ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/Бута Бутаев. «Перстень наиба»

Бута Бутаев

Перстень наиба

Оглавление

Гуниб, август 1853 года

Баку, сентябрь 1918 года

Кабали, октябрь 1918 года

Чуртах—Хулисма, июль 1919 года

Кумух, июль 1920 года

Унчукатль, февраль 1921 года

Тегеран, август 1945 года

Новолакское, январь 1972 года

Иллюстрации (Художник М. М. Нурмагомедов)

Гуниб, август 1853 года

1.

Над Гунибом бугрились темные облака. Чувствовалось, вот-вот прорвет их летний ливень. Резкие порывы ветра носились по улицам, хлестали по густой кроне деревьев.

Вечерело. Стадо коров медленно втягивалось в узкие улицы аула, оглашая их сытым мычанием. Слышались звонкие крики детей, загонявших скот по дворам. Над плоскими крышами саклей зависли первые столбы белого дыма — близилось время ужина.

В этот предвечерний час у крепостных ворот верхнего Гуниба молодой всадник сдерживал нетерпеливо рвущегося коня. В раскрытые створки ворот вползала плотно сбитая отара блеющих овец.

Всадник приподнялся на стременах, досадливо взглянул на безмятежного пастуха, спокойно наблюдавшего, как живой поток втягивается в крепость. Смуглое лицо наездника обрамляла густая черная борода, сросшаяся с коротко стриженными усами. Одет он был во все черное — лохматая черная папаха, короткая черная чука с густым рядом пуговиц из тесьмы. На тонком ремешке висел кинжал в кожаных ножнах. Черные, из домотканной ткани, узкие штаны плотно облегали ноги, до колен затянутые в сапоги из мягкой кожи.

Наконец, ворота освободились, и всадник слегка ослабил поводья. Получив свободу, конь рванул, норовя перейти в галоп. Однако молодой наездник уверенно осадил его, перевел за воротами на ровный шаг.

Каменистая в выбоинах дорога шла в гору, петляла по крутому склону. По обеим сторонам — глухие каменные стены саклей с узкими проемами деревянных ворот. Всадник почтительно приветствовал стариков, сидящих в овчинных тулупах у входа. Старожилы Гуниба в ответ провожали его долгими взглядами, пытаясь вспомнить, чей он сын. И когда это не удавалось, досадливо бормотали о памяти, которая на старости стала их подводить.

Вскоре всадник свернул в переулок и остановился у дома, ворота которого были украшены резной арабской надписью. Спрыгнув с коня, он постучал в створку рукояткой плетки. Послышался шум отодвигаемого засова. В приоткрытых воротах показалась бритая голова подростка. — Шейх Жамалуттин (1) дома? — спросил всадник. И получив утвердительный ответ, продолжал: — Передай, что его хочет видеть Куши-Бутта из Чуртаха.

Голова мальчугана исчезла, и ворота вновь захлопнулись. Куша-Бутта терпеливо ждал, пока его пригласят. Наконец, ворота заскрипели: кто-то раскрывал их изнутри. Всадник вошел во внутренний двор, ведя коня на поводу. Со двора на второй этаж вела широкая деревянная лестница. Там, на открытой веранде, стоял худощавый старик. Белая борода, зеленая чалма поверх черной папахи, а на плечах плащ из темной грубой шерсти.

— Привет тебе, почтенный шейх, от земляка Куши-Бутта! — почтительно обратился приезжий к хозяину дома. — Не уделишь ли времени нуждающемуся в твоем совете?

— Поднимись, сын мой, будь гостем, — приветливо ответил старик, поглаживая бороду. — Я всегда рад в Гунибе видеть земляков — лакцев...

Вскоре они оба сидели в просторной гостевой комнате — тавхане. Почти половину ее занимала высокая тахта, покрытая войлочным паласом. С трех сторон, касаясь тахты, висели широкие ворсистые ковры. Под потолком шла ниша, уставленная старинными медными кувшинами. По обеим сторонам от дверей стояли открытые стеллажи, заставленные фолиантами книг в потемневших от времени кожаных переплетах.

Жамалутддин разглядывал горбоносое, скуластое лицо гостя, пытаясь припомнить, мог ли он его видеть раньше. Во всяком случае имя его шейху показалась знакомым — оно среди лакцев встречается не часто. Жамалуттин был уверен, что совсем недавно он что-то слышал, связанное с этим именем...

— Чей ты будешь? — спросил шейх молодого гостя, после обычных расспросов. — Я ведь многих в Чуртахе знаю. Например, Ахмеда.

— Гамида сын я, — ответил Куши-Бутта. — Отец рассказывал, что был Вашим муталимом в Кумухе.

— Когда это было, — вздохнул шейх. И тут же посветлел лицом, довольный, что память его не подводит.

— Ты, сын мой, не тот Куша-Бутта, дом которого разорили нукеры Аглар-хана?

— Я — мюрид наиба Гази-Магомы (2), почтенный, — ответил Куши-Бутта. — Поэтому и разграбили мой дом нукеры.

— Это похоже на ротмистра Аглара (3), — усмехнулся Жамалуттин, мягкими движениями перебирая четки — Не знает, с какой стороны угодить белому падишаху...

Шейх не любил хана Аглара не только потому, что по вине его отца стал скитальцем, покинул родной аул. Он видел, как из-за недальновидной политики Аглар-хана лакцы становятся заложниками русского царя. В своем усердии угодить Николаю I, Аглар-хан не только построил госпиталь для русских в Кумухе, но и запретил лакцам, под угрозой конфискации имущества, любое участие в движении Шамиля. Жамалуттин с горечью подумал, сколько терпят лакцы по прихоти Кази-кумухского правителя. Аглар-хан не пожалел даже такого алима, как Мамма-Эфенди Хукалинского, труды которого были известны далеко за пределами Дагестана. Подумать только — за что мучает хан этого светоча знаний в своей подземной тюрьме! За письмо алима имаму Шамилю, которое перехватили угодливые нукеры. «Да, лакские ханы чуют, где пахнет жирным куском, — думал Жамалуттин, вспоминая об отце нынешнего казикумухского правителя. Аслан-хан тоже получил чин полковника царской армии, а также лично от Николая I саблю в драгоценных ножнах и крупную сумму денег золотом. Не удивительно, что когда Аслан-хану пришлось бежать от мюридов имама Гази-Магомеда в Южный Дагестан, он, отрабатывая долг перед русским царем, стал засылать в лакские аулы письма, настраивая своих подданных против имама. «Бедные, темные люди, вам ли, горсточке бедняков, не имеющих даже своих земель, противиться великой силе белого падишаха русских? Одумайтесь, не слушайте Ваших грабителей — вождей, голодранцев и разбойников, вроде отступника от шариата и исказителя корана, лжеца, именующего себя имамом, гимринского мужика Магомеда и его дружков — Шамиля и богоотступника Гамзата. Не слушайте их!».

А разве забудешь младшего брата Аслан-хана, который тоже угодничал русским генералам? Когда был разгромлен аул Гимры (4), не он ли, Аслан-Гирей, в нарядной черкеске, носил на шесте отрубленную голову имама Гази-Магомеда?

— Не зря, выходит, русский падишах чин наследника Аслан-хана, Аглара, поднял теперь уже до генерала. Заслужил Язид, вполне заслужил, — продолжал шейх перебирать крупные янтарные четки. — Только попомни мои слова, сын мой, царь Николай избавится от хана, как только исчезнет надобность в его услугах (5).

— Да услышит аллах твои слова, — почтительно проговорил Куши-Бутта. — А пока нукеры хана не один дом разорили в Чуртахе, Кулушац, Шовкре...

— Слыхал. Рассказывают, что сделали нукеры Аглар-Хана с домом Бухцанакал Башира (6), — нахмурился шейх. — Не могут правители Кумуха забыть свое постыдное бегство от мюридов имама (7). Впрочем, хватит говорить об этом лизоблюде русского падишаха. Вернемся, сын мой, к твоим заботам. Не просто так же ты проделал путь до Гуниба...

За окном сверкнула молния, донеслись раскаты близкого грома. Хлынул дождь. В комнате стало сумрачно.

— Ты прав, почтенный шейх, — смущенно ответил Куши-Бутта, отводя взгляд в сторону. — Дело мое необычное, долго рассказывать.

— Ничего, рассказывай. Пока хинкал сварится времени хватит, — улыбнулся добродушно Жамалуттин. — Раз молодой мюрид краснеет, значит дело не только необычное, но похоже и личное?

— В том-то и весь вопрос, — вздохнул Куши-Бутта. Видя, как Жамалуттин доброжелательно смотрит на него, он собрался с духом.

— Пусть аллах воздаст тебе, почтенный шейх, за добрые твои слова. Много наслышан о твоей доброте. Поэтому и решился обратиться за помощью. Почтенный шейх не забыл о летнем походе конницы наиба Гази-Магомы в Кахетию?

Надолго запомнили жители Кахетии эти длинные июльские дни. Благодатная долина Алазани, где под горячим солнцем тихо наливались соком гроздья винограда, вдруг была разбужена гортанными криками воинственных всадников. Внезапное появление спустившихся с гор мюридов наиба Кази-Магомы застало грузин врасплох. По заранее намеченному маршруту наиб обходил стороной крупные села кахетинцев и направлял свои отряды на захват поместий грузинской аристократии...

В этом набеге на Кахетию Куши-Бутта оказался в отряде, которым командовал сам наиб. И вот он, первый быстротечный, но жестокий бой при налете на поместья князей Орбелиани. По сведениям Кази-Магомы, здесь отдыхали не только хозяева поместья, но и княгиня Чавчавадзе, а также обе внучки последнего грузинского царя Георгия XIII. Их захват в плен и была по существу задачей, поставленной имамом перед мюридами Кази-Магомы...

Позже Куши-Бутта всегда удивлялся, что остался жив в той невообразимой сечи. Охранявшие поместья Орбелиани грузинские воины отчаянно отбивались от стремительного натиска мюридов. Особенно жаркая схватка закипела перед княжеским дворцом. Ворвавшихся сюда воинов наиба атаковала группа вооруженных грузинских всадников.

Закипел жаркий бой. Грудью сшибались кони, со всех сторон неслись исступленные крики, звон сабель, ржанье лошадей. В один из моментов боя Куши-Бутта заметил, как сбоку прорвался грузин на рослом коне. Увлеченный сражением, Кази-Магома не замечал этой опасности. Куши-Бутта понял, что еще мгновение и сверкающая в руках грузина сталь обрушится на голову наиба.

В отчаянном рывке молодой мюрид поднял коня на дыбы, заслоняя Кази-Магому. Мощный удар грузина пришелся на шею коня, который тут же замертво рухнул.

Этого оказалось достаточно, чтобы наиб обернулся и оценил ситуацию. Молниеносным ударом он сразил нападавшего и попытался прикрыть мюрида, вылезавшего из-под убитого коня. Это позволило Куши-Бутте вскочить на оказавшуюся рядом лошадь убитого грузина, вновь ринуться в круговерть продолжавшегося сражения...

Вскоре бой закончился. Княжеский дворец был захвачен. В руках Кази-Магомы оказались знатные пленники из старинных аристократических родов Грузии...

В этот же день Куши-Бутта убедился, что наиб не забыл, кто его спас в бою. Перевязав рану на голове (задела-таки сабля грузина), молодой мюрид приводил в порядок седло с нового добытого в бою скакуна. Куши-Бутта огорченно положил рядом папаху с рассеченным верхом, когда сзади раздался чей-то добродушный голос.

— Выходит, не только коня потерял сегодня, джигит?

Обернувшись, Куши-Бутта застыл на месте. Рядом улыбался наиб. Он успел переодеться после боя в белую черкеску.

— Пришел поблагодарить за твой поступок. Спасти жизнь командира — большая честь для воина.

— Папаху получишь новую, — пообещал Кази-Магома, прощаясь. — А пока от меня этот подарок...

Наиб снял с левой руки серебряный перстень и протянул смущенному молодому мюриду. Это была литая печатка с изображением силуэта летящего горного орла. Мощный клюв, широкие крылья были вырезаны в металле так искусно, что казалось — орел вот-вот сложит крылья и камнем кинется вниз на свою добычу. Печатку окаймляла резная арабская надпись.

Растерявшийся Куши-Бутта начал было благодарить наиба. Однако Кази-Магома добродушно махнул рукой, пошел к другой, расположившейся по соседству, группе мюридов. Так поступал наиб после каждого боя — лично поздравлял храбрецов, находил слова утешения для раненых, заботился, чтобы тела погибших не оставили на поле боя.

Наиб сдержал слово — вечером того же дня Куши-Бутту нашел посланец Кази-Магомы и вручил черную папаху. Личный же подарок наиба молодой мюрид с сожалением завернул в платок и положил в хурджин — перстень оказался, мал, не лез на его крестьянские мозолистые пальцы...

Цель набега была достигнута, и мюриды Кази-Магомы также стремительно покинули Кахетию. Куши-Бутта оказался в отряде, который охранял пленных грузинских аристократок. Возвращались в Дагестан по крутым тропам Главного Кавказского хребта. Навьюченных добычей из княжеских поместий коней вели под уздцы за собой. Подъем к горному перевалу был медленный, долгий.

Особенно трудным оказался путь для отряда, охранявшего грузинских пленников. Хотя наиб и разрешил княжнам ехать на лошадях, они то и дело требовали делать остановки, срывали свою злость на служанках. Куши-Бутта с первого дня приметил смуглую девушку, которую то и дело бранила княжна Чавчавадзе. Юная, похоже, еще не очень опытная, служанка ехала рядом со своей госпожой. Ее конь, тяжело навьюченный личными вещами княжны, отставал, что вызывало негодование Чавчавадзе.

Наблюдая со стороны, Куши-Бутта видел эти придирки княжны к служанке. Молодому мюриду было жаль девушку, хотелось как-то ее защитить, успокоить. Однако он знал о строгом приказе наиба не вмешиваться в отношение между пленными, беречь их и живыми-здоровыми передать имаму.

После перевала отряд попал под бурный летний ливень. Это сразу осложнило спуск. Дождевая вода занесла тропы грязевыми потоками, размыла их. Кони скользили, то и дело садились на задние ноги, вызывая впридачу и камнепад...

Куши-Бутта вел под уздцы коня княжны Чавчавадзе, обходил по-возможности грязевые сели и громоздившиеся на тропе валуны. Юная служанка ехала следом. Неожиданно сзади послышался короткий вскрик. В этом месте тропа проходила над узким, глубоким ущельем. Когда молодой мюрид обернулся, ни коня, ни служанки на тропе уже не увидел. Остановиться возможности тоже не было — крутой скользкий спуск, все неудержимо неслись вниз.

Наконец, тропа пошла ровнее, вывела к узкому мосту через ущелье. Объявили остановку на отдых. Из головы Куши-Бутты не выходила сорвавшаяся с обрыва девушка. Он ожидал, что княгиня поднимет шум, попросит спасти свою служанку. Однако Чавчавадзе сидела на расстеленном на траве ковре, как будто ничего не произошло.

— Говорят, эти гяуры-грузины своих слуг, как скотину продают. Так, что удивляться нечему, — заметил его приятель Кебед-Магомед, с которым подружился в походе Куши-Бутта. Рослый, невозмутимый аварец знал лакский язык — мать его была шаллинка (8). Поэтому, когда молодой чурташинец возмущенно поделился невозмутимостью княгини Чавчавадзе, которая даже не хочет знать, погибла ли ее служанка, Кебед-Магомед предложил вернуться назад, посмотреть вместе, что действительно произошло с девушкой.

— Мы можем ее спасти, — согласился Куши-Бутта. — Тем более, что далеко не ушли. Хотя надежды, что она жива, упав в такую пропасть, почти никакой...

Не откладывая, взяли на всякий случай волосяной аркан и направились к обрыву. Вот и место, где сорвался конь служанки. Куши-Бутта осторожно заглянул вниз. Далеко, на дне ущелье, глухо шумел вздувшийся от дождя ручей. Молодой мюрид печально рассматривал нагромождение из обломков скал и огромные валуны, усеявшие дно каньона. Похоже, сбылись худшие предчувствия: девушка внизу где-то там, бездыханная...

— Да вот же она, под нами! — вдруг обрадованно воскликнул Кебед-Магомед, показывая рукой. Действительно, ниже, где-то в 5–6 метрах, на скальном выступе росли несколько густых кустов. В их зарослях виднелось неподвижное тело девушки.

— Значит, так — решительно предложил Куши-Бутта приятелю. — Я обвязываюсь арканом, а ты спустишь меня. Когда доберусь до кустов, вначале поднимешь девушку.

Кебед-Магомед хотел было возразить, что и он может спуститься в ущелье. Однако, разглядев ладную, невысокую фигуру приятеля, промолчал. Понял, что его сила больше понадобится здесь, чтобы, их обоих тащить наверх.

Куши-Бутта обвязался арканом, проверил крепость узлов, конец передал Кебед-Магомеду. Медленно, ощупывая каждую выемку в скальной стене, он заскользил вниз. Вот и заросли кустов. Обломав зеленые ветки, девушка застряла в их гуще. Туго натянутый аркан надежно страховал Куши-Бутту, и он осторожно стал подбираться к выступу. Одежда девушки была изодрана остались одни лохмотья. Лицо, шея, все тело юной служанки было в синяках и царапинах.

«Кажется, живая, — обрадовался Куши-Бутта, осторожно подсовывая аркан под талию девушки. От его прикосновения она слабо застонала. — Если кости целы — молодая, выживет».

Когда служанку подняли наверх, Кебед-Магомед предложил не показывать ее княгине. Той же ночью он отвез девушку в Чох, оставил на попечении своей замужней сестры...

— И больше ты не видел юную кахетинку? — лукаво усмехнулся Жамалуттин, внимательно слушавший повествование гостя.

— Я навещал ее в Чохе. Пока болела, — краснея признался Куши-Бутта. — Слава аллаху, забота сестры Кебед-Магомеда подняла ее на ноги.

— Понятно. Кажется, я начинаю догадываться, какая тебя нужда привела, — проговорил шейх. — Ты не хочешь теперь, чтобы она уехала с княжной в Кахетию.

— Почтенный шейх все понимает, — покраснел еще пуще Куши-Бутта. — Княгиня каким-то путем узнала, что служанка жива и требует, чтобы ее вернули.

— Это ее право. Имам дал слово русскому падишаху(9) вернуть за сына грузинских княгинь со всем личным имуществом, — продолжал Жамалуттин. — Есть только одна возможность оставить ее здесь — ты должен на ней жениться. Наши адаты это не запрещают. Женился же храбрейший наиб Хаджи-Мурад на грузинке Дарижан.

— Служанка Чавчавадзе из Кабали (10) — уточнил Куши-Бутта. — Гульджахан согласна выйти за меня замуж. Поговори, почтенный шейх, с имамом. Если надо, я готов выкупить Гульджахан.

Куши-Бутта вытащил из кармана чуки кожаный кисет, развязал и высыпал перед шейхом горсть золотых и серебряных колец, браслетов и перстней.

— Это все, что могу я предложить, — вздохнул молодой мюрид, наблюдая за реакцией шейха. — Если этого мало, я готов стать твоим должником! Только помоги!

В комнате бесшумно появился подросток, встречавший у ворот Куши-Бутта. Он проворно расстелил скатерть, расставил с деревянного подноса чашки с мелким лакским хинкалом. Жамалуттин проговорил обычное за столом «Бисмиллахи», приглашая молодого гостя к трапезе.

За едой Куши-Бутта то и дело бросал взгляд на содержимое своего кисета, которое, похоже, не заинтересовало шейха. Жамалуттин не обращал внимания на рассыпанные перед ним ценности. Куши-Бутта начал волноваться. Неужели шейх недоволен? Считает, он мало принес? А ведь в кисете была не только его добыча из Кахетии, но и все, что оставалось от рано умершей матери.

— Что касается этого, — кивнул Жамалуттин, перехватив его тревожные взгляды. — Положи все обратно в кисет. Имам Шамиль с мюридов плату не берет...

Смущенный тем, что шейх разгадал его мысли, Куши-Бутта неловко стал собирать содержимое кисета. Вдруг Жамалуттин протянул руку, взял из общей кучи серебрянный перстень-печатку. С интересом поднес его ближе к глазам. Сомнений не было. Это был тот самый перстень, который турки подарили наибу Кази-Магоме. Жамалуттин присутствовал, когда имам Шамиль принимал посольство турецкого султана. Тогда посол Шамилю передал фирман (11) султана и богато украшенную драгоценными камнями саблю, а его сыну — кинжал из дамасской стали и этот перстень. Он тогда еще перевел Кази-Магоме арабскую надпись на печатке — «Карающий меч ислама».

— А этот перстень откуда? — удивленно поднял лохматые брови шейх. — Как он попал к тебе?

Куши-Бутта, который из скромности упустил в своем рассказе эпизод сражения в Кахетии, вынужден был вернуться к летним событиям, объяснить, за что получил от наиба перстень.

— А теперь послушай меня, сын мой, — в раздумье начал Жамалуттин, выслушав мюрида. — Ты ведь эти ценности продашь, чтобы восстановить свое хозяйство. Так? Тем более, впереди женитьба. Всего, что ты принес для выкупа кахетинки — вполне достаточно для этого. А перстень наиба я оставлю себе. Для меня он интересен как подарок турецкого султана, хотя ценность его в мискалях (12) серебра небольшая...

