ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Аноев. «Воспоминания о боевой службе на Кавказе».

Военный сборник, № 3–5, 1877 г.

Аноев

Воспоминания о боевой службе на Кавказе

Оглавление

Движение в ауховское обществе в 1858 году

Прибытие на Кавказ

Укрепление Буртунай

Движение в Дылым

Размен пленных

Движение в урочище Касталы

Ичкеринский поход в 1859 году

Сборы и движение Дагестанского отряда в Ичкерию

Набег

Дело 14-го марта

Окончание

Поход в Средний Дагестан

Настоящие записки, составленные спустя более полутора десятка лет, не имеют характера исторического описания кавказской войны, а заключают в себе простой рассказ о совершившемся на моих глазах. В памяти моей до мельчайших подробностей живо рисуются все события, свидетелем которых я был сам, и потому рассказ свой я основываю единственно на моих отрывочных записках и своих воспоминаниях. Начиная его с того именно времени, когда я, к 1858 году, явился на Кавказ и поступил на службу в Д-ский пехотный полк, я останавливаюсь на периоде времени с августа 1858 года по август 1859 года включительно.

Автор.


Движение в ауховское обществе в 1858 году.

Прибытие на Кавказ.

В конце июня 1858 года подъехали мы к предгориям главного Кавказского хребта. В станице Шелкозаводской, расположенной на реке Тереке, тогдашней границе безопасного места на кавказской линии, нам пришлось остановиться, так как далее ехать без оказии было уже нельзя. Почты тогда еще не существовало, а все посылки и письма перевозились при той же оказии. Сами путешественники должны были нанимать возчиков по условной плате, а те, пользуясь такими случаями, брали за провоз большие деньги.

Дорога идет сначала у подножия гор, а с последней станции, при Кунт-Кале, сворачивает в горы и до самой почти Темир-Хан-Шуры идет по руслу речки Шуринки. Небольшая эта река в жаркое время года до того ничтожна, что пешему человеку легко перешагнуть ее, не замочив даже своих ног; но надобно видеть эту реку во время сильного дождя в горах, откуда она и берет свое начало: не более трех, четырех часов спустя после дождя в ней, прибывает такое громадное количество воды и притом течение становится столь быстрым, что нужно иметь очень большую смелость чтобы отважиться на переправу. [399]

В Кунт-Кале вся оказия наша, по неимении в ауле никаких ночлегов для приезжающих, расположилась ночевать на небольшой площадке близ садов аула, и так как вечер едва только начинался, то к нам набежало из аула множество мальчишек и праздного народа.

Обруселые мальчики уже не дичились нас, русских, и предлагали показать за шаур (Шаур — пять копеек серебром.) свое искусство стрельбы из лука. Действительно, на расстоянии 20 или 25 шагов, мальчик лет восьми попадал совершенно верно в намеченную точку на камне.

Чуть свет мы тронулись в дорогу. Укрепление Темир-хан-Шура в 1858 году было далеко непривлекательное местечко: несколько казенных зданий некрасивой архитектуры (Один только дом командующего войсками в Прикаспийском крае — довольно красивое здание — резко отличался от всех остальных.), немощенные и грязные улицы, одноэтажные, маленькие солдатские домики в два, три окна, да несколько домиков покрупнее — офицерских, — вот и все. Укрепление так необширно, что в какой-нибудь час времени можно было обойти все улицы и побывать на базаре, который летом представляет весьма интересный вид; для всякого приехавшего в первый раз на Кавказ: груды винограда, персиков, арбузов и мешки с сушеными фруктами громоздятся большими кучами около маленьких лавочек, персиян-торговцев.

Пробыв три дня в Шуре, мы дождались конной оказии, и на простой повозке, по довольно сносной дороге, направились в Евгениевское укрепление.

Дорога от Шуры до Евгениевского шла сначала по широкой и ровной долине вплоть до, так называемых, «Волчьих ворот». Проехав две близко сошедшиеся небольшие горки, составляющие «Волчьи ворота», мы далее следовали до самого Евгениевского укрепления по холмистой местности.

От Шуры до Евгениевского почва совершенно глинистая и растительность на ней очень жалкая: редкий бурьян и бедные пастбища дают летом и зимой пищу для невзыскательных горских баранов.

Не доезжая версты полторы до укрепления Евгениевского, среди голых и каменистых скал, путник замечает маленькие каменные башенки с красными железными крышами. Это небольшое, на один батальон, укрепление, построено еще генералом Головиным после взятия Хубарских высот и ауле Черкея в 1841 году, для обеспечения укрепленного моста через реку Сулак от набегов горцев из [400] Салатавии в Шамхальство Тарковское. Оно расположено на небольшой, но ровной площадке, на правом берегу Сулака, против знаменитого в прошлом, но теперь разоренного аула Черкея. Прямо, по ту сторону реки, возвышается довольно крутая гора, по которой идет дорога в строившееся тогда укрепление Буртунай — штаб-квартиру Д-ского пехотного полка. По этой-то дороге приходилось на другой день нам отправиться.

Окруженное со всех сторон крутыми горами, Евгениевское укрепление находится как бы в котловине, недоступной для ветров и в особенности северных, почему климат там вообще тепел, а в летнюю пору жары доходят иногда до 45 градусов. Несмотря, однако, на сильные жары, большое изобилие фруктов, при большой сухости почвы, там совершенно не бывает болезней, свойственных жаркому климату; зима же тамошняя проходит почти без снега.

С окончанием войны на Восточном Кавказе, укрепление Евгениевское было упразднено, и остались только лишь две маленькие башенки по обеим сторонам каменного моста, где и до сего времени помещается наш небольшой караул.

Укрепление Буртунай.

В Евгениевском мы лишь переночевали, и на другой день с оказиею, состоявшею уже из целого батальона пехоты и двух орудий, отправились в Буртунай.

Погода была пасмурная. По горам ходили тучами густые облака.

Переправившись по мосту через Сулак, оказия тотчас же начала круто подниматься в гору. В то время дорога в Буртунай была еще плохо разработана русскими, и по ней можно было ехать лишь верхом или пешком. Мне не удалось достать себе верховой лошади и потому пришлось рассчитывать на свои ноги. Легко одетый, я чуть было не поплатился на первых же порах.

Подъем на гору был очень трудный и хотя я шел сначала бодро, но скоро пришлось почувствовать себя далеко непривыкшим к такого рода путешествиям. С большою завистью смотрел я на солдатиков, которые, под тяжестью своей ноши: ружья, мешка с хлебом, шинели и сумки с 60 боевыми патронами, шли себе преспокойно и, покуривая свои коротенькие трубочки, весело подтрунивали друг над другом, с приправою веселых острот. Чем выше мы поднимались, тем становилось все прохладнее, и туман, уже окружавший нас, сыпал изморозью, пронизывавшею нас до костей. Огромный чарводарский транспорт, бывший в нашей колонне, на вьюках которого везлись [401] артиллерийские снаряды в Буртунай, задерживал движение на каждом шагу.

Приходилось сделать двенадцать верст крутого подъема, чтобы податься к перевалу, т. е. к горе Ибрагим-Даде, плато которой возвышается на 7,000 футов над уровнем моря. «Проклятая эта Ибрагим-Дада!» называли ее солдаты. И действительно, скольких жертв она стоила! Не проходило ни одного года, чтобы не замерз на ней кто-нибудь. Выйдут, бывало, солдатики из Евгениевского в хорошую погоду, а смотришь, на Даде этой бушует метель. Впрочем, нужно было пройти по верхнему плато этой горы версты две, а затем уже начинался спуск до теренгульского оврага, на другой стороне которого расположен был штаб Д-ского пехотного полка.

После значительного привала под самою горою, мы благополучно перешли ее и спустились к Теренгулу. Здесь следует сказать несколько слов об этом замечательном теренгульском овраге.

До 1857 года, т. е. до взятия аула Новый-Буртунай, который лежит верстах в четырех ниже теренгульского оврага и Старого-Буртуная (Аул Старый-Буртунай хотя и был взят русскими в 1845 году, но войска наши тогда здесь не утвердились и ограничились только разорением его.), овраг этот был сплошь покрыт громадным заповедным лесом. Шамилем запрещено было, под смертною казнью, рубить хотя бы сучья этого леса, и пройти овраг, не зная всех тропинок его, было положительно невозможно. Обеспеченный с этой стороны от вторжения русских в Салатавию, Шамиль ограничился постановкою одной сторожевой башни на буртунаевской высоте, в которой для наблюдения всегда находились несколько человек мюридов. В 1857 году, когда предположено было занять Буртунай, как важный для нас пункт в стратегическом отношении, собран был в мае месяце значительный отряд, который и двинулся от укрепления Евгениевского. Пользуясь густым туманом, отряд, по совершенно открытой впереди оврага местности, пробрался незамеченный горцами к самому Теренгулу и, имея при себе хорошего проводника-горца, перешел по незнакомым тропинкам на другую сторону, но так тихо и скрытно, что из сторожевой башни мюриды заметили движение русских только тогда, когда часть отряда была уже на горе. Как водится, башню разорили, мюридов-сторожей перекололи и отряд занял высоты. Узнав обо всем этом, Шамиль быстро собрал полчище в несколько сот тысяч конных и пеших, привез свои орудия и став на позицию за небольшою балкою, с западной стороны, несколько дней стрелял по нашему отряду. Вреда особенного, однако, [402] он не причинил войскам и скоро удалился с своими мюридами восвояси. Взяв теренгульский овраг, можно было овладеть и аулом Новый-Буртунай, и, действительно, в том же году, в ночь с 4-го на 5-е октября, аул этот был взят штурмом.

Так пал аул Новый-Буртунай, а с ним погиб и заветный лес теренгульский, вековые чинары которого пошли на постройку нового укрепления — Буртунай.

Буртунаевские высоты с огромными лугами и великолепною на них травою были весьма важны для скотоводства Аварии, Андии и Салатавии. Жителям окружных аулов пришлось много потерять, допустив русских на эти высоты: стада их, за недостатком пастбищных мест, должны были значительно уменьшиться, а самим им пришлось бросить свои жилища и углубиться дальше в Большую Чечню и за Андийский хребет.

Буртунаевская возвышенность лежит по скату горы, плоскость которой имеет от 15 до 20º наклона к западу. По склону этой площади расположено амфитеатром самое укрепление с форштатом. С южной стороны, где стоит кавальер-батарея, в небольшом овраге протекает маленькая горная речка, снабжающая весь штаб превосходною водою.

Ниже теперешнего укрепления, над небольшою, но лесистою балкою возвышается невысокий курган, который носит и теперь название «Шольцова кургана», по случившейся на нем кровавой катастрофе в 1857 году. Я расскажу этот случай, как слышал от других.

В первое время по занятии войсками Буртуная, для обеспечения на случай опасности, которая более всего могла грозить с западной стороны, как лесистой, ежедневно днем нужно было выставлять пикет на удобное место. Для этого упомянутый курган был выбран. И вот, в один из несчастных для нас дней, пикет отправился на место рано утром под командою Д-ского полка штабс-капитана Шольца. Не предвидя особенной опасности для себя, Шольц не соблюл всех правил форпостной службы и, приближаясь к своему посту, не выслал вперед разведывающего патруля. Горцы давно уже заметили, что русский пикет ходит всегда без всяких предосторожностей и решились воспользоваться такою оплошностью, чтобы вырезать его. Как и всегда, все было тихо;, но едва солдаты составили ружья в козлы, как горцы, бывшие еще с ночи в засаде за курганом в овраге, выскочили из оврага и, дав залп из ружей, бросились в шашки. Штабс-капитан Шольц и все солдаты были изрублены в куски и спасся лишь только один из рядовых, [403] который тоже получил рану, но, в суматохе незамеченный горцами, спрятался в кусты и пролежал там до конца катастрофы. Все это произошло на глазах всего отряда. Пока назначенная из лагеря подмога добежала до места происшествия, все было уже кончено, и горцы успели скрыться. Штабс-капитана Шольца нашли между солдатскими трупами страшно изрубленного и совершенно обнаженного.

С этого памятного для нас дня курган носит имя «кургана Шольцова». Тело его и солдат схоронили на том же кургане, и поставленный над ними белый крест виден и теперь еще из укрепления.

Относительно климата, можно сказать, что в Буртунае он превосходен. Буртунай возвышается около 5,000 футов над морским уровнем. Летом бывает лишь теплая погода, но жаров никогда; нет там ни мух, ни других насекомых, которые в низменных местах Кавказа причиняют немалое неудобство. Хотя климат Буртуная большею частью довольно ровный, однако и среди лета нам приходилось иногда видеть зиму — на короткое, впрочем, время. В 1861 году, в июле месяце на киркинской возвышенности, которая лежит к югу от крепости и отделяет Гумбет от Салатавии, оказия, шедшая из гор в Буртунай, под командою нашего полка штабс-капитана Ф-ского, едва было совсем не погибла от метели на горе, и только благодаря опытности колонного начальника — старого кавказца, потеряла лишь двух человек солдат и несколько лошадей с вьюками, свалившихся и замерзших в овраге.

Движение в Дылым.

Для постройки нового укрепления Буртунай еще с весны был собран отряд из нескольких батальонов 21-й пехотной дивизии, под начальством генерал-адъютанта барона Врангеля. Барон Врангель в половине августа, как слышно было, намерен был предпринять движение в непокорное нам ауховское общество, жители которого, населявшие все пространство от Буртуная и до плоскости, издавна отличались особенною неприязнью к русским и, находясь теперь в близком соседстве могли беспрестанно вредить войскам, занимавшим Буртунай. Целью такого движения было уничтожить неприятельские хлебные посевы на полях, которые были уже готовы к сбору, и расчистить просеки, начатые еще в прошлом году.

В начале августа нашему батальону (я состоял в 4-м батальоне) пришлось отправиться на покос.

Хозяйственная часть войск на Кавказе велась тогда своеобразным путем. Заготовление сена, например, производилось самими войсками [404] следующим образом: отправляются бывало батальона два (смотря по назначение) в полном составе, куда-нибудь на хорошую поляну; накосят сена и перевезут его в свой штаб; а не достанет накошенного на зиму — идут опять эти два батальона в горы, навьючат лошадей неприятельским сеном, которое запасено у горцев в скирдах на полянах на всю зиму, и возвратятся себе домой с хорошим запасом на долгое время.

Бывали, конечно, случаи, когда такого рода приобретения стоили нескольких человек убитых и раненых, да ведь на Кавказе почти каждый шаг стоил тогда жертв.

Мы стояли еще на покосе, когда 19-го августа 4-му батальону было приказано возвратиться в штаб-квартиру и, запасясь провиантом, 20-го числа выступить в составе целого отряда в урочище Дылым.

Походные наши сборы были очень недолги, и рано утром 20-го августа все было уже готово к выступлению: палатки сняты и уложены на вьюки, провиант роздан солдатам и патронные сумы пополнены. После напутственного молебна, начальник отряда, барон Врангель, проехал по нашим рядам, поздравил нас с походом и отряд, с песенниками впереди, двинулся по дороге к аулу Новому Буртунаю. Старая татарская дорога, по которой мы шли, была до того узка, что весь отряд должен был растянуться на большое расстояние: вскоре белый, живой змейкой заколыхался он по зигзагам гор и оврагов.

