобою буду, мать,
Неразлучно целый век...»

Плетью обожгла коня
И направила его
Через пять гремучих рек,
Что неслись с пяти вершин.
Темный лес пересекла,
Как стремительная лань,
И отцовского коня
Осадила на горе.

Огляделась. Перед ней
Холм могильный, а над ним
Свет таинственный встает
И касается небес.
Сразу поняла она,
Чья могила на горе.
Повернула вспять коня,
Ни слезинки не пролив.

Ехала не торопясь,
В гнев печаль переросла,
И убийца брата вдруг
Девушке предстал в пути.
Потому смогла его
Разом опознать она,
Что под ним поджарый был
Сулеймана конь гнедой.

И оружье брата вмиг
Опознать смогла сестра,
Жаждой мести у нее
Переполнилась душа.

«Чудо-всадница, ответь:
Далеко ли держишь путь?» —
Так спросил заклятый враг
И приветствовал ее.

«Я достойного ищу,
Чтоб в мужья избрать его»,
— «Может, гурия, я тот,
Кто достойней остальных?»

— «По оружью оценить
Я охотника могу.
Покажи-ка мне ружье,
Всадник на гнедом коне!»

Подал недруг ей ружье,
И в печали роковой
С укоризною она
Прошептала над ружьем:
«Ты с насечкой золотой,
Брата моего ружье,
Промолчало почему,
Когда пал владелец твой?»

— «Моего владельца ты
Справедливая сестра,
Подчиняюсь я тебе,
Словно брату твоему».

И прицелилась она,
И нажала на курок,
И, убитый наповал,
Рухнул недруг на тропу.

И, склонившись над врагом,
За ухо его держа,
Отсекла ему башку
Та, что совершила месть.
Отсеченную башку
Спрятала она в хурджин,
Чтобы матери своей
В дар ее преподнести.

А гнедому скакуну
Брата своего она
Горький бросила упрек,
Опечаленно вздохнув:
«Эх, ты, холеный скакун,
Почему ты не унес
Брата моего, когда
Недруг целился в него?

Ты скачи сейчас домой, —
Если буду я жива,
В память брата моего
Рисом накормлю тебя».


Всадник на трехлетнем коне
Был парень молод и удал,
Он на рассвете дня
Седлом черкесским оседлал
Чеченского коня.
К седлу приладил он хурджин,
А к поясу — клинок,
И на виду седых вершин
Пустился в путь седок.

Над ним летели облака
И тень орлиных крыл.
И в полдень возле родника
Он спешиться решил.
И, словно месяц молодой,
Он заглянул в родник,
В нем напоил коня водой
И свой омыл в нем лик.

И вдруг увидел: к роднику,
Так плавно, как плывет,
Каких не видел на веку,
Красавица идет.

Идет с черпалкой золотой,
И с отсветом вершин
Несет, весь солнцем залитой,
Серебряный кувшин.

«Коня трехлетнего седок,
Дай мне к воде пройти.
Поставил лошадь поперек
Ты моего пути».

А у самой румянец щек,
Как будто маков цвет.
«Коня трехлетнего седок,
Скажи, коль не секрет,
В селенье нашем у кого
Остановился ты?»

— «Я здесь не знаю никого,
Царица красоты,
И, хоть ни с кем я не знаком,
Но, расседлав коня,
Тому я буду кунаком,
Кто приютит меня».

— «Ах, что ты, сокол, говоришь...»
И просит молодца:
«Знай, ты заехать должен лишь
В дом моего отца.
Тебя он встретить будет рад
На радость аульчан.
Его жемчужных окон ряд
Глядит на годекан».

Она от парня без ума,
Наверное, была
И стремя звонкое сама
Джигиту подала.

И омывал, журча, исток
Скалы холодной грудь.
Коня трехлетнего седок
В аул направил в путь.
Коня поставил в стойле он,
И, как стрела в колчан,
Вошел в тот дом, что обращен
Лицом на годекан.
В кунакскои саблю там на гвоздь
Повесил и потом
Уселся, словно званый гость,
На стуле золотом.

А девушка спешила так
Домой от родника,
Что потеряла свой черпак
И оба башмака.

Она оттуда, свет очей,
Примчалась босиком.
«Ах, мама, мама, в стойле чей
Скакун под чепраком?»

— «Поставь, безумная, кувшин
И ячменя не тронь!
В наш дом вошел шайтана сын,
Его вот это конь.

Шайтана сын тебя украсть
Готов средь бела дня».
Кормить зерном ячменным всласть
Дочь принялась коня.

Над сердцем, лишь вступила в дом,
Вновь потеряла власть.
И с юным всадником вдвоем
Она шепталась всласть.