2.

Конец августа 1859 года. Пять дней назад в Верхнем Гунибе Шамиль добровольно сдался генерал-фельдмаршалу князю Баратынскому. Со слезами на глазах наблюдали мюриды, как шел их имам к последнему своему рубежу, чтобы подвести черту под четвертьвековой борьбой за независимость Дагестана. Это была печальная процессия — впереди Шамиль, за ним оседланная серая лошадь. Сопровождали имама телохранитель Юсуп и 40 самых преданных мюридов — по одному за каждую рану на его теле. На поясе Шамиля висела шашка и короткий кинжал. За ремнем — два пистолета: один впереди, другой — за спиной.

27 августа имам Шамиль и его семья были отправлены в Темир-хан-шуру. Сопровождал их дивизион драгунов и целый батальон пехоты. У царских генералов даже сдавшийся добровольно в плен Шамиль вызывал страх — авангардом они пустили еще отряд донских казаков.

Меж тем ждал своей участи и духовный отец и тесть имама Шамиля, шейх Жамалуттин. Еще год назад здесь находился алим Мирза-Али Ахтынский, которого заточил в крепость Шамиль за связь алима с командованием царской армии в Южном Дагестана. Большого труда стоило Жамалуттину тогда убедить имама освободить крупного дагестанского ученого-лингвиста, знатока восточной литературы. Хорошо знали русские о той роли, которую сыграл шейх в судьбе грузинских пленников. Личное заступничество Жамалуттина перед имамом во многом облегчило тогда их пребывание в горах Дагестана.

И вот, через три дня после отбытия Шамиля в почетный плен в Россию, в крепости появился князь Чавчавадзе (13), офицер-порученец генерал-фельдмаршала Баратынского. И по иронии судьбы старый шейх о дарованной царской «милости» узнал из уст этого грузинского аристократа, сестра которого шесть лет назад находилась в плену в Гунибе.

— По высочайшему повелению Вы можете выбрать новое место своего поселения, — торжественно объявил князь, прибывший в цитадель в сопровождении адъютанта. — Милостью его императорского величества Николая I Вам разрешено взять с собой семью и личные вещи.

— Ла такнату мин рахматуллахи (14), — спокойно ответил Жамалуттмн, хотя четки в его руках задрожали. — Когда начнется моя хиждра (15).

— Рекомендую не затягивать — учтиво ответил грузин. — В личные вещи входят именно личные вещи, кроме книг и рукописей...

Да, все точно рассчитано в царской «милости». Трудно было придумать что-нибудь большее, чтобы заставить страдать старого шейха. Его не только разлучали с имамом и сыновьями (16), но зная как крупного ученого-арабиста, отправляли в изгнание без книг и рукописей. По-существу он лишался возможности заниматься любимым делом.

«Можно ли придумать для алима большую насмешку? — с болью думал шейх над последними словами князя Чавчавадзе. — Что ни говори, а иезуитского опыта, причем разнообразного, у русского падишаха не занимать. Что будет теперь с моими книгами, рукописями?!»

— Сабрун жамилди (17), аллах! — возвел руки над головой старый шейх, сдерживая свои чувства — не хотелось показывать свое огорчение этому учтивому грузину. — Фа инаха шаръу дам ал-айни фу кутубин! (18)

Долго не мог старый шейх успокоиться после ухода грузинского князя. Сидел в оцепенении. Сколько трудов и средств он затратил, сколько дорог обошел от Средней Азии, Ирана и до Каира, собирая книги, рукописи арабских и даже многих дагестанских алимов, чьи труды оказались далеко за пределами Кавказа. Какое было счастье, когда в его руки попалась «Канз ур-Рахибин» (19), с помощью которого он ни раз ставил на место зарвавшегося, безграмотного кади или невежественного муллу? А кто оценит «Акварут-Тензиль» (20) или «Бурхани-Кати?» (21) Кто будет беречь рукописные книги алимов Гаджи-Магомеда Кумухского, Магада Чохского, Нурмагомеда Аварского, Мах-Магомеда Согратлинского, Абдулгамида Цийшинского и других его духовных собеседников?

Все эти размышления так тяжело подействовали на старого шейха, что все дальнейшее, связанное с его ссылкой, уже мало его интересовало. Только, когда пришли прощаться сыновья (22), Жамалуттин вспомнил о перстне наиба и отдал его Абдурагиму. Наказал, чтобы хранил его и передал потом в надежные руки...

В 1870 году Николай I объявил амнистию всем ссыльно-поселенным дагестанцам, участникам движения имама Шамиля. По преданию, в Кумух вернулся младший сын старого шейха — Абдурагим. Говорят, начальник Казикумухского округа не разрешил Абдурагиму жить в Кумухе и отправил его в Хулисма — это для Абдурагима тоже была ссылка. Только теперь уже в Дагестане.

Баку, сентябрь 1918 года

1.

В подвале сумрачно и душно. Дым, клубясь, тянется к узкому окошку с разбитым, пыльным стеклом. С потолка свисает густая, черная паутина.

— Рамазан! Опять, шайтан, спишь? — ворчливо бросает Гасан куда-то в темноту. — Горн потух!

Рамазан вздрагивает от окрика отца, поспешно начинает дергать кожаный ремешок. Меха вздыхают шумно, со всхлипом. Брызнуло снопом искр из горна. Отец, как всегда, поднял Рамазана на рассвете, хотя давно уже сидели без работы. Однако, по привычке, они рано приходили в мастерскую, и Гасан начинал рыться в куче старой посуды, сваленной в углу подвала. Найдя что-нибудь подходящее, он начинал паять дырки, лудил, возвращая прежнюю форму медному тазу или кувшину. Рамазан понимал, что отец просто ищет себе работу, чтобы не сидеть без дела.

— Ай, Гасан! Ай, калайчи (23) Гасан! — послышался голос у входа. Дверь в подвал открылась, и Гасан увидел знакомую упитанную фигуру муллы Пулада. — Слава аллаху, хоть один человек работает в эти безумные дни, — продолжал мулла, перешагивая порог. Едкий дым горящего горна и кислот перехватил дыхание. Мулла закашлял, замахал руками, отгоняя от себя дым. — Ай, Гасан! Как можешь работать в этом аду?

— Добро пожаловать, Пулад-ага! — поспешил навстречу Гасан, удивленный неожиданным визитом муллы, — Что поделаешь, почтенный! Мастерская калайчи — не минбар (24) в мечети.

— Грех сравнивать место, где правоверные слушают слова аллаха, с грязным подвалом, — упрекнул мулла лудильщика. — Не забывай, что ты мусульманин!

— Конечно, конечно, почтенный! Разве я посмею? — смиренно склонил голову Гасан, посылая муллу в душе ко всем чертям. — Что привело ко мне уважаемого Пулада-агу.

— Благое дело, дорогой Гасан, благое дело, — ответил мулла, поглаживая свою холеную бороду. — Сегодня аллах надоумил меня — неправедно, когда руки таких мастеров, как лязги (25) Гасан, не знают, чем заняться. Вот я и решил, что должен найти для тебя работу.

Мулла повернулся к открытой двери, махнул рукой. Послышался топот ног. В подвал, пригибаясь, вошли двое мужчин, неся на толстом бруске здоровенный котел. Плохо ориентируясь после солнечного света, они не заметили у стенки кучу золы и сбросили котел туда. Туча черной пыли взлетела к потолку.

— О, Аллах! Эти амбалы (26) вечно делают все не так! — вновь закашлял мулла. — Давай-ка, Гасан, выйдем, разговор есть.

В подвал Гасан вернулся хмурый. Проклятый святоша! В другое время за предложенные им гроши, разговаривать не стал бы. А сегодня еще благодарить его пришлось.

— Ну и времена! — чертыхнулся Гасан, прикидывая, сколько дней уйдет на зачистку и лужение котла. — На хлеб не можешь заработать...

— Зачем мулле такой большой котел? — удивленно вскинул брови Рамазан. — Из него можно целый аул накормить!

— Как говорит мулла Пулад, Аллах надоумил его кормить голодных, — вздохнул Гасан. — А нам с тобой, сынок, котел надо до ума довести.

С улицы доносятся гулкие раскаты. Задрожал дом. С потолка посыпались пыль, труха. Гасан прислушался — пальба доносилась откуда-то рядом.

— Говорят, турки обстреливают город, — продолжал Гасан, снимая фартук. — Возможно, это и есть причина щедрости муллы Пулада. Пошли-ка, сынок, перекусим. За этот котел лучше браться сытым...

Калайчи Гасан снимал комнату в этом же доме, над подвалом-мастерской. Который год, приезжая в Баку на заработки, он останавливался у этого хозяина. Рядом — Биби-Эйбатский базар, вокруг улицы старого города, заселенные беднотой. Гасан по опыту знал, что здесь он клиентов всегда найдет — бедняки не выкидывают посуду, даже если она стала дырявой...

Выйдя из подвала, Гасан и Рамазан на какое-то время застыли у дверей. Полуденное солнце ослепило их, обдало почти летним зноем. А на дворе стоял сентябрь.

За углом была калитка, которая вела вглубь двора. Гасан облегченно вздохнул, когда оказался в тени тутовника. Вытирая платком обросшее многодневной щетиной лицо, он вдруг увидел на крыльце дома зурнача Саида.

— Похоже, сентябрьская жара вас с каната согнала шутливо приветствовал его Гасан. Кулинец Саид с цовкринскими канатоходцами вторую неделю как приехали на заработки в Баку. В первое время, пока искали жилье остановились у Гасана. — Что это ты один?

— И не спрашивай, брат, — удрученно махнул рукой старый зурначи. — Не жара согнала нас с каната, а полиция.

— Как полиция? — удивился Гасан. — Насколько я знаю, вы всегда ладили с полицейскими.

— В том-то и дело, — недоуменно продолжал Саид. — Всегда исправно через базар-баши (27) платим им. А сегодня полицейские, как взбесились — стащили Чиви Абакара (28) с каната, увели с собой. Ребят на базаре оставил на случай, если вдруг он вернется.

2.

Пыльная, пустынная улица. Серые, глухие, без окон, стены домов. Высокие заборы, над которыми изнутри возвышаются зеленые кроны деревьев.

Полицейские вели Чиви Абакара переулками, избегая людных улиц. Оглушенный происшедшим, канатоходец шагал машинально, не замечая ни знойного солнца, ни настороженных взглядов полицейских. Чиви Абакар пытался собраться с мыслями, вновь вернуться к тому, что произошло на базарном майдане...

Он шел по канату с кувшином на голове, когда на противоположной стойке заметил парня без фуражки, с копной черных, вьющихся волос.

— Товарищи бакинцы! — закричал он, выхватывая из-за студенческой куртки пачку листовок. — Требуйте освобождения из тюрьмы комиссаров-большевиков! Долой диктатуру «Центрокаспия»!

Что тут началось! Заглушая зурну Саида, пронзительно заверещали полицейские свистки. Окружавшие канатоходцев зрители хватали листовки налету. И в этой суматохе юноша, появившийся на стойке, так же внезапно исчез.

— Попался большевистский агитатор! — кричали полицейские снизу, пытаясь подняться к Чиви Абакару по скользким бревнам-растяжкам. — По своим комиссарам соскучился?! Слезай немедленно!

Не успел недоумевающий канатоходец спуститься вниз, как полицейские накинулись на него, заломили руки, стали обшаривать. Неграмотный, думающий каждый день, как бы заработать апяси (29), Чиви Абакар не понимал, в чем его обвиняют.

Более того, Чиви Абакар даже не связывал свой арест с появлением незнакомца на стойке. Он предполагал, что в происшедшем возможно виноват базар-баши, который не передал очередной бакшиш (30) полицейским. Не зря ведь базар-баши называют тильки (31) Сулейман.

Мысль о том, что бакшиш можно повторить, немного преободрила канатоходца. Он поднял голову, огляделся, чтобы понять, куда его ведут. Мощеная камнем Черская улица, куда они свернули, шла к центру города. Саманные мазанки Биби-Эйбата сменились высокими каменными домами, первые этажи которых занимали торговые ряды. Вот огромная вывеска магазина «Рояли Ибахъ и пианино К. Бехштейнъ» фирмы Мюллеръ. Напротив — солидный дом с колоннами — Бакинское отделение Сибирского торгового банка и торгового дома Н. Шмаровъ. Рядом — филиал конторы баронессы М. А. Беръ — рекомендует учителей, воспитателей, гувернанток всех национальностей, мужскую и женскую прислугу с проверенными справками. И по всей длине улицы — пестрые рекламы газет «Копейка», «День», папирос «Османъ» и «Тары-Бары» (20 штук — 5 копеек).

— Стой! Лицом к стенке! — приказал вдруг старший полицейский с желтым, худым лицом. Чиви Абакар назвал его про себя «чахоточным» за тощую, нескладную фигуру. Однако, канатоходец, как говорится, сегодня на своей шкуре в прямом смысле познал силу его костистых кулаков и не стал ожидать повторной команды.

Мимо них из переулка выплеснулся людской поток. Возбужденная толпа бурлила, разноголосо кричала. Мужчины потрясали над головами винтовками, кинжалами, а то и просто длинными деревянными палками. Впереди этой орущей лавины, кидая то и дело в гущу толпы какие-то слова, шествовала группа бородатых чалмоносцев с посохами в руках.

— Тфу, ты! Сказано, азияты, — презрительно проговорил желтолицый, когда людской поток свернул на соседнюю улицу. — Не могут дня прожить без резни!

— А может демонстрация какая? — усомнился его напарник. — Сейчас ведь свобода — выходи на улицу и ори, что хошь.

— Знаю я их демонстрацию! — ответил желтолицый. — Видел, кто повел толпу-то? Сам настоятель Биби-Эйбашской мечети мулла Пулад! Наверняка натравил своих басурманов громить армянский квартал...

Вскоре впереди показалось длинное серое здание полицейского участка. Еще на крыльце Чиви Абакар почувствовал едкий запах карболки. Полицейские ввели канатоходца к дежурному офицеру.

— Самолично захватили большевика-агитатора, — докладывал желтолицый полицейский. — Пойман на месте преступления. Вот извольте-с Вашбродь, листовочка. На базаре раскидывал.

— На каком таком базаре? — недовольно поднял голову дежурный офицер Сигов, нехотя отрываясь от журнала. Перед ним лежал богато иллюстрированный, солидный ежемесячник «Художественная реклама». Журнал был открыт на странице, которая начиналась крупным аншлагом «Драгоцъенная книга — даромъ!». Ее автор предлагал любому читателю выслать почтой почти бесплатно (за символическую цену) свой краткий самоучитель гипнотизма, хиромантии, физиогномики, френологии и астрологии.

Сигова заинтересовала не реклама самоучителя, наверняка рассчитанная на простаков, а автор психо-френолог Шиллеръ-Школьник. Жив, оказывается, окаянный аферист! Продолжает надувать людей. В свое время, юный, начинающий полицейский агент Сигов сам попался на «удочку» этого шарлатана.

Правда, в те годы сын модного киевского врача Шиллеръ-Школьник не числился в психо-френологах, а был студентом. Отцовских денег на девиц и рестораны не хватало. Шиллеръ-Школьник использовал любую возможность, чтобы побочно заработать.

Сигов тогда, как новоиспеченный сексот (32), собирал сведения о нелегальной деятельности киевских студентов. Как-то обратил внимания на неразборчивость Шиллера-Школьника. Сообразительному студенту не стоило труда понять, что интересует нового «друга». И решил на этом крупно подзаработать.

Однажды Шиллеръ-Школьник прямо заявил Сигову, что за определенную наличность сможет узнать адрес, где собираются студенты на нелегальную сходку. Молодой сексот, которому не терпелось отличиться перед начальством, отдал свои наличные сбережения. Сумма была немалая. Шиллеръ-Школьник вскоре сообщил адрес, как потом оказалось, подпольного сексклуба «Дарефа», куда собиралась веселиться «золотая» молодежь Киева. Великовозрастные сынки известных городских семей здесь устраивали тайные сходы.

Не зная этого, Сигов без проверки поторопился донести «о крупном подпольном центре студентов-бунтовщиков». А когда полиция нагрянула по указанному адресу, она застала пьяные пары танцующих в костюмах Адама и Евы...

Вспомнив тогдашний конфуз, Сигов со злостью смотрел на объявление Шиллера-Школьника, прикидывая, где бы мог сейчас обитать этот мошенник.

— Так, на каком, говорите, базаре? — повторил свой вопрос Сигов, пробегая глазами листовку, которую передал полицейский.

Похоже, действительно арестован большевистский агитатор. В последние дни такие листовки появлялись в разных концах Баку, Начальник полиции рвал и метал, требуя найти тех, кто их распространяет.

— На Биби-Эйбатском базаре, Вашбродь! — услужливо подсказал второй полицейский. — Трое сообщников, как и арестованный, называют себя канатоходцами. Они остались там, на базаре.

— Как это, остались?! — чуть не подпрыгнул на месте дежурный офицер, оборачиваясь к желтолицему полицейскому. В маленьких, глубоко сидящих глазах Сигова вспыхнули злые огоньки. — Растяпы! Остолопы! Который день по городу ходят листовки, а они преспокойно оставляют на базаре целую банду! Немедленно на базар! Всех арестовать!

У полицейских, ожидавших поощрения за поимку агитатора-большевика, вытянулись лица. Они молча повернулись кругом. Продолжая чертыхаться на бестолковость подчиненных, Сигов, наконец, обратил внимание на арестованного.

— Значит, канатоходец, говоришь? Смотри-ка, как вырядился — и впрямь похож, — усмехнулся дежурный офицер, осматривая Чиви Абакара с головы до ног. Красная атласная рубашка, черные суконные штаны, плотно облегающие мускулистые ноги, сапоги из мягкого шевро. Широкий кожаный пояс завершал живописный наряд канатоходца. И вдруг наливаясь злобой, Сигов рявкнул:

— Хватит дурочку валять! Выкладывай сообщников!

Резкий телефонный звонок прервал допрос Сигова. Он нехотя взял трубку. Однако, приложив ее к уху, почтительно склонился над телефонным аппаратом. Наконец, сказав в трубку «Будет исполнено!», осторожно положил ее.

— Оперативно господин ротмистр работает, — уважительно проговорил дежурный офицер, поправляя сбившуюся на плече портупею. — Однако, как говорится, «баба с возу, кобыле легче».

— Ремизов! — обратился вдруг Сигов к полицейскому, что сидел в стороне на лавке. — Садись, пиши сопроводиловку: «Его высокоблагородию помошнику начальнику Баиловской тюрьмы Абасс-Кулибек Байрамову. По личному указанию Бакинского полицмейстера ротмистра Гудиева, сим препровождается в Ваше распоряжение главарь банды большевистких агитаторов в Биби-Эйбате... Э-э, как там твоя фамилия? — прервал вдруг диктовку Сигов, поворачиваясь к Абакару. — Как зовут спрашиваю?

— Чиви Абакар, эффенди анчер (33), — заволновался цовкринец, чувствуя недоброе во взгляде полицейского офицера. — Моя биднай пахлаван (34)...

— Ладно, ладно... В тюрьме быстро разберутся, какой ты там пах...ваван, — махнул рукой Сигов, споткнувшись на незнакомом слове. — Пиши дальше, Ремизов: «главарь банды большевистских агитаторов в Биби-Эйбате Чиви Абакаров». Написал? Давай, подпишу. Отведешь этого в Баиловку и лично сдашь Байрамову под расписку!

Вечерело. С моря потянуло прохладой. Сильнее запахло нефтью и соленой рыбой.

Безлюдье жарких дневных часов на Биби-Эйбатском базаре постепенно сменялось оживлением. Распахивались двери многочисленных лавок. Гомонили, ссорились из-за места за прилавками, зеленщики. Густеющие потоки покупателей заполняли базарные ряды.

— Шастает, небось, по базару, толстопузый, — ворчал желтолицый полицейский, направляясь к конторе базар-баши. Он зло косился на своего напарника, некстати, встрявшего в его доклад дежурному офицеру. Помолчать бы дуре про оставшихся на базаре напарников арестованного. Одна надежда на тильки Сулеймана — он знал все, обо всем и обо всех.

— Надо же! Похоже застали Сулеймашку, — пробормотал желтолицый, заглядывая в приоткрытую дверь конторы — Эй, кунак! Стакан чихиря (35) найдется?

— Для добрых друзей и полный кувшин готов! — моментом откликнулся базар-баши, выкатываясь навстречу полицейским. При необъятном животе, перевесившимся через узкий кожаный ремешок, тильки Сулейман был проворен не по комплекции. Оплывшее лицо его приветливо улыбалось — расходились круги по мясистым щекам, прятались в складках век маленькие глаза. — Заходи, Иван-джан, гостем будешь!

— Некогда гостевать, Сулеймашка! — отмахнулся желтолицый. И набрав суровости в голосе, продолжал.

— Ты, что же, басурман, разрешаешь большевикам митинговать на базаре? Знаешь, что полагается за это по нонешным временам?

— Ай, бала! Какой лязги-пехлеван большевик?! — засуетился тильки Суленман. Он уже знал, что произошло утром на базарном майдане. — Эти пехлеваны уже который год приезжают к нам из Дагестана! Да они и понятия не имеют, кто большевик, кто меньшевик!

