ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/Ф. М. Бахшиев. «Кардибская осень».

Феликс Михайлович Бахшиев

Кардибская осень

Это случилось высоко в горах. Там, где обрывают свой бег поросшие лесом горные кряжи и далеко до снежной гряды простирается желтое плато...

Над горами забрезжил рассвет. В чуткую тишину стали вплетаться еще слабые неясные звуки. Где-то, кажется, заскрипел арба. В густой листве зашуршал ветер, внизу, у реки, ухнуло. И наконец, нетерпеливое и долгое ржанье разорвало, казалос бы, установившийся покой.

Магома сбросил с себя бурку на деревянный пол, приподнялся, подперев поясницу рукой, потом сел на грубо сколоченную тахту, обтянутую буйволиной кожей, и широко и протяжно зевнул.

— Кто это там ни свет ни заря под моим балконом? — проговорил он громко, подходя к перилам. — Эй, кто ты? Алихан? Ты куда? Вижу, в долгий путь собрался, вон как хурджинами обвешался.

— К детям еду. Зовут к себе. Если понравится — останусь у них.

— Как не понравится, они, если мне не изменяет память где-то в низовьях Сулака живут.

— За Кизилюртом, у моря.

— Да, да, помню. Езжай, счастливого пути!

Магома долго смотрел вслед Алихану. Отсюда с балкона просматривалось плато и уплывающие вправо горы, дорога, спускающаяся в долину реки и дальше в аул Кардиб. На хутор Магомы не доносились звуки и запахи аула — аул лежал в лощине километрах в десяти, — лишь от мельницы, что стояла на реке, слышались голоса людей, скрип колес, гул автомашин.

«К детям еду, зовут к себе,— повторил Магома слова Алихана. — Ишь ты, к детям понесло, а детям никак лет за сорок». Магома поднял с пола бурку, накинул на плечи и лег на тахту.

«А ведь я тоже ездил к детям, звали к себе, ох, как звали, поехал да вернулся».

И припомнил Магома.

Как только ни просили его: и письма писали, и сами наезжали, и стариков засылали — приезжай, отец, ты давно живешь без матери, трудно тебе, оставь этот богом забытый хутор, продай дом, овец, коз, продай все и приезжай. Хочешь, живи в Буйнакске, нет — в Хасавюрте, в Избербаше, все сделаем, чтобы ты не скучал. Да разве дадут скучать внуки, телевизор, гости... А там ты один-одинешенек, в тяжелую минуту некому и стакан воды подать...

И уступил старый Магома.

В Шуру он приехал не с пустыми руками. Четыре бурдюка овечьего сыра и столько же масла, несколько мешков муки, пшеничной и кукурузной, битая птица, два черных барана, большие корзины кураги — все это добро было встречено внуками с возгласами и криками радости, да и лица взрослых светились радостью: сын гордился щедростью отца, невестка была довольна обилием продуктов. Магоме отвели комнату, в которой стояла железная кровать, старый платяной шкаф, стол, стулья и табуретка. Пол был устлан верблюжьим паласом. Во время еды вся семья собиралась в большой гостиной, в остальное время, — а у Магомы оно почти все было свободное, — он работал во дворе, в огороде. Магома сначала было удивился практичности сына, но вскоре понял, что дома верховодит невестка, и идея закладки огорода принадлежала ей. Что только ни сажали они: лук и петрушку, укроп и сельдерей, клубнику и чеснок, помидоры и огурцы... Одним словом, за овощами, да и за фруктами на базар не ходили. Все было свое.

По вечерам семья собиралась в гостиной, сын сообщал жене о делах на заводе, а та — о своих делах в детском садике, Магома рассказывал внукам сказки и разные охотничьи истории. Казалось, что нужно было еще ему, Магоме? Что? Ни в чем он не испытывал нужды, на ласки был щедр, да и внуки отвечали ему тем же. А когда подкатывала, подступала к горлу тоска по Кардибу, Магома уходил за город и бродил по горам...