Отец вернулся и повел,
Почтенный житель гор,
С приезжим парнем, сев за стол,
Степенный разговор.

Не ведал в доме ни один
И тайну ночь хранит,
Что гостя милого хурджин
Был девушкой открыт.

Она в него, у чувств в плену,
Ссыпала до утра
И мерку золота одну,
И мерку серебра.

И вот сложилось все к добру,
Заря раздула жар.
Гость и хозяин поутру
Собрались на базар.

Когда явились на базар,
Красавицы отец
Спросил: «Купить какой товар
Желаешь, удалец?»

— «Я торговаться не привык,
Поладить мы должны.
Продай мне дочь свою, старик,
Которой нет цены».

— «Ты за товар мой поскорей,
Пока душа щедра,
Дай мерку золота и к ней
Дай мерку серебра».

Коня трехлетнего седок
При кадии открыл
С казной походный свой мешок
И цену уплатил.

Обычай дедовский храня,
Как требовал зарок,
Он отдал кадию коня,
Свидетелю — клинок.

И в дом, в котором жил и рос, -
Как ясную луну,
Невестку матери привез,
Себе привез — жену!


Храбрый Инжалуп
Муж отважный Инжалуп,
Шея у него стройна,
Словно глиняный кувшин
Из аула Сираги.

Муж отважный Инжалуп,
Широка его спина,
И притом длиною в пядь
Пальцы на его руках.

С нарезным стволом ружье
Он повесил на плечо
И на пастбище пошел
Бекбулата-богача.

«Ассалам алейкум!» — там
Пастухам сказал, и те
«Ваалейкум ассалам», —
Молвили ему в ответ.

Муж отважный Инжалуп
Говорит им: «Трижды я
Всю в три тысячи голов
Обойти отару смог.

С жирным курдюком овцу
Средь отары выбрал я.
Из трех тысяч вы ее
Мне отдайте, пастухи.

Если миром вы ее
Не пожертвуете мне,
То оружие скрестить
Нам придется, чабаны».

— «Если хоть одну овцу
Отдадим тебе, тогда
Обречет на гибель нас
Всемогущий Бекбулат.

Каждого за палец взяв,
Напрочь руку отсечет.
Крепко за ухо держа,
Срубит голову клинком.

С жирным курдюком овцу
Не вольны тебе отдать.
Если хочешь — сам бери,
И за то в ответе будь!»

Муж отважный Инжалуп
Поперек седла овцу
Положил и ускакал
В лес, темневший за горой.

Бекбулат прознал о том
От покорных чабанов.
Взял отряд нукеров он
И помчался следом в лес.

«Ассалам алейкум! Ты
Лютый враг мой, Инжалуп!»
— «Ваалейкум ассалам,
Щедрый, храбрый Бекбулат!

Как велит обычай гор,
У хозяина должна
Хоть одна овца найтись,
Чтобы гостя угостить.

Если б волк унес одну
Изо всех твоих овец,
Не заметил бы, клянусь,
Ты пропажи, Бекбулат».

— «Пусть бы волк унес овцу,
Пусть бы десять он унес,
А тебе я, Инжалуп,
Похищенья не прощу».

— «Спор оставим, Бекбулат,
Я — хозяин, ты — мой гость,
Угостить тебя позволь
Наилучшим шашлыком».

— «Не хочу я шашлыка,
А свинцом желаю всласть
Угостить тебя, чтоб впредь
Шашлыка не жарил ты».

Бекбулат спустил курок,
И нукеры вслед за ним.
И отважный Инжалуп
Вскинул крымское ружье.

Семь нукеров он убил
И поранил семерых,
Но и сам хватил свинца
В обе стороны груди.

«Эй, почтенный Бекбулат,
Ближе встань, желанный гость!»
Тот приблизился и вмиг
Меткой пулей был сражен.

И, за ухо взяв его,
Срезал голову ему
Инжалуп, чья грудь была
Вся свинцом начинена.

А потом позвал коня:
«Борзый конь мой, вороной,
Ляг, чтоб мог я сесть в седло,
И неси, не покачнув.

Если я останусь жив,
То четыре, мой скакун,
Подобью к твоим ногам
Я подковы золотых».

Иноходец вороной
Лег пред ним, как верный пес,
И поднялся, как верблюд,
И, как птица, полетел.

У знакомых встав ворот,
Он заржал, и в этот миг
Инжалупа мать стремглав
Выбежала со двора.

«Мать, ворота отвори, —
Так сказал ей Инжалуп.—
Бекбулата злые псы
Прострелили грудь мою.

Постели скорей постель
И светильник засвети.
Позови муллу, чтоб он
Помолился надо мной».