— Пехлеваны или кто они там — начальство разберется. Однако сегодня листовки с каната разбрасывали? Факт, — назидательно продолжал желтолицый, в голове которого в это время мелькала мысль о пузатом глиняном кувшине с холодным чихирем — он знал, что базар-баши держит его в обширном подполье под своей конторой. — Однако, что-то в горле пересохло. Давай-ка, Сулеймашка, нам по стакану. И больше не моги — служба!

— Конечно, Иван-джан! Только один стакан, — заколыхал своим необъятным животом базар-баши, проворно доставая заветный кувшин из подполья. Это «один стакан» повторялось каждый раз, когда полицейские заглядывали сюда. И всегда желтолицый уходил из конторы только тогда, когда переворачивал пустой кувшин вверх дном.

— Понимаешь толк в вине, — похвалил полицейский Сулеймана, смакуя очередной стакан. И вдруг подскочил, вспомнив, зачем их послали на базар. — Ты чего расселся, как у тещи в гостях? Забыл приказ дежурного? — взъярился он на напарника.

— Ты старшой, ты и помни! — огрызнулся тот, допивая остатки из кувшина. — Мое дело — телячье!

— Ты, того Сулеймашка, — оставил свой стакан желтолицый. — Надо срочно найти тех троих... Ну, которых ты называл, — раздраженно продолжал старший полицейский. — Хоть из-под земли, но найти их!

— Зачем из-под земли, Иван-джан? — ласково сощурился тильки Сулейман. — Лязги-пехлеваны весь день сидели возле конторы. Только ушли к калайчи Гасану.

— Вот и веди нас туда, — с усилием проговорил желтолицый, чихирь давал о себе знать. И с угрозой добавил. — Учти, не найдешь их, тебя в участок поведу!

— Обижаешь, Иван-джан! Разве Сулейман друзей когда-нибудь подводил? — вновь засуетился, базар-баши, мысленно проклинал полицейского. — Гасан живет рядом...

В комнате было тихо: слышалось лишь позвякивание ложек о тарелки, да сопение мужчин, доедавших хинкал. Гасан дожевал авкури (36), со вздохом оглядел бедное застолье. Саид недавно привел с базара сына Чиви Абакара — Рамазана и барабанщика Санту. Лудильщик предложил гостям хинкал, правда, ни баранины, ни даже брынзы у него не нашлось.

«Неудачный нынче год в Баку, — думал сумрачно Гасан, отодвигая миску. — Все лето сидим без работы. Что дальше будет — тоже неизвестно».

— Да, трудное время, — вздохнул Саид, как будто угадав мысли Гасана. — Вот и я не знаю, что делать нам дальше? А вдруг Чиви Абакар сегодня не вернется?

— Ай, Гасан? Ты дома? — прервал сетования зурначи голос со двора. — Тут твоих гостей спрашивают!

Гасан чертыхнулся, узнав тонкий бабий голос тильки Сулеймана. Он недолюбливал базар-баши — знал, что ничего хорошего от сладкоречивого толстяка ожидать не стоит.

— Дома, эффенди, заходи, гостем будешь! — ответил Гасан, соблюдая вежливость и поднимаясь навстречу. Однако за порогом он остановился — за квадратной тушей тильки Сулеймана увидел полицейских.

— Ну-ка, пусти — грубо оттолкнул Гасана желтолицый полицейский, заглядывая в комнату. — Фу, кажись все на месте, — облегченно проговорил он. — А ну-ка, кто здесь канатоходцы? Выходи!

Попытка Гасана заступиться за гостей ничего не дала. Полицейские не стали слушать его и увели с собой партнеров Абакара.

Гасан решил пойти следом. Может, все-таки разберутся в полиции и их отпустят всех вместе?

Солнце зашло за горную гряду, возвышающуюся над городом.. Сразу стало сумрачно. Гасану нетрудно было незаметно следовать за своими земляками, которых полицейские вели скорым шагом. Время тревожное, ходить по улицам Баку с наступлением ночи было небезопасно.

Партнеров Чиви Абакара привели к серому зданию полицейского участка. Гасан остановился напротив. Из разбитого окна известного в городе кондитерского магазина «Бликенъ и Робинсонъ» удобно было наблюдать за входом полицейского участка.

— Ваше приказание выполнено! — меж тем бодро докладывал желтолицый Сигову, всем своим видом показывая, какой он исполнительный служака. — Арестованы еще трое агитаторов-большевиков!

— Это и есть Ваши большевистские агитаторы? — раздался сзади насмешливый голос. Вздрогнув от неожиданности, старший полицейский обернулся. У окна стоял среднего роста, коренастый военный в новеньком английском френче, без знаков различия. Из-под зеленой фуражки с высокой тульей выбивались черные пряди волос. В руках он держал тонкий стэк. Военный медленно обошел цовкринцев, стоявших посреди комнаты.

— Так точно, господин ротмистр! — вытянулся дежурный офицер перед бакинским полицмейстером Гудиевым.

— Их главарь по Вашему личному указанию уже отправлен в Баиловку!

— Говорите, маскируются под канатоходцев? — продолжал Гудиев, похлопывая стэком по начищенным желтым крагам. И вдруг по-азербайджански обратился к Саиду: — Если вы действительно пехлеваны, среди вас должен быть и зурначи и барабанщик...

— Я, эффенди, зурначи, а Санту — барабанщик, — торопливо ответил Саид, вытаскивая из хурджина свой инструмент. — А вот Рамазан — сын Чиви Абакара. С отцом на канате выступает.

— Значит, так, — продолжал городской полицмейстер, с интересом разглядывая инкрустированную серебром зурну Саида. — Сейчас посмотрим, какие вы пехлеваны. Вы играйте лезгинку, а этот, — ткнул он стэком в грудь Рамазана, — пусть спляшет!

— Башуста, эффенди, башуста (37), — обрадовался Саид и приложил к губам зурну, кивнул Санту. Барабанщик не заставил себя ждать.

Пронзительно взвизгнула зурна, и из полицейского участка наружу рванул стремительный ритм лезгинки. Дежурный офицер болезненно скривил губы, заткнул пальцами уши. Отшатнулись от резонируюших в пустой комнате звуков зурны и полицейские. Только ротмистр Гудиев с видимым интересом наблюдал, как в вихре танца, почти не касаясь пола, носился Рамазан.

Редкие прохожие в этот вечерний час недоуменно останавливались у полицейского участка, не веря своим ушам. Из его окон неслись зажигательные ритмы лезгинки и разудалое «Ас-са!».

Ничего не понимал и Гасан. Не арестовали же полицейские Саида и его товарищей, чтобы плясать под их музыку? А, может быть, у полицейских действительно сегодня какое-нибудь торжество? Они ведь тоже люди...

— Хватит! Достаточно! — резко взмахнул стэком ротмистр, останавливая музыкантов. Рамазан завершил танец эффектным сальто. И обращаясь к дежурному офицеру, Гудиев продолжил: — Значит, Вы, Сигов, утверждаете, что вот эти, — он ткнул стэком в сторону цовкринцев, — большевистские агитаторы? Вы, кажется, недавно в Баку работаете? Решили, значит, отличиться: вени, види, вици (38) — как говорили древние римляни? Раз — и неуловимые большевистские агитаторы в Ваших руках! Какой же после этого Вы — полицейский офицер, если не умеете отличить базарных фигляров от подпольщиков?

— Но, позвольте, господин ротмистр! — растерянно забормотал Сигов. — Их главарь ведь швырял листовки с каната в публику. Как вещественное доказательство я отправил листовку к Байрамову вместе с арестованным!

— Эрраре хуманул эст (39), — снисходительно похлопал ротмистр по плечу полицейского офицера. Когда-то изучавший латынь, Гудиев при случае любил в разговоре щегольнуть римскими изречениями: — Большевики и на этот раз просто обвели Вас, Сигов, как говорится, вокруг пальца! Похоже, их агитатор просто воспользовался стойкой канатоходца, а того, кто действительно разбрасывал листовки, твои служаки-то и проморгали!

Молча стоявшие в стороне полицейские опустили головы. Дернула их нелегкая связаться с этими канатоходцами! А такая, казалось, была возможность отличиться! Только вчера читали обращение к бакинцам, подписанное самим Гудиевым, в котором была обещана крупная денежная награда за поимку каждого большевистского агитатора.

— Значит так. Этих, — нарушил тягостную тишину ротмистр, указывая стэком на застывших в стороне цовкринцев, — вон из города! Отправить сегодня же первым поездом в Дагестан! Пусть там повеселят казаков полковника Бичерахова.

— Будет исполнено! — заискивающе вытянулся перед ротмистром пристыженный Сигов. Повернувшись к полицейским, злобно прошипел:

— Слышали, болваны, приказание господина полицмейстера? Марш на вокзал!

— И я хорош, — усмехнулся Гудиев, когда полицейские вышли на улицу с цовкринцами. — Собираясь к Вам, позвонил генералу Денстервилю (40). Похвастался, что наконец-то неуловимые большевистские агитаторы схвачены!

Ротмистр вытащил серебряный портсигар, щелкнул крышкой, нервно закурил тонкую папироску. Если быть честным до конца, он ведь тоже похвастался перед англичанами, хотел показать оперативность и действенность своих подчиненных. Хорошо, что сам приехал на полицейский участок. Для него, с детских лет не раз видевшего выступления дагестанских пехлеванов на базарах, не представляло особого труда убедиться в ошибке Сигова. Вот бы высмеял его Денстервиль, если, как просил генерал, привели бы к нему в штаб этих «большевистских агитаторов». Уж англичан на мякине не проведешь...

— А как быть с их так сказать, главарем, господии ротмистр? — кашлянул Сигов, вспомнив о Чиви Абакаре. Он стоял возле Гудиева, не решаясь сесть в присутствии начальника. — Я ведь уже отправил его в Баиловку!

— С ним Байрамов сам разберется, — отмахнулся полицмейстер. — А Вам, голубчик, мой совет: фестина ленте — спеши медленно. И проберите своих остолопов. Чтоб службу несли, а не ворон ловили!

Сигов со злостью отшвырнул ногой стул, когда за Гудиевым закрылась дверь. Черт бы побрал этого лощеного ротмистра и этот проклятый город — азиатский Вавилон! Поди, разберись в этой мешанине наций и народностей, заполнивших Баку.

Сигова перевели сюда год назад из Тифлиса. Правда, там тоже не Европа. Однако цивилизация чувствовалась: как-никак был столицей наместника Кавказа. Бурная Кура, разделяющая Тифлис, эмоциональная грузинская знать, заполнявшая вечерние улицы. А казенный театр, где перед отъездом он побывал на бенефисе знаменитости тех дней — красавца Полиалова? А роскошный ресторан «Сансуси», где, бывало, до утра просиживали они, офицеры городской полиции?

А как забыть походы на Дезертирский базар, когда собирались на пикник?! Сигов даже застонал, закрыв глаза, до того те дни казались нереальными. Бывало, зайдешь на базар — выбирай, что душа пожелает: всевозможная зелень, фрукты, овощи, жареные дичь, поросята, куры, рыба. А какие вина! Их выбирали отдельно, под каждую закуску или блюдо! Прислуга еле успевала заполнять кувшины — усатые кахетинцы наперебой приглашали к толстым бочкам вина невообразимых названий.

Да, что ни говори, Тифлис — это Тифлис. Благословенный город, а не вонючий Баку, пропахший нефтью и тухлой рыбой. С толпами азиатов, говорящих на немыслимых языках, от которых не знаешь, что и ожидать. В Тифлисе население уже было приучено к дисциплине и порядку.

Помнится, как участвовал он в похоронах наместника Кавказа генерал-лейтенанта графа Воронцова-Дашкова. Траурная процессия торжественно двигалась по Головинскому проспекту. Огромное скопление людей — и полный порядок. Играл оркестр, печально и величаво пел хор «Коль славен». А кругом — море венков, кресты, иконы. В руках каждого — газета «Кавказ» с портретом наместника в траурной рамке.

«Боже мой! За что же ко мне судьба так немилостива? — тоскливо думал Сигов, которому совсем стало тошно от этих воспоминаний. — Разве мог я представить тогда, что меня ждет в Баку? Думал, что в этом азиатском городе будет легче сделать карьеру, а попал к такую круговерть!».

Когда лезгинка внезапно оборвалась, Гасан решил было возвращаться. Похоже, полицейские надумали веселиться и вряд ли скоро отпустят музыкантов. В случае чего, город цовкринцы знают, дорогу к нему найдут.

Однако не успел он отойти от окна, как дверь в полицейском участке открылась. На улицу вышли Саид и его двое молодых напарников в сопровождении полицейских. Пришлось Гасану незаметно вновь их сопровождать. И вскоре старый калайчи изумленно присвистнул — полицейские вели цовкринцев в сторону железнодорожного вокзала.

Круглосуточно шумел в эти дни Бакинский вокзал. Толпы людей с чемоданами, узлами и мешками осаждали редкие пассажирские поезда, со всех сторон теснимые военными эшелонами. То и дело, мягко покачиваясь на рессорах, на привокзальную площадь подкатывались лакированные фаэтоны, подвозили господ офицеров с элегантными дамами. Сгибаясь под тяжестью поклажи на паланах (41), пробирались амбалы, сопровождаемые пыхтящими потными от жары лавочниками и коммерсантами. И все, кто появлялся на вокзале, с откровенным любопытством рассматривали английские патрули — шотландских стрелков в коротких клетчатых юбках. Появились они в городе недавно — прибыли морем из Ирана после того, как власть в Баку перешла к меньшевикам.

На вокзале полицейские свернули вначале к военному коменданту. Ожидая их выхода, Гасан засмотрелся на сцепившихся недалеко двух пьяных армян дашнаков. Увешанные оружием, они хватались за маузеры, кричали на весь вокзал, какие они хорошие «революционеры». Заглядевшись на дашнаков, Гасан чуть было не упустил земляков. Полицейские от коменданта направились к ближайшему воинскому эшелону, который готовился к отправке. У заднего вагона они предъявили часовому какую-то бумажку и втолкнули дагестанцев в тамбур. Гасан потоптался еще немного на перроне, пока поезд не тронулся...

Впереди показалась Баиловская шишка (42). Дорога круто пошла вверх. Справа, до самого берега моря тянулся лес нефтяных вышек. Слева на взгорье лепились саманные халупы Шанхая — вольного аула Баку, как его гордо называли рабочие нефтепромыслов. Чуть ли ни ежегодно приходилось вновь строить эти глиняные мазанки после очередного сноса летними ливнями.

Чиви Абакара и полицейского беспрерывно обгоняли всадники, конные повозки, открытые линейки. В этих случаях Ремизов молча, кивком головы показывал, чтобы канатоходец держался обочины. Ветер, как обычно днем, тянул с моря и пыль, поднятая встречными, относила к Шанхаю.

Подъем закончился. Здесь сразу же свернули в 8-й Баиловский переулок, пошли вдоль отвесной семиметровой каменной стены, обвитой поверху колючей проволокой. Вот и массивные железные ворота. В глубине двора виднелось трехэтажное кирпичное здание. Чиви Абакар тоскливым взглядом окинул зарешеченные окна тюрьмы, последние этажи которой возвышались над забором. Рядом, за стеной, на скалистой площадке вытянулась огромная мачта, на которой трепыхались разноцветные флажки сигнального поста Каспийской военной флотилии.

— Ну, кажись, пришли, — облегченно вздохнул полицейский, останавливаясь у ворот. И впервые за всю дорогу одобрительно заговорил с Чиви Абакаром. — А ты мужик ничего, спокойный. Я уж, грешным делом, подумывал, как бы ты не сиганул.

В стороне от запертых ворот понуро стояла группа женщин со свертками в руках. Женщины зашевелились, когда полицейский кулаком забарабанил в ворота. Раздался грохот отодвигаемых засовов — открылось окошко в калитке. В одно мгновение женщины толпой бросились вперед, отпихнув в сторону вновь прибывших.

— Куды, куды прете, мать вашу растак! — заорал, высовываясь из-за калитки бородатый стражник. — Сказано, передачи сегодня не принимаются.

— Родимый! Лекарство-то, лекарство можно? — умоляюще совала бородачу узелочек пожилая женщина в длинной, до пят юбке. — Старик-то мой, Шатилов, совсем хворый!

— Ай, джан эффенди! Возьми лаваш!— рвалась к воротам полная азербайджанка, прикрывая лицо чалагеем (43). — Дадам-оглы отдай! Аллах вознаградит тебя!

— Микаэл Гаспарян! 51 камера! — хватала за руки стражника худая, изможденная женщина. — Передай от матери посылку!

— Назад! Кому говорят! — зычно продолжал стражник, бесцеремонно отталкивая женщин. — Расходись, пока наряд не вызвал!

Полицейский подтолкнул Чиви Абакара навстречу стражнику. За их спиной с лязгом захлопнулась калитка. И только здесь цовкринец понял, что чуда не случилось и он действительно уже в тюрьме. Заныло сердце, ноги налились свинцовой тяжестью, в глазах потемнело. С трудом удержавшись, чтобы не сесть на землю, Чиви Абакар огляделся вокруг — обширный внутренний двор тюрьмы был разбит высокой изгородью из колючей проволоки на несколько секторов...

— Ага, Сиговский улов! — оживился Абасс-Кулибек Байрамов, когда полицейский ввел в приемную Чиви Абакара. Помощник начальника тюрьмы скучал в отсутствии шефа, позевывая, отгонял свернутой газетой назойливых мух. — Говорят, сегодня ваш участок отличился?

— Так точно, вашкородь — лихо откозырял Ремизов, не знавший еще о конфузе. — Схвачен главарь большевистских агитаторов!

— Прекрасно, прекрасно, милейший! — сощурил глаза Байрамов, довольный потирая руки. — Надеюсь, будет столик в «Контенентале»? Передай Сигову, чтобы не скупился. Ведь генерал Денстервиль обещал вознаграждение за такой улов. Причем, в английских фунтах!

Байрамов близоруко сощурился, поднося к лицу сопроводиловку. Потом подписал второй экземпляр, отпустил полицейского. Вскоре в приемной появился пожилой надзиратель с унылым лицом. Абасс-Кулибек приказал отвести арестованного в двадцатую камеру.

— Пусть пообщается со своими идеологическими братьями, — засмеялся Байрамов своей шутке. — А там посмотрим.

Надзиратель молча указал на дверь. Чиви Абакар машинально, как в плохом сне, долго шел по длинным коридорам тюрьмы, пока надзиратель не загремел ключами возле одной из камер. Когда дверь открылась, Чиви Абакар увидел большую комнату с деревянными нарами. При его появлении у входа многие, лежавшие на нарах мужчины, с любопытством подняли головы.

— Кардаш (44), с какого промысла? — обратился к канатоходцу с всклоченной черной бородой мужчина с ближайших нар. Однако увидев живописный наряд новичка, удивленно присвистнул.

— Мая пахлаван, дагустан пахлаван, — неуверенно ответил Чиви Абакар, вглядываясь в полусумрак камеры. Надо было где-то примоститься. — Мая сегодня базар работай, полицай турма возьми...

— А-а, лязги-пехлеван! — понял бородач, — Юсуп, ай Юсуп! Похоже твоего земляка привели!

На дальних нарах кто-то зашевелился, поднял голову. Через минуту перед Чиви Абакаром стоял высокий, мускулистый мужчина, лет за тридцать. На скуластом лице выделялись короткие черные усы. Густые брови над глазами, которые добродушно разглядывали цовкринца.

— Точно. Пехлеван! — обрадовался Юсуп, и уже по-лакски продолжил: — Ты как сюда попал?

— Как говорят в горах старики: «Тюрьма и нищенская сума нашего желания не спрашивают», — горько усмехнулся Чиви Абакар. — Разве ты здесь по собственному желанию?

— Действительно, о чем я спрашиваю? — улыбнулся Юсуп, приглашая земляка пройти в свой угол. — А я ведь тебя видел на канате. В мае этого года, в Анджи!?

— Было дело. По пути в Баку останавливались, — подтвердил Чиви Абакар. — Помню в те дни в городе много стреляли.

— Это точно, Стрельбы хватало, — согласился Юсуп. — Сейчас везде стреляют...

Вскоре они сидели на нарах Юсупа. Чиви Абакар мысленно поблагодарил Аллаха. Встретить в тюрьме лакца — это уже облегчение. Он поведал Юсупу о своих злоключениях, начавшихся сегодня утром на Биби-Эй-батском базаре.

— Сообразительный оказался парнишка, — засмеялся Юсуп, выслушав цовкринца. — Эффектный выбрал способ распространения листовок! Правда, не подумал, что для вас это может выйти боком...

— Выходит меня в тюрьму из-за этих листовок? — удивленно воскликнул Чиви Абакар. — Но я их не разбрасывал!

— Будут полицейские разбираться, кто разбрасывал. Важно, что вы оба были тогда на канате, — ответил Юсуп. — Главное для них — поймать большевика-агитатора, доложить начальству. Получается, дорогой, мы за одно дело в тюрьме сидим!

Юсуп рассказал цовкринцу, что он из аула Хулисма, уже пять лет работает в Баку на нефтепромыслах Манташева. Вместе со своими товарищами неделю назад начали забастовку, требуя освобождения из тюрьмы 26 бакинских комиссаров-большевиков. За это их арестовали и прямиком в Баиловку.

— О, Аллах, какое настало время! — покачал головой Чиви Абакар. — Ни за что хватают людей, бьют, сажают в тюрьму! А ведь сколько раз слышал в мечети, что все люди — братья!