... Прошло уже больше года. Как-то Магома случайно услышал разговор сына с невесткой. Магоме не спалось. Где-то за полночь он вышел во двор и сел на табуретке под окном. Его слух уловил еле различимый шепот; он осмотрелся, двор был пуст. Вдруг за окном послышался смех, потом женский голос со вздохом произнес:

— Ну и жаден же твой старик. Сундук набит деньгами, а он бедняком прикидывается. Кому бережет, на тот свет, что ли, заберет с собой?..

— Перестань чепуху говорить, отчего ему быть богатым?

— Сам ты... чепуху думаешь. Всю жизнь он чабаном был, а как чабанам платят — не мне тебе рассказывать.

— И это обо мне, неужели обо мне? — спросил себя Магома.— Ну, конечно, о ком же они могут говорить еще, мой сын и невестка? Вот так, значит, Магома, дожил ты до того, что и жаден стал, и скуп, детей обделил, а сундук полон денег. Верно невестка говорит — денег у меня немало, но зачем им деньги? Живут они неплохо, в достатке, нужды ни в чем не испытывают, дом себе построили... А все остальное пусть наживают сами, тогда слаще будет...

— Хоть бы подарок сделал своей невестке, — послышалось опять из комнаты. — Ну, никакой благодарности ко мне, ухаживаю, как за малым ребенком, стираю ему, готовлю горские блюда, а он все это принимает как должное...

— Ну, что ты, в подарке нуждаешься или в словах благодарности? Отец тебя очень уважает, но пойми, он горец, кардибец, а кардибцы свои чувства скрывают глубоко...

— Как деньги в сундуке, — засмеялась невестка.

Магома покачал головой, поднялся и медленно пошел в свою комнату. До утра он не сомкнул глаз, ворочался в постели, кряхтел, поминутно пил воду и не мог утолить жажду: так сухо было во рту и жарко в груди. Утром, когда сын и невестка ушли на работу, Магома связал свои пожитки в большой узел, другой рукой подхватил сундук и вышел из дому. Внукам он сказал, что едет в Кардиб, пусть так и передадут отцу.

В течение всего долгого пути из головы Магомы не выходил разговор, услышанный им ночью под окном сына, И только увидев свой дом, показавшийся ему сейчас до боли близким, родным, словно живой человек, и войдя во двор, хранивший запах овец, сыра и солнца, он почувствовал, как в груди стал оттаивать тяжелый комок. Поднявшись на балкон, Магома долго глядел на горное плато, облитое сумеречным светом, потом повернул голову к острым пикам, обросшим буйной зеленью, прислушался к звукам, доносившимся с мельницы, забыл и Шуру, и неприятный разговор за окном.

На следующий день Аспарух привел Магоме жеребца, помог купить овец и коз, и потекли дни своим чередом... Магома вздохнул и проговорил:

— Пятнадцать лет прошло. А кажется, все было вчера. — Он покачал головой, привстал, опустив ноги и ощущая, как к нему снова возвращаются силы, сбросил бурку и спустился с балкона во двор.

Над седловиной, возвышавшейся над аулом Цумилюх, занималась заря, высвечивая зелень лесов.

— Марс...

Слова еще не успели слететь с губ Магомы, а огромный, почти с бычка, пес с коротко обрезанными ушами и обрубленным хвостом уже терся тяжелой мордой о его ноги.

— Ну, ну довольно ласкаться, пора идти на пастбище, — произнес Магома, потрепав пса за уши. — Пойдем, я тебя покормлю.

Потом Магома вымел со двора жесткой метлой старую свалявшуюся солому, сгреб ее в угол двора и поджег, и, вырывая вилами от стога добрые, увесистые охапки, раскорячась, широко шагая, перетащил свежую солому в конюшню и задал ее жеребцу. Уже умаявшись, опустил в огромный глиняный кувшин пол-литровую кружку и одним духом, делая большие глотки и чувствуя, как застывают зубы, выпил холодной бузы. Он крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони и удивленно приподнял брови. За воротами сигналила машина.

