ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/М. Н. Чичагова. «Шамиль на Кавказе и в России».

Шамиль на Кавказе и в России

Биографический очерк

Составила М. Н. Чичагова

С.-ПЕТЕРБУРГ.

Типография и Литография С. Муллер и И. Богельман, Разъезжая, 20.

1889.

Дозволено цензурою.

Оглавление

ГЛАВА I.

Рождение Шамиля. Его родители. Привязанность к отцу. Друг его Кази-Магомед. Характер Шамиля. Учение его. Страсть к гимнастике. Наставник его Джемал-Эддин. Сестра его Фатимат, её дочь Меседу и сын Гамзат-Бек, аманат.

ГЛАВА II.

Кази-Магомет. Начало мюридизма. Волнения в Аварии. Начало общественной деятельности Шамиля. Штурм и взятие селения Гимр. Смерть Кази-Магомета. Отчаянная храбрость Шамиля. Мухамед-Али. Прибытие Шамиля в Унцукуль. Абдул-Азиз тесть Шамиля. Его болезнь и исцеление. Эпизод с драгоценными металлами. Причина неизбрания его в имамы.

ГЛАВА III.

Гамзат-Бек. Его происхождение. Учение в доме Аварского Хана. Служба его при Кази-Магомете. По смерти своего имама провозглашает себя его наследником. Недовольство горцев. Письмо Шамиля, успокаивающее недовольных. Шамиль делается советником и помощником Гамзат-Бека. Действия его в 1833–1834 годах. Арест его в Тифлисе. Выкуп. Убийство Аварских ханов. Заговор против Гамзат-Бека. Смерть его. Совет Шамиля Гамзату. Шамиль посещает Гимры. Случай с домом Шамиля. Поселение Шамиля в Ашильте.

ГЛАВА IV.

Упорство Шамиля в принятии на себя звание имама. Избрание его в имамы. Отзывы о нём недоброжелателей и возражения на эти отзывы. Характеристика горцев. Администрация Шамиля. Его кодекс. Тарикат и Шариат. Намаз. Оригинальные приговоры над двумя преступниками. Религиозная терпимость Шамиля. Телохранители. Чалмы.

ГЛАВА V.

Начало войны Шамиля с Россией. Кавказская линия. Переселение в Ашильту. Убийство Булач-Хана. Мугамет-Мирза — новый правитель Аварии. Занятие Хунзаха генералом Фези. Темир-Хан-Шура. Ахульго. Возмущения в Кубинской провинции и других. Покорение Тилитлинцев. Кибит-Магом. Шамиль изъявляет покорность и поселяется в Чиркате. Свидание Шамиля с Клюки-фон-Клюгенау. Отказ Шамиля ехать в Тифлис. Набеги Шамиля. Экспедиция 1839 года. Взятие Ахульго. Шамиль спасается. Джемал-Эддин аманат. Усмирение Чечни и новые волнения. Эпизод с матерью.

ГЛАВА VI.

Поражение генерала Галафьева при Чечне. Переселение в Дарго. Неудачная экспедиция генерала Граббе. Осада Шамилём Унцукуля. Гибель отряда полковника Веселицкого. Взятие Шамилём Гергебиля. Г-н Фрейтаг разбивает его в Казанищах при неудачном походе на Шуру и Низовое укрепление. Генерал Пассек разбивает Шамиля. Занятие нашими войсками Анди. Князь Барятинский ранен. Смерть полковника Веселицкого и 10 офицеров. Взятие Дарго. Сухарная экспедиция. Занятие Аргунского ущелья. Шамиль в Ведено. Кошечка Шамиля. Военное искусство Шамиля. Регулярное войско. Поражение Шамиля при Кутишах. Князь Аргутинский разбивает Кибит-Магома. Взятие Гергебиля князем Аргутинским. Взятие укрепления Ахты. Осада Чоха. Неудачный поход Шамиля на Гумаши. Поражение его при Турчи-Даге, Авгуре и Мичике. Занятие Закотал. Экспедиция в Грузию. Пленение княгинь Чавчавадзе и Орбелиани и князя Грузинского. Переход князя Аргутинского через снежные хребты. Поражения Шамиля.

ГЛАВА VII.

Воспоминание о пленницах. Князь Илико Орбелиани. Тяжкие испытания пленниц. Обмен пленных. Тоска Джемал-Эддина, сына Шамиля по России. Его болезнь и смерть. Предприятие для вторжения в Дагестан. Утверждение в Чёрных горах. Экспедиции 1856, 1857 и 1858 годов. Взятие Веденя. Шамиль поселяется в Ичиче. Экспедиция князя Барятинского в глубь Дагестана. Бегство Шамиля в Гуниб.

ГЛАВА VIII.

Взятие Гуниба, пленение Шамиля. Приезд в лагерь. Волнение мюридов. Полковник Лазарев их успокаивает. Отчаяние Кази-Магома. Приезд семьи Шамиля в лагерь. Молебствие. Парад. Даниель-Бек. Каремат. Гнев Шамиля. Полковник Трамповский улаживает дело. Рескрипт Государя.

ГЛАВА IX.

Выезд из Дагестана. Темир-Хан-Шура. Прощание горцев с Шамилём. Тер Асатуров. Нездоровье имама; подозрение мюридов. Красавицы станицы Червлённой. Хассаф-Юрт. Портрет Шамиля. Моздок. Георгиевск. Екатериноград. Ставрополь. Харьков. Чугуев. Приём офицеров Шамилём. Приём Шамиля Государем. Смотр. Джигитовка. Манёвры. Бал в Харькове. Разговор с дамами и с предводителем Дворянства. Курск. Тула.

ГЛАВА X.

Отъезд из Харькова. Курск. Печаль Шамиля. Встреча с кавказским офицером. Приём у губернатора Бибикова. Итальянская опера. Слёзы Кази-Магома и мюридов. Тула. Москва. Шамиль в Петербурге. Внимание публики. Полковник Богуславский. Катание по Петербургу. Опера. Балет. Царское село. Мысли Шамиля о религии. Симпатия публики к Шамилю и мнение о нём. Умные ответы его. Капитан Руновский. Прощание с петербургскими дамами.

ГЛАВА XI.

Приезд в Калугу. Дом Сухотина. Новые знакомства. Отъезд Кази-Магома в Шуру. Письмо Шамиля к князу Барятинскому. Полковник Богуславский. Разговор о кавказских пленницах и эпизод в Гимрах. Раскаяние Шамиля в дурном обращении с пленными. Приезд капитана Руновского и отъезд полковника Богуславского. Любовь Шамиля к музыке. Его беспокойство о Шуанате. Новоселье. Признательность Шамиля.

ГЛАВА XII.

Болезнь Шамиля. Рассказ о ней капитану Руновскому. Взгляд горцев на эту болезнь. Приезд Шафи. Сдержанность радости; этикет горцев. Приезд семьи. Свидание с сыновьями. Намаз. Посещение жён и приветствие дочерей и невесток. Портреты жён. Второе посещение Петербурга. Приём у Государя. Свидание с князем Барятинским. Подарок Шамиля Государю. Подарки Императрицы жёнам и дочерям. Окрестности Петербурга. Г. Пржецлавский заменяет капитана Руновского.

ГЛАВА XIII.

Назначение мужа. Его знакомство с Шамилём и отзыв мужа о нем. Воспоминание об ужасах войны с горцами. Желание свидания с Шамилём. Визит Шамиля. Его наружность. Приветствие. Ласка к детям. Расположение к мужу. Неприязнь к приставу. Впечатление на меня его знакомства.

ГЛАВА XIV.

Семейство Шамиля. Мое знакомство с жёнами и беседа с ними. Разговор с Шуанатой о пленных княгинях. Угощение жёнами имама.

ГЛАВА XV.

Пристав Шамиля, полковник Пржецлавский. Его ошибки. Обращение с Шамилём. Вражда их. Письмо Шамиля к князю Барятинскому. Посещение Шамиля бывшим губернатором Лерхе. Неправильные отзывы о Шамиле г. Пржецлавского.