Было превосходное, ясное утро, обещавшее нам жаркий день. Солдаты на походе сбросили с себя мундиры, привязав их сзади к сухарному мешку.

Офицеры все были верхами. В походе это отступление от устава не только никогда не преследовалось начальством, но чуть ли даже не вменялось в обязанность иметь офицеру лошадь, и именно, на том основании, что на строевого офицера возлагались иногда такого рода поручения, которые он не мог бы выполнить никак, не имея у себя верхового коня. Почти у всякого офицера, кроме того, имелась еще вьючная лошадь, на которой везлось в походе все необходимое. Были, конечно, у нас и такие бедняки офицеры, которые ограничивались и одною верховою лошадью, но тогда сзади к седлу привязывались переметные сумы, а на них свернутая трубочкою черкесская бурка. Таким образом, при офицере находилось необходимое походное хозяйство и некоторый запас белья и платья. Бурка могла заменить постель, а подушка от седла, при надобности, шла под голову.

К полудню того же дня без выстрела мы легко добрались до [405] урочища Дылыма и расположились лагерем на огромной и ровной поляне, сплошь засеянной неприятельскою кукурузою. Приказано было тотчас же вытоптать и скосить всю кукурузу и в какие-нибудь полчаса времени, все поле было уничтожено. По лагерю везде закурились небольшие костры и солдатские котелки — непременные спутники кавказских солдат — со спелыми наготками кукурузных головок усеяли собою окраины костров. Два дня простояли мы лагерем, почти не видя неприятеля. Показывались, правда, где-нибудь вдали от нас по несколько человек конных горцев на опушке леса; но, обыкновенно, постоят, потолкуют между собою, да и скроются опять.

Наконец, вечером 22-го августа, отдано было приказание выступить завтра с рассветом на рекогносцировку. Движение предполагалось сделать быстрое, без палаток и налегке. Провианта брали с собою лишь на два дня.

Глубокая и ясная ночь стояла еще на небе, когда я услыхал шум поднимавшихся уже солдат. По лагерю раздавались крики фельдфебелей: «выходить людям к расчету». Я вышел из палатки и пошел по передней линии. Кое-где светились еще костры и солдаты группами стояли вокруг них, покуривая свои трубочки и ведя игривые разговоры. В офицерских палатках, там и сям, виднелись огоньки. Я зашел на огонек в палатку к штабс-капитану К-му. Он, совсем уже одетый, в белой фуражке, сидя на барабане, допивал свой чай.

— А! да вы тоже с нами, и уже совсем готовы! — говорил он, увидя меня. — А должно быть придется мне, — добавил он, — поздравить вас завтра по возвращении нашем назад в лагерь.

— С чем, г. капитан.

— С обновлением, юный мой. Ведь придется же, вероятно, покланяться неприятельским пулям; так бывало на первых порах со всеми нами. Смотрите же, добавил он мне наставительно, соблюдайте хладнокровие, хотя бы пришлось видеть убитых и раненых своих. А главное, в деле не думайте о смерти.

У меня ёкнуло сердечко от предстоящего мне обновления; но я, храбрясь, отвечал, что во всяком случае трусить не буду.

Проиграли горнисты сбор и все были на своих местах. Забежав в свою палатку — когда в ней никого не было — усердно положил я на восток три земных поклона, поцеловал свой маленький золотой образок, надетый на меня рукою матери при отправлении на Кавказ, и присоединился к своей роте. [406]

— «Справо по отделениям, марш!» — командовали по-очередно ротные командиры и роты, одна за другою, вытягивались вперед.

Мы не прошли еще и трех верст, как уже показалась заря, а затем и солнышко.

Наш 4-й батальон, составляя авангард колонны, шел впереди, имея справа и слева густо рассыпанную по лесу цепь стрелков, в которой находился и я.

Быть в цепи, при движении в лесу, крайне неприятно; дороги нет никакой, да вдобавок и сучья хлещут по лицу, угрожая выколоть глаз. Ко всему этому надобно быть до крайности осторожным относительно неприятельских засад. Нередко, как рассказывали мне, бывали случаи, что горцы, делая такие засады, нападали врасплох на цепь и рубили по несколько звеньев разом. При неожиданности и той быстроте, с какою они всегда производили такие внезапные нападения, помощь редко достигала своей цели.

Мы прошли без выстрела до укрепления Кишеня и на реке Ярык-су расположились биваком. Живо разложили солдаты большие костры и заварили свое походное кушанье — мамалыгу (Мелкие сухари, сваренные в воде с салом.). Логовище, конечно, приходилось устраивать себе на открытом, воздухе, но это еще небольшое неудобство на Кавказе, где у всякого офицера найдется черкесская бурка. Завернувшись в такую бурку, спать превосходно, а главное, совершенно безопасно от скорпионов и фаланг, которые во множестве водятся в иных местах Кавказа, но, как известно, очень боятся бараньей шерсти и потому бегут от всякой бурки.

Дойдя до Кишеня и обозрев всю местность от Дылыма, мы на другой день с рассветом тронулась назад. Теперь приходилось следовать в обратном порядке и потому, составляя арьергард, мы замыкали движение отряда.

По опыту ли или уже по какому-то присущему кавказцам чутью, все говорили о неминуемой стычке с горцами; и, действительно, собравшаяся сильная партия горцев ожидала нашего возвращения в очень удобном для них месте. Но барон Врангель через лазутчиков уже знал о другой незанятой неприятелем дороге для нашего отступления, а потому, пройдя от Ауха верст шесть, двинул авангард вправо по новой дороге. Заметив наш маневр, горцы толпами бросились по лесу к нам наперерез и, прикрываясь лесом, завязали сначала с авангардною цепью незначительную перестрелку. Неприятельские выстрелы с громовым раскатом раздавались по лесу и издали резко отличались от наших. Продолжая свое движение, арьергард наш [407] вышел, наконец, на небольшую поляну, окруженную густым чинаровым лесом. Здесь-то и посыпался на нашу цепь град пуль из-за деревьев леса. Надобно сказать, что горцы имели обыкновение при отступлении русских наседать более всего на хвост колонны, и потому, как и всегда, открыли теперь по нас сильный огонь. Находясь в правой цепи, я слышал свист сотни неприятельских пуль, и не скрою, на первый раз, испытывал довольно сильное, тревожное ощущение: мне казалось тогда, что живым из перестрелки я наверное не выйду.

В ответ на неприятельские выстрелы цепь наша, с своей стороны, открыла довольно частый и беглый огонь, который, впрочем, едва ли был действителен так как горцы были хорошо прикрыты. Движение продолжалось, но время от времени по цепи слышались крики, требовавшие носилки для раненых. Как теперь помню, невдалеке от меня в цепи ранили в шею молодого стрелка Сушкова. Пуля прошла ему навылет и согнула шею его так, что и выздоровев потом, он долго не мог прямо держать головы. Раненый, Сушков ни за что не хотел отдать своего ружья и идти на перевязочный пункт, и на все доводы отвечал, что дойдет до лагеря сам. Его взяли, наконец, под руки и вывели из цепи.

Полянка, по которой приходилось нам идти под сильным неприятельским огнем, была, впрочем, не велика; далее был спуск к небольшому болоту, где горцам обстреливать нас уже было неудобно, а потому выстрелы начали мало по малу смолкать.

Стоя на пригорке, наш батальонный командир подполковник К-ев заметил несколько человек верховых горцев, которые, вероятно, следили за нашим отрядом. Он приказал командиру 4-й стрелковой роты вызвать лучшего стрелка к себе.

— Филипчук! — крикнул ротный командир, обращаясь к своим людям, бывшим в цепи.

— Послать Филипчука к командиру! — раздалось по цепи и молодой, красивый солдатик явился на арену.

— Сколько свалил татарвы? — спросил, шутя, батальонный командир, обратившись к Филипчуку.

— Не могу знать, ваше высокоблагородие. В лесу не угадаешь: убит или нет.

— Ну, так вот, отличись. Покажи вон тем кавалерам, которые под лесом, что, мол, видим их.

— Попытать можно, ваше высокоблагородие, да только далеко. Тут, [408] пожалуй, будет более тысячи шагов, говорил солдатик, расставляя свои сошки для стрельбы.

Поставив ружье в сошки и припав к земле, Филипчук приложился, выжидая удобную минуту, когда горцы несколько сгруппируются. Наконец, выстрел раздался и видно было, как горцы засуетились, подхватили одного и быстро скрылись в лесу. Было ясно, что пуля Филипучка сразила наповал или сильно ранила одного из джигитов. Приз был выбит. Филипчук получил от подполковника К-ева три рубля серебром, а за поход военный орден.

На следующей день, барон Врангель посетил наших раненых, которые лежали в общей палатке и каждого из них обласкав, приказал принести им от себя чаю и булок.

После дневки, мы, 26-го августа, снялись с позиции и по старой дороге потянулись обратно в свою штаб-квартиру, Буртунай. Горцы, как видно, не хотели на этот раз пропустить нас спокойно и, собравшись в небольшие партии, в лесу с правой стороны дороги, выжидали нашего обратного движения.

Мы едва поднялись на небольшой, узкий хребет, который тянулся от нашей дылымской позиции до аула Новый-Буртунай и по которому лежал наш путь, как из леса с правой стороны опять засвистали пули над нашими головами. Кучи хвороста и громады-чинары, сваленные топором нашего солдата, при рубке здесь недавней просеки, давали хорошее закрытие неприятелю, который, по мере нашего движения, тоже подвигался вперед, давая знать о себе маленьким дымком выстрелов.

Пули начали посвистывать около нас все чаще и чаще; приказано было открыть пальбу и по всей нашей линии затрещали выстрелы. Впрочем, эта перестрелка не принесла нам особенного вреда и мы ограничились потерею ранеными, кажется, двух-трех человек нижних чинов; зато неприятель, по рассказам лазутчиков, понес в эти два дня значительные потери от наших новых нарезных ружей.

До самого Нового-Буртуная горцы преследовали нас выстрелами, но за аулом дорога сворачивала влево и шла по открытым, полянам, где неприятель не рискнул нас преследовать и перестрелка, наконец, совсем прекратилась.

Перед Буртунаем (штаб-квартирою) мы перестроились. Песенники хором затянули свои удалые песни, и мы, довольные своим возвращением, вошли в штаб, приветствуемые полковыми дамами, которые собрались для встречи нас на угловой батарее крепости. [409]

В Буртунае весь отряд скоро был распущен на время по домам; нам же, по недостатку помещения в казармах, пришлось захватить снек в палатках.

Размен пленных.

В буртунаевском крепостном каземате содержалось несколько человек пленных горцев, захваченных нами в разное время и при разных случаях. О размене этих пленных давно уже велись переговоры с Шамилем и, когда все дело уладилось, мы с своей стороны, по условию, должны были отдать 20 человек горцев, взамен восьми русских, находившихся в плену у Шамиля. И вот, в ноябре того же 1858 года, в один из пасмурных и холодных дней, 4-й батальон нашего полка, при двух орудиях, под командою подполковника К-ева должен был отправиться для этого размена. Местом для размена пленных назначена была маленькая речка, протекавшая под разоренным аулом Новый Буртунай.

Мы выступили из крепости с полными боевыми силами,, взяв с собою и пленных горцев, которых преобразили в каких-то солдат, дав им новые шинели и папахи.

Не дойдя полуверсты до назначенной речки, мы стали на позицию, направив свои орудия в сторону неприятеля. На неприятельской стороне, за речкою, никого еще не было видно и долго пришлось нам ждать, проклиная холод и «проклятую татарву», как называли солдаты горцев, когда показался, наконец, верховой татарин, во всю прыть скакавший от горы Мичика. Махая нам своею косматою тавлинскою папахою, чтобы по нем не стреляли, он начал спускаться по дороге к речке. Мы думали сначала, что это передовой, который едет сообщить нам о прибытии пленных, но скоро пришлось разочароваться. Подъехавший к нам горец, посланный от Шамиля, через переводчика объявил начальнику колонны, что пленные утомились дорогою и остановились ночевать в небольшом ауле, верстах в 15 от нас, и что лишь только завтра в это время пленные могут быть здесь. Общая досада, что пришлось совершенно даром зябнуть, ожидая благоприятного конца дела, выразилась у всех; но делать было нечего и нам приходилось ни с чем возвращаться домой.

Подполковник К-ев ясно понял, что явившийся татарин имеет целью высмотреть расположение и числительность нашего отряда, и только лишь под другим предлогом пленные не были приведены на этот раз. А потому, желая пугнуть немного горца, с серьезным [410] видом объявил ему через переводчика, что за несдержанное Шамилем слово, горец должен ответить и потому оставляется у нас в залоге и отправится с нами в крепость. Затем, обратившись к солдатам, крикнул «в ружье» Тавлинец, не ожидая ничего подобного и видя бегущих с разных сторон солдат к своим ружьям, вообразил, что его хотят обезоружить, инстинктивно выхватил свою шашку, приготовляясь защищать свою свободу. Дело, однако, скоро объяснилось и он, несколько сконфуженный, должен был вложить свою шашку опять в ножны.

Припугнув немножко горца, подполковник К-ев объявил, что отпускает его, но с условием, чтобы завтра пленные были приведены сюда непременно; в противном же случае размена не будет вовсе.

К девяти часам утра следующего дня, на том же месте, мы расположились в прежнем порядке. Но на этот раз ожидать долго нам не пришлось, и в скором времени от Мичикского ущелья, по хребту Буртунаевской горы, показались со значками толпы конных мюридов, оглашая воздух пением своей национальной песни: «Ля-иллахи-алла!»

Вся масса конных горцев остановилась на горе против нас, и вскоре к нам спустился вчерашний парламентере для заключения условий, которые состояли в том, что как мы, так и они должны сопровождать пленных с двадцатью человеками до речки; остальным не трогаться с места. Условие это хотя и было принято нами, но опытный в делах с горцами подполковник К-ев отдал приказание батальону и артиллерии быть готовыми ко всякого рода случайностям и, по первому его знаку, тотчас же открыть огонь по горцам. Нечего и добавлять, что как пехота, так и артиллерия никогда не выходили из укрепления без зарядов в дуле.

Сойдясь вместе с нашими на самой речке, пленные были сосчитаны и переданы. Освобожденные пленники, как будто боясь попасть опять к горцам, едва вступили на нашу сторону, как, не дожидаясь даже конвоя, бегом бросились к нам на гору.

Пленников было восемь человек, большею частью солдат, из которых некоторые были в горах уже очень давно; в числе пленных был также грузинский священник, взятый в плен в 1854 году при вторжении Шамиля в Кахетию. Все они до того изменили свой внешний вид, что с трудом можно было признать в них русских. Страшно истомленные и едва прикрытые каким-то рубищем, они имели жалкий вид и невольно вселяли глубокое сострадание к себе. Радость их освобождения из плена была [411] так сильна, что, добежав до нас, они бросились целовать землю и со слезами на глазах не переставали благодарить за свое возвращение, хотя, конечно, благодарность эта не принадлежала нам; мы в этом деле были лишь только исполнителями высшей власти.