— Кому понадобилось будить тишину? — громко произнес Магома.

— Это мы, кудада (дедушка (с аварского)), — послышался веселый голос.

— Мы не имя. Кто вы? — Магома шел к воротам, чувствуя в откликнувшемся голосе что-то знакомое.

— Аслан и Шагид...

— Ну, конечно, это Аслан, — сказал про себя Магома, — его голос. Как я мог забыть? Да и запомнить мудрено — не частые гости.

Магома распахнул ворота и встал в сторонку, пропуская белые «Жигули».

Из машины, вставшей посреди двора, вышли двое молодых людей. Один из них, среднего роста, широкоплечий, черноволосый, улыбаясь, подошел к Магоме и крепко обнял за плечи. Другой, высокого роста, худощавый, с болезненной бледностью, подождал, пока первый выпустит Магому из объятий, потом пожал руку Магомы, осторожно и бережно поцеловал заросшие короткой седой щетиной щеки. Глаза у Магомы увлажнились, он крякнул и громко, чуть грубовато произнес:

— Идите в дом.

Аслан пошел первым, за ним последовали Шагид, вслед и Магома.

— Как мои правнуки растут, здоровы, не болеют? — спросил Магома, поднимаясь по лестнице.

— А чего им болеть, если родились от таких здоровых парней-джигитов? — Аслан засмеялся.

— Ты больше не подарил мне никого? Шагида не спрашиваю, он деда не обидел.

— Мне хватает и одного. К чему собирать футбольную команду?

— А у меня вот была, как ты говоришь, футбольная команда. Только в живых остались пятеро: твой отец, Шагида, три дочери — ваши тети. И ничего, жили, выросли, разлетелись во все стороны. А правнуков сколько стало! У Шагида только шестеро детей... а ты... скупой ты, Аслан.

— Нет, кудада, не скупой, а жадный. Жадный до жизни. Я хочу увидеть, познать, почувствовать все, а разве с детьми позволишь себе это?

— Скупой. Ты не хочешь тратиться на них, отдавать им свое тепло, душу, сердце. Это скупость. В кого ты такой пошел? Не в отца, наверное, в мать...

— И чего вы затеяли перепалку? — произнес Шагид. — Сколько лет не виделись, а нужных слов не найдете.

— Потому и мелем языками, чтобы не расплакаться, — ответил Магома.

Но Аслан последних слов уже не слышал. Он вошел в комнату, застыл, скрестив руки на груди, и удивленно произнес:

— Вот это да!.. Мы думаем, он живет отшельником на хуторе, а здесь цветной телевизор, радиола, пол весь в коврах, а комната-то — в нее вместится вся моя трехкомнатная квартира. Вот тебе и отшельник.

— Не думай, что мы здесь одичали. Поинтересней и побогаче тебя живем.

— Побогаче, может быть, — проговорил Аслан.

— Почему может быть? Показать тебе мое богатство? — Магома широко улыбнулся. — Ладно, сначала покормлю вас, а потом уже все остальное, что вас интересует. Ты, Шагид, полезай на чердак, возьми муку, Аслан принесет снизу мясо. Там на жерди баранья туша висит, а я пойду попробую печь растопить. Мужское блюдо будем готовить.

Вскоре в летней кухне под навесом, в каменной печи, запылал огонь. Мужчины готовили хинкал.

— Как вы оказались у меня? — не поднимая головы, спросил Магома.

— В Кардибе были, гостили у своих, — ответил Шагид. — Вот и заехали проведать тебя.

— А чего это ты такой желтый, как шафран? Болеешь, что ли, или Киев тебя так перекрасил?

— Болею, наверное. Печень шалит.

— Печень — это плохо. От газа и чада, которые выпускают машины, какую только заразу не прихватишь. — Магома бросил быстрый взгляд на Шагида. — В горах надо пожить тебе, я тебя травами подлечу да настоящим медом.

Магома тяжело поднялся и со ступкой в руке пошел в дом. Скатерть он раскинул на полу, покрытом толстым паласом, бросил рядом три плотные подушки, потом — плоские лаваши, разложил тарелки, с первого этажа принес сыр, кувшин с бузой и прилег на одну из подушек. Умаялся.