ГЛАВА XVI.

Материальное положение Шамиля. Недовольство приставом. Аудиенция у губернатора. Извлечение из рассказа Шамиля. Донесение военному министру. Приезд полковника Брока. Его мнение о Шамиле. Удивление мужа. Шифрованная телеграмма. Следствие. Оправдание.

ГЛАВА XVII.

Отношения Шамиля к новому своему наставнику, генералу Чичагову. Доверие Чичагова к Шамилю. Посещение Шамиля и беседы с ним. Счастливые и радостные дни.

ГЛАВА XVIII.

Болезнь и смерть Нафисато. Горе Шамиля. Новая милость Царя. Отправление тела на родину. Отъезд Абдуррахмана. Отъезд на Кавказ больных и слабых. Желание Шамиля присягнуть на верноподданство. Письмо Шамиля к Государю.

ГЛАВА XIX.

Планы мужа насчёт наград по случаю присяги Шамиля. Согласие на них бывшего имама. Болезнь мужа. Письмо генерала Карлгофа и соизволение Государя на присягу Шамиля. Смерть моего мужа. Участие ко мне Шамиля. Отъезд в Петербург.

ГЛАВА XX.

Присяга Шамиля. Обманутые надежды. Моё свидание с Военным Министром. Неудачная просьба Шамиля. Моё сожаление о том. Заветные мечты Шамиля. Измена Кази-Магома. Приезд Шамиля в Петербург и визит ко мне. Разрешение ехать в Мекку. Письмо к Великому Князю Михаилу Николаевичу. Смерть Шамиля, его жён и дочерей. Заключение.

Предисловие

В первом номере журнала «Нива» 1886 года я прочла статью Г. Бороздина, весьма меня заинтересовавшую, под заглавием: «Удачное обещание». Рассказ этот касается бывшего имама Шамиля, который более года находился под надзором мужа моего в Калуге и полюбил искренно всю нашу семью.

Г. Бороздин рассказывает, что князь Александр Иванович Барятинский, в бытность свою в Петербурге в 1859-м году, обещал Государю прислать ко дню Его Тезоименитства Шамиля в сопровождение своего адъютанта полковника Трамповского, которому князь испрашивал заранее у Государя, при этом знаменательном случае, производства в генерал-майоры.

Государь рассмеялся и сказал: «За этим дело не станет, прислали бы только Шамиля».

«Ну, а что ему подарить?», спросил Государь.

«Шамилю пожалуйте шубу, Ваше Величество», ответил князь Барятинский.

«А где его поселить?», продолжал Государь.

«Назначить резиденцию в одном из губернских городов», заключил князь.

Последствия показали, как верно князь Барятинский рассчитал время покорения Кавказа и как точно исполнил данное им обещание Государю Императору.

Двадцать второго августа 1859-го года князь донёс Государю:

«От моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги Кавказ покорён Державе Вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках Ваших».

Двадцать пятого августа Шамиль стоял перед князем Барятинским в Гуни6е пленником Русского Царя.

Двадцать седьмого августа полковник Трамповский повёз Шамиля и сына его Кази-Магомеда в Петербург. Резиденциею была ему назначена Калуга. Там то я познакомилась с прежнею грозою Дагестана и Чечни, с прославившимся своими геройскими подвигами Шамилём и его семейством.

Знакомство с этою симпатичною и замечательною личностью оставило во мне навсегда самое приятное воспоминание. Жизнь этого героя, так храбро и стойко выдержавшего двадцатилетнюю борьбу с могущественною Россией, полна изумительных эпизодов отчаянной храбрости, тяжких испытаний и лишений. Одарённый гениальным умом, он управлял своим диким народом не только с беспощадною строгостью, которую он считал необходимостью, но имел сильное нравственное влияние на него, служа ему примером безукоризненной честности и строгой нравственности. Его подданные боялись его, страшились его гнева, но веровали в его непреклонную силу воли; удивлялись его мужеству, его обширному уму. В газетных статьях в Дагестане Шамиля признавали за гения мусульманского мира, называли его человеком добродушным, справедливым, щедрым на милостыни, бескорыстным до незнания счёта деньгам, чуждым хитрости.

Таким знали и мы его в Калуге. Его нежная любовь к детям, сострадание к страждущему, готовность отдать нищему последнее, неизменная дружба к тем, в расположение которых он однажды убедился, все эти качества подтверждают то высокое мнение, которое имели о нём в Дагестане.

Понятно, что Шамиль на Кавказе и Шамиль в России, как наш военно-пленный, представляют нам двух различных личностей. На Кавказе он дикий горец, фанатик и магометанин, ревностный исполнитель шариата, повелевающего вечную вражду с неверными, смертельный наш враг. Но как он ни был жесток к врагам и к необузданным горцам, никогда он не изменял своим правилам нравственности: преследовал обман, пьянство, грабёж и всегда пользовался случаем проявить свою сердечную доброту. Он был убеждён, что каждый властелин поступает по его правилам. С первого шага в Россию, Шамиль поражается ласковым приёмом и милостями Русского Царя, которого он представлял себе грозным владыкой. Такое великодушие было для него непостижимым и он с трудом освоился с мыслею, что не будет казнён, или, по-крайней мере, сослан в отдалённые края России! Сердце его было побеждено. Чувство беспредельной благодарности и искренней, глубокой привязанности к своему Высокому Благодетелю заменяют чувство ненависти. Беспощадный правитель Дагестана делается сразу кротким, мягким, добросердечным, то есть таким, каким он был по природе и в домашней своей жизни.

Прежде чем приступить к изложению обстоятельств нашего знакомства с Шамилем, я возымела желание составить последовательное биографическое описание всей его жизни с самого рождения его до отъезда в Медину, где он и скончался. Подробной биографии Шамиля нет, да и не может быть, если не осталось после него его собственных записок; если они и существовали когда нибудь, то по приезде в Россию, вероятно, им уничтожены. Во всяком случае, так передавать обстоятельства своей жизни как передавал их сам Шамиль, никто не сумел бы.

Не могу себе простить, что я не записывала в Калуге его интересных рассказов; моя биография бывшего имама была бы несравненно полнее и интереснее; теперь же многие обстоятельства его жизни останутся для нас навсегда сокрытыми. Но прошлого не вернёшь...

Много есть рассказов о Шамиле, признанных им ложными, а потому я старалась придерживаться тех описаний, которые заимствованы из рассказов самого Шамиля и близко стоявших к нему личностей.

Источниками для моего жизнеописания Шамиля служили отрывочные статьи из журналов: Кавказский Календарь, Военный Сборник, Русский Инвалид, Московские Ведомости, Кавказский Сборник и прочие...

Обстоятельства нашего личного знакомства с Шамилём в Калуге, мною изложенные, будут служить новым дополнением ко всему, что было до сих пор о нем писано.

В память дружеских отношений Шамиля к моему мужу и нашему семейству, с особенным удовольствием приступаю к последовательному описанию жизни этого замечательнейшего из героев мусульманского мира.

М. Чичагова

Биографический очерк Шамиля
со дня его рождения, до его кончины в Медине.

ГЛАВА I.

Рождение Шамиля. Его родители. Привязанность к отцу. Друг его Кази-Магомед. Характер Шамиля. Учение его. Страсть к гимнастике. Наставник его Джемал-Эддин. Сестра его Фатимат, её дочь Меседу и сын Гамзат-Бек, аманат.


Шамиль родился в Аварском селении, аул Гимры, в 1797-м г., по магометанскому счислению, первого числа Могаррема, т. е. в первый день Нового года. Мусульманский лунный год состоит из двенадцати месяцев, но одиннадцатью днями короче нашего; каждые тридцать-два года солнечных составляют тридцать-три года лунных; поэтому, рассчитывая по нашему счислению, он родился в 1798-м году.