Постелила мать постель
И муллу позвала в дом,
И открыл мулла Коран
И молитвы стал читать,

В час полуночной луны
Умер храбрый Инжалуп.
И на крышу мать взойдя,
Закричала в тишине:

«Эй, проснись, честной народ,
Умер сын мой — Инжалуп,
Был он мужественней всех
И достоин ваших слез».

В час, когда взошла заря,
Сшили саван дорогой.
И в могилу храбреца
Опустили на горе.

И в честь этого окрест
Праздник был у богачей.
И стоял великий плач
В каждом доме бедняка.


Скорбная песня
Я доставившему весть,
Что домой издалека
Мой возлюбленный спешит,
Золотой поставлю трон.
А услышу стук подков —
И поджарому коню,
Что оседлан милым был,
В ясли сена заложу.

«Мать, родившая меня,
Говорят, из дальних стран
Нареченный скачет мой,
Повстречать его дозволь.
Белым сахаром хурджин
Ты наполнить поспеши
И в хрустальную бутыль
Меду светлого налей».

— «Дочь, терпенья наберись
И обычай уважай.
Кто ж встречает жениха
От порога вдалеке?»

— «Я сгораю от любви,
Страстью я опалена,
И обычая сильней
Нетерпение мое...»

Белым сахаром сама
Дочь наполнила хурджин
И в хрустальную бутыль
Мед янтарный налила.
На коне она верхом
Нареченного встречать
Выехала со двора
По дороге в Мармучи.
И, омывшись в роднике,
Стала совершать намаз,
Поднялась на склон горы,
Обратив к востоку лик.

А жених ее — Али —
В одночасье под горой
Удивленно осадил
Взмыленного скакуна.

«Что за чудо, о аллах!
Вижу древо на горе,
Ствол у древа золотой,
Ветви, словно серебро.
Две янтарные хурмы, —
Мир не видывал таких, —
Вижу я на древе том,
Что за чудо, о аллах!»

Закружилась голова
У несчастного Али.
Зависть черная прожгла
Сердце бедное его.

«Пусть не будет ни один
Женщиной владеть такой,
Что красой затмила вмиг
Лик возлюбленной моей».

И прицелился Али,
Черной завистью томим.
И осечки, как на грех,
Не дало ружье его.

Плетью скакуна ожег,
Вихрем на гору взлетел.
Понял все и побледнел,
Словно выстрелил в себя.

Пред возлюбленной упал
На колени сам не свой.
Заволакивал туман
Очи карие ее.
Смерть на белое чело
Тенью сумрачной легла
И черненье навела
На серебряной груди,

Холодевшие уста
Прошептали: «Не страдай.
И поглубже вырой мне
Ты могилу среди гор.
Не насытила любовь
Тело белое мое.
Пусть насытится оно
Черною землею всласть.
Я в объятиях твоих
Не лежала никогда,
В саван заверни меня,
Пусть меня обнимет он».

Возвратившийся в аул,
Матери сказал Али:
«И гроша не стоит мир,
Будь хоть весь он золотой».

— «Не казни себя, сынок!
Если бросишь этот мир,
Что же станется со мной
У родного очага?»
— «Что бы ни было с тобой,
Мне отныне все равно.
Превратись хоть в камень ты
У родного очага!»

— «Что же станется с твоей
Ненаглядною сестрой?»
— «Очи выплачет она,
А потом с тоски умрет».

— «На кого оставишь ты
Наши пастбища, сынок?»
— «Пусть сметет их ураган,
Молнии испепелят!»

— «Ты привез тюки сукна,
Что же будет с ним теперь?»
— «В обезлюдевшем жилье
Пусть его источит моль!»

— «А с оружьем боевым
Что же станется, сынок?»
— «Пусть его погубит ржа.
Ни к чему теперь оно!»

— «Что же будет без тебя
С чабаном твоих овец?»
— «Опершись на посох, пусть
Станет тенью он своей!»

— «Что же станется тогда
С тысячью овец твоих?»
— «Пусть вся тысяча овец
Станет грудою камней!..»

И по рукоять кинжал
В грудь свою Али всадил,
В камень превратилась мать
У родного очага.

И, над братом отрыдав,
Вскоре умерла сестра.
Пастбища огонь спалил,
И сукно побила моль.

На оружье боевом
Густо ржавчина легла.
И над посохом чабан
Превратился в тень свою.

И на пастбищах пустых,
Как хотел того Али,
Стала тысяча овец
Грудой серою камней.


Песни любви

* * *
Ветер с моря вдаль спешит
По горам, где нет травы,
Он мечтает склоны гор
Золотом разрисовать.

Ветер с моря, для чего
О несбыточном мечтать?
Ты репейником седым
Разрисуешь склоны гор.