Вскоре поднялись внуки, неся казан с хинкалом.

— Расщедрился кудада! — воскликнул Аслан, бросив взгляд на скатерть. — Настоящее горское угощенье.

— Послушай-ка, Шагид, ты, по-моему, мне что-то обещал, — проговорил Магома, прищурившись и откусывая от зубчика чеснока, не обращая внимания на Аслана.

— Ах, — Шагид опустил казан на деревянный поднос и развел руками, — совсем запамятовал. Я сейчас.

Он выбежал из комнаты. Аслан посмотрел ему вслед и усмехнулся:

— Видать, ты ему чем-то угодил.

— Не всех же ругать и поучать. Велел его отцу разрешить сыну ехать учиться куда хочет. Да-да, велел, тот не хотел отпускать сына из дому. Уехал Шагид в Киев, поступил в институт, а дальше сам знаешь. Стал хорошим специалистом, работает на заводе. Вот теперь и угождает мне.

Шагид вбежал в комнату, отдышался и протянул Магоме коробочку.

— Возьми, кудияв эмен (дедушка (с аварского)).

— Ну, внук, большое тебе спасибо за подарок.

— А что там? — Аслан с любопытством вытянул голову. Магома распечатал картонную коробку, достал из нее чуть поменьше, обтянутую черной кожей, осторожно-открыл и тихо, зачарованно произнес:

— Линза.

— Что-о-о? — протянул Аслан.

— Линза.

— Какая еще линза?

— Для телескопа.

— Ничего не пойму, кудада. Для какого еще телескопа?

— А у меня на чердаке телескоп установлен.

— Ты что, звездочетом заделался?

— А чем я хуже звездочета? — Магома засмеялся. — А всё вы... Помнишь, когда я жил в Шуре, у вас, мы вечерами по телевизору космонавтов смотрели, о разных звездах и мирах беседы вели. А уезжая от вас, я купил телескоп. И стал по ночам разглядывать звезды... Ну, а теперь пора наполнить стаканы бузой и приняться за хинкал.

Ели смачно, аппетитно. Когда все было съедено и выпито, молодые убрали посуду, и все трое вышли на балкон. Перевалило за полдень, и здесь было тенисто и прохладно. Впереди, до далекого заснеженного хребта, лежало горное плато, облитое ярким горячим золотом. Аслан и Шагид сели на крепкие низкие табуреты, прислонились к стене и вытянули ноги.

Магома несколько раз прошелся по балкону, потом забрался на тахту, подтянул ноги и обхватил их под коленями руками, глядя вдаль.

— Красиво, — проговорил он. — В любое время красиво. Сейчас плато цвета рыжей лисицы. Пройдет некоторое время, окрасится в цвет бурого медведя, потом серого волка, а там и черного ворона... На охоту не пойдете? Я вам снаряжение приготовлю.

— Не собираемся, кудада, мы завтра уезжаем, — сказал Аслан.

— Недолго вы у меня гостите.

— В Кардибе засиделись.

— От Кардиба до моего хутора очень далеко... — Магома усмехнулся. — Мои добрые ноги успевали туда и обратно, пока покойная хозяйка коз доила. — Что-то ко сну меня клонит, вздремну я немного, да и вы идите отдыхать.

— Мы пройдемся, наверное, немного, — сказал Шагид. — Ты как, Аслан?

— Где тут пройдешься, на что и кого смотреть? Пойдем вздремнем часок, а там и кудада проснется и сказки нам на ночь расскажет.

— Да, да, идите, потом расскажу, — проговорил уже сквозь сон Магома...

Отрывистый лай разбудил Магому. Он, кряхтя, встал, провел ладонями по лицу, окончательно отгоняя сон, спустился во двор и толкнул ворота. Напирая друг на друга и блея, во двор вбегали бараны и козы, внося с собой терпкий, тяжелый дух.