Отец его, Дэнгау-Магомед, был Аварский уздень (гражданин), Гимрский житель сын Али; предок его был Кумык-Амир-Хан, человек известный на Кавказе. Мать Шамиля была дочь Аварского бека (дворянина) Пир-Будаха, Баху-Меседу; прадед её, Манташ, был знаменитым человеком в Дагестане. Настоящее имя Шамиля было Али, по деду. Ребёнком он был худ, слаб и часто хворал. Медицина горцев предписывала в подобном случае переменить имя ребенка. Родители его, уповая на народное поверье, как на симпатическое средство, дали ему имя: Шамиль, в честь дяди, брата его матери. К великой радости родителей, маленький Шамиль начал поправляться, а впоследствии сделался крепким и здоровым юношей, изумлявшим всех своею силою. Шамиль был нежно любящим сыном и с раннего детства в нём заметны были задатки хорошей нравственности, что видно из следующего примера. Отец Шамиля имел сильную страсть к вину, а маленький Шамиль питал отвращение к этому напитку. Юношей четырнадцати лет, он увещевал отца побороть свою пагубную страсть и занялся серьёзно исправлением нравственности своего родителя; приносил ему коран, который в этом возрасте он изучил хорошо, показывал отцу те места где говорится о запрещении вина и увещевал его с таким вдохновением, что Дэнгау-Магомед приходил в умиление, благодарил сына за любовь и наставление, давал слово не пить и тут же скреплял своё обещание присягою на коране. Семь раз Шамиль приводил отца к присяге. Видя бесполезность своих увещаний, Шамиль объявил отцу, что если он услышит ещё один раз насмешки соседей над ним, то в его глазах зарежет себя. Дэнгау-Магомед сильно любил сына; с тех пор он бросил свою пагубную страсть и до конца жизни не прибегал более к вину; он знал, что сын его непоколеблется исполнить своё обещание. Дэнгау-Магомед умер в конце двадцатых годов, когда Шамилю было тридцать один год.

Первым учителем Шамиля был друг его детства, Кази-Магомед, родом также из Гимр, четырьмя-пятью годами старше Шамиля. Учитель и ученик жили в Гимрах через два дома друг от друга и были неразлучны.

В детстве Шамиль отличался живостью характера и резвостью, был шаловлив, но ни одна шалость его не была направлена кому-нибудь во вред. Гимрские старики рассказывают, что Шамиль в молодости отличался от товарищей угрюмою наружностью, непреклонною волею, любознательностью, гордостью и властолюбивым нравом. Он любил страстно гимнастику, которою старался развить свои физические силы; когда кто-нибудь получал приз во время стрельбы в цель или на скачках, он менялся в лице и по целым неделям не показывался в обществе товарищей; так самолюбие его было чутко к оскорблениям. Двадцати лет он перепрыгивал через веревку, которую двое горцев, выше его ростом, держали, подняв руки к верху. Он перепрыгивал через глубокие ямы двенадцати аршин шириной, даже через голову стоящего человека. Он был необыкновенно силён и отважен. Никто не мог догнать его на бегу; никто не мог побороть его. Тело его было гибко как у малолетнего акробата.

Шамиль пристрастился даже к фехтованью, кинжал и шашка не выходили из его рук. Летом и зимой, во всякую погоду, он иначе не ходил, как босыми ногами и с открытою грудью.

Серьёзным учением Шамиль занялся в Унцукуле, с наставником своим Джемал-Эддином, славившимся своею учёностью. Под его руководством Шамиль с двенадцати лет учился грамматике и предметам первого образования. Двадцати лет он окончил курс грамматики, логики, риторики, арабского языка и начал слушать курсы высшей философии и законоведения. Рассказы Джемал-Эддина о жизни древних героев ислама внушили Шамилю стремление к возвышенным поступкам и к геройским подвигам.

В то время жизнь его проходила в молитве и занятиях наукою; только изредка разнообразилась она в схватках с нашими, о чем он вспоминает с удовольствием, говоря, что дрался с Ермоловым. Священная война, возбуждённая Кази-Магомедом, оторвала Шамиля от книг. Учение Кази-Магомеда распространялось быстро; ученики его рассеялись повсюду и подымали восстание против неверных. Генералу Ермолову пришлось усмирять горцев и рассеять шайки, производившие грабежи.

Кроме Шамиля у Дэнгау-Магомеда и Баху-Меседу была дочь Фатимат, бывшая замужем сначала за каким-то Магомою, а впоследствии за Гимринским Хамулатом, убитым при взятии старого Дарго, в 1845 г. Фатимат погибла при взятии нашими войсками крепости Ахульго в 1839 году. Она бросилась в реку Койсу, чтобы не попасть в руки неверных, по приказанию Шамиля и утонула.

От Фатимат осталась дочь Меседу, которая была замужем два раза за Али-Магометами; от первого мужа у неё был сын Гамзат-Бек, отправленный в 1838 г. аманатом в Россию.

ГЛАВА II.

Кази-Магомет. Начало мюридизма. Волнения в Аварии. Начало общественной деятельности Шамиля. Штурм и взятие селения Гимр. Смерть Кази-Магомета. Отчаянная храбрость Шамиля. Мухамед-Али. Прибытие Шамиля в Унцукуль. Абдул-Азиз тесть Шамиля. Его болезнь и исцеление. Эпизод с драгоценными металлами. Причина неизбрания его в имамы.


Кази-Мулла был внуком учёного Исмаила, родился в селении Гимры. Отец его не пользовался народным уважением, не имел особенных способностей и придерживался вина. Когда Кази-Магомеду минуло десять лет, отец отправил его к деду в Каранай где он и обучился арабскому языку. Он окончил свое образование в Араканах у Сагида-Эфенди, славящегося своею учёностью, но придерживающегося также вина. Кази-Магомед был очень набожным человеком, отличался своею строгою жизнью, серьёзным направлением ума, необычайным пристрастием к учению, склонностью к уединению и самосозерцанию, во время которого он даже затыкал уши воском чтобы не развлекаться. Шамиль говорил про него: он молчалив как камень. Сагид ему не нравился; наконец он с ним поссорился и уехал от него. Этим и кончилось его образование.

Начало тридцатых годов было самое тревожное на Кавказе. Это была пора Кази-Магомеда, начавшего поразительным успехом проповедовать в горах новое мусульманское учение, мюридизм. Мюрид значит ищущий путь к спасению. Мюридизм не составляет секты, не отличается от магометанства ни в обрядах ни в учении и признаёт султана калифом и главою веры; верует в то, что Магомед воздвигает из рода пророков, которые стараются сохранить учение корана в чистоте и что правоверные должны повиноваться им как избранным людям. Таким то избранным горцы признавали Кази-Магомеда, особенно отличающегося своею набожностью. Пока дело шло об охране нашей Кавказской линии от набегов горцев, и средства были достаточны, но с того времени, как в Чечню проникло из Дагестана учение мюридов, война сделалась народною. Для ограждения нашей линиии от враждебных соседей, русское правительство начало возводить впереди линии крепости и форты. Так на Кумыкской площади построена была в 1819 г. крепость «Внезапная» при ауле Андреев (Эндре), а на Сунж крепость «Грозная» (1817 г.), затем крепость «Бурная» (1821 г.); чтобы обеспечить сообщение между этими постами построены были ещё и второстепенные крепости.

До 1830-го г. Кази-Магомед укреплялся внутри страны и старался привлечь к себе Аварцев. Аварское племя дробилось на множество отдельных обществ, бывших некогда вольными, а впоследствии подчинившихся частью России, а частью подпавших под власть Шамиля.

Северо-западную часть Дагестана, занятую аварским племенем, составляет Салатавия; к ней примыкает Гумбет; по левую сторону реки Андийского Койсу лежала Андия. Андийцы народ воинственный и считался одним из самых храбрых в Дагестане; к Гумбетовцам примыкали еще Койсубулинцы. Общество Койсубу или Хандатль граничило к востоку с шамхальством Тарковским и ханством Мехтулинским. Непосредственно к Койсубу примыкало Аварское ханство, лежащее между Аварским и Андийским Койсу, Ункратлем, Андалассом и Мехтулинским ханством. Авария имела в длину до 40, а в ширину до 30-ти вёрст. Главный город его Хунзах был прежде местом пребывания Аварского хана.