Во все время размена никакого беспорядка не произошло, и нам хорошо видно было, как горцы с участием занимались своими освобожденными.

По окончании размена, мы возвратились в крепость, а горцы опять затянули свое обычное «Ля-иллахи-алла» и потянулись к Мичикскому ущелью.

Движение в урочище Касталы.

Роспуском салатавского отряда, после движения в ауховское общество, не окончились наши экспедиции в 1858 году, и в декабре месяце отряд, под командою барона Врангеля, снова был собран в урочище Касталы, куда нашим трем батальонам пришлось выступить из Буртуная в первых числах декабря.

Цель сбора состояла теперь в том, чтобы отвлечь неприятельские силы от главного чеченского отряда, действовавшего в Большой Чечне; и, вместе с тем, сжечь неприятельские запасы сена. Кроме того, расчистить просеку от урочища Касталы до Кишень-ауха.

Походные движения зимою на Кавказе хотя и имеют ту выгоду, что дают возможность отрядам более беспрепятственно проходить по лесам, которые без листвы делаются прозрачными, но зато двигаться по снегам и страшным, в иных местах, сугробам весьма нелегко.

День выступления наших батальонов из Буртуная был, к счастью, довольно теплый, и мы с утра тронулись вдоль теренгульского оврага, через хубарские высоты, на аул Большой-Зубут, брошенный и разоренный самим неприятелем. Без выстрела и всяких препятствий со стороны горцев, без дороги и почти ощупью добрались мы к вечеру до небольшой ореховой рощицы в Касталах, где и стали лагерем. Расчистив снег, насколько это было возможно, для разбивки палаток, мы так и расположились на мерзлой земле.

Нельзя не сделать здесь небольшого замечания по поводу того обстоятельства, что сколько не приходилось нам и впоследствии делать зимних экспедиций в Чечне и за Кубанью при таких же условиях, у нас больных простудою почти никогда не бывало.

По обыкновению, тотчас по устройстве нашего лагеря, все принялись за костры. Солдаты на Кавказе не имели особенной склонности [412] оценивать прекрасных произведений природы: жаль было глядеть, как толстые, превосходные ореховые деревья нашей рощицы валились под их топорами. Впрочем, барон Врангель, в высшей степени добрый и гуманный человек, был крайне недоволен истреблением ореха, когда под рукой был чинар, и по прибытии своем к отряду тотчас же строго запретил рубку ореховых деревьев.

С следующего же дня отряд наш принялся за рубку леса, который, как я сказал уже, начинался от самой нашей позиции, и ежедневно по четыре батальона отправлялись на расчистку новой просеки.

Переходя целым отрядом с позиции на позицию в продолжение десяти дней, мы, почти нетревожимые неприятелем, расчистили новый путь к Кишень-ауху. Наконец, назначена была войскам нашим рекогносцировка, причем отдано было приказание сжечь неприятельские запасы сена.

Целый день, по колено в снегу, при довольно ощутительном холоде, мы быстрым маршем переходили по разным направлениям, следуя указанию наших лазутчиков, причем путь наш обозначался огромными столбами дыма, застилавшими почти всю окрестность.

Снежная зима, обнаженные леса и действие отряда в Чечне, куда, главным образом, отвлечены были неприятельские силы, дали нам возможность почти безнаказанно исполнить поручение, причем вся наша потеря в людях ограничивалась, кажется, одним или двумя ранеными в небольшой перестрелке, да несколькими ушибленными от падения деревьев при рубке леса.

Таким образом, в продолжение десяти дней неприятельское сено, остававшееся еще на полянах, было нами уничтожено; просека расчищена и 18-го декабря мы были уже на пути к Буртунаю.

Этою последнею экспедициею в 1858 году кончились действия салатавского отряда, который сам понес сравнительно небольшие потери; но наступил 1859 год, год замечательный в летописях войны на восточном Кавказе.

II

(См. «Воен. Сборн.» 1877 г. № 4.)


Ичкеринский поход в 1859 году.

Сборы и движение Дагестанского отряда в Ичкерию.

Весело и шумно проводили мы в своем штабе масленицу в 1859 году. Все знали уже на первой неделе поста, что выступят наши три батальона в поход в Ичкерию, столь памятную русским по событиям 1845 года.

Походы в горы и сопряженные с ними тяжелые труды и разного рода лишения, которые нам приходилось подчас нести в нашей кавказской войне, не только не пугали никого, но, напротив, всякий поход имел для нас свою неотъемлемую прелесть. После долгой и скучной стоянки по крепостям и мирным аулам, весть о походе, да еще весною, когда природа Кавказа вообще становится хороша, производила во всех нас неподдельную радость, так что на лицах остававшихся была даже заметна некоторого рода зависть, с какою смотрели они на сборы наши в поход, и кому можно было, всякий старался о прикомандировании к действующим частям.

Днем выступления наших батальонов из штаба было назначено 25-е февраля. В природе замечалась уже большая перемена, и наша суровая буртунаевская зима, исчезавшая с каждым днем, давала нам надежду освободиться скоро и от снега, и от шуб.

Предстоящий поход в Ичкерию должен был, как ожидали, затянуться надолго, и потому шли большие приготовления: роты сушили сухари, запасались обувью; офицеры снаряжали себе вьюки и подкармливали лошадей.

В назначенный для выступления день, еще до зари, солдаты в боевом снаряжении начали шнырять по улицам форштата, кто по служебным, а кто, просто, по своим, преимущественно, сердечным делам.

Отслужив напутственный молебен, мы тронулись по дороге к Евгениевскому укреплению, имея на этот раз при себе, кроме вьючного, и колесный обоз. [189]

После полудня мы спустились к Евгениевскому и расположились лагерем на большой площадке в новом ауле Чиркей подле самых крепостных стен. Толпы чиркеевцев окружили нас и выведывали, куда мы идем, но получили в объяснение немного, потому что и сами-то мы не совсем верно знали о главной цели нашего движения.

Переночевав в Евгениевском, мы потянулись к Чир-юрту. Сорокаверстный переход, по страшной грязи, утомил нас до крайности, и выступив до рассвета из Евгениевского, мы едва лишь только к ночи могли добраться до Чир-юрта, где в то время расположены были штабы двух драгунских полков. Об обозе, т. е. палатках и наших вещах, нечего было и думать; грязная дорога задержала весь наш обоз настолько, что ранее другого дня ожидать его было нельзя. Приходилось располагаться на грязи не евши, да еще вдобавок под серым небом, из которого, того и гляди, сыпнет снегом или дождем. Однако, некоторые из старых офицеров, успевших взять собственные вьюки вперед, скоро примостились за походными закусками, и при свете стеариновых огарков грелись горячим чаем, считавшемся в таких случаях за величайшее земное благо. Молодые офицеры пользовались приглашением владетелей самоваров, с нетерпением ожидая своей очереди.

На другой день по маршруту батальонам нашим приходилось делать здесь дневку, что было очень кстати, потому что солдаты были сильно утомлены переходом из Евгениевского, а между тем предстояло сделать около тридцати верст до укрепления Хасав-юрта по еще более топкой и скверной дороге.

Теплая, ясная погода на другой день распустила окончательно землю, так что переход приходилось совершать по жирной черноземной грязи, где ноги при движении скользили назад и укорачивали наш шаг. Тяжело и медленно тащились мы к Хасав-юрту и лишь далеко за полдень добрались до крепости, где и расположились лагерем на ночлег.

Во время пребывания нашего в лагере при Хасав-юрте к нам присоединились: 21-й стрелковый батальон, батальоны Апшеронского полка, драгуны, милиция и артиллерия. Составившийся таким образом отряд должен был выступить в горы и, пройдя ауховское общество, вторгнуться в Ичкерию.

1-го марта весь отряд выступил на Кишень-Аух и, повернув от Кишеня по дороге вправо, к двум часам пополудни уже расположился лагерем на небольших высотах. Наш 4-й батальон, еще не дойдя до места позиции, получил приказание занять поротно пикеты кругом лагеря, куда мы и направились. [190]

На долю нашу теперь выпало поголодать и притом провесть остаток дня и ночь, не раздеваясь, конечно, на открытом месте, потому что ни палаток, ни даже вьюков нам не дали; рассчитывать же на смену ранее следующего дня было нечего, и потому по занятии нами пикета я, полагая возможным вернуться еще засветло, решился отправиться тотчас же в большой лагерь, палатки которого белились на высотах — верстах в двух от нас, надеясь отыскать там своего дядю, подполковника К-ева, у которого можно было удобно и отдохнуть, и найти что-нибудь перекусить.

Вся местность занятой нами позиции была пересечена по разным направлениям балками и оврагами, в которых местами лежал еще глубокий снег. Спускаясь с горы пикета в балку надобно было идти без всяких тропинок наугад к лагерю, и потому мне пришлось проплутать по этим оврагам, пока, наконец, я не встретил случайно одного нашего фурштата, который, показав мне на верхушку одной горы, объяснил при этом, где стоял наш полковой штаб.

Высоко и по большой крутизне пришлось мне карабкаться к палаткам, но зато, добравшись, наконец, до своего дяди, я был вознагражден за труд путешествия горячим чаем и вкусным походным обедом.

Вскоре, однако, не долгий мартовский день стал клониться уже к вечеру, а мне предстояло возвращаться еще по оврагам и балкам на пикет, и потому я собрался в обратный путь.

Осмотрев хорошенько затравочный стержень и капсюль, я перекинул ружье через плечо и начал спускаться из лагеря при наступивших уже сумерках.

Задумчиво и уверенный, что знаю дорогу к пикету, я, однако, без разбора и осторожности шел по взятому мною из лагеря направлении, и вскоре спустился к какому-то лесистому оврагу, откуда лагерный шум перестал уже доноситься до меня. Совершенная тишина кругом и быстро приближающаяся темнота ночи заставили меня, однако, скоро призадуматься, как бы в самом деле не попасть в руки неприятеля, потому что я, очевидно, шел не туда и мог сбиться совсем с дороги. Я думал даже возвратиться в лагерь, чтобы остаться там или взять проводника, как вдруг в это время татарский голос откуда-то сверху заставил меня невольно вздрогнуть.

— Эй! кунак! — куда айда? (Эй, приятель! куда идешь?) — кричал мне кто-то с горы.

Я взглянул наверх и увидел кучку горцев, стоявших [191] и лежавших на кургане, которые не трогаясь с места, с любопытством смотрели на меня.

«Ну, теперь пропал», мелькнуло в моем настроенном воображении. Кругом своих нет никого, а их несколько человек, и полагая, что попался в руки чеченцев, я инстинктивно схватился за ружье, намереваясь, в случае угрожавшего мне плена, защищать себя оружием насколько будет возможно.

— Там шайтан садись, твоя уруби. (Там злой человек находится, тебя убьет.)

Это предупреждение горца меня остановило, и, рассмотрев хорошенько, я узнал в них по красным башлыкам татар, наших милиционеров, которые, как оказалось, стояли на передовом пикете.

Я вскарабкался на курган к татарскому пикету и объяснил милиционерам, как мог, что иду на солдатский пикет.

— Салдус садись там (Солдаты стоят там.), — объяснил мне один милиционер, указав на огонь пикета, вправо мелькавший на горе.

— Чех саул (Очень благодарен.), — поблагодарил я татарина, и обрадованный тем, что нахожусь вне опасности, почти бегом бросился на наш пикетный огонь.

— Что за охота вам была, юный мой, идти из лагеря на пикет так поздно? Ведь здесь очень опасно, говорил мне мой ротный командир, лежа на бурке перед ярко-горевшим костром, когда я подошел к своим.

Я рассказал ему бывший со мной случай и опасность, которой подвергал себя, зайдя слишком далеко за милиционерский пикет.

— И очень легко могли попасть в руки чеченцам. Они наверное шныряют теперь партиями около нашего лагеря и ищут себе поживы. Эти ичкеринцы, — скажу вам, очень ловкий и смелый народ, — доказывали уже не раз нам как умеют пользоваться всякими случаями и нашею неосторожностью, добавил опытный кавказец-капитан, примащивая себе под голову сюртук и закутываясь своим теплым пальто.

Я вполне согласился с моим капитаном, дав себе слово на будущее время не рисковать без надобности.

Я расположился, не раздеваясь, конечно, на припеке костра, лежать около которого было превосходно, и тепло, и светло. Но этим бивачным комфортом мы пользовались не долго, потому что к нам вскоре явился из большого лагеря милиционер, с приказанием от [192] начальника отряда барона Врангеля потушить на пикете огонь, из предосторожности не привлечь на себя ночью горцев, которые очень искусно умеют подползать к пикетам и метя прямо на огонь подчас подстреливать людей.

На другой день рано утром нас сменили ротою Апшеронского полка и мы присоединились к отряду.

Дождливый и холодный следующий за тем день заставил нас почти не выходить из палаток.

Набег

Однажды, вечером, в палатке моего дяди собралось несколько человек офицеров и уместившись кто на постели, а кто на барабане, вели оживленную беседу о своем прошлом.

Уже было за полночь, как вдруг поспешно вошел к нам в палатку адъютант моего дяди, подпоручик Лаворко, по лицу которого можно было сейчас же отгадать, что он намерен сообщить нам что-то интересное.

— Сергей Александрович, — обратился он к моему дяде, — получено сейчас приказание от начальника отряда: завтра в пять часов утра нам выступить в набег.

Хорошая весть. Офицеры от удовольствия хлопнули в ладоши и, наскоро распрощавшись, поспешили разойтись, чтобы сделать необходимые распоряжения на завтрашний день, так как было уже довольно поздно.

Описывая набег наш, надобно при этом сказать, что на Кавказе движения эти делались всегда невзначай и большею частью небольшими и легкими отрядами. Обыкновенная цель набега заключалась преимущественно в том, чтобы напасть на неприятельский аул, что называется врасплох, разорить, сжечь его, или отогнать скот, о количестве и месте нахождения которого предварительно собирались вернейшие сведения от лазутчиков.

Не всякий, конечно, такой набег обходился нам дешево, и войскам подчас приходилось платить дань за свои иногда очень смелые предприятия, отчего со словом «в набег» ожидалась у нас всегда какая-нибудь стычка с горцами.

Для набега обыкновенно выбирались люди здоровые, сильные и выносливые. Перед выступлением ротные командиры предупреждали своих людей, что всякий отставший или даже заболевший дорогою будет оставлен на произвол судьбы и потому слабые люди оставляются в лагере. [193]

При обыкновенном военном движении, в трудных переходах всякий отставший и слабый подбирался особо назначенными для того людьми, которые берут на себя его вещи, а самого ведут иногда под руки, если нет свободной лошади, но в набеге, где успех предприятия всегда зависит главным образом от быстроты движения — этого уже сделать невозможно и потому тут уже всякий отвечает сам за себя.

______

На утро, 5-го марта, едва лишь показалась заря, дядя мой уже начал расталкивать меня, несмотря на мой сладкий беззаботный сон.

Он был уже в походных сапогах и сидя на кровати с своей неизменной коротенькой трубочкой во рту торопил меня скорее одеваться. Я успел, однако, наскоро хлебнуть несколько глотков чаю и на всякий случай набить свои карманы солдатскими сухарями.