Юсуп молча усмехнулся наивности земляка, вытащил сверток из-под тюфяка, что лежал в изголовье. Разломив кусок лаваша пополам, протянул Чиви Абакару. Только тут канатоходец вспомнил, что целый день вообще не ел. Утром он не завтракал — с полным желудком на канате не поработаешь. А потом с этими проклятыми полицейскими все так закрутилось, что было не до еды.

— Так вот, о братстве людей, — начал Юсуп, когда цовкринец утолил голод. — Далеко не все люди братья друг-другу. В камере и я, и ты, и вон на нарах лежит азербайджанец Азим, армянин Апок, русский Алексей — все мы, действительно, братья. Потому что мы — рабочие, бедняки, зарабатываем кусок хлеба своими руками. А вот хозяин нашего нефтепромысла миллионер Манташев вряд ли захочет нас назвать своими братьями. — Заметив, с каким интересом слушает Чиви Абакар, Юсуп продолжал рассказ о Манташеве. О том, как Леон Александрович зарабатывает свои миллионы. Рабочие на его промыслах по 12–14 часов качают нефть. И многие не выдерживают этот изнурительный труд, каторжные условия работы, сотнями болеют и умирают. А миллионер Манташев, чтобы не тратиться на похороны, приказал закапывать умерших в песчанных рвах южного промысла.

— Как же можно людей, как собак закапывать? — поразился канатоходец. — Да человек ли он сам, этот Манташев?!

— В том-то и дело, что Манташев считает человеком только себя и себе подобных, — ответил Юсуп.

Неожиданно Юсуп спросил цовкринца, знает ли, какие сейчас цены на базаре? Чиви Абакар в ответ только вздохнул — как не знать, если там каждый день выступает? За пару лепешек он отдает почти весь дневной заработок.

— А сейчас я кое-что расскажу тебе о том, как поживает наш хозяин, — заметил Юсуп. Перегнувшись с нар, он попросил газету у соседа — русского, которого называл Алексеем. — Вот слушай, что пишет газета «Молот». Ее подпольно издают в городе наши товарищи. В газете написано, что недавно вернувшийся в Баку из Франции Манташев ежедневно устраивает приемы в своем поместье в Мардакянах. Повар-француз здесь готовит такие блюда, как филе сотэ, судак-о-гратэи. Не знаешь, что это такое? Я тоже. Слушай дальше. В числе гостей Манташева — барон Врангель, Сухомлинова (45) и другие представители петербургской знати.

— Ты даже русские газеты читать умеешь, — с завистью вздохнул Чиви Абакар, когда Юсуп кончил переводить на лакский язык материалы из нее. — Я только год учился у аульского муллы, а читать толком не научился...

Юсуп расстелил тюфяк, и они оба уместились на его нарах, благо Чиви Абакар ростом действительно был небольшой и больше походил на подростка. Разговор свой они продолжили только уже вполголоса, чтобы не беспокоить соседей. Юсуп терпеливо рассказывал канатоходцу о сложившейся в Баку ситуации: почему уступили власть в городе комиссары-большевики меньшевистскому Центрокаспию, откуда появились в Баку англичане и зачем пытаются захватить город турки...

Странное чувство испытывал Чиви Абакар, слушая Юсупа. По сей день круг его интересов не выходил за пределы базарного майдана. А на свете, оказывается, творятся такие дела, о которых он и понятия не имел. Более, того, получалось, что может, эти события и являются причиной того, что он так неожиданно очутился в тюрьме. Все это было для канатоходца настолько невероятным, что порой он начинал щипать себя, чтобы убедиться: это темная, душная камера, тихий голос Юсупа, жесткие нары являются явью, а не сном.

Занятый этими мыслями Чиви Абакар не заметил, как на полуслове затих прикорнувший рядом Юсуп. Постанывал сосед по нарам. И только канатоходец лежал с закрытыми глазами, то и дело вздыхая — уж очень многое, необычное он узнал за один день. Не выходили из головы и мысли о сыне, напарниках. Как они? Вся надежда на Саида, старик зурначи сообразит что-нибудь. Сколько уже лет они вместе «гастролируют», сколько всякого навиделись в своей бродячей жизни...

Проснулся Чиви Абакар так же неожиданно, как и заснул. Какое-то мгновение тупо смотрел в близкий серый потолок не понимая, где он находится. Болела голова, грудь сдавливал спертый воздух. И только когда повернул голову и увидел Юсупа, цовкринец тяжело вздохнул. Юсуп сидел на нарах и крутил в руках старые сапоги. Заметив, что Чиви Абакар открыл глаза, грустно улыбнулся.

— Совсем износились, — проговорил Юсуп, высовывая палец через дырку в подошве. — Одно утешение, что на улице еще тепло.

Чиви Абакар угрюмо разглядывал копошившихя на нарах арестантов: кто после сна складывал свои пожитки, кто еще сидел, почесываясь. Куда торопиться? Сердце канатоходца тоскливо сжалось.

— Тебе, земляк, пора вставать, — сказал Юсуп, видя что Чиви Абакар опять уставился в потолок. — Скоро вон ту штуку, видишь в углу, вынесут. Так, что по надобности — туда.

— Что, прямо так? При всех?

— А ты как думал? В тюрьме, брат, все коммунальные удобства — в камере. А она одна на всех, — грустно улыбнулся Юсуп. — Так что иди, не стесняйся...

Едва Абакар успел вернуться на нары, как загремел засов, и дверь камеры с грохотом распахнулась. Двое заключенных вынесли парашу. Вслед занесли тяжелый бак, из которого несло чем-то горелым. То было популярное в то время в Баку варево из кукурузных зерен и фасоли — ххахари, определил по-лакски Чиви Абакар. Однако в отличие от домашней, тюремная ххахари была переварена и неприятно пахла. Отведав этой каши, Абакар отложил тарелку — кукуруза была гнилая, а заплесневелую фасоль похоже варили прямо в стручках...

Почти под потолком тускло высвечивалась узкая амбразура окна. Камера была на третьем этаже, и сквозь металлическую решетку виднелось серо-голубое пятно неба. И только присмотревшись, можно было заметить что где-то вдали небо сливается с безмятежно-спокойной в эти утренние часы морскою гладью.

— Впервые вижу, что небо и море одного цвета, удивленно заметил Чиви Абакар. — И вообще, как-то забываешь, что Баку — приморский город.

— Выходит, как в той пословице; нет худа без добра? —рассмеялся Юсуп, тоже заглядывая в окошко. — Только попадать в тюрьму для этого не стоило.

Скалистый бугор Баиловской шишки закрывал прибрежную часть города. На сигнальной мачте поползли вверх разноцветные флажки. В порту на разные голоса загудели пароходы.

— Приветствуют очередной английский транспорт из Ирана, — сказал Юсуп, прислушиваясь к гудкам. — Ничего, как только турки войдут в город, англичане побегут обратно.

— А турок осталось ждать недолго, — проговорил сосед с нижних нар. — Вот почитайте свежий номер «Молота». Кормачи занесли утром.

«Кормачами» называли заключенных, таскающих по камерам котлы с тюремной баландой. Через них поддерживалась связь с действующим в городе подпольем.

Однако в «Молоте» оказалось не только сообщение о готовящемся турками штурме города. На первой странице Юсуп увидел и информацию о том, что в Тифлисе состоялось тайное совещание, на котором заключен союз между контрреволюционерами Закавказья и Дагестана.

На этом совещании бакинские и грузинские меньшевики, армянские дашнаки, азербайджанские муссаватисты образовали Закавказский антибольшевистский комиссариат. Вместе с белогвардейским генералом Пржевальским, представителем США Стивенсом в его состав вошел от горских националистов Дагестана Гайдар Бамматов...

— Не тот ли Бамматов, который строит мечеть в Шуре? (46) — остановил Юсупа канатоходец. Юсуп переводил содержание информации Чиви Абакару. — Говорят, благочестивый мусульманин...

— Это Гайдар Бамматов благочестивый? — удивился в который раз наивности канатоходца Юсуп. — А знаешь ли, дорогой, сколько отар овец принадлежит Бамматовым и Апашевым в Дагестане? Да все кумыки предгорной части, считай, на эти две семьи работают! Слушай дальше, что пишут в газете о твоем благочестивом мусульманине. В Дагестане сейчас голодают горцы многих аулов. А Бамматов на банкете в честь окончания тифлисского совещания зажег от свечи 500-рублевую ассигнацию и дал прикурить сигару Стивенсу — представителю президента США при меньшевистском грузинском правительстве.

— Сжег 500 рублей? — подскочил Чиви Абакар на нарах. — Не может быть! Да на такие деньги можно было бы год кормить всех жителей нашего аула.

— Очень даже может быть, дорогой, — ответил Юсуп с сожалением. — Если он прикуривает сигары такими ассигнациями, что стоит Бамматову несколько тысяч на строительство мечети, чтобы прослыть благочестивым? Вот и «благочестивые» турки собираются захватить Азербайджан впридачу с Дагестаном, чтобы «осчастливить» нас, мусульман. Ох, хлебнем мы горя с этими «благочестливыми»...

В полдень в камеру вернулась четверка дежурных. Они сообщили новости. Невеселые они были. Похоже, английские войска не собираются оборонять город. Турки готовятся к решающему штурму. Уборщики принесли с собой и свежую газету. Правда, это был легально издаваемый меньшевистский «Бюллетень диктатуры Центрокаспия». Но и из него можно было кое-что узнать. Например, что меньшевики вместо того, чтобы защищать Баку от турков, решили расправиться с комиссарами-большевиками. Бюллетень сообщал: «Следствие по делу Бакинских комиссаров закончено. Они предаются военному суду за различные злоупотребления» (47).

События в Баку оправдали прогноз Юсупа. Турки действительно начали штурм города и «защитники»-англичане первыми сбежали в Иран на своих кораблях. Бросив бакинцев на произвол судьбы, в Порт-Петровск уплыли и меньшевики — члены правительства диктатуры Центрокаспия. Турки уже вступали в город, когда делегация большевиков-подпольщиков потребовала от заместителя начальника контрразведки меньшевистского правительства Далина освободить всех политических заключенных. Далин вынужден был позвонить помощнику начальника Баиловской тюрьмы Байрамову и приказать Абасс-Кулибеку исполнить требование большевиков...

В этот день в тюрьме установилась какая-то напряженная тишина. С утра прекратились вызовы на допросы, не вызвали и дежурных на уборку двора. Изменилось поведение надзирателей. Они уже не кричали на заключенных, больше помалкивали.

И вдруг во второй половине дня с нижних этажей тюрьмы послышался нарастающий шум. Встревоженные заключенные бросились к дверям камер, а дальше произошло вообще неожиданное. Загремел отодвигаемый засов, и распахнулась дверь камеры. Раздался чей-то ликующий голос.

— Товарищи! Выходите! Быстрее по домам! Турки входят в город!

Камера осталась открытой, а голос уже гремел у соседей. Все это было столь неожиданным, что Чиви Абакар, Юсуп и его товарищи какое-то время растерянно глядели на распахнутую дверь. Вскоре бурлящий поток вынес их в коридор, поташил вниз по лестнице. Тюремный двор заполнили толпы заключенных. Вокруг на разных языках раздавались радостные возгласы, люди обнимали друг друга.

Но вот перекрывая весь этот шум, послышался громкий голос, который настойчиво напомнил заключенным о необходимости быстрее покинуть территорию тюрьмы.

Поток людей снова подхватил их и вынес за ворота. Заключенные разбегались по узким переулкам Баиловской шишки. В сторону Биби-Эйбата побежали и Юсуп с Чиви Абакаром...

Странно, как неживой выглядел Баку в этот осенний день. Пустынные улицы. Безмолвные дома с наглухо закрытыми ставнями. Не лаяли даже собаки, обычно непрерывно ведущие перекличку.

Однако внимательный глаз заметил бы тысячи горожан, со страхом поглядывающих на улицу сквозь ставни. Покинутые на произвол судьбы «защитниками» англичанами и меньшевистским правительством Центрокаспия, бакинцы замерли в ужасе перед входящими в город под барабанный бой новыми оккупантами. Насаждаемый меньшевиками страх перед турками, на волне которого они сумели оттеснить от власти большевиков-комиссаров, парализовал волю жителей, облегчил туркам захват города...

Озираясь по сторонам, Юсуп и Чиви Абакар переулками вышли к Биби-Эйбатскому базару. Канатоходец увидел знакомый дом калайчи Гасана, предложил укрыться пока здесь до прояснения обстановки в городе. Юсуп согласился — зловещая тишина дневных улиц не предвещала ничего хорошего, а до бараков нефтяников неблизко...

— Вах, откуда вы взялись? — удивился старый лудильщик, когда на крыльце увидел беглецов. — Постой, Чиви Абакар, ты же в тюрьме? Неужто оба оттуда?

Оказалось, Гасан и Юсуп знакомы, знали друг друга давно — аулы Чуртах и Хулисма находились рядом. К радости Чиви Абакара у калайчи находились его сын, зурначи Саид и барабанщик Сайту.

Гасан собрал новым гостям перекусить, поставил чай. Разговор за трапезой крутился вокруг последних событий в Баку.

— В мечети мулла Пулад открыто призывает очистить город от гяуров, — встревоженно рассказывал Гасан. — Похоже, с захватом Баку начнется резня иноверцев...

— Бежать надо, бежать из этого проклятого города! — подхватил разговор Чиви Абакар, разламывая лаваш на куски. — Сейчас не до заработка, надо свои головы спасать!

— В Баку действительно стало опасно, — поддержал канатоходца Юсуп. — Я думаю, может, нам из города всем вместе уйти? Дорога домой не близкая, а время, сами видите, какое...

— Правильная мысль, — одобрил Гасан. — Только надо подумать, каким путем добираться домой.

День тянулся в утомительном ожидании. Время определяли по муэтзинну, который призывал правоверных с минарета на молитву.

Кабали, октябрь 1918 года

Горная дорога извивалась, следуя за крутыми поворотами реки. Густой орешник подходил вплотную, купал в пыли исхлестанные ветки. За ними начинался уходящий круто вверх в яркой зелени южный лес.

После того тревожного дня, когда турки захватили Баку, калайчи Гасану и его гостям пришлось бежать кз города. Кое как добрались до Шемахи. Здесь посчитали, сколько у кого денег, купили двух лошадей. И вот уже который день в пути: через Шеки, Кахи, Закаталы и Беликаны, почти подошли к Кабали...

— Ну, мужики, скоро Лагодехи, а за ними и Кабали, — сообщил Гасан, увидев впереди лужайку с огромной раскидистой кроной большого дерева.

Под этим грецким орехом должен быть родник — вода вкусная, как в наших горах!

Вслед за Гасаном вся группа свернула с дороги. Первым за отцом шел Рамазан, ведя за уздечку серого, поджарого коня, навьюченного мешком и хурджином. За ним, подгоняя не очень спорого мерина, двигались Юсуп и Чиви Абакар. Родник был весьма кстати — с рассвета шли почти без отдыха.

Ближе к дереву высокая трава расходилась, открывая ручеек, вытекающий из родника. Гасан первым увидел под деревом мужчину, сидящего в раздумье на расстеленной бурке. Рыжеватая густая борода, с проседью вьющиеся волосы на голове. Трудно было по одежде определить, кто он — азербайджанец или грузин: в те годы многие носили солдатские рубашки и брюки-галифе.

Гасан, который хорошо знал как азербайджанский, так и грузинский языки, остановился в нерешительности — не знал, на каком языке приветствовать незнакомца.

— Гамарджоба, генацвали! — первым поздоровался мужчина, приподнимаясь с бурки. — Куда путь держите?

— В Кабали идем, — ответил Гасан, чувствуя дружелюбие в голосе незнакомца. — Родственники у меня там.

— Раз говоришь по-грузински, значит есть у тебя родственники в Кабали, — улыбнулся незнакомец, жестом приглашая Гасана и его товарищей сесть на бурку. Садитесь, отдохните у родника.

Разговорились. Пока Юсуп и Чиви Абакар помогали Рамазану развьючивать лошадей — пора была их подкормить — Гасан выяснил, что грузин — местный лесник. Он предостерег Гасана — добираться в Кабали через Лагодехи для них опасно. Недавно власть в городе перешла к националистам. У въездов в город стоят их вооруженные патрули, хватают всех.

— Нет уж, давайте объедим этот город, — всполошился Чиви Абакар, когда Гасан перевел свой разговор с лесником. — С меня хватит и Баиловской тюрьмы!

— Действительно, есть резон послушать лесника, — поддержал канатоходца Юсуп. — Главное сейчас добраться до Кабали. А там видно будет.

Гасан еще раз уточнил дорогу, идущую в обход Лагодехи, поблагодарил лесника. Вновь навьючили лошадей и тронулись в путь После первого же поворота свернули на широкую тропу. Она уходила в горы по покрытой влажными скользкими булыжниками каменистой пади.

— Может зря послушались того кацо? — не выдержал Чиви Абакар, когда поскользнулся в очередной раз и больно ударился коленкой об острый скалистый выступ. — Кто знает, куда это тропа ведет!

— Да лесник вроде на порядочного человека похож, — вступил в разговор Юсуп. Я вот о другом думаю. Откуда ты, Гасан, так хорошо знаешь как азербайджанский, так и грузинский языки?

— А у меня бабка по отцу была из Кабали, — ответил Гасан. Пропустив вперед сына, который вел за уздечку коня, он пошел рядом с Юсупом и Чиви Абакаром. — Кстати, у меня и сейчас большая родня в Кабали.

— Странно как-то, — подхватил разговор Чиви Абакар. — Как твой дед мог жениться на иноверке?

— Почему же иноверка? — улыбнулся Гасан. — Кабали — большое село, точнее здесь несколько грузинских и азербайджанских сел. И поскольку они живут рядом, жители Кабали свободно владеют обоими языками...

Тропа стала шире, пошла под уклон. Мелкие камни, и щебень сменили валуны. Вскоре они вышли на проселочную дорогу.

— Мои родственники в Кабали — азербайджанцы. Как мы называем их — тарачамал, — продолжал Гасан свой рассказ. — Говорят, во времена Шамиля, мои дед Куши-Бутта был мюридом имама. И в один из набегов в Кахетию влюбился в азербайджанку служанку пленной грузинской княгини. Вообще-то эту историю лучше меня знает мой старший брат Исмаил, к которому мы идем в гости.

Начало смеркаться. Горы быстро окутали густые сумерки. Стало холодно. Потянуло влажным воздухом.

— Папа, я вижу огоньки! — воскликнул Рамазан, который шел впереди. — По-моему, это Кабали!

— Точно, Кабали! — обрадовался Гасан, вглядываясь в редкие, мерцающие дальние огни. Гасан знал, что перед селом появится горная река Кабали. Замедляя свой бег, она дальше соединялась со спокойной Алазани. Уже в темноте они подошли к дому брата Гасана — Исмаила. Вместо ворот — две горизонтальные жерди, вдетые в железные скобы на вбитых в землю столбах. Гасан пригласил всех во двор. В конце длинной открытой веранды тускло светилось окошко. Когда же Гасан постучал в дверь, свет в окне вдруг исчез. Пришлось несколько раз назваться, прежде чем двери приоткрылись. Оттуда выглянул усатый мужчина, в руках у него была двустволка.

— Что же ты, брат, гостей с ружьем встречаешь? — пошутил Гасан, обнимая Исмаила. — Я не один. Принимай гостей.

— Не ожидал, не ожидал тебя в такое время, — обрадованно повторял Исмаил, пытаясь разглядеть в темноте остальных. — Да никак и Рамазан с тобой? — узнал он племянника. — Смотри, как подрос, вытянулся!

— Давай-ка, брат, показывай, куда лошадей поставить, — напомнил о себе Гасан, развьючивая мерина. Юсуп и Чиви Абакар стояли рядом, ожидая приглашения в дом. — Целый день сегодня в пути. Устали.

Исмаил спохватился, предложил гостям войти в дом. Просторная передняя с тахтой, откуда двери вели в другие помещения. Здесь же — очаг, возле которого хлопотала юная дочь хозяина.

Вскоре Гасан с гостями и братом сидел на тахте, скрестив ноги по-турецки. Появился кувшин доброго кахетинского вина. Гасан рассказывал брату про Баку, трудную дорогу в Кабали. Исмаил, в свою очередь, объяснил обстановку в Кабали и в ближайших городах — Лагодехи, Кварели, Телави и Ахмета.

— Тревожно стало жить, — пожаловался Исмаил, разливая вино по стаканам. — Вооруженные отряды грузин ездят по селам, грабят крестьян, отнимают скот...

— Да, сейчас везде плохо, — со вздохом согласился Гасан. — Надеюсь, что у нас дома поспокойнее.

— Значит, не следует нам здесь задерживаться, — вступил в разговор Чиви Абакар. — Надо учесть, что уже осень и перевал может занести снегом.

— Не знаю, как быть, — в раздумье проговорил Исмаил, вертя в руках пачку папирос «Османь» — подарок брата из Баку. — Не так-то просто бросать дом, хозяйство, нажитое здесь за многие годы...

Однако этот вопрос Исмаилу пришлось решать быстрее, чем он предполагал. В ту же ночь, когда улеглись спать, раздался осторожный стук в окно. Исмаил вышел на веранду, увидел знакомого из грузинской части Кабали.

— Гасан! Вставай, — тормошил Исмаил брата. — Не придется нам сегодня спать...