Молодые ханы Аварии в 1830-м г., воодушевлённые матерью своею ханшею вдовою Паху-Бике, нанесли поражение Кази-Магомеду; он едва спасся бегством.

Оправившись от раны, он собрал мюридов, сделал вторичное вторжение в Аварию и остался победителем. Народ принял его учение. Он бросился на равнины Тарковские, Кумыкские, разграбил Кизляр, осаждал крепости: «Внезапную», «Бурную», далее Дербенту угрожал «Грозной» и Владикавказу.

Удачные набеги на нашу границу доставили Кази-Магомеду высокое значение в глазах горцев.

В 1831-м г. Чеченцы были увлечены Кази-Магомедом в общее восстание. Барон Розен передал генералу Вельяминову в распоряжение войска, участвовавшие в Чеченской экспедиции. Нам пришлось вести самую трудную войну в Чечне, покрытой вековыми лесами. Единственная просека, расчищенная при Ермолове, проходившая через знаменитый Гойтинский лес, покрылась непроходимою густою порослью.

Сборным пунктом в эту экспедицию Чеченцы избрали Герменчук, самый большой Чеченский аул, имевший три мечети, из которых лучшая была построена на деньги, пожалованные Ермоловым.

Г. Вельяминов счёл полезным показать на Чеченцах пример всему краю.

Кази-Магомед убедил чеченцев укрепить селение и ждать прихода русских.

Три тысячи человек чеченцев засели в Герменчук; имам лично привёл им на помощь восемьсот конных лезгин.

Вельяминов повёл атаку на центр укрепления. Чеченцы храбро и стойко отстреливались. Наконец, приказано было зажечь их сакли. Артиллеристы начали стрелять гранатами. Слышно было как лопнули первые две; последующие перестало рвать. Позже наши узнали, что чеченцы, садясь на них, тушили огонь в трубках, прежде чем он сообщался пороху. Мало помалу огонь охватывал сакли. Чеченцам предложено было положить оружие. Они отвечали: пощады не хотим, одной милости просим у русских: пусть дадут знать нашим семействам, что мы умерли, как жили, не покоряясь чужой власти. Тогда приказано было зажигать дома со всех концов. Чеченцы твёрдо решились умереть; запели предсмертную песнь, сперва громко, потом тише и тише, по мере того как число поющих убывало от огня и дыма.

Но вот растворились двери догоравшего дома. На пороге показалась человеческая фигура — блеснул огонь, пуля свистнула мимо ушей наших; чеченец бросился прямо к нам. Моздокский казак Атарщиков всадил ему пулю в грудь. Через пять минут повторилась таже сцена. Горящие сакли стали разваливаться; из дымящихся развалин выползли шесть раненых, чудом уцелевших лезгин, их отнесли на перевязку. Ни один чеченец не дался живым. Семьдесят два человека кончили жизнь в огне. В набегах Кази-Магомеда против ханов Аварии, преданных нашему Правительству, принимал деятельное участие Шамиль. Вскоре твёрдость характера, усердие к делу газавата, (священная война), равнодушие ко всем благам мира, безукоризненная нравственность, честность, поселили в горцах высокое уважение к Шамилю и он сделался правою рукою Кази-Муллы. Шамиль был глубоко предан Кази-Магомеду и быстро исполнял повеления своего имама.

С 1832-го г. счастье изменяет Кази-Магомеду. Барон Розен предпринял экспедицию к селению Гимры; он послал к Кази-Магомеду, через Кумухского Аслан-Хана, посла с письмами и словесными предложениями о мире. Кази-Магомед, прочитав письма барона Розена, после двухдневных совещаний с Гамзат-Беком, своим наибом, написал следующее: «Что касается до того, чтобы прекратить неприязненные действия и заключить мир, то это дело далёкое. Мы только просим Вас пропустить одну тысячу конницы в Мекку. Это будет мир», Не смотря на такой отважный ответ, Кази-Магомед предвидел дурной исход храброй защиты своей родины. Он собрал своих приверженцев и сказал: «чувствую, что приближается мой конец; я умру здесь, где я родился; умру за истины корана, кто хочет также умереть, пусть остаётся со мной».

Барон Розен, видя уклончивость Кази-Магомеда, двинулся против него с отрядом из Чечни и осадил его в Гимрах, где жил и Шамиль, бывший в то время его мюридом. Здесь Шамиль явил чудеса храбрости и вряд ли встречается в истории второй пример такой выносливости, какой подверглась его гигантская сила.

У Кази-Магомеда было в Гимрах шестьсот человек войска. Дрались отчаянно от восхода до заката солнца. Было холодно, дул сильный ветер. Дагестанцы не выдержали и разбежались. Кази-Магомед послал к Гамзат-Беку за помощью; тот прибыл в селение Иргинай; на другой день выступил к Гимрам и остановился в двух верстах от места сражения; увидя штурм русского отряда, он не осмелился спуститься в Гимрское ущелье и остался равнодушным зрителем гибели храбрых защитников соотечественников.

Когда горцы разбежались, Кази-Магомед, Шамиль и пятнадцать мюридов вошли в башню и стали отстреливаться из бойниц; большее число мюридов было убито тогда. Тогда Кази-Магомед сказал Шамилю «Здесь нас всех перебьют и мы погибнем, не сделав вреда неверным, лучше выйдем и умрём, пробиваясь». С этими словами он, надвинув на глаза шапку, бросился из дверей. Только что он выбежал из башни как солдат ударил его в затылок камнем. Кази-Магомед упал и тут же был заколот штыками.

Шамиль, видя, что против дверей стояли два солдата с прицеленными ружьями, в одно мгновение прыгнул из дверей и очутился сзади обоих. Солдаты тотчас повернулись к нему, но Шамиль изрубил их. Третий солдат побежал от него, но он догнал и убил его. В это время четвёртый солдат воткнул ему в грудь штык, так что конец вошёл ему в спину. Шамиль, схватив правою рукою дуло ружья левою изрубил солдата (он был левша), выдернул штык и, зажав рану, начал рубить в обе стороны, но никого не убил, потому что солдаты от него отбегали, поражённые его отвагой, а стрелять боялись, чтобы не ранить своих, окружавших Шамиля.

Прорубаясь, Шамиль получил два удара камнем, один разбил ему ребро в левом боку, другой повредил лопатку и ранил его в затылок. В это время он увидел черкеса, который прицелился в него, выстрелил, но дал промах. Шамиль бросился за ним, начал его рубить; горец защищался буркой; Шамиль не знал: убил ли он его или ранил, как вдруг он услышал за собой возглас: «Аллах!» и топот бегущего человека. Можно себе представить, как он обрадовался, когда узнал, что он не один вышел из башни; тогда только мелькнула у него надежда на спасение; до этой минуты он был убеждён, что должен умереть. Единственно уцелевший горец был мюрид Магомед-Али. Шамиль, собрав последние силы, бежал с ним, но, выбежав из селения, упал в изнеможении; отдавая шашку свою Магомеду-Али, он сказал ему: «сохрани шашку мою, она мне больше не нужна, я умираю». Мюрид взял шашку и отбежал дальше, но оставался ввиду Шамиля, выжидая, чтобы наши, которые были близко, отошли. Перед сумерками резкий воздух привёл Шамиля в чувство. Он увидел заходящее солнце, вспомнил о часе молитвы, приподнялся и почувствовал тошноту; кровь хлынула изо рта целыми кусками; из перевязанной раны выходило дыхание; ребра, грудь и плечевые кости были разбиты: он чувствовал невыразимое страдание. Магомед-Али наблюдал за ним невдалеке и поспешил перевязать ему рану. Когда стемнело и русские отошли, Магомед-Али повёл Шамиля в Унцукуль, где жил тесть его, Абдул-Азиз (отец жены Шамиля, Фатимат 1-й), известный в Дагестане за искусного лекаря. Путь их лежал через лес, где скрывалось семейство Шамиля. Здесь он прожил два дня, а на третий добрёл до Унцукуля. Абдул-Азиз скрывался еще двадцать пять дней в лесу. В это время Шамиль находился между жизнью и смертью, не мог лежать, сидел, обложенный со всех сторон подушками и не спал. Наконец, после двадцати пяти дневного, томительного страдания, Шамиль дождался Абдул-Азиза. Употребление приготовленного им спуска вскоре облегчило Шамиля; боль стала утихать, раны заживать; он начал выздоравливать и через три месяца герой Кавказа совершенно оправился. Спуск Абдул-Азиза приготовлялся из воска, коровьего масла и древесной смолы.