Магома направился в летнюю кухню, вымыл руки в бочке, взял в руку два ведра и, гремя ими, пошел через двор. Присев на табурет, он зацокал языком, ласково похлопал козу по спине и взялся за вымя. В ведро стекали струйки молока, коза стояла неподвижно и благодарно.

Подоив коз, Магома вышел с двумя полными ведрами, присел на нижнюю ступеньку лестницы.

— Аслан, или ты, Шагид, принеси лаваш, сыр и кружки. Будем ужинать. Что может быть вечером лучше свежего молока? Глядите, как пар поднимается от него.

Внуки приставили рядом табуретки и принялись аппетитно есть лаваш с сыром и запивать молоком, черпая его кружками прямо из ведра. Мужчины опорожнили почти ведро молока. Магома принес из кухни глиняный кувшин, налил в него содержимое другого ведра, поставил кувшин между колен и принялся перебрасывать от руки к руке, взбивать масло.

Так какую сказку вам рассказать, внуки мои? — губы Магомы тронула улыбка.

Ту, которая пострашней и подлинней, — засмеялся Аслан.

— Смеешься, а в детстве ты слушал, разинув рот. Да еще плакал от жалости к обиженным. В детстве ты был мягче душой, щедрее.

— А сейчас скупее стал?

— Я тебя знал маленьким. Сейчас ты для меня неведом.., Ну, сбил я вам свежего масла на утро, а теперь пойдемте, побродим, на мельницу сходим, к чабанам заглянем, горным воздухом подышим.

— Что бродить зря-то, горного воздуха не знаем? — пробурчал Аслан. — Я останусь.

— Нет уж, все пойдем, уважь деда. Может, в последний раз и видимся-то... А дела свои, — Магома бросил взгляд на Аслана и улыбнулся, — потом сделаешь. Впереди еще ночь у нас.

— Какие у меня дела? — встрепенулся Аслан.— Нет у меня никаких дел.

— Ну нет, так нет. Тем лучше. Пойдемте, что ли?

Они пошли с хутора вниз. У реки Магома остановился, зачерпнул ладонью воду, выпил, потом обмыл лицо.

— Здесь мы с Аспарухом делали запруду и резвились, пока каменные жернова перемалывали кукурузу. Целая вечность будто прошла, а река все та же, не убавилось воды в ней, не прибавилось.

Зашли они на мельницу посидеть с мельником чуточку и задержались, надышались свежей мукой, поговорили о мирских делах, посудачили. Потом поднялись на третий серпантин, посидели с чабанами у костра. Магома бросал в костер хворост, смеялся по-молодому задорно и весело, пил бузу, рвал зубами мясо и, казалось, он снова был молодым. Потом они перешли через реку по висячему шаткому мосту, вышли на плато и направились к хутору. Было тихо и спокойно, луна обливала все вокруг холодным призрачным светом, остужала горы, леса, небо...

Магома поднялся на балкон, сел на тахту, потом осторожно лег навзничь, накрылся буркой и, зевая, проговорил:

— Выпейте айран на ночь — освежит вас.

— А ты почему не выпьешь? — спросил Шагид.

— Меня айран уже не освежает. Только воспоминания... Он взял из рук Шагида кружку, приподнялся, выпил, вытер рот ладонью и продолжил:

— Как сегодня. Правда, немного притомился, но зато сколько было воспоминаний, душа радуется. Идите спать, поздно уже.

Внуки ушли в комнату, а Магома еще долго смотрел на небо, пытаясь разглядеть звезды, но они в лунном сиянии словно оттаивали, как кусочки льда.

— Что ты рыщешь по комнате, как волк? — донесся до слуха Магомы голос Шагида. — Что с тобой происходит?

— Не твоего ума дело, спи, — сказал Аслан.

Над плато раздался протяжный высокий звук и растаял — пролетел самолет. Заржал жеребец, потом отрывисто, коротко дважды залаял пес. И все стихло.