Исмаил рассказал брату, что его предупредили: в Кабали прибыл из Лагодехи большой отряд грузин-националистов. Значит, утром жди беды — в селе начнутся вооруженные столкновения. Придется бежать сегодня же ночью — жизнь дороже...

Пришлось всех поднять, объяснить ситуацию. Исмаил с женой и дочкой навьючили все, что могли взять на две свои лошади, остальное оставили на попечение родственников-тарачамал. Решили возвращаться в Дагестан через перевал Чаборидаг, а далее — на Тлярата, Голотль и Карадах — на Кумух. Этот вьючный маршрут, по которому они добирались в Кахетию для закупок фруктов, вина, чачи, давно был известен лакцам и аварцам.

Рассвет застал беглецов далеко от Кабали. Осенний дождь заморосил, как только углубились в горы. Широкая вначале вьючная тропа постепенно сужалась, круто лезла вверх. Впереди с охотничьим ружьем в руках шел Исмаил, то и дело оглядываясь назад. Черная чука (48) плотно облегала его жилистое тело, подпоясанное тонким ремнем, на котором висел короткий кинжал в кожаных ножнах. Следом вели навьюченных коней Юсуп, Рамазан, Чиви Абакар. Замыкал караван Гасан с женщинами.

Близился полдень. После долгих спусков и подъемов тропа втянулась в узкое скалистое ущелье. Впереди, закрывая пол-неба, встала громадина двуглавого Чаборидага. Обе его вершины уже были в снежных папахах.

— Отдохнуть бы перед подъемом! — крикнул Гасан брату, заметив справа у ручья лужайку. — Да и перекусить пора.

Гасан огляделся и свернул на просторную лужайку. Было похоже, что они не первыми выбрали это место для отдыха. Вдоль щебнистого берега виднелись выгоревшие круги от костров. Все основательно устали — с ночи шли без остановки. Поэтому по примеру Гасана начали развьючивать лошадей.

— Ну-ка, племянник, подойди сюда, — пригласил Рамазана Исмаил, развязывая свой хурджин. — Пока чай на костре вскипятим — тебе задание.

Исмаил вытащил из хурджина мешковину, развернул ее, поднял за ноги обезглавленную тушку индюка, которую он ночью прирезал, а вот обработать было некогда. Теперь он передал индюка Рамазану, чтобы тот ощипал и выпотрошил.

Пили чай не торопясь, чтобы дать возможность отдохнуть лошадям. Похоже, этого ущелья осень еще не коснулась. По-летнему зеленела трава, звонко перекатывал меж валунов хрустально-чистые струи ручей.

После отдыха дорога показалась легче. Ущелье еще более сузилось, каменистая тропа круто поползла вверх. С обеих сторон вплотную подступали могучие стволы граба, бука, кавказской сосны. Выросшие в безлесой Лакии, Юсуп и Чиви Абакар то и дело задирали головы, стараясь разглядеть их верхушки в изумрудно-голубой высоте. Огромные, прямые как свечи стволы, обвешанные длинными прядями мхов, упрямо карабкались вверх меж скалистых уступов. Камень, сорвавшийся из-под копыт лошадей, грохоча катился вниз и эхо от него разносилось по ущелью.

— Сколько сваленных деревьев кругом! — в восхищении качал головой Чиви Абакар, разглядывая лежащие на крутизне великаны. Он вспомнил, как в его родном Цовкре ценится каждая ветка хвороста. Вокруг их аула лес давно был вырублен, и на топливо цовкринцы, как и во многих лакских аулах, использовали только кизяк. — Вот бы их на дрова, да к нам — считай, за каждое полено — по мерке ячменя!

— В Абадане (48), говорят, ишак стоит пятак, а вот перегон его в Дагестан в сто раз дороже, — усмехнулся Гасан в ответ. — Как по такой дороге везти эти дрова в Дагестан, подумал?

— И все же жаль — такое богатство пропадает, — сокрушенно вздохнул Чиви Абакар, поднимая лежащую на тропе толстую суковину, — этот лес бы в Цовкру!

Чем выше поднималась тропа, тем чаще приходилось отдыхать. Заметно запали бока лошадей. Становилось холодно — сказывалась близость снежных вершин Чаборидага.

Наконец, лес кончился, начались альпийские луга. А вот и желанный перевал. Справа — горная вершина, с западного склона которой брала начало река Кабали. Слева — скалистые гряды, у подножья которых виднелся широкий вход в пещеру.

— Называется Авлил-Куш (50), — кивнул Исмаил в сторону пещеры. — Старики рассказывают, что в давние времена на перевале паслись туры. А потом их овцы выжили...

Задерживаться на перевале не стали. Сухая тропа облегчала спуск, который продолжали без остановки. И только внизу, на крутом повороте над обрывом, Гасан дал знак всем остановиться.

— Исмаил, по-моему отсюда наш дед Куши-Бутта доставал брошенную грузинской княжной служанку? — обратился он к старшему брату. — Ты, помню, рассказывал как-то об этом.

— Точно, отсюда, — повторил Исмаил, заглядывая вниз — По этой дороге я с дедом не раз в Кабали добирался.

Юсуп, Чиви Абакар и Рамазан тоже подошли к обрыву. Скалистая стена местами осыпалась, образуя террасу там, где росли кусты. По высохшему дну ущелья громоздились каменные глыбы.

— Дед рассказывал, что он вылечил искалеченную девушку и женился на ней, — продолжал Исмаил вспоминать. — Говорил, что обошлась новая жена по тем временам дешево — всего за серебряный перстень, который оставил шейху Жамалуттину за совет. Хотя дедушка подчеркивал, что перстень был не простой — подарок наиба Кази-Магомы...

Слушая рассказ Исмаила, Юсуп почувствовал в последних его словах что-то знакомое. Пожалуй, он тоже слышал что-то подобное от матери.

День близился к вечеру. Вьючная тропа вывела к каньону реки Джурмут. По ее левому, более пологому краю беглецы из Кахетии вышли к аварскому нагорью.

Вдали показалась россыпь пасущихся овец. Значит, где-то недалеко чабанское стойбище. И действительно, вскоре они подошли к скалистой гряде, у подножья которой виднелись приземистые широкие мащи (51).

— Всем стоять на месте, — предупредил Исмаил, когда тройка огромных волкодавов кинулась навстречу. — Чабанские собаки не тронут, если не шевелиться. На лай собак из хижины вышел молодой бородатый чабан. Когда он подошел близко, бросилось в глаза костистое, худое лицо. Розоватый шрам пересекал наискосок левую бровь, под которой сморщились пустые веки. Прикрикнув на собак, он приветливо ответил на «Салам» путников.

— Маарул бугищ? — спросил одноглазый с интересом разглядывая их.

Гасан немного знал аварский язык, объяснил, что они — лакцы. Возвращаются из Кахетии.

— А, значит чачу везете, — повеселел чабан. — Очень кстати, к ужину попали...

Посреди хижины горел очаг, на котором дымился котел. Дибир, так звали одноглазого пастуха, оказалось свободно говорил по-лакски. Рядом летнее пастбище лакского аула Шалли, приходится часто общаться. Пока Дибир выкладывал на деревянный поднос аварский хинкал — вареные толстые куски теста шириной с ладонь, Исмаил достал из своего хурджина бутылку чачи и несколько головок чеснока. После первого тоста завязался оживленный разговор.

— Не обессудьте, что хинкал без мяса, — извинился Дибир, доставая из глиняного жбана соленый кусок брынзы. — Отара, да и пастбища вокруг принадлежат Нажмудину из аула Года. Вначале лета вон с той скалы, — кивнул Дибир на виднеющийся из хижины крутой склон — сорвался старый козел. В «награду» нагайка хозяина оставила вот этот след, — коснулся пустой глазницы...

— Будьте осторожнее у Карадахского ущелья, — посоветовал на прощанье Дибир, довольный, что случайные гости поделились с ним также табаком. — Поговаривают, что там путников грабят. Проезжайте ущелье лучше засветло...

В те годы дорога в Кахетию через Чаборидаг была весьма оживленной — этим путем шел основной товарообмен между Дагестаном и Грузией. Даже строительство военно-грузинской дороги не уменьшило значения этого пути — горцы предпочитали более короткую, хотя и менее удобную дорогу через перевал. И в этом случае путникам никак не миновать Карадахское ущелье.

Местное население Карадахское ущелье называло слепым. Это была полукилометровая гора, словно разрубленная до основания гигантским мечом. Отвесные стены в сотни метров высотой сходились здесь в узкий, тонкий коридор, местами шириной всего до 2–3 метров. Дорога по дну ущелья переходила с одного берега ручья на другой. Ручей петлял по каменистому руслу. После завершения войны с имамом Шамилем, правительство императора Николая I начало было в 1860 году строить через Карадахское ущелье Аваро-Кахетинскую шоссейную дорогу, как кратчайший путь из Дагестана в Грузию. Однако вскоре от этого пришлось отказаться: обойти ущелье было невозможно, а протекающая по ее дну речка в половодье превращалась в неистовый, бурный поток, сметавший все на своем пути.

Хорошо известен был в те годы и духан у входа в Карадахское ущелье, который содержал армянин Саак. Толстый приветливый, он радушно встречал путников, вкусно кормил, мог поставить кувшин доброго вина. При желании можно было найти здесь и место для ночлега.

К духану Сааку Юсуп и беглецы из Кабали подошли на заходе солнца. Помня предостережение одноглазого Дибира, решили не рисковать и остаться здесь на ночевку.

— Салям, салям, добро пожаловать! — заулыбался всем своим круглым лицом Саак, когда они вошли в огороженный высоким каменным забором двор духана (52). Издалека идете? Из Кахетии? Может есть что на продажу — вино, чача, фрукты?

Узнав, что коммерция с приезжими не получится, Саак не показал своего огорчения, развел их по комнатам, поручил прислуге отвести развьюченных лошадей под навес, задать им корм. А когда путники, приведя себя в порядок, вышли поужинать, Саак лично накрыл стол. В последнее время посетители не баловали его, и духанщик был рад постояльцам.

— Кушайте, дорогие гости! — приветливо потчевал их старый армянин. — Такой кюфты вы нигде в другом месте не попробуете! — И, налив мужчинам по стакану вина, первым поднял бокал. — Вохч линек! (53)

В духане лакцев ждала неожиданная встреча. Точнее, неожиданной она оказалась для Чиви Абакара.

— Эй-харай (54), лопни мои глаза, если это не Умалага! — воскликнул темпераментный канатоходец, уставясь на сидевшего за соседним столом мужчину с маленькими щегольскими усиками. — Ты что здесь делаешь, суракуй? (55).

— Вах, вах! Валлахи-биллахи, это Чиви Абакар! — в свою очередь удивился Умалага. — А ты откуда взялся?

Вскоре Умалага сидел за одним столом с Чиви Абакаром и его товарищами. Он рассказал, что недавно прибыл сюда на гастроли с двумя партнерами — положение в лакских аулах плохое, народ голодает. Год был неудачный — засушливый, картошки уродилось мало, сена накосили мизер. Похоже, зимой придется резать скот. Здесь, у аварцев — дела получше, кормов на пастбищах хватает. Вот и выступают они, получая в окрестных аулах плату натурой — картошкой, ячменем, маслом, брынзой.

— Имейте в виду — у Салтынского моста посты горского правительства, — предупредил Умалага земляков. —

— Всех, у кого документы не в порядке, отправляют в Шура.

— Мало нам карадахских разбойников, — встревожился Гасан. — Надо обойти Салтынский мост...

— Можно, — успокоил Умалага. — Мой кунак из аула Карадах проведет вас кружным путем в Лакию...

Чуртах—Хулисма, июль 1919 года

1.

В буйном многоцветье пылает горное лето. Скалистые гребни, крутые склоны, отвесные степы ущелий — в зеленом одеянии. По ложбинкам журчат ручейки, пробираясь сквозь пахучее разнотравье.

«Самый раз сенокос начинать, — подумал Гасан, обходя валун, скатившийся на тропу. Тяжело клонилась к земле, обсыпанная капелью росы, сочная трава. — Через пару недель высыпит ттурши (56), а там уже и хлеба убирать».

Тропа вывела Гасана к скалистому выступу. По низу аула широкой полосой раскинулось Арнищалу, располосованное длинными каменистыми грядами. Здесь желтела цветущая картошка, перекатывался волнами остистый ячмень, матово отсвечивали квадраты зеленого горошка и конских бобов.

Отсюда, сверху хорошо был виден Чуртах, сакли которого прилепились к южному склону горы Чюйлу. С ее вершины в молодые годы Гасан не раз любовался дальними пиками Базардюзи, Пабаку, Шалбуздага, Дюльти-дага. Он знал также, что костер, зажженный интнил хуну (57) на Чюйлу, бывает виден более чем в сорока лакских аулах.

Чуртах был родной аул Гасана — здесь жили все его близкие и родные. Вон, в верхней части, просторный дом его брата Ахмади, а рядом живет Кандура Исмаил. Ближе к середине аула — дома побогаче. Здесь жила аульская знать — мулла Дибир-Мажид, юзбаши Абба, Баттал-апани, владелец отар Ашуракал Магомед. Им не надо было ездить на заработки. Лучшие земли — пашня и пастбища принадлежали им. Так что Гасану и подобной ему и аульской бедноте приходилось подрабатывать у них.

Гасан снял хурджин, присел на скалистый выступ. Справа, по низу, темнел зигзагами каменистый каньон Лакского Койсу. Река глухо рокотала в его глубине. На левой стороне над каньоном серели сакли аулов Хурхи, Кунащи. Справа над рекой нависали Халаки и Хулисма.

Со скалистого выступа с шумом сорвалась стайка горных куропаток. «Время охотиться и на куропаток», — подумал Гасан, заметив, как тяжело поднялись птицы. Куропатки отъелись за лето, только теперь и бить. Гасан вздохнул, вспомнив, как бывало в молодости охотился. Где-то дома еще валяется прямоугольная рама, обшитая пестрыми лоскутьями ткани. Под верхней рейкой отверстие для ружья. Кормящиеся на террасных покалянках куропатки, завороженные многоцветьем рамы, подпускали к себе довольно близко. Бывало, дашь дуплетом из обоих стволов — считай, несколько куропаток за раз подберешь.

«Скоро пойдут и перепелки», — вспомнил Гасан, оглядывая начинающие желтеть хлебные делянки. Впрочем, охота на перепелок во время жатвы — забава для детей. Вырезали ветвистый стебель лопуха, очищали от листьев. Идешь вдоль пшеничного поля, гляди под ноги. Как только вспорхнет перед тобой перепелка, бей рогатиной на лету.

2.

Прошел почти год, как Гасан кружным путем через Кахетию вернулся домой. Бежал из беспокойного Баку — здесь, оказалось не лучше. Вчера был в Кумухе — там ходят самые невероятные слухи. Большевики, меньшевики, националисты, анархисты — сам Аллах не разберет, чего они хотят. Однако весть о том, что из Шуры в горы идут белоказаки-деникинцы, Гасана встревожила особо. Наслышан был об их зверствах над мирным населением еще в Баку.

Вот и решил Гасан сегодня навестить в Хулисме Юсупа Касаева, поделиться своей тревогой. Как-никак Юсуп в Баку сидел в тюрьме как политический, лучше разбирается в происходящих сейчас событиях. Вчера в Кумухе узнал, что Юсуп дома — сын у него родился.

Занятый своими мыслями, Гасан не сразу заметил подъезжающего всадника. Конский топот раздался рядом и Гасан узнал во всаднике Али-Гаджи из Кумуха.

— Али-Гаджи, ххуллу хъин (58) — стоя, почтительно приветствовал Гасан старца. — Да поможет тебе Аллах в пути!

— Ай аминь, уссил арс (59), — откликнулся всадник, придерживая коня. — Слышу, имя мое знаешь. А я что-то не признал — стар стал, глаза подводят...

— Из Чуртаха я, Кушикал Магомеда сын, — ответил Гасан. — Отец рассказывал, что в Кумухе у тебя учился коран читать.

— Магомед из Чуртаха, — повторил Али-Гаджи. — Кажется припоминаю. Он был сыном Куши-Бутты. Да, благоверным был твой дед — мюридом у имама Шамиля состоял...

Разговаривая, они тронулись в путь. Благо Али-Гаджи тоже ехал в Хулисму Гасан перекинул свой хурджин на коня, одобрительно наблюдая за старым муллой. Поговаривали, что ему за восемьдесят, а в седле держится прямо, уверенно правит лошадью. Седые усы и такая же узкая борода подчеркивали благообразность Али-Гаджи.

Гасан был рад, что Али-Гаджи догнал его в пути. Не зря старики говорят, что хороший попутчик вдвое сокращает дорогу.

— Вот тебе на! — рассмеялся Али-Гаджи, когда узнал, что Гасан идет навестить Юсупа Касаева. — Да мы не только в один аул направляемся, но даже в один дом! Юсуп ведь для меня совсем не чужой человек...

Так беседуя, они не заметили, как достигли околицы Хулисмы. Вот и круглый аульский пруд. Вокруг него на относительно ровном месте цеплялись друг за друга просторные сакли с подворьями. Али-Гаджи уверенно направил коня в ближайший переулок.

Вскоре они остановились у потемневших от времени, но еще крепких деревянных ворот. Каждую створку окаймлял ряд широких медных бляшек. Стены по обе стороны на уровне роста человека были в круглых свеженашлепанных кизяках.

— О, какие гости! — приветливо встретил Юсуп Касаев, открывая ворота. — Сам Аллах надоумил вас приехать сегодня — сыну имя будем давать.

— Выходит, действительно надоумил, — согласился с хозяином дома Гасан. Он помог Али-Гаджи сойти с коня, передал поводья Юсупу. — Рождение сына для лакца радость. Не зря говорят: дочь родилась — лакец плачет, а кумык — танцует...

— Да, ахир замана(60) наступает, — заворчал Али-Гаджи, поднимаясь по лестнице на веранду. — Бывало, если первенец — сын, весь аул три дня бузу пил в этом доме. А сейчас все сидят по домам, боятся к соседу зайти. Да и где теперь бузу найдешь?

— Для таких гостей буза найдется, — успокоил Юсуп, кивая Али-Гаджи на топчан. — В одном ты прав, почтенный — каждый сейчас пьет бузу только в своем углу... Расположив поудобнее гостей, Юсуп извинился, отошел на другую половину сакли, где слышались женские голоса. Дорога все-таки сказалась — Али-Гаджи и Гасан засопели на веранде, пригретые солнцем...

Разбудили Гасана мужские голоса. В стороне он увидел Юсупа и худощавого юношу. Бросалось в глаза его странное одеяние: на голове — красная турецкая феска с зеленой кисточкой, серый суконный китель с большими накладными карманами, черные в обтяжку галифе и ботинки на толстой подошве.

— Эге-гей, интересный ты человек, — горячился юноша. — Мог послать хоть кого-нибудь ко мне — пол-туши тура еще осталось! Хорошо, что по дороге этого зайца подстрелил. Чем гостей будешь угощать?

— Спасибо, Исмей, твой заяц сегодня барана стоит, — поблагодарил его Юсуп. — Гости — близкие мне люди, не обессудят...

Гасан узнал хозяина странной одежды. Это был молодой охотник Исмей из Халаки. По материнской линии они были родственниками, и оба обрадовались встрече.

— Слыхал, что вы с братом вернулись, — говорил Исмей, обнимая Гасана. — Да все никак в Чуртах не собрался!

От их разговора проснулся и Али-Гаджи. Юсуп пригласил гостей в кунацкую. Сели вокруг скатерти. В ожидании обеда хозяин выставил кувшин с пенистой бузой, а на подносе — кIарттул ччатI (61) и брынзу.

— А я-то думал, ты шутишь насчет бузы, — улыбнулся Гасан, обращаясь к Юсупу. — Совсем неплохо для начала!

Али-Гаджи тоже обратил внимание на живописный костюм Исмея. Пришлось молодому охотнику рассказать, как попал к нему такой необычный в горах наряд.

— На этой неделе разжился, — усмехнулся Исмей, снимая феску и кладя ее рядом, на подоконник. — Ездил в Буршинские горы (62), охотился на туров. А тут откуда ни возьмись — группа вооруженных всадников. Говоря откровенно, испугался — сами знаете, кого только не носит сейчас по нашим дорогам. Оказались турки. Из Закатал в Гоца, к Нажмудину ехали. Ну, знаете, тот самый Нажмудин, который, говорят, себя имамом объявил...

— О, Аллах! Кто только сейчас в имамы не лезет! — возмутился Али-Гаджи. — Извини, Исмей, что перебил. Что же было дальше?

— А дальше было, как сейчас на кумухском базаре, — засмеялся Исмей. — Турки попросили продать им одного тура, предложили какие-то не наши деньги. Но кто же сегодня на деньги продает? Я им говорю — дайте мне что-нибудь в обмен. На мое счастье у каждого турка нашлось что-то лишнее из одежды. И, как видите, теперь все на мне на зависть другим, без латок и почти новое. Особенно нравятся ботинки — это, братцы, вам не бурчул усру! (63).

— Ягар, Юсуп, гости твои наверно проголодались, — заглянула с порога мать Касаева. — У нас все уже готово!

На скатерти появились подносы с вареной картошкой, домашней колбасой. Чашки с творогом и сметаной. Али-Гаджи пробормотал слова молитвы, и все дружно начали трапезу.