Тело Кази-Магомета было выставлено в том виде как его нашли; труп его принял положение молящегося; одна рука держалась за бороду, другая указывала на небо.

Он похоронен в селении Тарках, близ города, Петровска. Ему было семьдесят пять лет от роду. Шамиль, по выздоровлению своём, собирался уже выехать из Унцукуля, когда к нему приехала сестра его, Фатимат, у которой хранились его драгоценности спасённые от разграбления при нападении наших войск на Гимры. Она привезла брату золотые и бриллиантовые вещи, чтобы возвратить их по принадлежности. Во время разговора с сестрой, Шамиль почувствовал себя дурно. Он вспомнил о поверье горцев, по которому больной подвергается величайшей опасности, если в его комнате находятся вещи из благородных металлов или драгоценных каменьев. Шамиль спросил сестру «нет ли при ней каких-либо драгоценностей»?

Фатимат с ужасом схватилась за карманы и выбежала в другую комнату. Шамиль почувствовал сильное волнение в крови, едва закрывшаяся рана раскрылась; он слёг в постель и проболел два месяца. По всей вероятности, радостное свидание с сестрой было настоящей причиной волнения в крови, вследствие чего едва зажившая рана вскрылась. Эта вторичная болезнь Шамиля была причиной, почему, по смерти Кази-Магомеда, был избран имамом не он, а Гамзат-Бек.

ГЛАВА III.

Гамзат-Бек. Его происхождение. Учение в доме Аварского Хана. Служба его при Кази-Магомете. По смерти своего имама провозглашает себя его наследником. Недовольство горцев. Письмо Шамиля, успокаивающее недовольных. Шамиль делается советником и помощником Гамзат-Бека. Действия его в 1833–1834 годах. Арест его в Тифлисе. Выкуп. Убийство Аварских ханов. Заговор против Гамзат-Бека. Смерть его. Совет Шамиля Гамзату. Шамиль посещает Гимры. Случай с домом Шамиля. Поселение Шамиля в Ашильте.


Год рождения Гамзат-Бека в точности не определён. Он родился в Аварском селении, Гоцатль, отстоящем в восемнадцати верстах от селения Хунзаха, столицы Аварии. Отец его Алексендер-Бек был весьма уважаем за примерную храбрость. Хан Аварии Али-Султан-Ахмет обращался за советами к Алексендер-Беку в важных делах. В 1801-м году отец отдал Гамзат-Бека на воспитание мулле Андалальского селения Чах-Маход, где он оставался до двенадцати лет; после смерти муллы, Гамзат-Бек отправился в Хунзах.

Вдова хана Али-Султан-Ахмета, Паху-Бике, в вознаграждение заслуг Алексендер-Бека их семейству поместила Гамзат-Бека в своём ханском доме и была к нему очень добра и ласкова. Здесь Гамзат-Бек учился у главного кадия Нур-Магомета.

Кадий был ничто иное, как доверенное духовное лицо, которому предоставлялось исключительное право разбирательства по шариату тяжб, составление письменных актов, словом гражданские дела, в которых допускалось вмешательство духовенства.

По окончании учения Гамзат-Бек женился, но не отличался трезвою жизнию.

Кази-Мулла видя в нём способного и ученого человека старался его привлечь к себе и принялся за его исправление. Гамзат-Бек последовал советам Кази-Магомета, сделался ревностным его помощником, впоследствии его мюридом.

По смерти Кази-Магомета, мюриды разбежались в разные стороны; возникли беспорядки. Появились претенденты на звание имама, но только два человека имели право на это звание: Гамзат-Бек, наиб убитого имама, по светскому значению своему, как один из сильных князей Дагестана; Шамиль, по духовному своему значению, как наиболее способный и превосходящий первого своею высокою нравственностью.

Мы оставили Гамзат-Бека в двух верстах от селения Гимр, равнодушно наблюдающего за штурмом при котором погиб его наставник и имам.

В полночь он узнал о смерти Кази-Магомета и вернулся в селение Гоцатль. Затем, он послал воззвание к муллам и почётным жителям Дагестана и велел правоверным собираться в Карадахскую мечеть. Все присутствующие ожидали с нетерпением волю покойного имама. Гамзат-Бек явился во главе вооружённых своих приверженцев и возвестил что, исполняя волю и завещание Кази-Муллы, пред смертию избравшего его своим преемником, он объявляет себя ныне имамом, требует общего повиновения и приглашает всех к войне против неверных.

Почти все горцы знали, что Гамзат-Бек не пришёл на помощь Кази-Магомеду при нападении нашего отряда на Гимры, что Шамиль один находился при его гибели, а потому и негодование слушающих при провозглашении Гамзат-Бека себя имамом, было почти общее. Притом для занятия столь почётной должности, предводитель правоверных должен был быть лицом духовным, имеющим более значения в народе, чем Гамзат-Бек. Но Шамиль лежал ещё больным в Унцукуле, что и помешало его избранию в имамы. Для успокоения горцев Дагестана, он прислал им письмо следующего содержания:

«От раба Божия и сподвижника славы ислама, слуги имама Кази-Муллы и славного Пророка:

Урусы торжествуют; Гимры взяты, имама нашего более нет. Для поддержания ислама, нужно единодушие. Кто-бы ни был предводителем мюридов, внушите народу повиноваться ему покуда; да не будут наши горцы подобны собакам, прости Господи, да не грызутся они из за кости властолюбия, тогда как кость эта может быть похищена неверными. Соединимся все против неверных новыми силами, призвав Аллаха на помощь и избрав одного для исполнения его воли. Так делали наши отцы, первые мусульмане. Вот и всё. Мир Вам.»

Письма этого было вполне достаточно, чтобы произвести сильное впечатление на умы Дагестанцев.

Оно было разослано по всем аулам. С этого времени все почти горцы повиновались повелениям Гамзат-Бека.

По выздоровлении своём. Шамиль поехал к новому имаму Гамзат-Беку, поздравил его и предложил ему свои услуги. Скромный до наивности, он назначал себе место не во главе какого либо движения, но там, где можно было встретить сочувствие его убеждениям, принести пользу родине и вред её врагам, христианам. Гамзат-Бек, увидев Шамиля, пришедшего к нему по собственному побуждению, без всяких условий. принял его с распростёртыми объятиями. Он знал хорошо прямодушие Шамиля, его неспособность к интригам и боялся только, чтобы Шамиль не удалился совершенно с политического поприща после испытанной им неудачи; тогда он лишился бы необходимого содействия способнейшего из храбрецов Дагестана. Влияние его на немирный край также было известно Гамзат-Беку; поэтому власть, предоставленная им Шамилю была так велика, что стоило последнему только пожелать стать на место нового повелителя верных, он тотчас сделался бы имамом. Шамиль не стремился к этому, а был верным, усердным помощником и советником Гамзат-Бека.

Действия нового имама, Гамзат-Бека, в 1833-м и 1834-м годах не отличались особенною решимостью. Предводительствуя Джарскими Лезгинами, он потерпел поражение в сшибках с нашими войсками. Не видя возможности вернуться в Гоцатль, по причине наступившей зимы он решился войти в переговоры с начальником нашего отряда, Генерал-Лейтенантом Стрекаловым, обещая распустить мюридов, если наше Правительство назначит ему пожизненную пенсию. Не мало должен был удивиться Г.-Л. Стрекалов такому смелому, если не сказать более, предложению Гамзат-Бека; он его отправил в Тифлис, где его арестовали и где он был под присмотром, как бунтовщик.