Жаль мужчину, подумал про себя Магома и вдруг отчетливо вспомнил тот день, когда отправился с сундуком в сельсовет. Когда это было? Месяца три или четыре назад... Сел он на жеребца, поставил впереди себя сундук, аккуратный, резной, со всякими животными и птицами, вырезанными по дереву, и направился в Кардиб. В сельсовете кроме председателя никого не было.

— Приветствую тебя, председатель, — громко произнес Магома, со стуком поставив в угол кабинета сундук.

Председатель сельсовета пятидесятилетний Рапани, высокий, седой, худощавый, но жилистый мужчина, приветливо улыбнулся, поднялся из-за стола и повел Магому к креслу:

— Садись сюда, Магома, здесь мягко.

— Нет, я привык к жесткому... А впрочем... — он опустился в кожаное кресло и словно утонул в нем:

— Будь у меня такая уютная вещица, я бы потерял вкус и чабанить, и охотиться. Век бы сидел здесь. И придумает же человек на горе себе такую усладу. — Он еще раз крякнул и провел ладонью по лицу.

— А я к тебе по делу, председатель. Придвинь к себе сундук и загляни в него.

Рапани удивленно глянул на Магому, молча встал, принес сундук к столу, открыл крышку и уставился не мигая. Потом перевел взгляд на Магспугу и тихо спросил:

— Нашел?

Магома, внимательно наблюдавший за председателем, вдрут захихикал, прикрыв рот рукой, потом откашлялся и проговорил:

— Много такого ты видел на горных дорогах и тропах?

— Ни разу не видел.

— Что же тогда спрашиваешь?

— Неужели твои?

Лицо Магомы внезапно стало серьезным. Он заложил руки между колен и задумчиво произнес:

— Сколько лет ты меня знаешь, председатель?

— Столько, сколько живу на свете.

— Сколько лет я работал в колхозе чабаном?

— До войны и после войны. Сколько живу на свете.

А ты спрашиваешь: «Неужели твои?» Мальчишка!

Рапани растерянно глядел на Магому и никак не мог взять в толк, чего от него хочет этот почтенный старик?

— Мальчишка! — повторил Магома, и следя за растерянным взглядом Рапани, мягко улыбнулся. — У меня таких сыновей, как ты, двое. Да ты их знаешь: тоже мальчишки. Дочерей трое, все имеют детей, внуков, живут хорошо, красивей и удобней, чем мы с тобой. И вот решил я, чтоб на эти деньги ты построил хороший детский сад-ясли для маленьких кардибцев.

Рапани вышел из-за стола и заходил по кабинету; ни с того ни с сего вдруг гулко застучало сердце. Он подошел к тумбочке, на которой стоял графин, долго смотрел на него, выпил воды и снова зашагал.

— Я что-то нехорошее предложил тебе? — сказал Магома, прищурившись.

— Нет, нет... просто... необычно это, впервые...

— Дай аллах, чтоб стало обычным. Ну что, берешь? Наконец Рапани очнулся от наваждения, сел за стол, придвинул к себе бумагу и ручку.

— Надо составить акт.

— Какой еще акт? — удивился Магома, вытянув шею.

— Акт о том, что ты дал мне столько-то рублей на строительство детского сада-яслей.

Магома положил руки на подлокотники и громко расхохотался.

— Ты что думаешь, председатель, я не верю тебе?

— Все должно быть по закону, — рассудительно сказал Рапани. — Мы должны составить документ о том, что ты сдал свои сбережения государству, да еще копию документа я тебе вручу. Все должно быть по закону.

— По закону, так по закону. Я разве возражаю? Только об одном прошу тебя: чтобы он носил мое имя.

— Кто он? — не понял Рапани.

— Аждаха с горного плато. Помнишь, о нем говорили прошлой осенью.

— Какой еще аждаха?

— Да детский сад.

Рапани схватился обеими руками за голову и с силой откинулся на спинку стула.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я же всегда говорил, что вы мальчишки, — примирительно сказал Магома. — Я прошу, чтобы детский сад носил мое имя.

— Ну... этого я не могу... Если бы ты был героем войны ила героем труда... Нет, не могу...