В пять часов утра роты стояли уже около своих палаток и вслед за авангардом, который составлял 21-й стрелковый батальон, быстро начали спускаться в лесистую балку.

Аул Гасан-Бек-Кент, на который барон Врангель предпринял набег с целью сжечь его и таким образом оттеснить горцев дальше, находился на правом берегу реки Ярык-су. Селение расположено было на небольшой, покрытой лесом, террасе, которая, выдаваясь мысом к реке, примыкала с западной стороны к лесистым горам, а с двух боковых сторон имела глубокие балки с крутыми обрывистыми скатами. От аула к самой реке шел довольно пологий спуск, по которому зигзагами пролегала узкая дорога.

Безостановочно и бегом мы прошли около восьми верст и спустились, наконец, к речке Ярык-су.

Вследствие весеннего разлива Ярык-су тогда имела довольно высокую воду и по ее быстроте перейти вброд можно было не иначе, как только целою сплошною массою людей. Начальник отряда приказал пустить в переправу сначала конных милиционеров, и когда оказалось, что вода в самом глубоком месте доходила лишь до пояса, то решено было сделать тут переправу. Бывшая с нами горная артиллерия в одну минуту положила орудия на вьюки и двинулась в воду, а вслед за ней и мы.

Не снимая обуви, солдаты целыми шеренгами, взявшись за руки, начали переправу. Хотя быстрый напор воды и тут сдвигал нас со взятого направления, однако мы переправились благополучно и вся наша потеря при переправе заключалась в нескольких ружьях, которые были упущены. [194]

Перейдя Ярык-су, нам оставалось только подняться на гору, чтобы достигнуть до аула. Авангард, взобравшись быстро наверх и встретив там толпу горцев, засевших в саклях за деревьями, открыл перестрелку. Три роты нашего батальона и взвод горной артиллерии в то же время получили приказание занять левую сторону оврага, чтобы действием нарезных ружей и гранатами обстреливать неприятеля во фланг.

Заняв гребень вдоль оврага, наша 4-я стрелковая рота рассыпалась сейчас же в цепь, ожидая только того момента, когда ей нужно будет пустить свинцовый град в аул.

Однако, надобно заметить, что как ни поспешно и как ни неожиданно наступали мы к аулу Гасан-Беку, а неприятель успел-таки до нашего еще прихода угнать из аула весь свой скот и уже вывезти кое-что из своего имущества, отчего, недолго удерживаясь, он в скором времени отступил в лес.

Преследование продолжалось и по лесу, а аул между тем уже вспыхнул.

С добрый час мы лежали на своей горке без всякого дела, наблюдая, как погибал аул Гасан-Бек. Наконец, по звуку выстрелов, которые начали раздаваться все ближе и ближе, можно было определить, что началось отступление колонны. Действительно, в ауле вскоре показались солдаты, гнавшие отбитый в лесу скот, а вслед затем и отступавшие роты, отстреливаясь от преследовавших горцев.

С нашей позиции, которая несколько командовала аулом, хорошо видно было все, что происходило в нем. Нам было видно, как милиция и драгуны, отступавшие в хвосте колонны, очень ловко пользовались всякими местными закрытиями, а рассыпавшиеся по аулу солдатики шарили по горевшим саклям в надежде захватить что придется. Деревянные сакельки аула, пожираемые пламенем, трещали и быстро падали на землю; оставленные горцами собаки с воем и лаем бегали по аулу; к тому еще крики солдат, ругательства горцев, как тени мелькавших за саклями, гром выстрелов, стоны раненых — все это мешалось в один какой-то неясный своеобразный гул.

Захватив пленными часть горцев и порядочное количество скота, колонна отступила, а мы все еще оставались на своем месте. Командовавший нашею левою колонною, подполковник К-ев, ждал совершенного отступления наших войск, чтобы дать преследующему неприятелю войти в аул, и как только он показался там в массах он приказал открыть огонь. Горцы остановились, не рискуя преследовать русских дальше. [195]

Под прикрытием нашей колонны, отряд начал переправляться на другую сторону реки, но неприятель уже более не тревожил нас и даже не показывался из леса. Прежним порядком перебрались мы опять на свою сторону и, соединясь все вместе, тронулись в обратный путь.

Пока отряд наш еще стягивался, я увидел несколько в стороне от нас кучку горцев с женщинами и детьми, окруженных конвоем солдат, — это были пленные из аула. Бедняки эти, надобно полагать, не имели возможности уйти заблаговременно от русских и должны были отдаться в наши руки.

Около одного небольшого подъема, где дорога значительно суживалась, нам пришлось остановиться, чтобы дать проехать вперед драгунам, которые, отставши сзади, теперь обгоняли нас. У многих к седлам были привязаны мешочки с разною добычею из аула, а у одного молодца мы заметили, что на коленях сидела маленькая девочка-чеченка, вся закутанная в какие-то лохмотья. Капитан К. поинтересовался узнать от драгуна, куда везет он малютку.

— Да вот, ваше благородие, отца этой девочки, — говорил драгун, — остановив своего коня перед ним, — наши молодцы убили в сакле, а девочку эту я взял себе. Детьми Господь Бог не благословил нас со старухою моею, так хочу воспитать сиротку, добавил добряк-солдат и, примостив поудобнее свою маленькую пленницу на седле, тронул лошадь рысью, чтобы догнать эскадрон.

Как водилось у нас тогда, войска, бывшие в набеге, получили по быку на роту, а за труды по лишней чарке спирту. Костры скоро запрудились котелками с разными похлебками, и кое-где за офицерскими палатками уже кипели на угольях шашлыки — блюдо, весьма уважаемое на Кавказе.

На утро, 8-го марта, мы продолжали наше движение вдоль левого берега вверх по Яман-су. День настал опять такой же ясный, но на этот раз мы не прошли еще, кажется, пяти верст, как впереди уже послышались выстрелы. Это начинали Апшеронцы, которые, составляя авангард нашего отряда, заняли позицию на Яман-су, как раз против большого чеченского аула Баши-юрта и завязали перестрелку с засевшими в нем чеченцами.

Наш батальон следовал в арьергарде и двигался по дурной и узкой дороге с большими остановками, так что собственно нам попасть в дело было трудно.

Однако, чем ближе подвигались мы к аулу, тем все более и более разгоралась перестрелка у Апшеронцев, и когда мы, наконец, [196] вышли на площадку, аул Баши-юрт был уже взят нашими и огромные столбы дыма высоко взвивались над селением.

По разорении войсками аула Баши-юрт неприятель отступил и отряд наш занял лагерем противоположную сторону реки, где и расположились Апшеронские батальоны.

При ауле Баши-юрте мы устроились в несколько дней прочным, укрепленным лагерем, в котором при дальнейшем движении отряда предположено было оставить вагенбург для склада провианта и фуража, и потому с следующего же дня у нас приступлено было к расчистке местности кругом лагеря, по обе стороны реки Яман-су. Для обеспечения же отряда с тыла от высот с правой стороны, которые, примыкая к лагерю, командовали над нашею позициею, возвели на горе небольшой земляной редут, который и занят был постоянно одною ротою посменно.

Через три, четыре дня нашей позиции нельзя было уже узнать: кругом было все вырублено и только лишь обгорелые пни, да валявшиеся в беспорядке огромные чинары свидетельствовали о существовавшем здесь дремучем лесе.

Дело 14-го марта.

Всю неделю отряд наш стоял на той же позиции при Яман-су. Из лагеря, который укрепили в это время валом и обнесли по рву колючкою, батальоны ежедневно ходили на рубку леса, о которой не лишнем считаю сказать здесь несколько слов.

Работа эта обыкновенно совершается так: по приходе на место занимают сперва известный район для рубки, который и окружают пехотною цепью, а в местах более опасных ставят орудия с прикрытием. Кончилась расстановка цепи, — подается от начальника колонны сигнал начинать работу; по лесу раздается стук солдатских топоров, а вскоре затем со страшным шумом и треском начинают валиться гиганты. Тут обыкновенно всякий следит за окружающими его деревьями, а сучья какого-нибудь падающего, далеко сзади, ветвистого чинара могут в то же время пригнуть неопытного или неслыхавшего предупредительного крика, к земле, на веки. Я помню хорошо случай, когда на одной из таких рубок леса, не заметив падения дерева, я попался под сучья упавшего огромного чинара и счастливо избег неминуемой смерти лишь только потому, что вовремя успел отскочить от большого сука и был накрыт одними свежими, молодыми ветвями. [197]

______

14-го марта предположено было, оставив в нашем укрепленном лагере вагенбург и часть отряда для гарнизона, остальными силами двинуться далее вверх по Яман-су.

Переход до новой позиции должны были мы сделать небольшой, но переход этот надолго останется в моей памяти, так как вместе с ним связано воспоминание о первом серьезном деле, в котором, мне пришлось участвовать.

Еще не начинало рассветать, и от нависших густых облаков ночь стояла очень темная, мы, сняв палатки и уложив все на вьюки, были готовы к движению. Ярко пылавшие костры, на которые солдатами уходя обыкновенно сносится все, что не берется с собою, багровым заревом отражались на темном своде пасмурного неба и освещали кучки солдат, густыми массами теснившихся вокруг огней, шумно толковавших о предстоящем движении и о «проклятом муруде» (мюриде), как называют они горцев вообще. Но вот в пять часов утра авангард нашего отряда по узкой дороге потянулся из лагеря и стал подыматься к нашему редуту; за авангардом следовали орудия и ящики, а за ними наш четвертый батальон, составлявший арьергард.

Поднявшись к редуту, откуда дорога, извиваясь, беспрестанно то вправо, то влево шла по косогору, мы пошли лесом и вскоре достигли маленького пустого аула, расположенного в самом лесу. За аулом мы бегом спустились на только что вспаханную жителями поляну, на которой авангардная цепь наша уже завязала перестрелку с горцами. Здесь приказано было двум ротам нашего батальона рассыпаться в левую цепь, и пока весь отряд, подвигавшийся вперед очень медленно по лесной дороге, продолжал еще движение по поляне, мы залегли за бугорками перед лесом, завязав, в свою очередь, перестрелку с чеченцами, которые по одиночке показывались за деревьями. С особенным любопытством наблюдал я за ловкостью и замечательным проворством горцев, которые очень искусно умели пользоваться всякого рода закрытиями: пенек, дерево, небольшой бугорок — все служило горцу хорошею защитою от наших пуль, и часто приходилось видеть, что, сделав из своей засады выстрел, он в тот же миг исчезал оттуда. Наши солдаты, в особенности молодые, имеют обыкновение стрелять по лесу не видя неприятеля — на один показавшийся от выстрела дымок, но уловить в таком случае горца бывает трудно, и надобно сознаться, что в этом отношении они всегда имели перед нами неоспоримое превосходство.

Около получаса пролежали мы тут за бугорками, занятые [198] незначительною перестрелкою, и имели в своей цепи легко раненым только одного солдатика. Наконец последние из отряда начали подниматься с поляны на гору и нам дали сигнал движения. Мы поднялись. Выстрелы из леса защелкали теперь чаще; но, перебежав поляну и скрывшись в лесу, мы были скоро уже вне выстрелов, и примкнув опять к своему батальону, стали подниматься на гору, покрытую густым мелким лесом, идти по которому стрелковой цепи было не легко.

Еще с поляны, на которой мы перестреливались с горцами, слышны были в нашем авангарде выстрелы из орудий и частая ружейная стрельба, которые громким, тяжелым эхом раздавались по горам и лесу. Обстоятельство это заставляло предполагать, что впереди предстоит еще нам более или менее серьезная стычка с горцами.

Поднимаясь по горе, батальон наш тянулся в одиночку по узкой лесной дороге, так что цепь едва даже могла его прикрывать, почему не доходя еще вершины мы были на минуту приостановлены, чтобы сомкнуть ряды плотнее, и дать вместе с тем солдатам несколько оправиться.

— Помни, братцы; без суеты в деле, даром патрона не выпускать, — говорил нам ротный командир, протискиваясь по рядам солдат, чтобы сделать свое последнее внушение.

Батальон наконец двинулся. В рядах не стало ни шуму, ни говору, солдаты крестились, снимая папахи, а иные вполголоса произносили горячие слова молитвы.

Не то тоскливо, не то жутко как-то сделалось и мне при ожидании серьезного дела. Что-то будет, и останусь ли жив! мелькнуло у меня; но я был тогда фаталистом и потому твердо полагался во всем на судьбу свою.

Поднявшись совсем на гору, мы вышли из лесу на довольно обширную поляну, на которой наш 1-й батальон, рассыпав цепь, вел огонь против неприятеля, скрывшегося в лесу. Тут же на небольшом возвышении стояла артиллерия и громила своими выстрелами опушку. Из лесу в ответ на наши выстрелы, время от времени, показывались маленькие дымки, но неприятеля скрывавшегося там видно не было, так что и определить хотя приблизительно его числа — было нельзя.

Отряду предстояло идти по этой обширной поляне, окруженной со всех сторон частым лесом, и вступить в лес, в котором собралась, как говорили, сильная партия чеченцев, решившихся, [199] по-видимому, если не пересечь нам дальнейший путь, то во всяком случае порядком пощипать русских. Почему начальник отряда, стянув все войска к поляне, намерен был попробовать оттеснить горцев, а если бы этого не удалось, то и дать бой, пользуясь относительно выгоднейшею позициею, которую мы могли тут занять. Вследствие такого решения войска были остановлены, выйдя из леса на верх горы, и поставлены фронтом к опушке его.

Спустя короткое время неприятельские выстрелы начали учащаться. Из глубины леса слышны были крики женщин и визг детей; очевидно, что чеченские семейства из брошенных аулов находились тут под прикрытием мюридов.

Горцы, боясь за свои семейства, о присутствии в лесу которых нам было известно через лазутчиков, и не желая отдавать их русским в плен, начали действовать решительно. К тому же огонь нашей батареи, действовавшей так сильно на первых порах, начал значительно ослабевать, что дозволило горцам показаться из лесу и поддерживать сильный ружейный огонь против нашей цепи, которую, впрочем, начальник отряда тотчас велел усилить двумя ротами от 4-го батальона; наши 13-я и 14-я роты были посланы туда в подкрепление.

Следуя в арьергарде колонны и повернутые фронтом к лесу, мы составляли правый фланг нашей боевой линии. Чеченцы наступали на фланг наш с особенною силою и отвагою. Конные и пешие с криком и бранью являлись кучками из лесу и не обращая внимания на выстрелы не раз пытались броситься в шашки на цепь, но всегда были отражаемы нашими штыками. Об отступлении из леса, который мы заняли цепью, в виду скопившейся массы горцев нам уже нельзя было и думать, не рискуя понести тут значительный урон в людях, и потому надобно было оттеснить горцев далее в лес и тем хотя до некоторой степени обеспечить дальнейшее наше наступление.

Второй наш полубатальон, составляя резерв цепи, стоял в сомкнутых ротных колоннах, и находился не далеко от нее прямо под выстрелами горцев. Неприятельские пули как рой пчел жужжали над нашими ушами и с пронзительным свистом проносились мимо, задевая, впрочем, иногда кого-нибудь и в наших рядах. Находиться в таком положении было очень неприятно и даже досадно; каждому хотелось поскорее броситься в дело и лучше умереть там чем здесь при совершенном бездействии. Впрочем, [200] вскоре приказано было, в избежание лишней потери в людях, ротам нашим ложиться.