Главнокомандующий заметил ему, что прежде надо оказать услуги Правительству, а потом просить содержания. Вскоре Г. М. Аслан Казикумыхский ходатайствовал об его освобождении, а в залог верности представил его племянника в аманаты.

Подчинив своей власти общества, окружающие Аварию, Гамзат-Бек старался привлечь к себе Аварцев.

По словам Шамиля Хунзахская экспедиция была предпринята совсем не по совету Аслан-Хана-Казикумыхского, который будто поджигал Гамзата к убиению ханов, как написано в русских книгах.

Экспедицию возбудила сама ханша Паху-Бике уже давно просившая Гамзата пособить ей ввести шариат между её развращёнными поданными. Гамзат остановился лагерем при реке Тобат и послал сказать ханше, что он пришёл по её зову. Гамзат требовал, чтобы с введением шариата, Хунзахцы приняли бы участие в газавате, а в обеспечение выдали бы аманатом младшего сына ханши. Паху-Бике отказалась действовать против русских. Гамзату оставалось только разрушить укрепление Хунзаха, что обыкновенно делалось в тех местах, где жители не охотно принимали шариат.

Так и было положено между Гамзатом и Шамилём.

Гамзату удалось однако склонить Нуцал-Хана к газавату. Имам предложил ему передать свое высокое звание и начальствование всеми войсками; он обещал быть ему полезным советником. Честолюбивый Нуцал-Хан принял предложение Гамзата и дал слово склонить народ свой к газавату.

Оба молодые ханы Аварии приехали в гости к Гамзату в сопровождении свиты в сто человек. Имам принял их с почестями и ханы казались совершенно довольны. Малолетний Булач-Хан был выдан тут же аманатом. Гамзат отправил его в Гоцатль, к дяде своему, Имаму-Али.

Ханша Паку-Бике, недовольная тем, что сын её согласился на предложение Гамзата, послала сказать Шамилю: «Хочешь ли получить сто туманов? Уйди с войском сейчас же, а что будет потом с Гамзатом это не твоё дело».

Шамиль, не медля, передал вышесказанное Гамзату, который, видя измену, решился отправить ханскую свиту восвояси, оставив человек десять с ханами в его палатке; ханов задержать, пока войска окончат разорение Хунзахских укреплений; затем, ханов отпустить домой, а самим отправиться в обратный путь.

Об убийстве ханов не было в помышлении, так как Гамзат никогда не думал сделаться ханом и не имел надобности в смерти братьев.

Арест ханов признавался необходимым, чтобы устранить кровопролитие, которое могло произойти, если бы Нуцал-Хан находился в Хунзахе во время его разорения.

Убийство ханов произошло следующим образом: За год до Аварской экспедиции, некто Буга, житель селения Цудахар, убил двоюродного брата Гамзат-Бека, Амира-Али. Во время вышеописаннаго происшествия люди Гамзата узнали в свите ханов, в палатке, убийцу Амира-Али и доложили об этом своему имаму.

Гамзат просил Нуцал-Хана выдать ему Бугу, чтобы отправить его к дяде для расправы. Оба хана предоставили Гамзату поступить с Бугом должным образом и только просили избавить их от необходимости выдавать Бугу, чем были бы нарушены законы гостеприимства. Гамзат приказал отправить его в Гоцатль. Посланные объявили Бугу имамский приказ; он не хотел сдаваться им, а Хунзахцы не выдавали его. Решено было взять его силою; тогда один из нукеров закричал: «Не давайте Хунзахцы, Буга, теперь мюриды его возьмут, а после заберут и вас всех, они хотят убить нас; так бейте и вы их вместе с их Гамзатом».

С этими словами нукер сделал выстрел и убил мюрида; началась резня.

Хунзахцы перебили мюридов, изрешетили палатку Гамзата, думая, что он там. Убили Умма-хана наповал. Брат же его, Нуцал, выбежав из палатки, долго боролся, но мюриды тут же убили его.

Гамзат поселился в доме убитых ханов и завладел их имуществом. Затем, он потребовал к себе несчастную ханшу Паху-Бике, которую поместил в хутор. Гимринец ворвался во двор ханши которая в то время читала коран и, схватив ее за руку ввёл в конюшню, где и отрубил ей голову шашкой. Так отплатил Гамзат-Бек ханше Аварии за её попечение о нём.

Но ханский Аварский дом служил главным препятствием к распространению власти имамов в горах вследствие чего было совершено полное его истребление. Шамиль сознаётся, что, во время схватки мюридов с ханами, он убил четырех человек нукеров, но не бежал, как о нём пишут.

За убийство ханов Хунзахцы страшно были возмущены против Гамзат-Бека и его мюридов. Составился заговор против имама, о котором один из мюридов предупреждал Гамзата, но он не поверил, что его участь решена. Во главе заговора был Осман-Гаджиев, брат Гаджи-Мурата (самого ловкого и храброго сподвижника Шамиля). Настал большой праздник у магометан. Гамзат-Бек собирался идти в мечеть, когда ему снова донесли, что его, во время молитвы, непременно убьют. Гамзат ответил: «можешь ли ты остановить ангела, которого Аллах пошлёт за твоей душой?» «Разумеется нет» ответил мюрид. Так иди спокойно домой и знай, что никто не может избегнуть того, что ему суждено свыше, сказал Гамзат. Вооружённый трёмя пистолетами, предшествуемый двенадцатью мюридами с обнажёнными шашками, Гамзат вошёл в мечеть; едва он вступил туда, как был поражён зловещим видом нескольких людей, стоящих поодаль и укутанных в бурки. Отступать было поздно; заговорщики напали на мюридов. Чернь, бушевавшая на улицах, ворвалась в мечеть и приняла участие в резне. Осман-Гаджиев нанёс Гамзат-Беку удар кинжалом и сам тут же был заколот мюридами.

Тело Гамзат-Бека было брошено на поругание черни и в продолжение четырёх дней валялось на площади. Мюриды, частью были истреблены, частью выгнаны из Хунзаха. Хунзахцы выбрали своим предводителем Гаджи-Мурата, который управлял Авариею до приезда хана Магомета-Мирзы. Последний был, в свою очередь, замещён ханом Метулинским Ахмет-Ханом, в 1837 году.

По смерти Нуцала, наследником Аварии остался малолетний сын его, султан Ахмет-Хан родившийся в 1853 году.

Гамзат-Бек получал от Шамиля не мало хороших советов; последний его совет был не избирать резиденцией Хунзах, в центре Дагестана, после разграбления Аварского Ханства, а возвратиться в свой лагерь Гоцатль. Сам же Шамиль вернулся в Гимры, где нашёл одни пепелища. Русские сожгли родной аул Шамиля. Вожаком русских был Уллунай-Каранайский, давно уже ненавидевший Шамиля. Он был в авангарде, зажёг дом Шамиля и был взят в плен гимринскими пастухами. В присутствии всего населения, Шамиль собственноручно снёс голову изменнику Уллунаю.

Несмотря на старание сжечь дом Шамиля, несмотря на то, что внутренность его была сверху до низу наполнена дровами, стены его остались целы. Шамиль приписывает этот случай особенному благоволению к себе Божию.

В то время, когда происходило убийство Гамзат-Бека, Шамиль был в отсутствии; он поселился в Ашильте и жалел, что погибший имам не последовал его совету, не вернулся в Гоцатль.

ГЛАВА IV.

Упорство Шамиля в принятии на себя звание имама. Избрание его в имамы. Отзывы о нём недоброжелателей и возражения на эти отзывы. Характеристика горцев. Администрация Шамиля. Его кодекс. Тарикат и Шариат. Намаз. Оригинальные приговоры над двумя преступниками. Религиозная терпимость Шамиля. Телохранители. Чалмы.