— Героем... — передразнил Магома. — Красным партизаном, я был? Был. С Аспарухом бандитов изгоняли, Советскую власть для тебя утверждали. Документы есть у меня и свидетель — Аспарух. В коллективизации участвовал? Участвовал. Первыми колхозниками были с Аспарухом. Потом Аспарух стал председателем, а я пошел в чабаны. В войну где я был? На фронте. С Аспарухом. Кавалеры трех орденов Славы. Это что тебе — не герой? Потом опять чабанил, орденом Ленина наградила меня Советская власть. Это тоже тебе не герой? Эх ты, мальчишка! Да если Магома, Аспарух и другие не щеголяют, не высовываются, они не герои?.. Героем человека дела делают, а не язык.

— Да ты не волнуйся. Что мы, не знаем тебя? Соберем сельсовет, поговорим, решим...

— Поговорим... решим... Я же тебя не заставляю мое имя высекать на стене детсада. Поговорим... решим... Так бы и сказал: соберем сельсовет. А то какими словами сразу прикрылся: героем надо быть... Ох, как удивил! Давай забирай деньги и верни мне сундук, мне на хутор пора, заболтался с тобой.

— Ты прости меня, Магома, что не так сказал, ведь необычно все это...

— Для тебя необычно, для нас обычно.

— Не спеши, Магома, сейчас составим акт, все по закону...

— Составим, составим, только деньги выгребай, не то — передумаю.

Рапани быстро встал из-за стола, открыл тяжелую дверцу громоздкого сейфа и высыпал в него деньги. Потом повернул к Магоме удивленное лицо и проговорил:

— Мы же не сосчитали сумму!

— Если ты мне веришь на слово, я тебе назову, садись, пиши акт.

... Высоко в небе снова раздался длинный, протяжный звук. «Быстро бежит время, — произнес про себя Магома.— Кто бы мог подумать, что над этими горами когда-то полетят самолеты. Да еще на такой высоте, что и не видно их: только звук касается уха, словно звон комара». Магома закрыл глаза и тут же уснул.

Разбудил Магому глухой стук и звон железа. Он открыл глаза и не поверил себе: солнце уже умывало небо! «Неужели я так долго спал? — спросил он себя. — Ну, конечно, самому трудно поверить в это. Никогда так поздно не просыпался». Он поднялся с тахты и глянул во двор. Шагид чистил машину.

— Собрались в дорогу?

— Пора, кудада. Пока заедем в Кардиб, соберем вещи, уже и полдень будет. А путь долгий.

— Да, путь долгий. Сколько суток до Киева на твоей машине?

— Три-четыре дня. От Махачкалы, конечно.

— То-то же... — усмехнулся Магома, — От Кардиба до Шуры почти день приходится петлять.

Магома сошел во двор, подошел к Шагиду, несколько минут смотрел, как тот копошится в моторе потом спросил:

— Аслан где? Не проснулся еще?

— Раньше меня, — буркнул Шагид.

— Заканчивай работу, надо завтракать, — сказал Магома, направляясь к летней кухне.

— Нет, кудада, не будем, честное слово, времени нет.

— Ну, вам видней.

Магома подошел к рукомойнику, ополоснул лицо, потом принес из погреба глиняный кувшин и поставил на нижнюю ступеньку.

— Кислое молоко выпейте.

— Это с удовольствием. Спасибо, — сказал Шагид, вытирая ветошью руки.

Магома поднял голову: насвистывая залихватскую мелодию, спускался Аслан.

— Как спалось, внук?

Аслан налил в кружку кислого молока, выпил, наполнил еще кружку и задумчиво произнес:

— Не знаю даже, как ответить. Как я спал?.. Как никогда. Это тебе что-нибудь объяснит?

— Почему же нет? В горах с непривычки всегда так спится. Магома замолчал. Молчали и внуки.

— Вот что, Шагид, ты пройди в кухню и сними с жерди тушу барана, а Аслан принесет с чердака мешок муки. Поделите на двоих.