Сбор горцев в лесу ежеминутно увеличивался и дело наше становилось все серьезнее, а в цепи оказался между тем недостаток в патронах. Солдаты, чтобы пополнить свои пустые сумы, начади бегать из цепи к нашим ротам, забирали от нас патроны и возвращаясь потом обратно к своим делились ими в цепи.

Однако, понеся значительную потерю убитыми, ранеными и выбывшими для сопровождения их на перевязочный пункт, цепь наша спустя некоторое время начала нерешительно колебаться. Пользуясь этим, горцы в один миг дружно высыпали из лесу и с обычным своим гиком бросились опять в шашки на цепь.

Роты наши находились хотя и невдалеке от цепи, но по густоте опушки, которая скрывала ее от нас, мы слышали только частую перестрелку и крики горцев, не совсем ясно понимая, что происходило там, как вдруг подбежал запыхавшись к нашим ротам один солдатик из цепи.

— Братцы! — кричал он солдатам, — цепь нашу рубят... ура!

Встрепенулись тут и мы. Быстро поднявшись, по знаку своего батальонного командира, мы готовились к отчаянной схватке. Сердце запрыгало и застучало так сильно, что, несмотря на гром выстрелов и страшный свист неприятельских пуль, я казалось слышал даже биение его. Впрочем, такое сильное волнение я испытывал лишь только в первую минуту, но затем, при общем одушевлении и громком крике «ура», я уже менее сознавал свою опасность и в общей массе бросился к цепи.

Под градом неприятельских пуль мы бежали к лесу, но у опушки были остановлены, потому что чеченцы при нашей атаке быстро отступили и скрылись в лесу, а преследовать их дальше было не безопасно в виду возможности натолкнуться на неприятельскую засаду.

Как теперь помню: я видел тут одного горца-джигита, который в нескольких шагах от нашей цепи показался между деревьями, в белой папахе, на прекрасном сером коне. Выехав вперед довольно медленно и гордо, горец, просто, изумил нас своею отчаянною храбростью, когда чуть не в упор начал стрелять из своей винтовки в наших солдат. Храбрец как будто бы нарочно искал пули, которая ссадила бы его с коня, и он действительно дождался этого: несколько выстрелов из цепи положили его на месте.

Не могу забыть я и теперь еще мелькавшего по цепи между кустами и деревьями нашего офицера П-ва 2-го, который резко [201] отличался от всех своею синею шинелью. Горячий по природе, П-в становился невозмутимо холодным в деле и являл собою пример замечательной стойкости и хладнокровия. Я с особенным уважением бывало смотрел на этого человека в перестрелках и, правду сказать немало дивился тогда его невозмутимому спокойствию.

После нашей атаки чеченцы значительно стихли; но нам нужно еще было отступать от леса, а это в кавказской войне считалось всегда немаловажным делом.

Прежде чем говорить о нашем отступлении, я хочу сказать несколько слов вообще об отступлениях наших в кавказских лесах, потому что опаснее и труднее этого не было ничего.

Надобно заметить, что продолжительная война на Кавказе и частые столкновения горцев с русскими давно уже ознакомили и приучили первых ко многим нашим военным порядкам. Горцы, например, очень хорошо знали назначение некоторых наших сигналов, и умели пользоваться этим иногда очень удачно для себя. В густых лесах Чечни бывали такие случаи, что присутствие горцев совсем не обнаруживалось во все время движения русских вперед, но едва подавался сигнал «все и назад», как горцы точно из земли вырастали; и горе той цепи, которая отступала без соблюдения обычной осторожности. Горцы стремительно нападали на отступавших и иногда рубили цепь целыми звеньями.

Рассказывали мне старые кавказцы, что бывали даже и такие случаи, что во время отчаянной схватки с русскими, когда роты в лесу разбросаны иногда по разным направлениям, горцы сами вдруг подавали сигнал отступления на русском рожке (У горцев, во время войны их с русскими, всегда были наши беглые солдаты. Между этими беглыми, конечно, попадались и наши горнисты.). Роты принимали сигнал за свой и отступление совершалось. Горцы пользовались происходившем при этом беспорядком и страшно преследовали отступавших. Во избежание этого у нас принято было почти за правило в известных случаях отступление производить без сигнала, а по одному лишь приказанию начальника или заранее условленному какому-нибудь знаку — падению большего дерева, пушечному выстрелу в определенном месте, свистку и т. д. Наметка в таких случаях у кавказских солдат была так велика, что иногда отступление по знаку производилось в такой степени тихо и скрытно, что горцы замечали его тогда уже, когда цепь бывала вне преследования их.

Итак, после атаки получено было от начальника отряда приказание отступать. Подполковник К-ев, командовавший правым [202] флангом цепи, знал хорошо обычай горцев преследовать русских более всего при отступлении, и потому сам лично направился к цепи, чтобы предупредить солдат об отступлении без сигнала, отдав при этом приказание остальным нашим двум ротам встретить неприятеля, когда он покажется из леса, сильным батальным огнем.

Получив это приказание, цепь тотчас же начала отходить. Однако, на этот раз горцы скоро заметили перебегающих назад солдат и кинулись гурьбою за цепью, но наткнувшись в опушке на роты, стоявшие в резерве и открывшие по ним жесточайший огонь рядами, они несколько смешались и быстро скрылись в лес, потеряв при этом несколько человек ранеными, которых, впрочем, им удалось унести с собою.

Тем дело это и было кончено. Мы отступили на поляну, восстановили сейчас же у себя порядок и, захватив с перевязочного пункта своих убитых и раненых на носилки, тронулись по дороге через лес.

До новой позиции было недалеко, и вскоре на той же речке Яман-су мы разбили свои палатки.

На дворе начинало уже смеркаться, когда мы расположились по палаткам. Растянувшись на своем персидском коврике, я теперь только почувствовал сильную усталость во всех членах и порядочный голод, проведя весь день на ногах и без всякой пищи.

Впрочем, как ни утомлен я был тогда, но под впечатлением событий этого памятного дня не мог уснуть почти целую ночь. То были впечатления молодого, еще не получившего военного закала человека. Впоследствии, при таких же обстоятельствах, я засыпал спокойнейшим сном и благодарил лишь судьбу, выгородившую меня из всякого несчастия.

В тот же день, когда совершенно стемнело, мы отдали последнюю честь погибшим в бою нашим товарищам. Обряд погребения совершился просто: по неимении гробов завернули тела убитых в холст и с молитвою закопали в яму, вырытую позади нашего лагеря, и вслед затем на том же месте развели большой костер, чтобы скрыть могилу от горцев, больших охотников выкапывать русские тела с целью поживиться добычею.

На этой позиции мы простояли всего один день и потом перешли всем отрядом на высоты верстах в четырех от Яман-су; оттуда в продолжение двух недель ходили на рубку леса и разоряли окружающие нас аулы, но неприятеля уже нигде не встречали более, [203] хотя и были встревожены однажды ночью появлением партии горцев, невдалеке от нашего лагеря.

Дело произошло так: в одну из очень темных ночей, когда весь лагерь наш после дневных работ покоился тихим, глубоким сном, часу во втором ночи к палатке моего дяди подскакал дежурный по отряду офицер и, разбудив его, торопливо передал приказание барона Врангеля отправиться нашему 4-му батальону, не медля ни минуты, в залог (Залог — то же что засада.) по указанию лазутчика.

Приняв через палатку такое приказание от дежурного, дядя мой еще с постели крикнул батальону своему «в ружье», и в тот же миг солдаты закопошились, выстраиваясь у палаток.

Замечательно-поразительная быстрота, с какою кавказские солдаты выходят на тревогу, конечно, есть дело большого навыка и того, что солдаты во время всего похода никогда не раздеваются.

Через две минуты мы были уже вне лагеря и в глубокой темноте двигались по ущелью, наблюдая возможнейшую тишину. Пройдя версты полторы, мы остановились и залегли под небольшою горою, по которой, по уверению бывшего с нами лазутчика-татарина, партия горцев должна была скрытно от русских пройти по направлению к аулу Ведень, где находился тогда Шамиль. Тишина в нашем батальоне была так велика, что мне кажется, если бы кто-нибудь проезжал в то время в десяти шагах от нас, он наверное не услыхал бы ни одного даже малейшего шороха среди тысячи штыков. Таким образом, мы пролежали на месте около часу, не видя и не слыша никого. Между тем, вперед был отправлен пеший лазутчик, который должен был предупредить нас о появлении партии. Но к нашей неудаче партия, человек в триста конных, успела открыть присутствие нашего лазутчика и, догадавшись, что тут есть где-нибудь русский залог, быстро повернула назад.

Досадно было, что все дело разыгралось пустою тревогою, но делать было нечего, и мы вернулись обратно в лагерь.

Направляясь в один из следующих затем дней из лагеря на рекогносцировку, мы проходили тот Ичкеринский лес, где погиб в 1845 году, во время так называемой Сухарной экспедиции, генерал Пассек, застигнутый в этом лесу многочисленнейшею партиею горцев, но и тут по нас не сделано было ни одного выстрела. Отсюда слышны были орудийные выстрелы в отряде генерала Евдокимова, который в то время с главным чеченским отрядом блокировал аул Ведень — резиденцию Шамиля. Выстрелы эти мы [204] слышали несколько дней (Аул Ведень взят русскими войсками штурмом 1-го апреля, в 10 часов вечера.), и вскоре получено было известие о взятии нашими войсками Веденя. С падением этого аула все чеченские общества, выдав аманатов, окончательно покорились русскому правительству. Сам Шамиль, лишившись главного оплота в Чечне, бежал в Дагестан.

9-го апреля отряд наш приказано было распустить по квартирам. На обратном пути, в крепости Внезапной, застал нас праздник св. Пасхи. Отпраздновав по походному, мы 14-го апреля, приветствуемые всеми жителями нашего Буртуная, встретившими полк у Теренгульского оврага, входили уже в свой штаб.


Окончание

(См. «Воен. Сборн.» 1877 г. №№ 4 и 5.)

Поход в Средний Дагестан

На долю войск восточного Кавказа в 1859 году выпала славная доля покорения Чечни и Дагестана. Год этот был последним годом владычества знаменитого предводителя мюридов, Шамиля, принужденного, наконец, сдаться русским войскам и сделаться из властелина подданным русского Императора.

Я намерен здесь рассказать об этом последнем событии кавказской войны лишь только то, чему был сам свидетелем.

______

По возвращении домой после весенней экспедиции в Ичкерию, полк наш приступил опять к своим занятиям, т. е. к постройке или, лучше сказать, достройке неоконченных еще казарм, ротных дворов и форштата в Буртунае. Наступала та теплая, даже жаркая половина весны, когда южное кавказское солнце уже заметно начинает брать верх над суровым холодом и быстро сгоняет снег с горных высот, обнажая их долины, овраги, дороги, тропинки и проч. С наступлением тепла, пронесся у нас слух о предположении собрать несколько отрядов для движения в глубь Нагорного Дагестана, с целью нанести решительный удар Шамилю, который, лишившись теперь своего главного оплота — Чечни, с ее богатыми, дремучими лесами, скрылся в дикую Аварию.

Слух о походе, как оказалось потом, был весьма основателен, потому что в Буртунае, как передовом укреплении, из которого предполагалось начать военные действия Дагестанского отряда, вскоре начались огромные приготовления и в крепость нашу почти ежедневно стали подвозить чугунные орудия большого калибра, артиллерийские снаряды, провиант и фураж. Все эти большие военные запасы доказывали ясно, что экспедиция в горы затевается крупная, и что отряд отсюда будет направлен через Андию в Аварию. [394]

В начале июля месяца отряд, под начальством командующего войсками в Прикаспийском крае, генерал-адъютанта барона Врангеля, стал собираться около Буртуная и крепость наша чрезвычайно оживилась.

От нашего полка в Дагестанскую экспедицию снаряжены были два батальона и третий сводный, составившийся из 1-й и 17-й линейных и 1-й, 4-й и 5-й стрелковых рот. Нашему же 4-му батальону на этот раз пришлось оставаться гарнизоном в своей штаб-квартире, и в данном случае не составлять, следовательно, никакой действующей части.

Как ни сожалели мы все, что очередь оставаться в штабе на время этого, обещавшего очень много, похода, досталось нашему батальону, но нужно было с этим примириться, и в утешение питать себя только тою надеждою, что нами или сменят впоследствии других, или просто-таки потребуют для усиления в действующий отряд, прислав в крепость для гарнизона несколько рот от линейных батальонов с линии.

По сборе отряда, прежде всего приступлено было к разработке дороги от Буртуная до Мичикского ущелья, где горцы укрепились завалами и приготовили первое препятствие к движению русских; отряд из Буртуная выступил и в крепости нашей сделалось вдруг как-то пусто, скучно.

Первое известие из отряда получилось у нас о взятии нашими войсками мичикских завалов, после разрушения которых отряд двинулся дальше.

18-го июля в Буртунай из главного Дагестанского отряда пришла колонна от Апшеронского полка и принесла нам второе известие, что сугратлинская переправа через Андийское Койсу взята батальонами нашего полка, и что отряд в скором времени двинется еще дальше. Подробностей взятия этой очень важной переправы мы еще не знали, но, как говорится, уже чутьем угадывали, что экспедиция выйдет блистательная.

— Знаешь ли, что я думаю? — говорил мой дядя; — ты сегодня же должен собираться в поход, а завтра утром, вместе с оказией апшеронцев, отправиться в действующий отряд. Я написал о тебе письмо полковому командиру, и ты на время похода будешь прикомандирован к моей стрелковой роте. Так я решил, — добавил он, — и тебе остается приготовиться.

Как ни неожиданен сам по себе был для меня этот поход, но возражений со стороны моей не требовалось никаких, и потому я [395] тотчас же поторопился отправиться домой, чтобы собрать свои вещи, тем более, что оставалось немного времени до выступления колонны в отряд.

К утру, в моем небольшом холщевом мешочке положено было все, что только необходимо для продолжительного похода, и, распрощавшись со своим дядею, я отправился вместе с оказиею в отряд.

Из Буртуная оказия направилась на Мичикское ущелье. День стоял ясный, жаркий. Миновав к полудню взятые несколько дней тому назад завалы горцев и спуск Мичикского ущелья, мы спустились в бесплодную часть Андии, где природа разом изменяет свой вид, представляясь совершенно в ином роде. Здесь уже не видно лесов, зеленеющихся полей, аулов, как это в нашей Салатавии; здесь одни только безжизненные, голые скалы, обсыпанные местами известковым щебнем, который, накаливаясь от солнечных лучей, еще более увеличивает жару, доходящую в низменных местах Андии и Аварии до очень удушливой.

Сделав в первый день около тридцати верст, оказия наша к вечеру остановилась для ночлега на небольшой лужайке, выжженной солнцем, в расстоянии нескольких верст от большого аула Аргуани, который в то время был уже разорен самими жителями, при приближении к нему русского отряда.