По смерти Гамзат-Бека, Шамиль созвал тотчас совет для избрания народу предводителя, назначив сборным пунктом урочище Готлокаль. Всё общество единодушно избрало имамом Шамиля, который отказался принять на себя обязанности, сопряжённые с большими неприятностями и горькими испытаниями; но он вызывался быть помощником нового имама и предложил народу избрать Сагида Игалинского, известного учёного, бывшего учителем Гамзат-Бека. Сагид, сознаваясь в слабости своего характера, признал себя неспособным взяться за обязанность имама и предложил совету употребить всё старание для убеждения Шамиля принять на себя власть правителя народа. Совет вторично обратился к Шамилю с увещаниями согласиться на предложение народа; но и на этот раз он отказался внять народным мольбам, предложив выбрать имамом Гази Каратинского и вызвался быть его помощником. Последний также отказался от предложенного ему звания и сделал упрёк Шамилю за его упорство. Народ начал уже понемногу расходиться. Наконец Шамиль, сознавая, что в другое время трудно будет собрать его, боясь беспорядков, согласился на принятие на себя трудных обязанностей имама. Таким образом, Шамиля почти насильно заставили быть имамом.

В известный день, кадий и народ собрались в Ашилтскую мечеть и послали за Шамилём. Он пришёл туда пешком с пятью мюридами и сел в михраб (место, где кадий совершает общественную молитву). Тогда кадий обратился к нему с вопросом. «Согласен ли ты быть нашим имамом?» Шамиль ответил: «Согласен». Кадий начал молиться об упрочении имамства Шамиля, о продлении его жизни, о даровании счастья народу, признававшему над собой его власть; затем, кадий поднял руки к небу и произнёс: «Фатиха» (быть по сему); по обычаю, он погладил обеими руками бороду. Народ отвечал: аминь, аминь, аминь! и гладил бороды. По окончании обряда, кадий, учёные и народ подходили к Шамилю, целовали ему руку, говоря: «да будет благословенно твое имамство!»

В журналах 50-х и 60-х годов печатались совершенно ошибочные мнения о Шамиле и о его избрании в имамы, выставляя его честолюбцем и интриганом. Например: Сулейман Эфенди пишет: (Кавказ, 1847 г. № 59). Шамиль был самозванец, а не избранник народа; он не может быть главою мюридов и правоверных, потому что происходит не от Гкурейшов; поступки его противны священному шариату.

Такое разногласие во взглядах на избрание Шамиля в имамы произошло от разделения мусульман на две враждебные партии. Нерешимость Магомета назначить себе наследника послужила к этому разделению. Не оставив после себя наследников, он не указал на преемника себе. Али, двоюродный брат Магомета, женатый на единственной его дочери и Абубекер, отчим его, стараясь сделаться преемниками пророка, различно толковали его учение, отчего произошли несогласия. После смерти Абубекера, Омар, за ним Осман продолжали споры с Али, следствием которых было разделение мусульман на две секты - суннитов и шиитов. Сунниты признают истинными наследниками Пророка: Омара, Османа и еще четырёх других. Шииты убеждены, что законным наследником Магомета был зять его Али, первый принявший магометанство.

Шииты требуют, чтобы имам был назначаем из семейства Гкорейшов с условием признания его безгрешности, его совершенства над всеми современниками. Под словом безгрешность они разумеют отчуждение всякого рода умышленного преступления, действием или словом против веры и её святыми, отсутствием лжи.

Сунниты не считали, что имамы и халифы должны считаться безгрешными и избрание их целым обществом в это звание имело у них полную законную силу.

Если бы Шамиль не был избранником народа, он не мог бы в продолжение тридцати лет быть всесильным его правителем!

Статьи о бывшем кавказском герое отличаются своим противоречием, как относительно его биографии, так и в описании его характера, его поступков и наружности.

Г. Ильин пишет в «Историческом Вестнике» 1885 года: «Шамиль, узнав о смерти Гамзат-Бека, провозгласил себя: Иммамуль-Аазамом (Наместником Пророка). Газеты перепечатали эти неверные известия. Кази-Магомед, Гамзат-Бек, были избранниками народа. Шамиль, любимец и верный мюрид первого, шедший с ним рука об руку на смерть, необходимый советник и помошник Гамзат-Бека; своим мужеством, умственными и нравственными качествами не имевший себе равного, не мог не быть избранным властелином народа. Шамиль говорил в Калуге, что он желал избегнуть имамской власти, постигая вполне те препятствия, которые ему предстояли для достижения своей высокой цели. Лгать Шамилю не было никакой надобности, когда он был уже нашим военнопленным.

Г. Савинов пишет в «Сыне Отечестве»: «Шамиль был первым в совете и последним в бою. Такое мнение о герое, признанном всеми народами, носящем на себе девятнадцать тяжких ран — совершенно непонятно и даже удивительно. Г-н Богуславский справедливо замечает («Военный Сборник» 1859 г.): «Не в совете же Шамиль получил девятнадцать ран, из которых нет ни одной огнестрельной. Полагаю, что нет ни одного военного человека в России, который согласился бы с мнением г. Савинова. Упрекать Шамиля в недостатке храбрости невозможно».

Г-н Д. Б.... опровергает сведения, распространяемые г. Савиновым о Шамиле в одном из номеров «Сын Отечества» и прибавляет: «Г. Савинов сообщает о Шамиле такие подробности, которые могли быть известны только самым приближённым к Шамилю. Это обстоятельство наводит тень сомнения в достоверности фактов, приводимых Г. Савиновым».

Но из всех ошибочных взглядов на Шамиля, самое выдающееся своею резкостью и решительным тоном, это мнение Г-на Егорова. Он пишет: «Шамиль был не что иное, как атаман величайшей шайки разбойников, которые покорялись ему волею-неволею, одни слабые — страха ради; другие глупые — почитали его за Пророка, третьи видели в нём хитрого политика».

Для полного опровержения мнения Г. Егорова о Шамиле, приведу слова Г-на Богуславского («Военный Сборник» 1859 г., декабрь):

«Шамиль был человек истинно — добрый. Что касается до его характера, то я успел изучить его настолько, насколько едва ли кому-нибудь удавалось».

К этим словам Г-на Богуславского имею прибавить, что дружба Шамиля к моему мужу и к семье нашей послужила, как нельзя лучше, к изучение его характера и душевных его качеств и даёт мне право утверждать, что Г. Егоров не имел ясного понятия о личности кавказского героя.

Не странно ли читать теперь, вышеупомянутую мною, аттестацию Шамиля, после того сочувствия, которым он пользовался в России, после той симпатии, которую он возбудил во всех, а главное, после того, что Русский Император встретил его как друга, облагодетельствовал его и тем признал в нём истинного героя. Этот факт всего красноречивее говорит в пользу Шамиля и опровергает все нелепые на него наветы.

Казам-бек пишет: «Разумные русские патриоты не ненавидят Шамиля, не гнушаются имени его; он был герой и создатель героев».

О происхождении Шамиля его недоброжелатели печатали, даже лживые вести, будто Шамиль родился от бедного пастуха и, будучи малюткой, бродил из селения в селение с тяжкой ношей на плечах.

Г. Руновский, находившийся при Шамиле в Калуге, пишет: «Администрация и законодательство составляют главную заслугу Шамиля в управлении его дикими горцами».

По мнению Шамиля, характеристику горцев составляет: пьянство, грабёж, необузданное своеволие, дикая невежественность и кровожадность. Все эти пороки, если сдерживались в границах, не охватив с собой все население поголовно, то единственно благодаря страху жестокого наказания, неумолимости суда и казни виновных. Шамиль убедился, что для управления горцами необходима железная рука; он карал смертью за обман, за ложь, за измену, также за разбой и грабёж. Для того, чтобы держать в повиновении свой народ, Шамиль ревностно занялся распространением шариата.