— А теперь, Юсуп, неси своего сына, — попросил Гасан, когда после еды убрали скатерть. — Пусть Али-Гаджи даст имя твоему первенцу.

Вскоре мать Юсупа принесла в комнату сверток с ребенком (64). Али-Гаджи осторожно развернул его на коленях. Малыш доверчиво разглядывал седую бороду старого муллы.

— Аузубиллахи шайтани лазим (65), — начал протяжно Али-Гаджи. — Рождение и смерть не зависят от воли человека, — продолжал он, распеленав ребенка. Потом, обращаясь к малышу, трижды произнес: — Ассаламу Алейкум!

Малыш заморгал еще мутными глазками. Скривил губы, собираясь заплакать. В это время Али-Гаджи поднял ребенка к себе и трижды, в начале в правое, а потом в левое ухо повторил имя, выбранное родителями — Зайдилав. Однако, похоже, малышу имя не понравилось и он заплакал. Али-Гаджи окунул палец в тарелку с медом, обмазал им губы младенца. Почувствовав сладкое, Зайдилав зачмокал, затих.

— Аллаху акбар! (66) — закончил обряд мулла, передавая ребенка отцу. — Пусть твой сын вырастит здоровым, сильным и умным. У него был достойный предок — незабвенный шейх Жамалуттин...

Али-Гаджи предложил позвать мать Юсупа, а когда она появилась, попросил принести перстень Жамалуттина. Старый мулла благоговейно принял серебряную печатку, по-стариковски на расстоянии стал его рассматривать.

— Когда умирал Абдурахим, он поручил, если я буду жив, передать перстень последующему наследнику, — проговорил Али-Гаджи, пытаясь прочитать полустертую арабскую надпись на печатке. — Слава Аллаху, я дожил до рождения твоего первенца, Юсуп. До сих пор ты наследовал этот перстень. А с этого дня его наследником объявляю твоего сына Зайдилава. Именем Аллаха и твоего предка достопочтенного шейха Жамалуттина обязую тебя в день совершеннолетия передать перстень сыну. А пока носи его сам. Нехорошо, когда есть мужи в семье, а перстень хранится в сундуке женщины...

Юсуп и Гасан переглянулись — вспомнили прошлогодний разговор о перстне наиба, о предке Гасана мюриде Куши-Бутте. Выходит, все это не просто сказание, передающееся от поколения к поколению в их тухумах? Али-Гаджи как бы почувствовал их взволнованность и передал вначале перстень Гасану. Матовое серебро, массивная печатка. Только внутренняя часть колечка истончилась — уж в которые руки перстень переходит. Гасан молча взял левую ладонь Юсупа и одел печатку на средний палец.

— Когда будешь передавать сыну перстень, не забудь рассказать, от кого он достался, — напомнил Али-Гаджи. — А теперь, извините, мне пора намаз делать...

— Давай, Юсуп, неси еще гараци (67) бузы, — воскликнул Гасан, когда мулла вышел из кунацкой. — В твоем доме такой день — стоит еще выпить!

3.

Солнце заканчивало свой путь дневной, зависло над дальней вершиной. Удлинились тени, стало прохладнее. Усилился глухой бурлящий шум в каньоне Лакского Койсу.

Гости и Юсуп сидели на веранде, продолжая разговор, начатый в кунацкой. Перед домом, на узкой улице играла стайка детей. Они становились в круг и каждый по очереди начинал считалку из непонятных, бессмысленных слов:

малла, малла,

я малла!

Мащи-чарги,

чарги-далли,

гуаралли-ширалли,

тати-тапти!

На последнем слове все разбегались, а ловить кого-то пытался тот, на ком кончилась считалка.

— В их возрасте в наше время другие были игры, — вздохнул Али-Гаджи. — Нас заставляли бороться друг с другом, кидать камни на спор...

— Тогда сила решала все, — подхватил разговор Гасан. — Говорят, наш чуртахский Човжи уже в детстве со взрослыми боролся. И мало кто перед ним мог устоять. Да, Човжи был богатырь из богатырей, — уважительно проговорил Али-Гаджи. — Я ведь его застал еще живым. Чего только стоила одна его схватка с Черным персом.

По настойчивой просьбе Юсупа и Исмея рассказать о Чавжи старый мулла устроился поудобнее на топчане и начал:

— Случилось это в годы последнего лакского хана Аглара. Тогда существовал такой обычай. Ко двору любого властелина мог прийти какой-нибудь заезжий силач. Это означало, что хозяин дворца должен выставить против него достойного противника. Проигрыш поединка приезжему для властелина значил не только моральный удар по его престижу, но и весьма солидный материальный ущерб — довольно дорогие подарки победителю.

Так вот. Как-то в Кумухе появился знаменитый в те годы борец из Ирана — Джавад-заде, по прозвищу Черный перс. Это был двухметровый гигант, который запросто гнул подковы и мог за один присест съесть целого вареного барана.

Ясно, что Аглар-хана появление Черного перса не обрадовало. Но обычай надо соблюдать — послал по аулам глашатаев с предложением выйти любому на поединок с Черным персом. Понятно, за соответствующее вознаграждение.

Шло время. Перс объедал хана, а желающих бороться с ним среди его подданных не находилось. Аглар-хан нервничал, гонял нукеров по аулам. Так было и в этот солнечный день, когда двое его нукеров уныло возвращались в Кумух в ожидании очередной взбучки от хана.

Навстречу конным нукерам по узкой проселочной дороге кто-то гнал двух нагруженных мешками ишаков. Завидя всадников, погонщик вдруг схватил по ишаку с поклажей, поднял их с дороги и поставил на обочину. Пораженные нукеры застыли на месте — какой силой надо обладать, чтобы одной рукой поднять ишака с двумя мешками на спине.

Не мешкая, нукеры завернули назад погонщика ишаков в Кумух. Было похоже, что они нашли, наконец, силача, достойного Черного перса. Смотришь, вместо трепки от хана еще подарки перепадут...

Плотный, глыбоподобный Човжи, испуганно ежась, стоял перед ханом. Аглар недоверчиво встретил рассказ нукеров. Однако выбора не было. Когда хан объяснил, что требуется от него, Човжи облегченно вздохнул.

— Буду бороться с иранцем, — согласился Човжи. — Только при одном условии...

Човжи объяснил, что уже неделю в пути, везет соль из Тарков. Отощал в дороге. Поэтому просит его подкормить дня три. Прошло три дня, Човжи попросил срубить толстый сук тополя, растущего перед ханским дворцом. С трудом обхватив пальцами обрубок, он сжал его — закапал сок из древесины.

— Вот теперь я готов! — объявил Човжи.

Весть о предстоящем назавтра единоборстве чуртахского Човжи и Черного перса вмиг облетела как Кумух, так и окрестные аулы. С рассветом толпы людей потянулись на равнину Улла-ар. Здесь уже стоял ханский шатер, был отделен арканом круг для борцов.

По знаку Аглар-хана Човжи и Черный перс начали борьбу. Джавад-заде пытался поймать неуклюжего чурташинца на прием, положить на лопатки. Однако Човжи увертывался от иранца, чувствовалось, что он побаивается перса. Наконец, Джавад-заде удалось захватить левую руку Човжи. Он с такой силой рванул,что оторвал его большой палец.

— Смотри, Човжи! Теперь перс тебе голову оторвет! — насмешливо бросил Аглар-хан, наблюдавший за поединком из шатра.

— Човжи! Ты же аульского бугая за рога валишь! — ободряюще кричали с другого конца круга его земляки-чурташинцы. — Завали и этого персидского бугая!

В это время Джавад-заде, подняв оторванный палец противника, торжествующе помахал им над головой, показывая зрителям свой трофей. Боль в руке, насмешка хана, возгласы земляков, все это так взвинтило Човжи, что он с разбегу кинулся на перса и правой здоровой рукой вцепился в его бритую голову. Через мгновение Човжи отлетел от Джавада-заде с черепной коробкой в руке. Брызнула кровь, и иранский пахлеван грохнул оземь, разбрасывая по земле свои мозги...

— Тогда я был совсем мал, лет семи. Запомнилось так, как будто вчера произошло, — с грустью закончил Али-Гаджи, вспомнивший свое детство. — А ведь прошло столько лет!

— Что же было потом? — спросил Гасан, слышавший от аульских стариков об этом поединке Човжи. — Чем хан наградил Човжи?

— Позже я узнал, что Аглар с почестями похоронил перса на ханском кладбище, — ответил старый мулла. — А вот о том, чем хан наградил Човжи, не знаю. Впрочем, Аглар-хан не отличался особой щедростью к своим подданным...

Кумух, июль 1920 года

1.

Гроза разразилась, когда Юсуп подъехал к аулу. Небо прорезали ослепительные ветвистые молнии, с треском грохнул над головой оглушительный гром. Конь испуганно всхрапнул, затанцевал на месте. Первые крупные капли легко шмякнулись на бурку, растеклись по лицу.

Юсуп ослабил поводья, ускоряя шаг коня. При очередной вспышке молнии, он огляделся, повернул в боковой переулок.

Вот и знакомые ворота, над которыми возвышается второй этаж сакли Гасана. Спрыгнув с коня, Юсуп прижался в подворотне, стараясь укрыться от набравшего силу дождя. Стучать пришлось долго — рвущий небо на куски гром глушил все звуки.

Наконец за воротами мелькнул огонек, послышался скрежет отодвигаемого засова. Показалась голова Гасана, который, приподняв керосиновый фонарь, пытался разглядеть столь позднего гостя.

— Вар (68), это ты, Юсуп, — удивленно воскликнул он, шире открывая ворота. — Откуда в такое время?

— Долго рассказывать, — устало ответил Юсуп, передавая поводья хозяину. — Извини, что беспокою в такой поздний час, — видишь какая гроза...

Прикрывая фонарь полой шубы, накинутой прямо на нательное белье, Гасан осторожно повел Юсупа на второй жилой этаж. Широкая, каменная лестница без перил вела наверх. В темноте крытого двора слышался топот обеспокоенной грозой скотины.

Вскоре они сидели в тускло освещенной керосиновой лампой кунацкой. Гасан стряхнул бурку Юсупа, повесил на гвозде возле двери. Потом исчез в соседней комнате. По доносящемуся оттуда шепоту, Юсуп догадался, что Гасан поднимает жену.

— Я слышал, что ты в Леваши отправился, — продолжал разговор хозяин сакли, появляясь вновь в кунацкой. — Располагайся, сейчас жена покормит тебя.

— Не только в Левашах, но и в Шуре успел побывать — сказал Юсуп, скидывая сапоги. — Такое везде творится, сам Аллах не разберет! Помнишь того одноглазого чабана, что встретили мы после перевала, когда бежали из Кахетии? Кажется, Дибиром его звали. Представь себе, в Шуре видел его в свите Нажмуттина Гоцинского!

— Надо же! А ведь как тогда за хинкалом клял своего хозяина, — сокрушенно покачал головой Гасан. — Выходит, ччиччи дулунан читу (69)?

— Да, приодел его лжеимам, коня, похоже, подарил, — продолжал Юсуп. — Вот и загарцевал чабан в числе его нукеров...

За поздним ужином Касаев более подробно рассказал Гасану о своих поездках.

2.

В Кумух Юсуп попал в четверг, в разгар базарного дня (70). Давно не выезжал из Хулисмы — обстановка менялась так быстро, что люди не успевали запомнить, какая власть сменилась, какая пришла. А тут еще прошел слух, что в Кумух приезжает губернатор Горского правительства.

— Не ездил бы, пожил спокойно дома, — встревоженно говорила Марзи, собирая мужа в дорогу. — А там, смотришь, все определится.

— Хватит, засиделся достаточно, — отмахнулся от жены Юсуп. — Ты лучше сына береги. Я, возможно, задержусь...

Вот и поворот, за которым в котловане над Лакским Койсу вдоль его каньона растянулись дома Кумуха. Дорога круто пошла вниз. Пораженный Юсуп остановил коня. Там, на околице села, народу было видимо-невидимо. Весь базарный майдан, склоны вокруг него заполнили толпы людей.

— Странно, — вслух пробормотал Юсуп, трогая лошадь. — Еще весной, по четвергам Кумух пустовал, как и в обычный день.

Решив пристроить коня, Юсуп направился к дому Али-Гаджи. Старого муллы дома не застал, поручил лошадь его домочадцам и поспешил на базарный майдан.

Еще на подходе Юсупа встретили десятки новых лавок, открытых базарных рядов. Людской муравейник извивался между ними, теряясь в товарном изобилии. Давно Кумух не знал такого обильного базара.

Переходя от лавки к лавке, Касаев с изумлением узнавал фирменные знаки известных торговых домов Северного Кавказа и даже центральной России. Что только не продавалось в этот день в Кумухе! Английские френчи, кожаные краги, клетчатая шотландка, текстиль десятками рулонов. Любые скобяные изделия, шапки, сапоги, готовая мужская и женская одежда.

Кругом слышался разноголосый говор. Вот аварцы придают масло и сыр, агульцы и рутулы привезли на базар баранов. Чеченцы и кумыки предлагают кукурузу, пшеницу, фасоль. А дальше в рядах с корзинами фруктов стоят даргинцы...

— Чего удивляешься? — объяснил столь богатый базар Юсупу знакомый шовкринец. — В России что сейчас?! Гражданская война. Вот и сбежали лакские торговцы из Астрахани, Екатеринограда, Владикавказа, Тифлиса, Баку в родные аулы, увезли с собой все, что можно. Посмотри, кто продает одежду, обувь, ткани — все промтовары? В основном лакцы...

Ближе к полудню базар стал расходиться. Запирались лавки, люди потянулись к кумухскому пруду. Здесь перед магазином тканей братьев Гамидовых, должен был состояться митинг по случаю приезда в Кумух губернатора Нагорного Дагестана Мусалаева.

Юсуп пробился в первые ряды, теснимые от магазина вооруженной милицией горского правительства. Но вот на крыше одноэтажного магазина появились представители кумухской знати — Эмран-баг, Идрис-баг, Шахимардан-баг, братья Гамидовы, Джалалов. Рядом стали приезжие богачи — Магид Сунгуров из Ахара, Сулейман из Читтур, Чупалов из Цовкра. Вперед вышел начальник Лакского округа полковник Муса Сулейманов.

— Слушайте все! — зычно бросил в толпу полковник. Он почтительно обернулся к стоявшему рядом мужчине в черной черкесске. Полное бледное лицо, высокий лоб. На шее — царский крест, на поясе — сабля и кинжал в богатых ножнах.

«Представительный губернатор, — подумал Юсуп, разглядывая импозантную фигуру полковника Мусалаева. — Похоже, неплохо послужил и царю-батюшке».

Меж тем начальник округа продолжал рассказывать о достоинстве губернатора, о радости лакцев приезду полковника в Кумух. Юсупу это было уже неинтересно. Он потихоньку вышел из толпы и вновь отправился к дому Али-Гаджи...

— Был вчера у Гамидовых. Устроили прием в честь Мусалаева, — рассказывал Али-Гаджи Юсупу о последних событиях в Кумухе. — Стол накрыли — сам понимаешь. Слушал тост губернатора — умеет говорить полковник, ничего не скажешь...

На открытой веранде в углу шумел примус. Али-Гаджи кряхтя поднялся, принес чашку со стаканами, поставил чайник. Сахар давно перевелся в аулах. Пили чай с изюмом, сухофруктами.

— Как перстень? Носишь? — спросил Али-Гаджи, разливая жиденький чай — вкус заварки в те дни многие кумухцы уже стали забывать. — А знаешь, в Дагестане появился еще один, считай, прямой наследник этого перстня. Вчера ночью у меня побывал любопытный гость...

3.

В Кумухе темная, безлунная ночь. Редко где светит огонек. На пустынных улицах лишь иногда мелькнет бесшумная тень.

На дороге со стороны Табахлу (71) зацокали копыта, послышался конский храп. Всадник в черном башлыке уверенно повернул коня в узкий проезд, ведущий к мечети. Вскоре в доме муллы Али-Гаджи засветилось окно.

— Прости, почтенный, что беспокою тебя в столь поздний час, — извинился всадник перед хозяином, развязывая башлык. — Не посмел бы, если бы не дело чрезвычайной важности.

— Гость всегда от Аллаха, — вежливо ответил старый мулла, теряясь в догадках, откуда знакомо это лицо. Али-Гаджи отметил также, что ночной визитер неплохо вооружен: на поясе — кинжал в кожаных, схваченных широкими металлическими обводами ножнах, через плечо ремень, на котором висит маузер в деревянной кобуре. — Чувствуй, сын мой, себя как дома...

На стене закоптила висящая на гвозде керосиновая лампа. Али-Гаджи встал, прикрутил фитиль. Возвращаясь, назад на тахту, заметил, каким настороженным взглядом сопровождает каждое его движение незнакомец.

— Почтенный муалим (72), вижу, не узнал меня, — улыбнулся ночной гость, усаживаясь перед Али-Гаджи. При этом он резким движением перекинул ремешок с маузером на колени. — Правда, прошло столько лет. Я сын лавочника Гаджи из Чуртаха.

— Так, ты Усман, — вспомнил старый мулла бывшего своего ученика. — Прости, сын мой, память стала подводить.

— Да, старею, — вздохнул Али-Гаджи, разглядывая мордастое, будто грубо вытесанное из камня, лицо гостя. Усман был в числе его учеников примечетской школы, когда он стал в Кумухе муллой. Чуртахский лавочник, прозванный «Хап-шап (73) Гаджи», очень тогда старался научить грамоте своего наследника. Два года мучился Али-Гаджи с Усманом, но дальше арабского алфавита тупой ученик, не пошел...

— Тебе письмо, муалим, от Сеид-бея, — продолжал Усман. Из голенища офицерского сапога он вытащил сложенный листок. — Прочти и дай ответ.

— Письмо от Сеид-бея? — удивился мулла, перебирая в памяти родственников и знакомых с таким именем. — Кто бы это мог быть?

— Не старайся, муалим, вряд ли ты его знаешь, — усмехнулся Усман. — Сеид-бей просил напомнить о дочери шейха Жамалуттина — Зайдат, которая была женой имама Шамиля. Почтенный Али-Гаджи и без меня, надеюсь, знает, что вместе с имамом и Зайдат на хадж в Мекку отправился и их сын Магомед-Камиль. После смерти родителей Магомед-Камиль переехал насовсем жить в Турцию. Так вот, Сеид-бей, сын Магомед-Камиля, полковник турецкой армии.

— Н-да. Выходит мы с полковником не чужие? — заметил Али-Гаджи. — Приятная новость! Ты-то откуда его знаешь?

Усман объяснил, что недавно вернулся из Баку. С полковником познакомился там. Сеид-бей, оказалось, собирался ехать в Дагестан. Сейчас он в гостях у Нажмуттина Гоцинского. Узнав, что Усман лично знает муллу Али-Гаджи, полковник направил его с письмом в Кумух.

Дослушав Усмана, мулла развернул сложенное письмо. Написано оно было на арабском языке. Сеид-бей в почтительных выражениях приветствовал почтенного муллу, просил оказать поддержку джихату (74) имама Нажмуттина из Гоца. Сообщал также, чта на помощь правоверным Дагестана придут турецкие войска.

— Что мне сказать, почтенный, Сеид-бею? — напомнил о себе Усман. Али-Гаджи задумчиво держал в руках прочитанное письмо. — Я должен сегодня же уехать из Кумуха.

— Бедный Дагестан, — вздохнул Али-Гаджи, отвлекаясь, от своих мыслей. — Мало нам казаков Бичерахова (75), деникинцев, милиции Горского правительства, мюридов Нажмуттина. Теперь и турки хотят нам помогать. Не зря в народе говорят: когда больная овца от отары отстает — над ней начинают кружиться стервятники.

— Передай полковнику Сеид-бею, что мы, горцы, устали от войн, — продолжал Али-Гаджи. — И пусть послушает моего совета — мы сами разберемся в своих делах. Пусть турецкие войска остаются в Турции. Лично сам полковник — всегда желанный гость в Кумухе. Мой дом всегда открыт для Сеид-бея.

Усман злобно сверкнул глазами, молча надел башлык и, не попрощавшись, вышел вон...

— Действительно, только турок нам и не хватало сейчас, — грустно улыбнулся Юсуп, когда Али-Гаджи закончил рассказ о ночном визите. — Мало деникинцы пограбили наши аулы. Не дай Аллах, появятся турецкие аскеры — все в чистую заберут. Люди и так едва до лета дотянули. Сейчас многие еще на крапиве да на щавеле живут.

— Зато, у наших богатеев сплошные пиры, — подхватил Али-Гаджи. — Завтра свадьба в Кумухе — сходи, погляди для интереса. Братья Гамидовы выдают замуж сестру.

Юсуп знал Гамидовых — богатейшая семья в Кумухе. Четверо братьев — оптовые покупатели текстиля в России, обеспечивали тканями все аулы Лакии и ее соседей. Касаев решил пойти на свадьбу — конечно, за стол его не приглашали, а потолкаться возле дома Гамидовых, где наверняка народу будет много, не помешает. Может кого из старых знакомых встретит.

Правда, Юсуп засомневался, состоится ли свадьба в пятницу — молитвенный день для мусульман. Однако назавтра убедился — с утра в Кумухе началась суета. Было похоже, что торговцы Гамидовы приурочили свадьбу сестры специально к приезду губернатора Мусалаева.