Здесь провели мы ночь на биваках и на другой день, чуть свет, тронулись опять в путь. Около полудня перед нами открылась большая месса палаток нашего главного отряда; передовой же отряд, в котором были батальоны пешего полка, находился верстах в восьми еще дольше, на самом Андийском Койсу, в Сугратле, где нашими дагестанцами была взята с бою переправа.

Первым моим делом, добравшись до главного отряда, было отыскать 21-й стрелковый батальон, в котором служил хороший приятель моего дяди и знакомый моей семьи, капитан У-в. Я рассчитывал остановиться у него, чтобы дождаться оказии на переправу, и тем временем немного отдохнуть.

Отыскав скоро палатку капитана, я застал его за обедом, что было для меня очень кстати, потому что от самого Буртуная я не имел ничего, кроме одних солдатских сухарей. Капитан очень радушно и по товарищески принял меня к себе и даже обязал меня чрезвычайно много, предложив своего коня, чтобы доехать до батальона. Я, конечно, не отказался от такого предложения и, [396] в тот же день, пристроившись, к конной оказии милиционеров, шедших в передовой отряд, отправился к своему батальону.

От Аргуани и до Сугратля дорога идет большим наклоном вниз, имея, кроме того, местами довольно крутые спуски и почти по всему протяжению была тогда удобна только для вьюков. Мы ехали всю дорогу шагом и начинало уже темнеть, когда оказия наша добралась до последнего спуска к Койсу. Страшно крутой и совсем неразработанный спуск к реке, казалось сверху, вел в какую-то бездну. С вершины горы слышен был рев бешеного Койсу, который, суживаясь здесь ущельем, с невероятною быстротою несется по камням и имеет вид как бы кипящей сильным ключом реки. На противоположной стороне светились огни нашего передового отряда, который, не имея палаток, расположился на самом берегу биваком. Я имел под собою привычного горского коня, о котором следует заметить, что вообще такие лошади в диких горах Дагестана незаменимы ничем. Надобно видеть, чтобы иметь понятие, как опытный горский конь идет по крутому спуску; с какою особенною осторожностью пробует он на каждом шагу твердость почвы, и уже никакие побуждения не заставят его ступить ногою на какой-нибудь подвижный камень или землю, которая могла бы скользнуть из под его ноги. Зная достоинство своего коня, я рискнул было спускаться верхом, но вскоре, однако, должен был отказаться от такого удобства, потому что коню моему приходилось делать такие скачки вниз, что я рисковал на каждом шагу слететь в кручу и разбиться вдребезги. Дорога была настолько небезопасна, что на этом спуске даже и милиционеры слезали со своих коней.

Спустились к реке мы благополучно. Здесь, несмотря на позднее время дня, солдаты, как муравьи, копошились над перекинутым уже через реку мостом, спеша, как видно, окончить настилку его. Это были наши дагестанцы. Я передал на переправе вожатому лошадь капитана У-ва, и, перебравшись еще с опасностью для себя по бревнам моста на другую сторону реки, сейчас же явился своему ротному командиру, капитану К-скому, которому и вручил письмо моего дяди. Капитан выразил большую готовность помочь мне во время похода чем может, и предложил на первый раз поместиться вместе с ним и его офицерами под брезентовым навесом, уделив мне для отдыха небольшой кусок персидского коврика, на котором, однако, оказалось, спать было не совсем-то ловко, потому что он разостлан был прямо на голых и вдобавок, еще очень неровных камнях; но это было самое лучшее, чем можно было пользоваться в данную минуту. [397]

Несмотря на близость большой реки, наступившая ночь была нестерпимо душна; к этому прибавился еще накаленный ветер из ущелья, который веял на нас как из топленой печи и увеличивал еще более духоту, не дававшую никакой возможности мне сомкнуть глаз во всю ночь, хотя я был сильно утомлен почти пятидесяти-верстным переходом из Буртуная.

А на завтра между тем было уже отдано в приказании о выступлении нашего отряда рано утром на ахкентские высоты. Завтра ожидается дело; завтра нужно быть бодрым, а я ворочаюсь с боку на бок и никак не могу забыться, хотя на одну минуту.

К четырем часам следующего утра (21-го июля) наш авангардный отряд, состоявший из двух батальонов ширванских и двух дагестанских, под командою генерал-майора Ракусы, был уже готов к выступлению, и, как только генерал объехал войска, мы тотчас же двинулись к Бетлинской горе.

Ахкентские высоты по главной дороге к аулу Ахкент были укреплены сильными неприятельскими завалами, которые необходимо было прежде взять, чтобы добраться потом до самого аула, лежащего у входа из Андии в Аварию.

Почти от самого места расположения нашего бивака начинался подъем на гору. Крутой Бетлинский подъем шел большими зигзагами по горе и состоял из узкой тропинки, по которой отряд наш, с самого начала, должен был в одного человека растянуться на весьма значительное протяжение. Впереди шли конно-мусульманский полк и батальоны Ширванского полка, потом вьюки и, наконец, в арьергарде мы. Движение было трудное, медленное; скоро и жара уже начинала наставать, а арьергард наш только что трогался.

Здесь произошел у нас один из тех случаев, которыми так богата была кавказская война в ту эпоху. Находясь еще при подошве Бетлинской горы, мы заметили с правой стороны, шагах в 800 от нас, конного джигита, который высматривал, вероятно, движение нашего отряда. Он смело гарцевал на своем коне по площади, но к нам не приближался. Надоело ли ему, наконец, этим забавляться, или он хотел сделать нам хоть какой-нибудь вред только вдруг он остановился и выстрелил из своей винтовки; пуля прожужжала над нашими головами и ни кого не задела. Но за такую отвагу джигит сам поплатился жизнью: по нему было сделано несколько выстрелов нашими лучшими стрелками и мы все хорошо видели, как лошадь горца понеслась без седока по площадке. Убитого горца оставили на месте. [398]

День начинался ясным и тихим утром. Густая синеватая мгла заволакивала дальние горы, — верный признак наступавшего зноя, и действительно уже почти с первых шагов мы начали ощущать его; почувствовалась скоро и потребность в воде; но часам к девяти утра, поднявшись на первую террасу Бетлинской горы, мы нашли там хорошую траву и тенистый лес, а главное — источник прекрасной холодной воды, который хотя и оказался забитым горцами, но при помощи шанцевого инструмента он вскоре был очищен. Здесь отряду нашему дан был небольшой отдых. Солдаты спешили запастись водою, которой, как говорили нам, впереди долго не будет, и у источника образовалась такая давка, что, во избежание драки и увечий, пришлось самим офицерам водворять порядок.

С этого привала отряду приходилось подыматься уже на ахкентские высоты; но на главной дороге, по которой предстояло нам двигаться, как я уже сказал, сделаны были горцами большие завалы, за которыми огромные массы их ожидали нашего приближения, в надежде из-за своих камней, порядочно пощипать русских. Ожидания горцев, к счастью нашему, не сбылись, потому что при нас, в качестве проводника, находился один горский мальчик-раненый и взятый в плен при занятии сугратлинской переправы. За сохраненную ему жизнь он обещал показать другую дорогу, впрочем, не более как горную тропинку, которая шла в противоположном направлении главной дороги и, огибая по горе неприятельские завалы, давала возможность зайти горцам в тыл. По этой горной тропинке были направлены все наши вьюки, кавалерия и горная артиллерия; а нам, для сокращения пути, предстояло лезть прямо на торчавшую перед нами гору, которая сплошь была покрыта густым толстым лесом. Путь этот был очень не легок, и, вдобавок к тому, не безопасен, потому что Бетлинская гора так крута, что, поднимаясь на нее, надобно иметь большую осторожность, чтобы не оборваться вниз, где ожидала всякого упавшего неминуемая смерть.

Посланные занять вершину, для прикрытия отряда при движении его на гору, ширванцы, оставили свои ранцы внизу и стали подниматься на высоты. За ними, с ружьями через плечо, тронулись и мы. Тут уже невозможно было соблюдать порядка. Масса солдат лезла, без всякого порядка, врассыпную, хватаясь за стволы деревьев и траву. С половины горы, подъем делался еще круче, так что в некоторых местах нам приходилось буквально карабкаться.

Вдруг сверху послышались крики: «берегись! братцы, берегись!» и в то же время, не вдалеке от меня, промелькнуло между [399] деревьями что-то большое, черное. В начале я не мог разобрать, что такое катится; я видел только какую-то черную массу, которая, беспрестанно ударяясь о стволы деревьев, страшною силою неслась вниз. Это был, как мы узнали после, верховой конь полковника Каноновича, командира Ширванского полка. За первою лошадью пронеслась тем же путем и другая чья-то. Конечно, спасать их никто и не думал, да это было и невозможно, потому что обе лошади разбились вдребезги. К счастью еще, что при своем падении, они не зацепили никого из людей и не увлекли их за собою. Много слетело вниз солдатских котелков, мешков с сухарями, шапок, упущенных сверху; их удавалось иногда ловить и тогда они передавались по принадлежности.

Наконец, сквозь чащу деревьев, мы увидели впереди проблески голубого неба и вскоре вылезли на самую вершину, которая представлялась узеньким хребтом, с тропинкою по середине. По другую сторону хребта был такой же крутой скат вниз, но совершенно голый. С этой вершины видны были вдали хребты горных возвышенностей, пересекавшие Аварию в прихотливом беспорядке; там, внизу множество аулов гнездилось по ущельям, но вся местность на далекое пространство казалась какою-то серою, безжизненною.

Как ни высоко забрались мы теперь, но палящее солнце жгло нас немилосердно и тут; а в воздухе, как нарочно, ни малейшего ветерка, который бы мог, хотя несколько, освежать наши опаленные солнцем лица.

На вершине горы мы были остановлены, чтобы дождаться наших вьюков, шедших круговою дорогою. Долго нам пришлось лежать здесь на жаре и без воды; жажда начинала мучить, а воды, взятой с привала, уже давно ни у кого не было. Наконец, часа через полтора мимо нас прошли вьюки с милициею и вслед за ними мы тронулись вперед.

Невыгодно быть в арьергарде, а когда при этом весь отряд растягивается в одного человека, то это просто пытка: сделаешь шаг, много два и стой, опять шаг и опять тоже. Садиться при малых остановках не стоит, а стоять под тяжелой ношею, да еще вдобавок при сильной жаре, невыносимо.

Однако, нашим неожиданным движением, прямым путем на Бетлинскую гору, неприятельские завалы были свободно обойдены с фланга; но горцы, как видно, еще не теряли надежды пощипать русских из-за закрытия и держались там, пока не посланы были батальоны ширванцев и милиция, чтобы взять завалы и вытеснить оттуда горцев. [400]

Мы слышали крики «ура», когда ворвались ширванцы в завалы, слышали при этом частую перестрелку и затем скоро все стихло. Горцы не устояли, бросили завалы и бежали.

По взятии завалов, движение наше продолжалось по хребту, имеющему небольшой подъем; однако, сильное утомление движением на Крутую гору, июльский зной и при всем этом отсутствие всякой, хотя бы даже и плохой воды, вконец ослабило солдат. Остановиться на ночлег без воды было нельзя, а идти до Ахкента приходилось еще далеко. Тяжело навьюченные и усталые солдаты, в особенности ширванцы, которые должны были спускаться вниз за оставленными там своими ранцами, начали массами отставать от колонны и, как убитые, валились по обе стороны нашего пути. Проходя мимо них, я слышал как многие умоляли дать хоть глоток воды, за который иные предлагали свои последние деньги, но воды достать было негде. Я еще сохранял настолько силы, что мог идти, но в горле у меня так пересохло, что я едва ворочал языком. Помню, мне пришло тогда в голову утолить хотя немного свою жажду листьями с деревьев и я начал было жевать их, но они были так горьки и притом давали так мало древесного сока, что от этого пришлось отказаться.

Поистине можно сказать, что это был один из тех трудных и тяжелых дней, которые выпадали иногда в нашей походной кавказской жизни.

Наступали сумерки, утомленный отряд тихо подвигался вперед. Вдруг по нашим рядам, как молния, пронеслась весть об отысканной где-то воде, и эта весть в один миг оживила весь отряд. Солдаты, бросая по дороге ранцы, толпами кидались с своими котелками за водою. Я пошел было за ними, но, пройдя немного, почувствовал, что силы меня окончательно оставляют, и упал на землю, потеряв всякое сознание. Брызги холодной воды мне прямо в лице заставили очнуться. Я раскрыл глаза, и увидел перед собою солдата, который, возвратившись от источника, стоял передо мною, держа в руках два снятые с себя сапога, которые были наполнены до верху водою.

— Выпейте барин водицы, освежитесь, — предложить мне солдат, нагибаясь и подставляя ко мне один из своих сапогов.

Я вскочил при виде воды на ноги и прильнул к сапогу, готовясь, казалось, выпить из него всю влагу, но бывалый солдат не дал мне пить много и почти насильно отнял меня от воды.

Как ни плоха была вода, но она меня освежила и я пошел бодрее. Солнце уже скрылось за горы и жара начинала сменяться ночною [401] прохладою, которая на ахкентских высотах доходит по ночам до ощутительного холода. Наконец, поздно вечером, перед нами замелькали огни нашего авангарда, который расположился уже биваком.

Первым делом каждого было освежить себя холодною водою из хорошего ручейка, протекавшего здесь, после чего все повалились спать прямо на траву, не ожидая ни палаток, ни вьюков. Впрочем, утомление отряда доходило до того, что едва ли кто и помышлял тогда о чем другом, кроме сна.

На другой день я проснулся тогда, когда солнышко давно уже катилось по безоблачному небу, обдавая нас своими теплыми лучами.

Отдых наш здесь был небольшой, и на следующее же утро мы тронулись для выбора всему отряду новой позиции, потому что в Ахкенте она оказывалась и малою, и не совсем удобною. Пройдя несколько верст и не найдя ничего лучшего, мы повернули опять назад в свой лагерь и оставались тут до 26-го июля.

Взятие сугратлинской переправы и потом ахкентских высот имело важные последствия на дальнейший ход военных действий нашего отряда. Следствием этих успехов было то, что в лагерь под Ахкентом к нам явились старшины почти всей Аварии для изъявления покорности. Старшины были приняты бароном Врангелем очень благосклонно, и в брошенный аул Ахкент начали переселяться его жители, успевшие в несколько дней так освоиться с солдатами, что завели базар в нашем лагере, торгуя местными произведениями, как-то: чуреками, овечьим сыром, молоком и проч.

26-го июля у нас в лагере был благодарственный молебен, по случаю взятия сугратлинской переправы и ахкентских высот. После произведенного парада, командующий отрядом благодарил войска за оказанную ими храбрость в делах и сам лично раздавал кресты наиболее отличившимся солдатам.

Вечером того же дня было отдано приказание о выступлении на следующий день, но куда — это хранилось пока еще в тайне. Лагерь перед рассветом начал укладываться на вьюки и к пяти часам утра мы были уже совсем готовы.

Движение наше началось обыкновенным порядком; выйдя с ахкентской позиции, мы повернули вправо и пошли татарскою дорогою между засеянными полями на аул Цатаних.