С черных гор туман густой
Над равнинами плывет
И наполнить родники
Хочет сладостным питьем.

О туман, плывущий с гор,
О пустом мечтать зачем?
Ты наполнишь родники
Мутной дождевой водой.


Уходящий
Уходящий — уходи,
Только оглянись назад.
Погляди на то, что ты
Оставляешь навсегда.

Уходящий — уходи,
Но скажи в последний раз
Слово доброе тому,
С кем расстаться ты решил.


* * *
В черном небе по ночам
Всходит белая луна.
В белой комнате своей
Я, от горя почернев,
Одинокая сижу.

Нету на тебе греха —
Разве ветер виноват,
Если, улетая вдаль,
Гору покидает он?

Разве виноват Самур
В том, что быстро он течет,
Одинокую скалу
Оставляя позади?


* * *
Будь ты проклята, любовь,
Закрутившая меня,
Словно черная Койсу
Щепку на своих волнах.

Будь ты проклята навек,
Страсть, играющая мной,
Как сибирские ветра
Кандалами каторжан.


* * *
Есть ли в мире кто-нибудь,
Кто печали бы не знал?
Даже на лугу трава
Никнет, думая о том,
Что паршивая овца
Может растоптать ее.

Есть ли в мире кто-нибудь,
Кто ни разу не страдал?
Даже на горе цветок
Вянет, думая о том,
Что сожжет его мороз,
Инеем посеребрив,


* * *
Я извелся от тоски, —
Вышел из дому гулять.
Возле берега реки
Лег на золотом песке.
Вижу — на груди сидит
Желтобрюхая змея.
«Дай отведать, говорит,
Сердце из груди твоей».
Я ответил: «Уходи,
Желтобрюхая змея,
Сердца нет в моей груди —
Страсть сожгла его давно».

Извелась моя душа
От печали и тоски,
Я поднялся не спеша
На высокую скалу.

Вижу — надо мной парит
Черный сокол белых гор,
«Дай мне выпить, говорит,
Ясные твои глаза».

— «Черный сокол белых гор,
Не осталось глаз моих,
С той поры как полюбил,
Я проплакал все глаза».


Тоска и печаль
Горькую свою тоску
Бросил было я на луг.
Но не принял он ее:
Может, мол, моя трава
От тоски твоей истлеть.

Горькую свою печаль
Бросить в море я хотел.
Но не приняло оно;
Может, мол, твоя печаль
Воду высушить мою.


* * *
Хоть у рыбки золотой
Изумрудные глаза,
Но зачем они нужны,
Если станет льдом вода?

У волшебного коня
Блещет золото копыт,
Но куда ему бежать,
Если тропы заметет?


* * *
Если бы свою печаль
Сделал я хмельным питьем,
Всех товарищей своих
Напоил бы допьяна.

Если бы свою тоску
В сахар белый превратил,
Всех подруг моей сестры
Угостил бы щедро я.


* * *
Возле тех высоких гор,
Говорят, стоит гора,
Где и снежною зимой
Сочная растет трава.

Но понуро с той горы
Возвращаются стада,
Ни травинки не щипнув,
Ни былинки не найдя.

В той долине за бугром,
Говорят, течет родник,
Где и в засуху всегда
Ключевой воды полно.

Но из-за того бугра
Девушки бредут назад,
Белых ног не замочив,
Ни глотка не зачерпнув.


* * *
Говорят, что есть родник
С чудодейственной водой.
Свод серебряный над ним,
Золотой под ним песок.

Если б воду родника
Всю мне выпить удалось,
Я бы все равно не смог
Жажду страсти утолить.

На горе, красив и дик,
Сахарный тростник растет.
Ствол серебряный блестит,
Корень золотой в земле.

Если б высосал я всю
Сладость из его ствола,
Все же голода любви
Я бы утолить не мог


Мы не первые
Ты, родная, успокой
Сердце в сахарной груди, —
Много было и до нас
Тех, кто с малых лет любил
И окончил путь земной,
Счастья так и не узнав.

Ты напрасно слезы льешь
Из своих алмазных глаз, —
Мы не первые с тобой,
Кто из жизни уходил,
Страсть свою не утолив.


Ветер из-за дальних гор
Свежий ветер каждый день
Обдувает склон горы,
Чтоб сожженные цветы
Позолотою покрыть.

Милый, чем украсишь ты
Сердце бедное мое,
Что сгорело от любви?

С моря синего туман
Над долинами плывет,
Чтоб наполнить вновь водой
Высохшие родники.

Чем наполнишь, милый мой,
Ясные мои глаза,
Те, что выплакала я,
Плача о любви своей?


* * *
«Чтоб во мне любовь разжечь,
Ты трусливой не была.
Чтобы утолить любовь,
Ты боишься пустяков.