— Да что ты, кудада, не надо, мы... — начал было Шагид, но Аслан оборвал его:

— Что ты ломаешься, тебе от чистого сердца дает дед родной, а ты песни неясные поешь.

И быстро взбежал по лестнице. Вскоре он вернулся с мешком на плече.

Пока внуки укладывали тушу и муку в багажник, Магома вывел во двор жеребца, обтер его, расчесал холку и хвост и стал прилаживать седло.

— Жеребца тоже даришь? — шутливо спросил Аслан. Провожу вас, — коротко ответил Магома.

Наконец внуки сели в машину и выехали за ворота, Магома вдел одну ногу в стремя, легко вскочил в седло и, тронув жеребца, последовал за ними.

Жеребец легко и свободно скакал, Магома чуть покачивался в седле, глядел на машину, едущую впереди, и почему-то грустно становилось на душе.

«Что это со мной происходит? — сказал себе Магома, — Совсем раскис. Погостили ночь и едут к семьям, и за то спасибо что заехали, повидали старика. Нет, не то, совсем не то я думаю и говорю. Родных захотелось...

Да, родных захотелось повидать. Ну ты посмотри, что за создание человек! Увидел двух отпрысков рода, как захотелось повидать родных».

Машина въехала в реку, осторожно перебралась на противоположный берег и быстро пошла по ровной дороге вдоль берега. Магома недолго следовал за ней; натянув поводья, он погнал жеребца, перегнал машину и стал поперек дороги. Внуки поняли. Они одновременно открыли дверцы машины, вышли к деду, не дав ему сойти с коня, обняли, приложились щекою к щеке, потом сели в машину и уехали. И только три слова витали еще в воздухе: «Мы еще приедем!»

Магома повернул жеребца и поскакал к себе на хутор.

Запахи родного двора успокоили его. Он спешился, притворил ворота, поднялся на балкон, но сидеть здесь в такое время ему показалось скучно, и он вошел в комнату. Заложил руки за спину и ссутулившись, зашагал из угла в угол, ругая себя за то, что не пошел на плато.

Он взял с подоконника линзу, повертел ее так и сяк и опустил руку: и линза не вызвала интереса. И, чтобы скоротать или, вернее, убить время, решил поспать.

Магома поднялся на чердак, где было темно и прохладно, лег на душистый ворох соломы и с удовольствием почувствовал, как из тела стала уходить тяжесть. Вскоре глаза его стали узнавать знакомые предметы, а потом натолкнулись и на сундук. Магома улыбнулся, закрыл глаза и уснул. Люк на крыше был открыт и в него вливался чистый и свежий воздух. Спустя некоторое время люк залил солнечный свет и огненный квадрат упал на Магому.

Магома что-то пробурчал во сне, отвернул лицо от света, потом машинально отполз в сторону и откинул правую руку. Пальцы разжались, из ладони на солому выскользнула линза.

Пучок солнечных лучей медленно, но упорно приближался к ней.

Тонкую струю, поднимавшуюся над крышей дома Магомы в ясное небо, первыми приметили на горном плато. Чабаны вскочили на коней и помчались, не отрывая взгляда от хутора. На их глазах струя превратилась в клубы черного дыма, потом из-под крыши с какой-то яростью вырвалось яркое пламя, и огонь объял дом. Если бы в небе не было солнца, можно было бы подумать, что оно в дикой пляске, ярости и страсти вцепилось в каменные стены, распушив огненные космы. Когда чабаны остановили взмыленных коней и спешились, дом уже остывал. Почерневший от дыма и копоти жеребец дико ржал и бил копытами землю.

Гибель Магомы потрясла кардибцев. Даже они, привыкшие к суровым условиям жизни, даже они дрогнули от столь ужасной смерти... Но когда кто-нибудь из редких приезжих вдруг спрашивал, а где же Магома, отвечали:

— Ушел в горы, в леса. Охотнику не пристало сидеть у очага...

____________


© Scan — A.U.L. 2008
© OCR — A.U.L. 2008
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me