Кумухцы, толпившиеся возле дома Гамидовых, рассказывали друг другу о том, что приготовлено на свадьбу. Бурдюки с кахетинским вином и чачей привезли из Грузии. Бочки с чехирем — из Кизляра. Десятки валухов с огромными курдюками пригнали кулинцы. Буршинцы прибыли с ишаками, обвешанными кругами брынзы. А сколько плетенок с фруктами из Табасарана, груженных доверху арбузами и дынями арб из Хасавюрта!

Женщины взахлеб обсуждали наряды невесты. Жених подарил ей шестнадцать платьев, золотой браслет, золотые часы, ожерелье с рубинами. Братья — четыре золотых кольца с бриллиантами, массивный золотой пояс. Получалось, что прочего приданного за невестой вообще не счесть.

Слушая эти пересуды, Юсуп переходил от одной группы кумухцев к другой. Да, не скрывает аульская знать свои богатства — власть сейчас в их руках, чего им бояться. Да вот, надолго ли? Народ не забыл советскую власть, ждет, что она вернется...

— Эй-харай, смотри-ка на него! — вдруг раздался сзади Юсупа насмешливый голос. — Проходит мимо и не замечает.

— Чиви Абакар?! — обрадовался Касаев, когда обернувшись, увидел знакомую ладную фигуру цовкринского канатоходца. — А ты откуда здесь взялся? Неужто Гамидовы на свадьбу пригласили?

— Точно, пригласили, — засмеялся Чиви Абакар. — Только не за стол, а гостей веселить!

Чиви Абакар рассказал, что посланцы торговцев ходили по Цовкре, предлагали хорошую оплату тем канатоходцам, которые приедут в Кумух, чтобы выступить перед гостями свадьбы. После возвращения из Баку, Чиви Абакар сидел дома — куда в такое беспокойное время поедешь? А «гастролировать» по аулам — людям не до веселья, самим есть нечего.

У меня семья не малая, без заработков тяжело, — жаловался канатоходец Юсупу. Он подвел Касаева к группе цовкринцев, которые стояли у ворот дома Гамидовых возле сгруженного здесь своего инвентаря — каната, растяжек, тараза (76) и другого снаряжения. — Вот, видишь, этот младший — Рабадан. Три года — а уже лезгинку пляшет. Детей поить-кормить надо, одеть-обуть надо. Так, что при нынешнем положении приходится хоть к черту на свадьбу идти — лишь бы хорошо заплатили...

Чиви Абакар поинтересовался, как поживают их друзья чурташинцы. Договорились, что после свадьбы цовкринец вместе с Юсупом поедут в Чуртах, навестить Гасана и его брата.

Унчукатль, февраль 1921 года

1.

Зима выдалась бесснежная, с теплыми днями и ночными заморозками. В солнечный день с южной стороны у стены можно было раздеться, понежиться, подремать, прикрыв глаза.

Кала — бывшая крепость, построенная напротив Кумуха, через Лакское Койсу, еще при Николае I. Здесь сохранилась старая казарма русского гарнизона, которая действовала длительное время в годы войны царя с имамом Шамилем. Сейчас в казарме расположился отряд красных партизан, который перебрался сюда после бегства из Лакии милиции горского правительства.

Прошло немного времени, как в Кумухе была восстановлена Советская власть. В отряд лакских партизан влилось много новичков. По указанию Кумухского ревкома Юсуп Касаев проводил с новобранцами военные занятия. Ждали нападения мюридов «имама» Нажмуттина Гоцинского, группы которых уже появлялись в граничных с Аварией лакских аулах.

В перерыве между занятиями партизаны садились с солнечной стороны, отдыхали, курили. Сегодня на стрельбах присутствовал член Кумухского ревкома Ибрагим Аминтаев. Он выговаривал молодому партизану, который ни разу не попал в цель.

— Сейчас каждый патрон на счету, — говорил Аминтаев. — А ты стреляешь, как будто на каждого по ящику приходится!

— А что вы от Сайпу хотите? Это же беспечный убрачу! — под общий смех заметил партизан постарше. — Не зря про них поется такая частушка:

Бунагьирттал хиривун

Оькьун лавгсса убрачу.

Оькьлакьини ххарисса,

Оьвкьукун — балай тIисса!

(В море греха

Утонувший убринец.

Когда тонет — веселится,

А когда утонул — песни поет.

Построчный перевод стихотворения лакского поэта Урдал Мегьямада.)

— Уж лучше быть беспечным, чем стать гяуром, — огрызнулся Сайпу на реплику соседа. — Ты лучше расскажи, как целовал руку кащищу (77).

— Давай, Ибрагим, расскажи, как ты стал гяуром, — поддержали Сайпу несколько голосов. — Здесь же много новых, не все знают твою историю.

Действительно, Ибрагим Чахулаев из Табахлу в документах сейчас значился Абрамом Ефимовым...

До революции многие табахлинцы выезжали на заработки на Кубань. Здесь, в богатых казацких станицах для усердных лакских ремесленников работы хватало. В станице Старославянской паял, лудил и молодой калайчи Ибрагим Чахулаев.

Надо было случиться, что рядом в лавке местного купца-казака работала его дочь — дивчина, как говорится кровь с молоком. Ибрагим под всяким предлогом часто заглядывал в лавку. Плохое знание русского языка не помешало молодым наладить тайные свидания. И как результат — потрясенная семья лавочника узнала, что их дочь беременна.

— Убью басурмана! — орал на весь двор разъяренный отец, когда дочь призналась, от кого она ждет ребенка. — Казака, стерва, не могла найти!

Но лавочник, есть лавочник, расчетливость взяла верх. Надо было спасать единственную дочь от позора. Пришлось казаку наступить на горло своей гордости и дать согласие на свадьбу дочери с Ибрагимом.

— Обошел ты меня, паря, на кривой, — зло усмехнулся лавочник. — Да уж, что ж теперь — бери дочку. Слухай мое условие! — стукнул он кулаком по столу. — Под венец пойдешь христианином! Примай крещение!

Конечно, дочь лавочника — девушка видная, симпатичная, единственная наследница — большое хозяйство родителей, дом и лавка в станице. Бедному калайчи такое богатство и во сне не снилось. А надо, как требовал будущий тесть, венчаться в церкви. «И всего-то», — облегченно вздохнул Ибрагим. Зная крутой нрав старого казака, он боялся другого исхода — в кубанских станицах не прощали такие вольности с девушками...

После крещения Ибрагим стал Абрамом, а фамилию при венчании взял жены — превратился в Ефимова. Правда, недолго длилось счастье новоиспеченного казака. Преследуя отступающие части Красной армии, деникинцы обстреляли Старославянскую. И надо было такому случиться — шальной снаряд разнес дом Ефимовых. В живых остался только Ибрагим — находился в это время в лавке.

— Похоронил жену и ее родителей, собрал, что можно взять с собой, и уехал домой, — закончил свой рассказ Ибрагим Чахулаев. — Но Аллах не без милости —в Кумухе женился — уже растет дочка...

Юсуп Касаев знал историю Чахулаева. Более того, в начале осени прошлого года, он вместе с Ибрагимом ездил в Темир-хан-шуру, разведать сложившуюся там ситуацию. Вот когда пригодились документы кубанского казака Абрама Ефимова...

2.

Долгая, с крутыми спусками и подъемами дорога заканчивалась. Внизу, в гуще садов, виднелись красные черепичные крыши домов Нижнего Дженгутая.

Лошади на спуске пошли веселее. Юсуп полулежал на телеге, прикидывал, где будет следующий пост милиции Горского правительства — в этом селе или у въезда в Темир-хан-шуру.

— Перекусим здесь или потерпим до Шуры? — спросил Чахулаев, поглядывая на высоко поднявшееся солнце. — Не мешало бы и коням задать корм.

— Сворачивай к чайхане, — предложил Касаев. В телеге за долгий путь основательно растрясло, и он только почувствовал, как хочется есть. — Чайхана будет справа, перед мостом.

На площади, перед чайханой было многолюдно. Бросались в глаза мюриды Нажмуттина Гоцинского в папахах, обернутых куском зеленой ткани. Они толпились возле будки точильщика Османа, стояли возле коновязи.

Юсуп медленно прохаживался по площади, прислушиваясь к разговорам мюридов. Возле будки точильщика то и дело раздавались воинственные возгласы.

— Этой стороной гяурам головы буду резать! — говорил молодой мюрид, любуясь наточенным, сверкающим кинжалом. — А другой — головы социалистов-безбожников!

Касаев задержался возле будки, делая вид, что тоже хочет дать на точку свой кинжал. Слепой с детства точильщик Осман был известным человеком в Нижнем Дженгутае. Не каждый зрячий мог так наточить нож, кинжал или саблю, как Осман. Зная это, возле его будки всегда толпились мужчины.

Вот и сейчас Юсуп залюбовался, как ловко справляется Осман с опасными и для зрячих предметами. Получив очередной кинжал в руки, он плашмя ударял им о торчавший в стене будки железный штырь, прислушивался к издаваемому лезвием звуку, проверял пальцами остроту. Только после этого Осман на ощупь находил среди десятков брусков нужный для этого кинжала точильный камень. По звуку же он определял, когда первый брусок надо заменять на другой, а там и на третий...

Из разговоров мюридов Касаев понял, что они сопровождают Гоцинского в Темир-хан-шуру. Оказалось, Нажмуттин ехал туда, чтобы потребовать от Горского правительства усиления борьбы против гяуров и социалистов. Юсуп заметил, что с мюридами туда едет значительный обоз. Въехать в его составе в Шуру — это уже было делом техники...

Окраины Темир-хан-шуры Юсуп и Ибрагим достигли без происшествий. Подводу оставили во дворе кожевенного завода, где работали знакомые лакцы из Цийша. Въезд в город был закрыт. У специально построенной триумфальной арки Нажмуттина Гоцинского торжественно встречали члены Горского правительства...

Вот к триумфальной арке подъехала вереница фаэтонов, блестя на солнце черным лаком. На первом — представители городской общественности во главе с Асельдером Казанпалиевым (78), которые выезжали навстречу почетному гостю. Второй фаэтон на мягких рессорах пригибался под откормленной тушей Гоцинского. На его передке сидели двое телохранителей. Третий фаэтон занимал ближайший сподвижник Нажмуттина — Узун-Хаджи. В зеленой чалме, он важно восседал на пышном ковре. Замыкал шествие конный отряд мюридов с саблями наголо.

— Смотри, кто встречает лжеимама, — подтолкнул Чахулаева Юсуп, кивая в сторону триумфальной арки. — Видишь того, в белой черкеске и белой папахе? Это генерал Халилов, глава Горского правительства. А рядом тот, что читает правительственный адрес Нажмуттину — городской голова Апашев (79).

3.

— Лично Вам, — передал пакет, подъехваший всадник к казарме. Ибрагим Аминтаев вскрыл пакет, пробежал глазами сверху вниз.

— Поднимай отряд по тревоге, — хмуро проговорил Аминтаев, обращаясь к Юсупу Касаеву. — Выступаем в Унчукатль. Есть сведения, что туда движется сам Ибрагим-Хаджи со своими мюридами-головорезами.

Аул Унчукатль. Расположенный в горловине межгорной долины — въезд в Лакию. Унчукатль много раз грабили и жгли. По преданию часть его жителей бежала дальше в горы от этих бедствий и основала далекий отсюда аул Кулушац.

Находясь вблизи границ Аварии, Унчукатль подвергался набегам соседей, как это случалось во времена имама Шамиля. Вот и зимой 1921 года, когда мюриды Нажмуттина Гоцинского начали джихат против Советской власти, в Лакии дорогу им преградили жители Унчукатля и красные партизаны, прибывшие из Кумуха.

С наступлением темноты стрельба затихла. Который раз за день мюриды Гоцинского поднимались в атаку на защитников Унчукатля. С воплями «Ляиллахи иль Аллаху, Мухамед Расул Аллах!» размахивая кинжалами, кидались они на окопы, вырытые на окраине аула.

Юсуп Касаев перебегал от окопа к окопу, подбадривал бойцов, просил экономить патроны. В своих партизанах он был уверен — те знали цену боеприпасам. Многие же из жителей Унчукатля стреляли беспорядочно, не целясь.

Под вечер положение оборонявшихся стало критическим — на каждую винтовку осталось по 2–3 патрона. Юсуп с тревогой ожидал очередной атаки мюридов, боялся, что малочисленным защитникам аула придется схватиться в рукопашную.

И тут произошло чудо. По нижней дороге в аул прорвалась параконная повозка. Оказалось, красные партизаны Цудахара послали Ису-Бутту Алиева с патронами и двумя бомбометами на помощь унчукатлинцам.

Обрадованный такой подмогой, Касаев быстро установил в окопе оба бомбомета, раздал бойцам патроны. И когда мюриды под бравый марш зурны и барабанщика пошли в атаку в полный рост, заговорили бомбометы. Первый же взрыв убил обоих музыкантов. С криками: «У лакцев появились пушки» — мюриды в беспорядке побежали назад. Юсуп понял, что на сегодня бой закончился. Наступил вечер, да и бомбометы нагнали страх на воинов Гоцинского. Февральские ночи были холодные, и он разрешил бойцам покинуть окопы, идти в ближайшие дома отдыхать. На линии обороны были оставлены дозоры.

— До полуночи несете караул вы оба, — обратился Юсуп к Ибрагиму Чахулаеву и Цахаю Тамадаеву. — Потом я сменю вас до утра...

Затихал шум и в лагере мюридов. Раздосадованный неудачей, командир отряда Ибрагим-Гаджи сидел в унынии, пытаясь разобраться в причинах неудачи. Он дал слово имаму, что уничтожит защитников Унчукатля. Приказал даже раздать мюридам мешки, разрешил грабить дома, когда захватят аул. И надо было появиться этому проклятому бомбомету!

— Гонец от имама, — заглянул к Ибрагим-Гаджи телохранитель. — Пустить?

— Пусть зайдет, — нахмурился Ибрагим-Гаджи, чувствуя, что вряд ли гонец явился с приятной новостью. — Принеси нам что-нибудь из еды...

— Имам считает, что его храбрейший наиб уже находится в Унчукатле, — учтиво начал гонец. — Что мне передать имаму?

— Я потерял сегодня лучших своих мюридов, — хмуро ответил Ибрагим-Гаджи. — У лакских гяуров пушки появились. А мы в атаку с кинжалом.

— Имам молится, чтобы души павших воинов ислама вкусили райские блаженства, — важно продолжал гонец. — Завтра вы должны взять Унчукатль. Я остаюсь, чтобы увидеть это своими глазами!

— Разыщи кривого Дибира, — вызвал телохранителя Ибрагим-Гаджи. — И побыстрей!

Кривой Дибир в отряде Ибрагим-Гаджи появился недавно. Ибрагим-Гаджи подозревал, что имам направил его, чтобы поглядывал за ним. Вспомнил, что Дибир знает лакский язык. Что ж, проверим, на что годится этот нукер Гоцинского.

— Этой ночью ты должен пробраться в Унчукатль, — приказал Ибрагим-Гаджи, хмуро разглядывая бородатого мюрида. — Лакских гяуров надо лишить головы — ты найдешь и убьешь их командира Юсупа Касаева. Да поможет тебе Аллах!

Стояла морозная темная ночь. Сквозь облака то появлялась, то исчезала луна. С вершин окрестных гор порывами тянул холодный ветер. Кривой Дибир лежал с дозорными мюридами, прислушивался к тому, что происходило в Унчукатле.

Дозорные посоветовали пройти в аул со стороны старого кладбища. Указали дома, в которых ночью отдыхают защитники Унчукатля. Наверняка они тоже выставили свой дозор, подумал кривой Дибир. И можно предположить, что Касаев, как командир отряда, ночью пойдет проверять караул...

Самое трудное время для дозорных — предрассветные часы. Предательски слипаются глаза, хочется вздремнуть хоть какие-то минуты. Не зря еще в древнем Риме караул, заступающий в это время, называли третьей стражей и доверяли его только опытным воинам.

Закутанный в тулуп, Юсуп сидел в окопе, стараясь отогнать закрывающую веки дремоту. Только что отправил за горячим чаем напарника. Близилось утро и холод проникал даже сквозь овчину.

Бесшумной тенью со стороны аула вынырнул кривой Дибир. Он уже не один час пролежал недалеко от окопа лакских дозорных, узнал из их разговоров, что Касаев в карауле. И когда услышал, как командир отправил напарника в аул, понял, что настал его час...

— Что ты так быстро? — не оборачиваясь, откликнулся Юсуп, услышав сзади легкие шаги. В этот момент в просвете туч блеснула луна, и кривой Дибир увидел Юсупа Касаева. Что-то знакомое показалось в чертах лица. Но его кинжал уже пронзил тело Касаева...

Когда обмякшее тело упало в окоп, кривой Дибир деловито стал раздевать убитого. Сапоги, брюки и маузер он завернул в тулуп. В последний момент его взгляд остановился на перстне, который блеснул на левой руке Юсупа. Кривой Дибир пытался снять его, но он не поддавался. Тогда одним ударом кинжала Дибир отсек палец с перстнем.

На рассвете кривой Дибир был уже в лагере мюридов. Ибрагим-Гаджи он застал за утренним намазом Увидев его, Ибрагим-Гаджи воздел руки над головой.

— Аллах акбар! Всю ночь я молился за тебя! — благочестиво провел он рукой по бороде. — Надеюсь, божья кара настигла гяура Касаева?

Кривой Дибир молча положил перед Ибрагим-Гаджи отрезанный палец. Лицо Ибрагим-Гаджи расплылось в довольной улыбке. Он взял палец, снял перстень, вытер с него кровь полой черкески.

— Ты заработал сегодня эту награду, — сказал Ибрагим-Гаджи, передавая перстень кривому Дибиру. — О твоем богоугодном подвиге я сам доложу имаму...

Притихший, занесенный снегом Кумух готовился к встрече красных партизан, отстоявших Унчукатль от мюридов Гоцинского. Жители расчищали улицы, собирали угощенья. Женщины то и дело выскакивали из домов, переговаривались меж собой.

— Едут! Едут! — раздались восторженные детские крики. Ребята с утра стерегли дорогу, что поднималась к Кумуху от Красного моста.

Кумухцы кинулись к площади перед окружкомом, куда должем был подъехать отряд партизан. По мере его вхождения в аул, нарастал радостный шум приветствий.

Проехали конные партизаны. Вот и обоз с ранеными. Радостные возгласы как-то сразу стихли. Кумухцы пристально всматривались в лица перевязанных бойцов, искали среди них своих. А когда последней показалась подвода, укрытая сверху черной буркой, на площади наступила тишина. Так издревле в аулы привозили горцев, павших на поле брани.

— О, Аллах, это же Марзи Касаева, — жалостливо заговорили женщины, когда одна из них с пронзительным криком кинулась к подводе. — Неужели Юсупа убили?!

Тегеран, август 1945 года

1.

Пассажирский поезд Москва-Тегеран, набирая скорость, мчался на юг. После суматошной жизни в столице, еще опьяненной победным завершением войны над Германией, Рабадан с трудом привыкал к размеренному распорядку, к купе.

Разбирая дорожный чемодан, Рабадан наткнулся на толстый пакет, полученный накануне отъезда. В спешке он положил его в чемодан и забыл. Рабадан вспомнил что пакет принесли из Главного управления цирков. И судя по штемпелю, он давно лежал там, пока нашел адресата.

В пакете оказались мелко исписанные листы. Почерк был незнаком. Вдруг из листков выпала маленькая фотография. Рабадан узнал Магомеда Загирбекова в форме танкиста, Загирбеков, его партнер по труппе цирковых канатоходцев «4—Цовкра—4», в начале войны ушел, на фронт добровольцем. Потом, как рассказывали Рабадану, в аул пришло извещение о том, что Магомед пропал безвести.

Рабадан присел к столику, отодвинул занавеску на окне. Проверил, нет ли чего-нибудь еще в пакете. Письмо было адресовано ему.

«Уважаемый Рабадан Абакаров! Пишет незнакомый Вам Сергей Карпов. В начале войны я служил в одной части с Вашим земляком Магомедом Загирбековым Сейчас лечусь в госпитале и решил сообщить Вам, как геройски погиб Магомед. Адреса Вашего не знаю. Поэтому посылаю письмо в Главное управление цирков — Магомед говорил, что там Вы хорошо известны. Надеюсь, мое письмо найдет Вас. Хочу рассказать о последнем дне, а точнее ночи, Магомеда Загирбекова...»

Темной осенней ночью отряд вышел к реке. Мелкий въедливый дождь не прекращался целый день. Все намокли, укрыться было негде. Вот уж который день небольшой отряд пробирался на восток через немецкие тылы. В его составе были и танкисты, машины которых подбили или взорвали, когда не оставалось ни снарядов ни горючего.

Днем окруженцы прятались в лесной чащобе, а двигались по ночам. Обожженный, раненый в плечо командир танковой бригады установил в отряде жесткуя дисциплину. Двух приставших солдат, отказавшихся потом идти в дозор, расстрелял собственноручно. Именно дисциплина помогла разрозненным группам, выходящим из окружения, избежать столкновений с немцами и выйти к этой широкой реке.