Чтобы страсть во мне разжечь,
Ты орлицею была,
Чтобы утолить ее,
Оказалась мотыльком».

— «Милый, как же я могу
Утолить твою любовь,
Если, не жалея дочь,
Словно море на скалу,
Злится на меня отец?

Как могу я утолить
Разгоревшуюся страсть,
Если, бедную, меня,
Словно пойманную лань,
Держат братья взаперти?»


* * *
Я тебя спросил: «Когда
Будешь ты моей женой?»
Ты сказала: «Погоди,
В поле вырастет трава»,

В поле выросла трава
И сошла, но до сих пор
Я не твой законный муж,
Ты еще мне не жена,

Я тебя спросил: «Когда
Будешь ты моей женой?»
Ты сказала: «Погоди,
Расцветут в горах цветы».

На горах цветы давно
Алым вспыхнули огнем
И погасли до весны,
Но, как прежде, я один.


* * *
Как ты смотришь свысока,
Чванясь блеском черных глаз!
Но ведь самый черный конь
В стойле привязью стеснен.

Как небрежно ты идешь,
Грудью белою гордясь.
Грудь у ласточки белей,
Да недолог птичий век,


* * *
Милый, уходи, не стой
Возле дома своего.
А не то я брошу все
И в пекарню побегу,
Хоть в кладовке у меня
Хлеба свежего полно.

Милый, не терзай меня,
С крыши побыстрей сойди,
А не то я брошу все,
За водой пойду к ручью,
Хоть кувшины у меня
До краев полны водой.


* * *
Были мы вчера близки
Словно брови и глаза,
Словно море и гора,
Мы сегодня далеки.

Были мы близки вчера,
Словно пальцы на руке,
А сегодня далеки,
Словно небо и земля.

До того как полюбил,
Был я каменной скалой,
А теперь козленок я,
Замерзающий в снегу.

Словно сокол в небесах,
Сердце было у меня.
Нынче сердце у меня —
Как подстреленный фазан.


* * *
Вянет в поле от жары
Даже сочная трава,
Опаленные огнем,
Скалы трещины дают.

От горячих глаз твоих,
Как трава, я пожелтел,
В жарком пламени любви
Сердце треснуло мое.


* * *
Словно молодая лань,
Ты бежишь в зеленый лес,
Где орленок молодой
Ждет тебя у родника.

Словно старая овца,
Волочишься ты домой,
Где тебя, ругаясь, ждет
Глуховатый старый сыч.


* * *
Белый снег на склонах гор,
Изнывая, солнца ждет.
Глянет солнце на него, —
Словно я, погибнет он.

Может, на вершине скал
Потому и нет цветов,
Что, как сердце у меня,
Скалы горем сожжены.


* * *
О любимая моя,
Что случилось, не пойму?
Как волчица от ловца,
От меня ты прочь бежишь.

О изменщица моя,
Что случилось, не пойму?
Отчего ты, словно лань,
Убегаешь от меня?

Переменчивый мой друг,
Что случилось, не пойму?
На кого глядят глаза,
Что глядели на меня?

О коварная, кому
Говоришь ты те слова,
Что шептала раньше мне,
В тишине к плечу припав?


* * *
На тебя кричала мать:
«Нет богатства у него...»
Ах ты, старая карга,
Разве не богатство — взгляд?
Дочь твою он опьянил!

Твой отец меня корил:
«Мало у него добра...»
Чтоб сгорел ты, старый черт,
Десять пальцев на руках —
Разве это не добро?


* * *
От меня недалеко
Голубь ласковый живет,
Да на старый домик мой
Он не сядет никогда.
Крыша домика ветха.

От меня недалеко
Сокол голос подает,
Только на руку мою
Он не сядет никогда:
Больно уж она слаба,


* * *
Ты меня разворошил,
Словно ломом глыбу скал,
Не заметил — обронил,
Как подкову конь лихой.


Умерший друг
Мой неласковый отец
Запер в комнате меня,
Как сторожевые псы,
Ходят братья у дверей.

Взаперти я слезы лью,
Потому что в этот час
На носилках золотых
Друга моего несут.

Вы могилы средь могил
Не копайте для него, —
Дайте в золотой сундук
Я родного положу!

Люди, вы сырой земли
Не бросайте на него, —
Из рубиновых камней
Я насыплю холм над ним.

Пусть над соколом моим
Серый камень не стоит, —
Встану я над ним сама,
К югу обратясь лицом.

Вы молитвою своей
Не тревожьте сон его, —
Я сама над ним спою
Песню о своей любви.


Слаще меда
Слаще меда юных пчел
Наша страсть была сладка.
Пусть отныне и навек
Будет горек этот мир
Тем, кто подгорчил ее.