Этот прежде грозный, но небольшой аул известен кровавою драмою разыгравшеюся в нем при общем восстании Аварии. В 1843 году вблизи теперешнего аула Цатаниха, строилась небольшая русская крепостца для гарнизона, который временно расположен был в самом [402] ауле. Сюда в сентябре месяце 1843 года явился Шауиб-мулла с большою партию горцев и легко склонил жителей на сторону Шамиля. Видя явную неприязнь к себе жителей Цатаниха, малочисленный гарнизон должен был очистить селение и занять еще не совсем оконченное укрепление, в котором и укрепился; но вслед за Шауиб-муллою прибыл сюда же и сам Шамиль со своими мюридами, и тогда слабое укрепление устоять уже не могло. Много потерял тут Шамиль своих мюридов и долго пришлось ему бороться с храбрыми защитниками маленькой крепостцы; но, наконец, гарнизон Цатаниха был истреблен и укрепление было взято горцами.

У этого-то Цатаниха мы делали теперь привал. Место кругом аула было голое и потому отдыхать пришлось под палящим солнцем, от которого большинство офицеров спасалось только бурками, накинутыми на козлы из ружей. После часового привала, мы двинулись дальше; поднявшись на гору за Цатанихом, мы вышли в долину и ею шли верст пятнадцать вплоть до Могекского ущелья. Здесь выбрана была нами позиция на довольно значительной высоте, где отряд и расположился биваком без палаток, после перехода не менее сорока верст.

Несмотря, на конец июля месяца, здесь было так прохладно, что ночью мы порядочно продрогли, а огня нигде не было, потому что кругом не только прутика, но даже и сухого бурьяна не могли найти, чтобы развести хотя небольшие костры. Мы могли еще кое-как поесть горячего, и то только благодаря тому кавказскому обычаю, что наш запасливый солдат, несмотря на обременяющую его ношу в походе, всегда бывало примостит к своему сухарному мешку какую-нибудь щепку для своего ротного котла, а в Аварии, где леса встречается вообще очень мало, у нас ставился солдатам даже в некоторую обязанность такой способ запаса топлива в походе.

На следующий день чуть свет, в составе трех батальонов, под командою генерал-майора Ракусы, мы тронулись обратно по старой дороге. Как оказалось потом, наше обратное движение произошло вследствие того обстоятельства, что ночью последовало изменение в дислокации и теперь мы должны были следовать прямо к Тилитлю по Хунзахской долине.

Хунзахская долина пролегает между двумя невысокими хребтами гор и тянется от самого Могекского ущелья почти вплоть до аула Хунзаха верст на двадцать пять. Почти вся равнина засеяна хлебами и ячменем. Самый аул Хунзах, бывший когда-то столицею аварского ханства, ныне небольшое и очень бедное селение, расположенное [403] недалеко от спуска к Аварскому Койсу. В 1843 году, здесь, вблизи аула, было наше укрепление, остатки которого, в виде больших куч мусора и временем уже сглаженных ям, еще видны были довольно хорошо.

Навстречу к нашему отряду высыпала масса жителей из аула и с большим любопытством рассматривала солдат, которых большая часть из них, вероятно, видела в первый еще раз. Впрочем, все население отнеслось к нам весьма миролюбиво.

Пройдя без остановки аул, мы вышли на узкую каменистую тропинку, которая вела к хунзахскому спуску. Батальоны растянулись в длинную вереницу и опять пошли те же остановки. На долю нашего батальона пришлось быть в арьергарде и на этот раз испытать все невыгоды тащиться по тропинке в хвосте колонны.

Чтобы дать хотя некоторое понятие о движениях отрядов по дорогам дикой Аварии, не лишним будет сказать несколько слов о нашем спуске в долину Аварского Койсу. В Дагестане все пути состояли, преимущественно, из горных тропинок, по которым движение отрядов, даже и небольших, всегда сопряжено было с немалыми затруднениями и в некоторых местах какие-нибудь две, три версты приходилось делать иногда более полудня. Я укажу здесь для примера на дорогу по Андийскому Койсу выше укрепления Преображенского; эта дорога в одном месте проходит по высеченному в скале полутоннелю, на расстоянии не более ста саженей. Тут в 1861 году, возвращаясь после усмирения Ункратля, в составе трех батальонов и четырех горных орудий, мы на сто саженей употребили более десяти часов времени, чтобы переправить наш небольшой отряд через тоннель и при этом не имели никаких препятствий к движению со стороны горцев.

Встречались нам, правда, в Аварии дороги и правильной разработки, которые были проложены генералом Фези, еще в начале сороковых годов; но, во-первых, эти дороги были проложены не везде там, где мы проходили, а во-вторых, многие из них были так испорчены временем и горцами, что пользоваться ими было почти невозможно.

Главное затруднение отрядов в переходах по таким дорогам, состоит обыкновенно в присутствии полевой артиллерии, которую во многих местах часто приходится переносить на руках. Впрочем, даже и без артиллерии, а с одними только вьюками, мы не всегда свободно проходили по всем дорогам в Дагестане и очень нередко [404] приходилось людям перетаскивать тяжести на себе, что, конечно, всегда сильно замедляло наши движения.

Хунзахский спуск имел точно такую дорогу. С вершины спуска нам ясно видны были река и вся дорога, на которой авангард наш — 18-й стрелковый батальон, расположившись уже биваком, варил себе кашицу; казалось, недалеко было и нам до ночлега, но мы жестоко ошиблись, потому что не только не привелось нам в ту ночь добраться до своего места, но и совсем сомкнуть глаз.

Мы начали спускаться в эту трущобу еще до заката солнца. Бесчисленное множество изгибов, огромные камни, около которых приходилось развьючивать лошадей, потому что вьюки здесь не могли пройти, и к тому же беспрестанные уступы вниз, где лошадь должна была перескакивать, до такой степени замедляли наше движение, что приходилось останавливаться через каждые пять, десять шагов и выжидать, когда тронутся передние вперед. Молодой серп месяца, освещавший вначале нас, уже начал скрываться за горы, большая часть ночи уже прошла, наконец, и утренняя заря заалела на востоке, а мы были еще только на половине спуска. Высоко поднялось солнышко над нами, когда арьергард спустился совсем к реке.

Отдохнуть, впрочем, здесь не пришлось как бы следовало, потому что едва успели солдаты сварить и поесть своей кашицы, как барабаны забили опять подъем для движения дальше. С большою неохотою посматривали мы на громаду Тилитлинской горы, куда надлежало нам подниматься от реки, — подъем предстоял опять трудный и большой.

Мы еще не становились в ружье, как показалась небольшая партия горцев, направлявшихся прямо к нам со стороны аула Голотля. Впереди этой партии ехал очень почтенных лет старик с белою чалмою на папахе, что означало его высокий сан. Поравнявшись с нами, партия осведомилась, где находится начальник отряда и, по указанию солдат, направилась прямо к палатке генерала Ракусы. Это был известный Кибит-Магома, наиб тилитлинский, который в истории Кавказа играл весьма важную роль, по своему большому значению между народом. Он со свитою приехал из Тилитля для изъявления покорности русскому правительству.

Скажу, здесь о нем несколько слов.

Кибит-Магома, известный русским еще с 1837 года, был одним из главных предводителей мюридов. Его замечательный ум и известная храбрость, которыми он успел еще в 1839 [405] году приобрести сильное влияние на народ и даже вселить в нем убеждение в своей мнимой святости, дали ему право пользоваться большим уважением и весом в горах. Добиваясь постоянно власти, он не гнушался никакими путями и, чтобы не иметь преград, постарался прежде всего уничтожить всю свою большую родню. В начале сороковых годов он делается тилитлинским наибом, а в Дагестане в 1843 году в Дагестане дает ему обширное поле для деятельности. Действуя в Аварии с большими уже скопищами горцев, он взял наше Гоцатлинское укрепление и уничтожил при этом весь его гарнизон.

Вот этого-то знаменитого дагестанского наиба мы видели теперь перед собою. Его важная, полная уверенности осанка, положительность в приемах и умные глаза, невольно обратили на себя внимание всех, тем более, что многочисленные про него рассказы старых кавказцев хорошо еще были в памяти у каждого.

Подъехав к палатке генерала Ракусы, Кибит-Магома, с помощью своих нукеров, неторопливо слез с коня; важно и также неторопливо сел на разостланную для него бурку и послал доложить о себе генералу. Генерал Ракуса пригласил его в палатку, где и произошла между ними аудиенция, продолжавшаяся, впрочем, недолго. Выйдя потом от генерала, Кибит-Магома сел опять верхом на коня и в сопровождении своей свиты отправился обратно.

С отъездом Кибит-Магомы мы тронулись сначала вдоль берега Койсу на аул Голотль. Перейдя здесь с большою опасностью деревянный, татарской постройки мост через реку, который под ногами нашими сильно покачивался, грозя, казалось, ежеминутно обрушиться от большой тяжести, мы начали прямо от моста подниматься на крутую гору по одной только тропинке. Место здесь было настолько дикое и притом, неприязненное, что мы ожидали даже перестрелки с жителями; но все обошлось благополучно, за исключением разве того, что, поднявшись на довольно уже значительную высоту, мы попали под сильный дождь, который в несколько минут вымочил нас до нитки. Сделав переход около десяти, двенадцати верст, мы достигли Тилитлинской горы и стали здесь лагерем.

Я не успел пересушить свое платье, как уже был назначен с командою на пикет, который выставлен был на один из уступов скалы, круто возвышавшейся с левой стороны от нашего лагеря. Эта обрывистая скала была Чемодан-гора, получившая еще исстари такое название от самих солдат, по своему наружному сходству с формою чемодана. [406]

2-го августа от Тилитля мы двинулись дальше. Густой и сырой туман, вместе с мелкою изморозью, заволакивал всю окрестность, так что в нескольких шагах не было даже видно дороги. Пройдя несколько верст, мы неожиданно наткнулись на палатки, которые разбивались нашим авангардом; это была наша новая позиция, на которой и расположился наш отряд. После полудня туман несколько рассеялся и стала видна вся окрестность; наша поляна представляла огромную, несколько волнистую площадь, окруженную горами. Теперь мы находились в куядинском обществе, в урочище Гунимер. Из лагеря нашего, как на ладони, видна была гора Гуниб-даг, где в то время скрылся Шамиль с 400 преданнейших ему мюридов и пятью орудиями, намереваясь защищать себя там, как говорили горцы, до последней степени.

Целую неделю мы простояли в Гунимер, производя в это время небольшими отрядами разные рекогносцировки к Гунибу и посредством-то их успели узнать, что гора Гуниб, с западной и южной сторон, совершенно неприступна по своим скалистым, отвесным обрывам, но, что при подошве ее имеются довольно удобные места, на которых возможно будет поставить войска небольшими отрядами для предполагаемой блокады.

Стоянка в Гунимере была очень хороша по отношению умеренного и здорового там климата. Как обыкновенно, скоро образовался у нас в лагере свой базар, на который жители окружающих аулов весьма охотно являлись ежедневно и приносили для продажи свои местные произведения, состоящие, преимущественно, из кукурузных чуреков, овечьего сыра и проч.

Базар в лагере был всегда некоторого рода развлечением для нас. Сюда собирались со всего отряда солдаты, офицеры, — иные ради прогулки, иные, чтобы что-нибудь и купить. Здесь толпился народ с раннего утра до глубоких сумерек. Горцы всего охотнее выменивают свои произведения на серебряные деньги, потому что только их когда-то видели и знают им цену (Горцы своей монеты не имеют и сатовки их производятся или нашими деньгами, или просто выменом одной вещи на другую.). Впрочем, в глухих, или, лучше сказать, отдаленных местностях нередко бывали случаи, что солдаты безжалостно надували горцев при расплате за товар. Я сам бывал не один раз свидетелем, как иной байгуш (Байгуш — бедняк, оборванец.) или марушка (Марушка — женщина.) носились по базару чуть не с [407] плачем, с какою-нибудь медною монетою в несколько копеек, натертою ртутью, которую они приняли по простоте за серебряную. Такими штуками занимались некоторые аферисты, и так иногда ловко надували этих бедняков, спуская им медь за серебро, что иной купит у горца чуреков на один абаз (Абаз — так называется в горах наш двугривенный.), да еще и получит со своей монеты сдачу чистыми деньгами. Конечно, такой способ приобретения у нас сильно преследовался, но всегда усмотреть за этим не было возможности.

3-го августа мюриды Шамиля пытались ночью провести пленных и имущество имама на Гуниб, но куядинцы сами напали на этот транспорт, отбили его вместе с пленными и передали все в наш отряд. Между этими пленными оказались и беглые. Один из них был солдат нашего полка, бежавший лет пятнадцать тому назад в горы. Прежде он был денщиком, бывшего тут же с нами капитана Кв-ского. Беглый узнал своего прежнего господина и чистосердечно рассказал о причине своего побега, которая заключалась в том, что, потеряв где-то на водопое лошадь своего барина, он решился избежать ответственности и ушел в горы. Там он провел более 15-ти лет, научился горскому языку и так отатарился, что в нем уже с трудом можно было узнать русского. Много рассказывал он про свое горькое житье в горах; несколько раз хотел вернуться к своим, но не подходило удобного случая для того, да и наказания сильно боялся.

К 8-му августа в наш отряд прибыло с лезгинской линии еще несколько батальонов Кавказской гренадерской дивизии и отряды начали стягиваться к Гунибу.

Много различных толков и предположений было у нас о блокаде Гуниба; пронесся слух, что все отряды останутся здесь зимовать, если не удастся взять гору штурмом. А штурмом Гуниб взять, казалось, будет нелегко, потому во-первых, что Гуниб довольно высокая гора и почти неприступна по своим обрывистым, каменистым скалам, на которые взобраться, казалось, будет невозможно даже и в том случае, если защитники не окажут серьезных препятствий; во-вторых, верхняя площадка Гуниба, имеющая в своем поперечнике около семи, восьми верст, покрыта была, как рассказывали сами горцы, лугами, пашнями и хлебом; имела кроме того, прекрасную березовую рощицу (В Дагестане и Чечне мне не случалось встретить березы нигде, за исключением Гуниба.) и давала, таким образом, Шамилю [408] возможность обойтись без всякого сообщения с другими местами и выдержать со своим гарнизоном весьма продолжительную осаду. Наконец, на Гунибе, как известно было нам, находилось около четырехсот человек преданнейших Шамилю мюридов, которые, по свойству местных условий, могли защищать гору даже одним сбрасыванием огромных камней и тем не только все наши отряды, но, пожалуй, и в несколько раз больше, заставить отказаться от штурма, ибо в данном случае количество войск при штурме не могло иметь большого значения.

9-го августа и наши батальоны с Гунимера потянулись к Гунибу. Маленькие аулы, которые приходилось проходить нам, встречали войска не сурово и спешили выносить на продажу лычу, сливы и лесные груши.