Магомед Загирбеков, Сергей Карпов вперемежку с другими несли на носилках раненого в обе ноги старшего политрука Ивченко. Трудно было ночью, в темноте по глухим лесным тропам, спотыкаясь на каждом шагу, нести на носилках из плащ-палатки тяжелораненых. А таких в отряде было шестеро. Но ни у кого не возникала мысль оставить их во встречных селах. Знали, что фашисты рыщут по хатам и при обнаружении раненых расстреливают их вместе с хозяевами.

— Коммунистов и комсомольцев — к командиру! — раздалось в темноте, когда отряд остановился в густых зарослях на берегу реки. Раненых осторожно положили в стороне и укрыли шинелями.

Магомед с Сергеем почти на ощупь прошли вперед, где в кустах слышались тихие голоса. Слева и справа немцы пускали осветительные ракеты и били по реке длинными очередями. В момент вспышек ракет на мгновение высвечивался крутой противоположный берег и черная, в рябинках от дождя, гладь реки...

— Товарищи, нам только что стало известно — на том берегу закрепились наши, — слышался в темноте глухой голос комбрига. — Надо любым путем сегодня ночью переправиться. Однако вначале надо дать знать своим — иначе они же нас в реке расстреляют.

— Послать с донесением кого-нибудь, предложил кто-то. — Если немцы даже заметят нашу переправу, с того берега поддержат огнем.

— Правильно, послать надо, — согласился комбриг. Но как это сделать? На лодке — нельзя, можем себя прежде времени обнаружить. Вплавь — вряд ли кто доберется. Вода очень уж холодная.

— Разрешите, товарищ комбриг? — раздался в темноте густой бас, и Магомед узнал голос здоровенного пограничника, который тащил в отряде последний ящик с патронами. — Я астраханский. На Волге вырос.

— Это ты, Стрельцов? — по голосу узнал пограничника комбриг. — Сумеешь доплыть?

— Ширина реки вроде подходящая, — ответил Стрельцов, разглядывая при вспышках ракет дальний берег. — Надеюсь, доплыву...

В полной тишине Стрельцов разделся, аккуратно сложил одежду и сапоги в кустах. Зашуршала опавшая листва. Все, кто был около комбрига, напряженно следили, как пограничник входил в воду, без плеска нырнул и поплыл широкими саженками. При вспышке ракеты его голова исчезала в черной воде, и все с замиранием сердца ждали, когда он вновь появится. Немцы через короткие промежутки простреливали реку из пулеметов. Фонтаны от их очередей то и дело веером пузырили темную гладь реки.

— Срезали-таки сволочи! — скрипнул зубами Сергей Карпов, который лежал вместе с Магомедом в кустах и следил за поединком Стрельцова с рекой. В какое-то мгновение голова пограничника неестественно высоко, взметнулась над водой и исчезла. На этот раз — навсегда.

— Товарищ комбриг! Разрешите теперь мне! — раздался вдруг голос Магомеда Загирбекова. — Теперь я пойду с донесением!

— Как Христос по воде пешком? — пошутил Сергей. — Ты же в горах вырос — плавать не умеешь.

— Отставить шутки! — оборвал разговор комбриг. — Объясни, Загирбеков, как собираешься переправиться?

— Видели, товарищ комбриг, как они следят за поверхностью реки. Стреляют над водой низко. Увидят человека в лодке или вплавь — весь огонь на него, — ответив Магомед. — А я перейду высоко над водой! Видите, разбитый паром? От него идет стальной трос, закрепленный на том берегу.

— Ну и что? — не понял комбриг. — Трос ведь не мост, по нему не пройдешь...

— Почему не пройдешь? — обиделся Магомед. — Я с пяти лет по канату хожу, товарищ комбриг! В цирке до армии пять лет выступал.

— А ведь точно! Мне как-то политрук рассказывал что у нас танкист-канатоходец появился, — вспомнил комбриг. Но тут же засомневался. — Да, но ведь сейчас ночь, темнота. Как ты пойдешь по тросу?

— Дагестанские канатоходцы, товарищ комбриг, умеют ходить по канату с завязанными глазами, — терпеливо продолжал объяснять Магомед. — Нужно только найти равновес — тараза по-нашему.

— Карпов! Помогите Загирбекову подготовиться к переправе, — приказал комбриг. Честно говоря, он мало верил в то, что предложил Загирбеков. Но выхода не было... Перевалило за полночь, и до рассвета любым путем следовало предупредить своих, на том берегу.

Комбриг вместе с Загирбековым отправился к разбитому парому. Здесь, в темноте, ощупью Магомед обследовал деревянные перекладины развороченного снарядом парома, нашел подходящий брус. Осторожно, без шума отодрал его, загнул торчащие гвозди.

Пока Магомед готовился к переходу, комбриг написал новое донесение. Загирбеков положил его в нагрудный карман, снял сапоги, мокрую шинель, танковый шлем. Несколько минут он постоял, чтобы руки привыкли к тяжести разновеса, потом легко вскочил на трос. Холодное железо обожгло подошвы босых ног. Магомед медленно, плавным шагом пошел вперед. Самое опасное для него, если трос сильно провиснет. В темноте это было определить трудно, хотя по его упругости Магомед чувствовал, что натяжение хорошее.

При вспышках осветительных ракет Сергей Карпов увидел, как над рекой с длинным брусом в руках шел по тросу Загирбеков. Ощущение было такое, что он идет по воздуху. Черный трос сливался с темной водой. И Сергею показалось, что даже немцы на какое-то мгновение перестали строчить из пулеметов, удивленные необычной картиной. Впрочем, может они и не сразу увидели Загирбекова — следили за поверхностью реки.

Сергей услышал, как у комбрига вырвался вздох облегчения, когда Магомед на том берегу бросил брус и прыгнул на землю. Они не знали, почему Загирбеков так стремительно скатился с троса. В самый последний момент в спину что-то ударило и Магомед упал у кромки воды. И тут же чьи-то сильные руки подхватили его и понесли наверх...

— «Сосна»! Докладывает пятый! — кричал вскоре по телефону молодой лейтенант. При тусклом свете коптилки из снарядной гильзы, он рассматривал клочок бумаги, залитый кровью. — Только что доставлен танкист с того берега! Там наши окруженцы переправы ждут...

Всю ночь в медсанбате бредил тяжелораненый Магомед Загирбеков. Он уже не видел, как утром пришли его навестить Сергей Карпов и комбриг. Магомед умер, не приходя в сознание. Похоронили его на высоком берегу реки, возле паромной переправы...

2.

Тегеран встретил артистов советского цирка яркими солнечными днями. Лето здесь было еще в разгаре. Зеленела густая крона платанов. Улицы были заставлены столиками чайных и кофеен под огромными, цветастыми зонтами.

Абакаров только что вернулся после экскурсии по городу. В комнате стало душно, и Рабадан открыл окно. Впервые выехав за рубеж, он был полон впечатлений. Хотя Иран и восточная страна, но жизнь людей здесь совсем была иная, не привычная для советских людей.

— Войдите! — крикнул Рабадан, когда раздался стук в дверь. — Открыто!

Дверь медленно приоткрылась, и в ее проеме появился мужчина неопределенного возраста — вроде бы еще не старый, а на вид и не молодой. На голове основательно потертая каракулевая шапочка, одет в дешевый, в полоску костюм. Лицо горбоносое, изрезано глубокими морщинами. Наискось — черная повязка, закрывающая один глаз.

Гость осторожно оглядел комнату, нерешительно сел на предложенный Рабаданом стул. Перед отъездом из Москвы Рабадан и его партнеры прошли соответствующую беседу, и неожиданное появление незнакомца насторожило канатоходца.

— Агаи (80) действительно приехал из Дагестана? — спросил гость по-лакски, разглядывая развешанные по комнате красочные афиши: на фоне гор цовкринцы в национальных костюмах плясали на канате. — Слава Аллаху, я вижу, наконец, живого земляка!

— Пусть агаи простит мой неожиданый приход, смущенно продолжал он, заметив вопросительный взглял Рабадана. — Я тоже из Дагестана. Аварец. Вот уж третий десяток живу в Иране...

Рабадан узнал, что одноглазого гостя зовут Дибир, жил по соседству с Шали. Поэтому и говорит по-лакски. А потом, кто в Дагестане не знает, что канатоходцы из Цовкра, а значит лакцы.

— О вашем приезде узнал из рекламных афиш, расклеенных по городу, — объяснил кривой Дибир. — Но для меня купить билет в цирк — это очень дорого. Решился, вот, зайти, хотя бы поговорить с земляком...

Дибир с жадностью расспрашивал Рабадана о Дагестане, о жизни лакцев и аварцев, других народностей. Оказалось, в 1921 году, после подавления мятежа Нажмуттина Гоцинского, бежал в Иран. За эти 24 года Рабадан был первым человеком, который приехал из Дагестана. Со слезами на глазах рассматривал он фотографии на рекламных буклетах, которые веером лежали на столе. На одной фотографии крупным планом был показан горный аул.

— Можете взять буклет на память, — сказал Рабадан, видя, как Дибир разглядывает фотографии. Хотя Рабадан и понял, что Дибир из тех, кто бежал из Дагестана в годы гражданской войны, было жалко этого земляка. В свои годы он выглядел почти стариком. Видно, не сладко пришлось на чужбине.

— Спасибо, агаи! — растроганно поблагодарил Дибир, прижимая буклет к сердцу. — Для меня это бесценный подарок.

Дибир нерешительно посмотрел на Рабадана и торопливо стал снимать перстень с левой руки. Основательно стертый, он матово блестел серебряными гранями.

— Возьмите его, агаи, на память от меня, — дрогнувшим голосом сказал Дибир. Заметив протестующий жест Рабадана, он поднялся со стула. — Я дарю его. Только моя бедность не позволяет сделать Вам достойный подарок! Перстень со мной сюда попал из Дагестана. Пусть теперь хотя бы он вернется на Родину с Вами, агаи... (81)

Мичухъал ардав ларгсса

ОьрчI заманнул шиннарду

МакIра ккаклай дурухха

Буттахъал улча кунма

Новолакское, январь 1972 года

Короткий зимний день подходил к концу. Густые сумерки медленно опускались с окрестных гор, окутывали Новолакское. На улицах вспыхнули первые уличные фонари.

Мы медленно идем от площади в сторону районного Дома культуры. Мы — это Рабадан Абакаров, приехавший со мной из Москвы, первый секретарь райкома партии Абдулхалик Капланов, председатель райисполкома Юсуп Мирзоев. Сегодня в Новолакском праздничный вечер, посвященный 50-летию автономии Дагестана.

Вот и освещенный яркими огнями Дом культуры. Многолюдно у входа — новолакцы подходят группами, перекликаются со знакомыми. Быстро заполняется зрительный зал — после торжественной части состоится большой концерт участников художественной самодеятельности района.

На сцене — длинный стол для почетного президиума, два, ряда стульев. Нас с Рабаданом приглашают туда. Его соседка — Марзи Касаева, давняя моя знакомая: когда-то писал о ней очерк в «Дагестанской правде». Достойная женщина, старейший в районе член партии.

Обычный юбилейный доклад. Длинный и скучный. Намечаю, что не один я поглядываю по сторонам. Вижу, что и Марзи Касаева то и дело косится на соседа. Похоже, ее особо привлекают руки канатоходца.

После доклада нас сажают в первом ряду. Теперь Марзи Касаева рядом со мной. Как бы между прочим она интересуется, хорошо ли я знаю Рабадана Абакарова. Шутливо отвечаю, что знаменитый канатоходец объездил полмира, знает в женщинах толк, но, к сожалению, давно женат.

— Я не в том возрасте, чтобы интересоваться Рабаданом как мужчиной, — улыбнулась Марзи. — Меня интересует другое. Не обращал внимание на перстень-печатку на его левой руке?

Вопрос Марзи меня озадачил. Уж сколько лет знаю Рабадана, повесть документальную написал о нем и его партнерах. А вот на перстень внимания не обращал.

Марзи напомнила мне один эпизод в рукописи очерка в котором рассказывалось о гибели ее мужа — Юсупа Касаева в феврале 1921 года при защите Унчукатля от мюридов Нажмуттина Гоцинского. Правда, этот эпизод в газете не появился — редактор вычеркнул, посчитал излишне натуралистическим. А в те годы это считалось дурным тоном в журналистике.

— Постой, постой, — растерянно пробормотал я, вспомнив о чем идет речь. — Ты думаешь, на руке Рабадана тот самый перстень?

— Во всяком случае он даже очень похож, — грустно улыбнулась Марзи. — Поговори при случае с Рабаданом — откуда у него эта печатка?

В командировке всегда много дел. Когда мы с Рабаданом Абакаровым вернулись на другой день в Махачкалу, наши пути разошлись. Мне по журналистским делам пришлось ехать в другой район, а он уехал повидать брата в Цовкра. И только вернувшись в Москву, и то далеко не сразу, я сумел найти время для разговора с Рабаданом Абакаровым о серебряном перстне.

Старинная печатка за долгие годы основательно потерлась, сгладилась. Надпись и силуэт рисунка едва проглядывались, стерлись. Только с помощью судебных экспертов удалось восстановить их в полном объеме, перевести арабские слова...

Так начала раскручиваться нить о непростой истории этого серебряного перстня. Почти двадцать лет пришлось автору по крупицам собирать факты из жизни тех, кто был причастен к перстню наиба Кази-Магомы, сына имама Шамиля. А что мне удалось в этой далеко непростой работе — Вы, дорогой мой читатель, уже успели прочитать.

Примечания

(1) Крупный ученый — арабист своего времени Джемал-Эддин (лакское произношение — Жамалуттин) из Кумуха, был наставником имама Шамиля и одним из духовных вождей мюридизма в Дагестане. Преследуемый казикумухскими ханами, союзниками русского царя Николая I, Джемал-Эддин вынужден был с семьей уехать из родного аула.

(2) Гази-Магомед, (Кази-Магома) — старший сын имама Шамиля, один из его наибов.

(3) Ротмистр царской армии Аглар в 1847 г. стал правителем Казикумухского ханства.

(4) Аул Гимры, где погиб первый имам Гази-Магомед, был разгромлен царскими войсками в октябре 1830 года.

(5) Действительно, вскоре после окончания войны с имамом Шамилем, Николай I ликвидировал Казикумухское ханство.

(6) Бухцанакал Башир — известный лакский поэт ХIХ века. Критиковал прорусскую политику Аглар-хана. Вынужден был за это бежать к имаму Шамилю вместе с сыновьями.

(7) В 1843 году имам Шамиль выбил русский гарнизон из Кумуха. Вместе с остатками русского отряда бежал из Кумуха и его лакский правитель.

(8) Лакский аул Шалли находится в Чохском районе.

(9) В свое время имам Шамиль отдал старшего сына Джамалутдина аманатом Николаю I. После пленения грузинских княгинь, царь вынужден был согласиться вернуть сына Шамиля в обмен, а также еще дать крупный денежный выкуп.

(10) Кабали — крупное село в Лагодехском районе Кахетии, заселенное грузинами и азербайджанцами. Лакцы последних называют тарачамал (таракемал).

(11) Фирман — личное письмо турецкого султана.

(12) Мискаль — мера, используемая ювелирами.

(13) Князь Чавчавадзе — брат плененной наибом Кази-Магомой княгини. Позже, после упразднения Лакского ханства, он был назначен начальником Кази-Кумухского округа.

(14) Ла такиату мин рахматуллахи, — я надеюсь на милость аллаха (араб.).

(15) Xиждра — изгнание, ссылка в чужой край (арабск.).

(16) Шейх Жамалуттин имел шесть сыновей. Абдурахман и Абдурагим были женаты на старших дочерях Шамиля и вместе с имамом отправились в Калугу.

(17) Сабрун жамилди — укрепи мое терпенье (арабск.).

(18) Фа инаха шаръу дам ал-айни фу кутубин — не пристало мне лить слезы (изречение из корана).

(19) «Канз ур-Рахибин» (Сокровище, если полюбишь) книга арабского ученого XV века Джамал уд-дин Мухамеда бин Махалли.

(20) Акварут-Тензиль (лучи откровения) — книга арабского богослова XIII в. Аль-Бейдави.

(21) Бурхани-Кати (твердое руководство) — арабский богословный словарь — толковник.

(22) Сыновья Жамалуттина с женами в Калугу к имаму Шамилю были отправлены позже.

(23) Калайчи — лудильщик.

(24) Минбар — место в мечети, откуда мулла читает коран.

(25) Лязги — так называют азербайджанцы всех дагестанцев.

(26) Амбалы — грузчики, чернорабочие.

(27) Базар-баши — базарный староста.

(28) Чиви Абакар (маленький Абакар) — известный в дореволюционном Дагестане, канатоходец из лакского аула Цовкра, отец народного артиста РСФСР и Дагестанской АССР Рабадана Абакарова.

(29) Апяси — двадцатикопеечная монета.

(30) Бакшиш — здесь — взятка.

(31) Тильки — лиса (азерб.).

(32) Сексот — секретный сотрудник полиции.

(33) Эффенди анчер — господин офицер.

(34) Пахлаван — канатоходец (лакс.).

(35) Чихирь — сухое вино.

(36) Авкури — лакский хинкал.

(37) Башуста — пожалуйста (персидск.).

(38) Вени, види, вици — пришел, увидел, победил. (лат.)

(39) Эрраре хуманул эст — человеку свойственно ошибаться. (лат.)

(40) Генерал Денстервиль — командующий британскими войсками в Баку в период оккупации города англичанами после временного падения Советской власти и ареста 26 бакинских комиссаров в 1918 г.

(41) Палан — грузовая подушка на спине амбала.

(42) Баиловская шишка — скалистая гряда, возвышающаяся над береговой зоной Бакинского порта.

(43) Чалагей — тонкий шелковый платок без кистей.

(44) Кардаш — брат (азерб.).

(45) Барон Петр Николаевич Врангель — член правления Биби-Эйбатского нефтяного общества в Баку, отец генерала Врангеля.

Сухомлинова Екатерина Викторовна жена военного министра после него русского царя Николая II.

(46) Шура — так называли в те годы Темир-хан-шуру (ныне Буйнакск).

(47) Бюллетень диктатуры Центрокаспия, 11 сентября 1918 г.

(48) Чука — мужская верхняя одежда.

(49) Абадан — город в Иране.

(50) Авлил-Куш — стойбище охотничьей дичи.

(51) Мащи — сложенные из каменных плит хижины для чабанов.

(52) Духан — придорожный трактир с постоялым двором.

(53) Вохч линек — ваше здоровье (армянск.).

(54) Эй-харай — непереводимое, специфическое восклицание в говоре жителей аула Цовкра.

(55) Суракуй — двоюродный брат.

(56) Ттурши — созвездие, которое появляется в небе в начале августа.

(57) Интнил хуну — весенний праздник, наступающий 22 марта. В этот вечер в горных аулах жгут костры.

(58) Ххуллухъин — доброго пути (лакск).

(59) Уссил арс — сын брата. Обычное обращение среди лакцев к младшему.

(60) Ахир замана — конец света.

(61) КIарттул ччатI — лепешки, испеченные в тандире.

(62) Буршинские горы — отроги Главного Кавказского хребта, граничающие с районами, заселенными лакцами.

(63) Бурчул усру — дословно кожаная обувь. Самодельная обувь горцев из сыромятной кожи.

(64) В старое время в лакских аулах роженица должна была избегать посторонних в течение 40 дней после родов.

(65) Аузубиллахи шайтани лазим — пусть сгинет в это мгновение шайтан (из корана).

(66) Аллаху акбар — велик Аллах.

(67) Гараци — кувшин для вина.

(68) Вар — непереводимое восклицание в говоре чурташинцев.

(69) Ччиччи дулунан читу — кошка идет к тому, кто дает мясо (лакская пословица).

(70) В Кумухе и сейчас базарным днем является четверг.

(71) Табахлу — соседний с Кумухом аул.

(72) Муалим — учитель.

(73) Хап-шап Гаджи — здесь в смысле: Гаджи — загребущие руки.

(74)  Джихат — священная война мусульман против иноверцев.

(75) Полковник Бичерахов — командир белоказаков, захвативших в 1920 году равнинную часть Дагестана.

(76) Тараза — деревянный шест, который носят канатоходцы для держания равновесия на канате.

(77) Кащищ — поп.

(78) Казанпалиев А. — крупный кумыкский землевладелец и рыбопромышленник. До революции был советником наместника русского царя на Кавказе.

(79) Апашев — известный в те годы политический деятель дагестанской буржуазии. Пройдет ровно 50 лет и летом 1971 года на даче автора (г. Дедовск, Московской области) встретятся сыновья Апашева и Чахулаева. Сын первого, Магомед, высланный после окончании гражданской войны в Сибирь, окончил там университет, стал доктором технических наук, профессором Московского политехнического института. Сын Чахулаева, Омар Ефимов стал художником, жил тоже в Москве. В отличие от своих отцов, находящихся в те далекие годы по разные стороны баррикады, Магомед и Омар мирно сидели за одним столом, как земляки.

(80) Агаи — господин (персид.).

(81) Через десять лет, летом 1955 года сын Дибира, Гусейн, после смерти отца, попытается нелегально перейти советско-иранскую границу. Перехваченный пограничниками, он полгода проведет в бакинской тюрьме и будет освобожден. А когда в 1956 году Рабадан Абакаров будет выступать в составе цирка-шапито в Махачкале, к нему за кулисы придет Гусейн и напомнит о встрече с его отцом в Тегеране.

____________


© Текст — Бута Бутаев
© Scan — A.U.L. 2008
© OCR — A.U.L. 2008
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me