Словно соты юных пчел,
Наша страсть была чиста.
Пусть отныне навсегда
Будет черен белый свет
Тем, кто очернил ее.


Ягненок
Беленький ягненок мой
С синевою на груди,
Я тебя растил, берег,
Нес под шубой по степи,
Заметая снег полой.

Беленький ягненок мой
С синевою на груди,
Я тебя растил, берег,
Но достался ты не мне.


* * *
Солнце, озари поля
В Азаюнтской стороне,
Чтобы моего дружка
Лихорадка не трясла.

Тропки ярче освети,
Семидневная луна,
Может, в полночь он придет,
Если в полдень недосуг.


Песня девушки, которую мать не выпускает из дома
Отвори мне двери, мать,
Отвори мне поскорей,
Я не стану горевать,
Хоть разок на свет взглянув.

Не держи меня одну,
Отпусти меня скорей,
Слышу я вдали зурну,
Хоть окошко мне открой.

Что тебе за радость, мать,
Дочку бедную свою
Дома взаперти держать?
Сердце дочки далеко!

Сколько на горе стволов,
Столько на дворе парней,
Сколько на горе цветов,
Столько девушек в гостях,

Почему же я одна
Взаперти должна сидеть,
В чем, скажи, моя вина.
Чем грешна я пред тобой?

Говоришь ты мне: «Сиди,
Не ходи, мол, за водой,
И в пекарню не ходи,
Погоди, мол», — говоришь.

Если мне во цвете лет
Надо вянуть взаперти,
Ты зачем меня на свет
Человеком родила!


* * *
Говорил мне милый мой:
«Не останусь я с тобой,
Пусть сгорит весь белый свет,
Нам не жить с тобою, нет».
— «До чего же ты чудной, —
Все на месте под луной,
Мир стоит, а ты со мной».


Не ходил бы за тобой
Как луна за солнцем, я
Не ходил бы за тобой,
Если б знал, что у тебя
Столько спутников других,
Сколько звезд вокруг луны.


Обрядовые, трудовые, бытовые песни

Плач по сыну, сосланному в сибирь
В том краю, где ты теперь,
Низко ль стелется туман?
Если там, где ты теперь,
Над землей плывет туман,
Знай, сынок, что это вздох
Старой матери твоей.

В том краю, где ты теперь,
Над землей гремит ли гром?
Если там, где ты теперь,
Над землей грохочет гром,
Знай, сынок, что это крик
Старой матери твоей...

В том краю, где ты теперь,
Льет ли с неба частый дождь?
Если там, где ты теперь,
Льет на землю частый дождь,
Знай, что это не вода, —
Слезы двух твоих сестер.


Трудовая песня
Потреплю тебя я, лен,
Толстой палкою побью,
Пожалею, окуну
В озеро из молока.

Побелю и стану прясть
В пальцах золотых своих.
Кончу прясть и ткать начну,
А потом и шить примусь
Тонкой золотой иглой.

А сошью, так наряжусь,
Всем обновку покажу,
Покажу да изношу,
Идя за водой к ручью.

А как изношу, отдам
За душистую траву
Старенькой Кунушале
Из аула Мулебки.


Песня ковровщицы
Ай-и-яй, моя игла...
Три ковра я соткала,
Я один себе взяла,
Два я дочке отдала.
Размотала я клубок,
Завязала узелок.

Завязала два узла,
В руки ножницы взяла,
Ай-и-яй, ковер цветной,
Красный, желтый, голубой.


Песня повивальной бабки
Чтоб богатым он был,
Как Казила-Али,
Чтоб на свете он жил,
Как Цикала-Али.
Чтобы там, где полно,
Он бы ел да пил,
А где пусто, чтоб там
Плясать выходил.
Чтоб к работе привык,
Чтоб науки постиг,
Чтоб отца поминал,
Чтобы мать почитал.


Капи
Объезжал мой брат коня
На высокой пене волн.
Как ягненок на лугу,
Он резвился на седле.
Ах, вай, Капи,
Ай, Капи!
Плачет сестра твоя, джан!

Пусть все семь таркамских сел
Черный занесет песок,
Чтоб предатели Капи —
Семь князей погибли там.
Ах, вай, Капи,
Ай, Капи!
Плачет сестра твоя, джан!

Пять его бухарских шуб
На жерди в углу висят.
Он не снимет больше их,
Синий шелк съедает тля.
Ах, вай, Капи,
Ай, Капи!
Плачет сестра твоя, джан!

Сколько шапок износил
Брат мой, кланяясь гостям,
Сколько иступил клинков
Он на вражьих головах...
Ах, вай, Капи,
Ай, Капи!
Стонет сестра твоя, джан!