Подойдя к горе и выбрав площадку несколько ровнее других, мы расположились лагерем у самой почти подошвы Гуниба. Завалы на горе видны были простыми глазами; видно даже было, что там шла деятельная работа по укреплению их. Заготовленные кучи больших каменьев свидетельствовали, что защита горы предполагается упорная. Мы едва лишь успели занять свою позицию, как горцы открыли ружейную стрельбу; но она не причинила, однако, нам вреда, потому что отделявшее расстояние было недосягаемо для их оружия. Однако, полковник Радецкий приказал выставить на возвышенность пикет от стрелковой роты и открыть в свою очередь огонь по горцам; пули наших нарезных ружей застучали по камням завалов и заставили горцев прекратить перестрелку.

В следующий день наш сводный батальон перешел еще далее и расположился на позиции не более как в полутора версты от 2-го батальона. При нашем передвижении горцы открыли опять огонь, но и на этот раз без всякого успеха. Пробовали они пускать к нам камни громадной величины, но при падении своем, камни разбивались об утесы на тысячи мелких кусков и со страшным шумом и быстротою катясь вниз, не могли вредить нам, потому что лагерь наш отделялся от горы довольно глубокою балкою, куда все падавшие камни и сваливались кучею.

Таким образом, к 10-му августа, по предварительно осмотренной местности у подошвы горы, все отряды наши, разделившись на мелкие части, расположились под Гунибом в следующем порядке: главный Чеченский отряд, под личным начальством главнокомандующего Кавказскою армиею, князя Барятинского, занял позицию от Турчи-дага на кегерских высотах; с южной стороны — батальоны [409] Апшеронского и Самурского полков и 21-й стрелковый батальон; с западной стороны расположился наш полк, и, наконец, с северной стороны — батальоны Кавказской гренадерской дивизии, Самурского полка и 18-й стрелковый батальон с конно-иррегулярною кавалериею.

Видя себя окруженным со всех сторон, Шамиль вступил в переговоры, которые тянулись до 22-го августа и перестрелки на это время прекращены были повсюду. Но переговоры эти, имевшие, как кажется, только ту цель, чтобы оттянуть время, не привели ни к какому положительному результату и потому уже 22-го августа они были прекращены.

Теперь для уяснения постепенного хода дел под Гунибом надобно прежде всего сказать, что не только с нашей, но и со всех других сторон, где расположены были отряды, гунибская скала казалась совершенно недоступною к овладению ее вершиною. Все сколько-нибудь значительные трещины, где существовали кое-какие тропинки, были взорваны порохом, а в седловинах скал, через которые мог бы быть выход на верх, везде проведены были толстые каменные завалы; мало того, по всей окружности вершины горы горцы, как я уже сказал, заготовили большие запасы камней, которые, в случае надобности, могли быть пущены в наши штурмующие войска. Впрочем, с восточной стороны, где протекает река Кара-Койсу, спуск с Гуниба был значительно положе и представлял еще возможность движения войск на гору; но с этой стороны зато Гуниб был сильно укреплен толстыми каменными стенами с башнями и бойницами и, кроме того, тут же были сосредоточены у Шамиля все его орудия.

24-го августа еще с ночи начались некоторые приготовления к штурму; охотники Апшеронского полка, под командою капитана Скворцова, поползли прямо на гору, а стрелки Ширванского полка заняли сады по Кара-Койсу, приблизившись, таким образом, к самой подошве горы. Только с нашей стороны, по недоступности горы, не предпринималось в этот день ничего.

25-го августа с утра в нашем лагере еще все было спокойно. В обыкновенный час мы поднялись, в обыкновенный час солдаты принялись за свой обед; но в это самое время мы заметили ползущих по горе солдат нашего 2-го батальона и затем услышали оттуда сигнал: «движение левому флангу». В один миг у нас все засуетилось: котлы с обедом были брошены и роты уже строились. Несколько слабых солдат были оставлены для охранения лагеря; остальное все двинулось к горе.

Однако, как ни недоступною казалась нам торчавшая перед [410] глазами скала, но ведший нас лазутчик знал, куда ведет войска, и, дойдя до самой скалы, мы действительно нашли какую-то узенькую тропинку, по которой и одному человеку можно было с большим трудом и опасностью лезть на гору. У самого подъема полковник Радецкий приказал выслать людей с шанцевым инструментом для разработки тропинки, которую горцы так испортили во многих местах порохом, что приходилось исправлять ее на каждом шагу. К тому же мягкий грунт земли обсыпался под ногами солдата, отчего расчищенная тропинка становилась часто вновь непроходимою. Здесь уже солдаты работали просто штыками. В одном месте, под нависшей скалой, недалеко от выхода на верх, тропинка была высечена в самой скале и до того испорчена, что исправить ее одним шанцевым инструментом было нельзя. Переход этого места представлял очень серьезную опасность: малейше-неверно рассчитанный шаг мог повлечь за собою падение в страшную бездну, где уже, конечно, и костей нельзя было бы собрать. Немногие рисковали переходить над этою пропастью без посторонней помощи. Я, по примеру других, ухватился за штык поданного мне с той стороны ружья и, с замиранием сердца, стараясь при этом не смотреть вниз, благополучно перешел рубикон. Далее было уже менее опасно, и вскоре мы все выбрались на верхушку Гуниба без всякого, к счастью нашему, выстрела, потому что горцы, не допуская, вероятно, возможности взобраться тут русским, в минуту атаки горы оставили свои посты и отступили к аулу. Когда все роты взобрались, таким образом, на гору, мы построились в ротные колонны и двинулись немедля к аулу. Верхняя площадка Гуниба представляет возвышенность, пересеченную оврагами и невысокими горами; большие поля с собранною уже на них жатвою и прекрасные зеленые луга, на которых паслись там и сям табуны горских лошадей, занимали большую часть площади. Горцев нигде не было видно и одни только всадники конно-мусульманского полка, отыскавшие раньше где-то удобную тропинку, уже рыскали по всем направлениям гунибской площади и своими арканами ловили лошадей из табунов. Наши солдаты тоже, в свою очередь, не зевали и успели захватить в каждую роту лошадей по несколько штук.

Пройдя по площади Гуниба около четырех, пяти верст, мы поднялись, наконец, на небольшую возвышенность, с которой перед нами уже разом открылся весь аул Гуниб, лежавший в неглубокой котловине. Войска, прибывшие ранее нас к аулу, уже окружили его по высотам и, по мере своего приближения, становились в круговую стену сомкнутых батальонов. Перестрелка, начавшаяся было с аулом, [411] вскоре, однако, была прекращена, потому что, находясь теперь друг против друга в расстоянии нескольких десятков саженей, мы могли рикошетными выстрелами вредить своим же.

Гора Гуниб-даг была взята, но не в наших руках был еще аул и сам Шамиль, заключившийся в нем с преданными ему до фанатизма мюридами, которых нужно было склонить к сдаче, или взять силою. Вследствие этого, как только все штурмующие войска собрались к аулу, главнокомандующий, князь Барятинский, приступил к переговорам с Шамилем, в продолжение которых мы оставались на местах, сохраняя глубокую тишину.

Но главнокомандующий не рассчитывал вполне на добровольную сдачу Шамиля и потому приказал своему адъютанту объехать войска и передать, между прочим, следующий приказ: «пока ведутся переговоры с Шамилем, войскам не трогаться с своего места и стрельбы не открывать, но если эти переговоры не увенчаются успехом, то после третьего выстрела из орудия броситься всем в аул и взять его штурмом».

Между тем для переговоров с Шамилем отправлен был в аул полковник Лазарев (Полковник Лазарев за взятие Шамиля произведен был в генерал-майоры и, впоследствии, командовал 21-ю пехотною дивизиею.), как человек боевой и известный своею храбростью. Он решился отправиться к Шамилю совершенно один. Рассказывали потом, что полковник долго уговаривал Шамиля положить оружие и сдаться русским, обещая от имени главнокомандующего сохранение ему жизни и всего его имущества, но Шамиль упорно отказывался от этого и сначала показывал решимость скорее убить самого себя, чем постыдно сдаться гяурам (Гяур — неверный; так горцы называют русских и вообще христиан.). Он начал совершать свой намаз в мечети и, после долгой молитвы, подтвердил свое решение. Однако, полковник Лазарев, отлично владевший горским языком, не терял еще надежды на успех своего предприятия и очень искусно стал доказывать Шамилю, что, кроме вреда самому себе, своему семейству и потом даже народу, он своим крайним упорством ничего более не может сделать и что ему, как духовному лицу, приличнее всего будет для общего блага принести в жертву свои убеждения, на что, он надеется, будет испрошена ему милость Русского Царя.

Последний довод поколебал Шамиля; он впал в раздумье и, минуту спустя, объявил полковнику Лазареву, что готов выйти к [412] русским, но делает это только из одной любви к своему семейству и народу.

Заколыхался вдруг аул особенным движением: по улицам начали показываться мюриды и женщины, закутанные в свои белые чадры, засновали из сакли в саклю; Шамиль готовился выезжать к русским. С нашей стороны все с напряженным вниманием смотрели на аул, в ожидании окончательной развязки.

Полчаса спустя, выступили, наконец, кучки горцев из аула и за ними показался Шамиль. Он вышел вместе с полковником Лазаревым, окруженный своими приближенными. Сделав несколько шагов, Шамиль вдруг немного приостановился, бросил взгляд кругом и затем быстро повернул назад в аул.

Не понимая значения такого поступка, мы были несколько озадачены его возвращением, но оказалось, что Шамиль не соглашался выходить из аула в виду наших конно-мусульманцев, которых он считал своими самыми злыми врагами и, может быть, теперь боялся выражения какой-нибудь насмешки со стороны их. Чепурханы (милиционеры) были отодвинуты тотчас же назад и шествие Шамиля возобновилось.

И теперь еще, спустя много уже лет, мне живо представляется та торжественная минута общей тишины, которая наступила тогда повсюду; но едва Шамиль сделал несколько шагов от последней сакли, как неудержимое, дружное «ура!» тысячи голосов разом огласило окрестность. Это было «ура!» не заказное и не по приказанию, а прямо из души!

Шамиль шел пешком во всем вооружении, а сзади него вели его белого верхового коня. Приблизившись на несколько десятков шагов к главнокомандующему, который во все время переговоров сидел на камне (В память этого события, камень, на котором сидел главнокомандующий, находится и теперь не тронутым с своего места и на нем, впоследствии, высечены были год, месяц и число сдачи Шамиля.), Шамиль оставил свою свиту и уже один подошел к князю. Князь встретил Шамиля небольшою, но в духе горца сказанною речью, которую имаму тут же перевели. Громко грянуло вторичное «ура!» во всех отрядах и дело завершилось в конце концов тем, что пленного Шамиля, при сильном конвое, отправили в главный отряд на кегерские высоты, а наш полк цепью расположился кругом аула.

______

С пленением Шамиля долгая, кровавая война на восточном Кавказе кончилась, и мне остается теперь сказать несколько слов о [413] нашем коротком пребывании на Гунибе и потом следовании в главный отряд на Кегерские высоты. С отъездом Шамиля из Гуниба кругом аула была тотчас же выставлена от нашего полка цепь, назначение которой состояло в том, чтобы не пропускать в селение наших солдат во избежание нареканий жителей за какие-нибудь беспорядки, потому что в ауле в это время поднялась большая суетня. Однако, любопытство видеть семейство Шамиля сильно подстрекало меня, и потому, воспользовавшись тем, что туда отправилось несколько человек наших офицеров, я присоединился к ним. Взобравшись на крышу одной сакли, которая примыкала к помещению Шамиля, я оттуда мог видеть все, что делалось в самом дворе. Там мюриды таскали имущество имама из сакли и укладывали его на арбы, который тут же стояли, готовые к отправлению. Кази-Магома второй сын Шамиля (Первый сын Шамиля, Джемал-Эддин, был выдан русским, в виде заложника при штурме аула Ахульго в 1839 году, и воспитывался в Петербурге, в 1-м кадетском корпусе. При размене потом княгинь Орбелиани в Чавчавадзе, взятых Шамилем в плен, при вторжении его в Кахетию в 1854 году, Джемал-Эддин, бывший уже тогда нашим офицером, по уговору возвратился обратно в горы, где вскоре умер.), деятельно распоряжался отправкою нагруженных арб и сам усаживал всех жен Шамиля, лиц которых мы, конечно, видеть не могли, потому что народный обычай не позволяет правоверным женщинам открывать своего лица перед гяурами. Женщины покрыты были с головы до пят белыми чадрами и более походили на каких-то двигающихся мумий, чем на живые существа. Впрочем, меня более всего интересовала личность самого Кази-Магомы, который в последнее время войны играл весьма видную роль, как лихой предводитель преимущественно наезднических партий. Кази-Магома, высокий и очень стройный мужчина, имел на вид тогда около тридцати с небольшим лет. Быстрый, орлиный взгляд его, в котором выражалось, как казалось мне, много злобы к русским, сверкал какою-то дикостью. Он повелительно отдавал разные приказания толпившимся кругом его мюридам и во все время ни малейшего внимания не обращал на русских.

В пять часов пополудни, семейство Шамиля выехало из аула совсем, а наша цепь оставалась на своих местах до утра. Мы были налегке, без шинелей, и на высоте Гуниба порядочно продрогли ночью. Помню, под утро я залез в скирду хлеба, которая стояла поблизости нас, и уже там немного отогрелся.

26-го августа, т. е. на следующий день, рано утром мы выступили на Кегерские высоты, в отряд главнокомандующего, оставив на [414] Гунибе два батальона пехоты. Пройдя от аула, около двух верст, мы подошли к спуску который имел сравнительно довольно удобную дорогу до самого Кара-Койсу, протекавшего у подошвы горы. Здесь на половине спуска, между выдавшимися отвесными скалами, устроена была горцами толстая каменная стена, с башнями и воротами по середине, защищавшая единственно возможный вход на Гуниб. Следы вчерашнего жестокого побоища видны были тут повсюду: около стен укрепления, и почти на каждом шагу по дороге, валялись на земле обезображенные трупы убитых горцев. Все тела были раздеты донага, и давали не совсем приятный вид всей этой боевой картине. Кто поторопился обобрать с них одежду и оружие — было неизвестно, но до этого, впрочем, никто и не доискивался.

После трудного и большого подъема от самого Кара-Койсу, мы взобрались, наконец, на Кегеры. Палаток у нас не было никаких, и потому пришлось пользоваться открытым полем. В тот же день, около шести часов вечера, все войска построены были в батальонных колоннах, перед шатром главнокомандующего, который, выйдя к ним, благодарил всех от имени Государя Императора за труды похода, увенчавшегося столь блестящим концом, и, потребовав, затем, к себе главных начальников, тут же приказал сделать особое представление к наградам наиболее отличившихся.

Экспедиция наша была окончена. Отряды на следующий день все были распущены и мы двинулись обратно. Чуть свет, батальоны наши выступили с Кегерских высот, обогнули с южной стороны Гуниб, и к вечеру были в своем лагере; здесь мы переночевали в последний раз, и на другой день, снявшись всем лагерем, направились домой уже прямою дорогою через Карадагский мост, на аул Гоцатль, и далее через сугратлинскую переправу в свой, давно нами оставленный, Буртунай.

Перновского полка штабс-капитан Аноев.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Аноев. «Воспоминание о боевой службе на Кавказе».
«Военный сборник» № 3–5, 1877

© Текст — Аноев.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 05.2009
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1877