Шуточные песни

Заза-Бике
«Ты не вышла за того,
Кто съедает в час зари
Пять горячих пирогов
С мятною травой внутри.
Ты не вышла за того,
Кто пельменей двадцать штук
Шлет вдогонку пирогам,
Чтоб насытить свой бурдюк.
Раз не вышла за него,
Может, за меня пойдешь?»

«О себе не много ль мнишь,
Чем же ты, скажи, хорош?
В костяном твоем ружье
Не свинец внутри ствола,
Пуля войлочная в нем,
Вместо пороха — зола.
И козлиный у тебя
Пообтерся так папах,
Что ворсист не больше он,
Нежели ослиный пах.
Так, что, родственник ты наш,
Дорогой Динмагома,
Свататься не торопись,
Если не лишен ума».

«Слишком задаешься ты,
Но ведь честь невелика
Сватов засылать к тебе,
Злющая Заза-Бика.
Ты колючка меж цветов,
В струганной доске сучок,
Дудка ты, в какую дуть
Рад аульский дурачок.
Помни, уточка, что я
Селезень — не новичок,
Помни, дудочка, что я
Не аульский дурачок...»

Кое-что Заза-Бика
Взять поторопилась в толк.
И, домой придя, она
Красный раскроила шелк.
Сшила праздничный наряд,
Чтоб дивился белый свет,
И украсила его
Ожерельем из монет.

Из аула своего,
Сладостных надежд полна,
Подалась в аул чужой
За удачею она.

Повстречался ей в пути,
Там, где поле в облаках,
Землепашец молодой,
Пашущий на двух быках.

«В красном платье, как заря,
Шлю тебе привет я свой,
Черной пашни властелин,
Землепашец молодой!

Устали не знают пусть
Пегие твои быки,
И пусть будут у тебя
Ячменя полны мешки».

«Ваалейкум ассалам,
Не впервые на веку
Золотых стогов гряда
Встанет на моем току,

Верь такого не найдешь
В целом свете ячменя.
И жалеть не станешь ты,
Выйдя замуж за меня!»

«Много мнишь ты о себе,
Я видала не таких,
Схожий с черною овцой,
Незадачливый жених!»

Вдоль ущелья, между скал.
По тропе Заза-Бика
Вскоре на зеленый луг
Поднялась за облака.

Увидала чабана
И сказала: «Счастлив ты,
С волкодавом под рукой
Будь, владелец баранты!»

«Ваалейкум ассалам,
Глянь-ка, я ль не молодец,
Если бродят на лугу
Тысячи моих овец?
Чаша полная — мой дом,
Виден он за три версты.
Выйти замуж за меня
Не хотела ли бы ты?»

«Для чего ты мне, когда
Выцвели твои усы,
Шапка в инее с утра,
Ноги мокры от росы?
У жены с таким, как ты,
Жизнь не может быть сладка»,

И отправилась домой
Гордая Заза-Бика,

Стала слезно мать просить,
Возвратясь в аул, она:
«Матушка, не выдавай
Ты меня за чабана!
У него на шапке снег,
В сапогах его — мокреть.
Спать с таким я не смогу,
Может ли такой согреть?

Землепашца мне в мужья
Ты, родная, не бери,
Он на крыше будет спать,
Чтоб не прозевать зари.

За муллу не выдавай,
Потому что при луне
Станет руки он тянуть,
К небесам, а не ко мне.

И за мельника меня
Я молю не отдавать,
Мельник к белой льнет муке,
Белую забыв кровать.

Ты отдай за бедняка
Дочь единственную, мать.
Он намерзся и меня
Будет жарко обнимать».

— «Нет перин у бедняка,
Нет пуховых одеял.
И не варится в котле
Дома у него хинкал».

— «Наживное это все —
И перины, и хинкал.
Главное, чтоб муж меня
Ненасытно обнимал...»

Выйдя вновь, Заза-Бика
От ворот не за версту
В разбитном кругу парней
Увидала сироту.

«Здравствуй, славный удалец,
Чья козлиная в горах
Шапка вытерлась давно,
Будто бы ослиный пах.
В костяном твоем ружье
Не свинец внутри ствола —
Пуля войлочная в нем,
Вместо пороха зола.
А черкеска у тебя
Уж не ветхость ли сама?
Чем похвастаешься ты,
Сирота Динмагома?»

— «Тем гордиться я могу,
Что тобою покорен...»
И точеный стан ее
При народе обнял он.

«Ах, оставь меня, оставь,
Я девчонка-сирота».

— «Не оставлю! Я тебе
Подходящая чета».

— «Белою голубкой я
Ринусь вдаль через хребет!»
—«Кинусь, чтоб тебя когтить,
Сизым соколом вослед».

— «Краснобедрою лисой
Спрячусь от тебя в леса».
— «Гончим псом я обернусь,
Чтоб настичь тебя, лиса!»

— « Стану колосом ржаным,
На току рассыплюсь враз!»
— «Я фазаном обернусь
И склюю тебя тотчас!»

— «Облик яблока приняв,
Попаду я на базар!»
— «Душу заложу, но там
Красный откуплю товар!»
— «Ты за мной, Динмагома,
Всюду следовать был рад.
Я тебе открою дверь
И не отпущу назад!»


Две вдовы
На поляне ежевика,
Да пойди-ка собери-ка.
Патимат и Айшат
Обе вдовами сидят,
Год, сердешные, сидят,
Безутешные сидят,
Если кто-нибудь возьмет,
Сразу Патимат пойдет,
Сразу и Айшат пойдет,
Если кто-нибудь возьмет.


Я говорила
Двух горшков одной рукой
Не бери, — я говорила.
Двух красавиц, сокол мой,
Не люби, — я говорила.

Двух горшков не унесешь,
Разобьешь, — я говорила,
Если двух себе найдешь,
Пропадешь, — я говорила.


Колыбельные и детские песни

Колыбельная
Самый лучший подарок
Из возможных даров,
Словно слитый из сливок
Целой сотни коров.

Самый маленький мальчик,
Самый ценный мой клад,
Словно слеплен из жира
Целой сотни ягнят.

Я хочу, чтобы сильным
Подрастал ты, сынок,
Чтобы складным ты был
С головы и до ног.

Будут сильными руки
От ногтей и до плеч,
Ты богатства не будешь
Ни жалеть, ни беречь.

Подрастешь ты и будешь
И умен, и хорош,
Ты всю землю обскачешь
И пешком обойдешь.

Ты, сынок, побываешь
И у туч на груди,
Где пред тем, как пролиться,
Притаились дожди.

Пусть твой взор соколиный
Будет зорок и смел,
Как недельный ягненок,
Ты и мягок, и бел.


Крум-крум
«Где ты, голубь, пропадал?
Крум-крум».
— «Во дворце я ночевал,
Крум-крум.
Хан поймать меня хотел,
Крум-крум.
Но успел я, улетел,
Крум-крум.
Он хотел меня убить,
Крум-крум.
Ощипать и опалить,
Крум-крум,
А еще замыслил хан,
Крум-крум,
Опустить меня в казан,
Крум-крум,
Чтоб пришла его жена,
Потом
Чтоб меня из казана
Вдвоем
Вытащить и посолить,
Крум-крум,
Прожевать и проглотить,
Крум-крум.
Вот что сделать хан хотел,
Крум-крум,
Но успел я — улетел,
Крум-крум».


Голубь
И невзрачен, и убог,
Жил в селенье голубок.
Хоть он бедно жил и худо,
Отвечал добром на зло.
И однажды утром чудо
С голубком произошло.
С крыши он взлетел крутой —
Стала ножка золотой.
А с другой взлетел — другая
Ножка стала золотая.
Ввысь взглянул он тем же утром
Взгляд покрылся перламутром.
Полетел он между скал —
Золотым, как солнце, стал.

Жил неподалеку ворон.
Был ворчун, драчун и вор он,
Встретил он у родника
Золотого голубка:
«Как ты, голубь, стал таким,
Не простым, а золотым?»
Отвечает голубок:
«Был и сер я, и убог.
С крыши я взлетел крутой —
Стала ножка золотой.
А с другой взлетел — другая
Ножка стала золотая.
Ввысь взглянул я нынче утром —
Взгляд покрылся перламутром,
Покружился между скал —
Золотым, как солнце, стал!»

Весь дрожа от нетерпенья,
Ворон полетел в селенье,
Чтобы счастья попытать,
Золотым, как солнце, стать.
С первой крыши он взлетел —
О трубу ногой задел.
С переломанной ногой
С крыши он взлетел другой.
Ввысь на небо поглядел —
Взгляд его окаменел.
Полетел он между скал —
Словно камень, вниз упал.


Цып-цып-цып
Цып-цып-цып,
Мы принесли
Коноплянке конопли,
Перепелочке — зерно,
Куропаточке — пшено,
Индюшоночку — пшеницы,
Утеночку — чечевицы,
А тебе я дал
И себе я взял
Хинкал!


____________


Текст воспроизведен по изданию:
«Антология Дагестанской поэзии». Том I. Песни народов Дагестана.
Дагестанское книжное издательство, 1980.
Составители: К. И. Абуков, А. М. Вагидов, С. М. Хайбуллаев

© Scan - A.U.L. 2009
© OCR - A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Махачкала. 1980.