Исламизм имеет двоякое учение: Тарикат и Шариат. Тарикат — высшее состояние духовной силы и добродетели, достигаемый строгим исполнением правил восторженною молитвою, благочестивым созерцанием. Исполнители тариката не должны вмешиваться в светские дела, день и ночь молиться, избрать уединённую жизнь и не употреблять оружия. Последователи тариката называются: шейхами, мюридами, саликами.

Шариат есть закон внешнего богопочитания, основанный на словах Пророка; в этом законе предписания о молитве, поклонении, подаянии, омовении и посте. Исполнители шариата должны проповедовать добродетели, отклонять взаимные неудовольствия, решать споры и тяжбы, определять наказания и мщения за преступления и обиды частным лицам, исполнять пять раз в сутки обряды, наблюдать посты, сходить раз в жизни на богомолье в Мекку. Слово шариат значит по арабски «правильная дорога». Последователи шариата называются: Уллемами, Казиями, Муфтиями и Муллами.

Во время намаза, который мусульмане совершают пять раз в день, правоверный читает сначала молитву Альгам, произнося её, стоя на ногах:

Во имя Бога милосердного и милостивого! Хвала будь Богу, Господу всех тварей, царю в день судный, делающему добро на земле всем и на том свете, имеющему воздать достойное по заслугам каждого! Тебе мы служим, от Тебя помощи просим, наставь нас на путь истинный, на путь благоугодный пред Тобою; отклони от нас путь, навлекающий на нас гнев Твой. Аминь.

Затем, он становится на колени и произносит молитву атах-ятуль; вот цитирование разговора Магомета с Господом и ангелами, во время бытности Пророка на седьмом небе у престола Всевышнего Творца.

Магомет. Почёт, благодать, благочестие, благополучие.

Бог. Приветствую! Это пророк — благодать, Богу моя и тебе почёт!

Магомет. Привет нам и всем благочестивым людям!

Ангелы. Заявляем: что нет Бога, кроме Бога! еще заявляем, что Магомет его Пророк.

Прибавление молящегося: «Просим у Бога милости для Магомета и его потомства».

Основателем религиозного учения «Тарикат» был житель Кюринского ханства Мулла Магомед. Из горцев сильно увлёкшихся этим учением, были: Кази-Магомед, Гамзат-Бек и Шамиль. Но как только Шамиль вступил на общественную деятельность, проникнутый убеждением в необходимости установления порядка в своём управлении, он начал употреблять самые энергичные меры к водворению шариата у горцев. Он говорил народу: Шариат написан пророком, который писал только то, что говорил ему Бог. Человек, не исполняющий требования шариата, не исполняет повелений Бога; такой человек не должен жить ни одной минуты. Если я сделаю что нибудь противное шариату, сейчас же рубите мне голову; если вы не будете исполнять законов, я буду вам рубить головы.

Шамиль изменил однако некоторые постановления шариата, сообразуясь с потребностями своего времени и даже издал свой кодекс «низам», который принёс его необузданному народу нравственную пользу, признанную всеми народами Кавказа. Не есть ли это заслуга перед историей, перед народом и доказательство великого ума?

Слово «имам» означает полновластного правителя всеми делами мусульманского народа, как в духовном, так и в гражданском быту; следовательно, неправильно обвинять его в отступлениии от некоторых постановлений шариата, когда он имел полное право изменять их и издавать новые законы.

По правилам шариата супружеская неверность карается жестоко. За прелюбодеяние назначается смертная казнь, которая состоит в избиении камнями. Преступника сажают в глубокую яму с руками, привязанными к ногам; бросают в него камни величиною с кулак до тех пор, пока не останется признака жизни. Мужчины побивают мужчин, а женщины — женщин.

Для обвинения в преступлении требуется не менее трёх свидетелей, по правилам шариата. Если в преступлении обвиняется женщина, — замужняя или девушка, обещанная кому нибудь в замужество, то преступницы подвергаются смертной казни; так же как и обольстители, не взирая на возраст и звание.

Муж, убеждённый в неверности жены, имеет право её убить; если же в деле жены он не хочет законного показания, то должен простить обоих.

Если в преступлении обвиняется девушка, не обещанная в замужество, то её и любовника её, если он холост, наказывают публично ста ударами розог.

Непослушание на войне наказывалось смертью.

За трусость на войне привязывались куски шерсти на руку и на затылок.

По установлению Магомета, добыча, головы и имущество побеждённых, их жёны и дети становились собственностью победителей.

Если изменник бежит к русским, то с десяти поручителей взыскивалось пятьдесят рублей. Сакля бежавшего сжигалась, а его брат, отец или сын заключались в яму до тех пор, пока не сообщат о себе бежавшему. Но так как бежавший не возвращался в аул, то невиновный его родственник через некоторое время освобождался.

За заслуги и храбрость Шамиль установил чины, ордена и знаки отличия.

Высшим административным учреждением Шамиля был «Диван», верховный совет. Председателем его был имам; а членами были люди, известные своею учёностью и заслугами.

Приведу здесь два случая остроумного и оригинального решения суда Шамиля над двумя виновными.

Кази-Магомед был в ссоре с Сагидом-Эффенди, известным уже читателям, за то, что он любил вино и склонял народ к пьянству. Когда Кази-Магомед сделался имамом, собрал войско и пошёл на Хараканы, где жил Сагид. Подойдя к селению, он послал Шамиля с отрядом, приказав сжечь дом виновного. Сагид удалился из Харакан ранее прибытия Шамиля, который, вошедши в селение, обратился к народу со следующими словами: Сагид учит вас пить вино, несите же всё ваше вино сюда; выливайте его в дом Сагида. Приказание было исполнено и комната Сагида-Эффенди до того была залита вином, что вся деревянная посуда всплыла наверх. После этого Шамиль уехал, оставив невредимым дом Сагида.

Если бы Кази-Магомед сам поехал чинить расправу с виновным, вероятно, он не так снисходительно обошёлся бы с ним и сжёг бы его дом.

Второй случай исполнения приговора над преступником ещё остроумнее.

Черкес, рубя дрова, взял в плен еврея, русского маркитанта и посадил его сзади себя верхом на кони. Еврей, дрожа от ужаса, выдернул из-за пояса черкеса топор и, убив его, столкнул с лошади и поскакал, но был пойман другим черкесом и приведён им к Шамилю. Имам приказал: семью убитого черкеса наградить; черкеса, поймавшего вновь еврея, высечь за то, что он на месте не убил жида; а жиду сказал: «прощаю тебя за то, что в первый раз в жизни вижу храброго жида».

Шамиль не был таким фанатиком, как о нём пишут; доказательством тому служит его религиозная терпимость; он дозволял нашим раскольникам, бежавшим в горы, строить новые часовни, поддерживать разбросанные древние храмы, свободно отправлять в них богослужение, не требуя за зти права ни податей, ни повинностей. В окрестностях Веденя существовало несколько раскольничьих скитов.

У Шамиля было двести человек телохранителей; они набраны были из аула Чиркей, самого враждебного русским. Когда Шамиль принимал своих наибов и правителей, или пленного офицера, телохранители становились полукружием сзади Шамиля, держа над головою его ружья с взведёнными курками и пистолеты, направленные на представляющегося. Когда Шамиль выезжал, телохранители окружали его со всех сторон и один из них: якуб (т. е. головосек) ехал впереди всех, держа в руке широкую секиру на древке и восклицал: Иммамуль Аазам; а прочие мюриды телохранители громко произносили в один голос: Ага иль Аллах, т. е. Един Бог и кроме Него нет Божества!

Шамиль ездил на белом коне, у которого голова и передняя половина туловища были белые, а задняя серая в крупных яблоках.

Чтобы поднять еще более мюридизм в глазах народа, Шамиль установил особые правила, по которым весь народ носил чалмы, как символ мюридизма. Муллы носили зелёные чалмы; наибы — желтые; сотенные начальники — пёстрые; чауши (глашатаи) — красные; чаджи или лица, бывшие в Мекке — коричневые; палачи — чёрные; а все остальные жители — белые.

С покорением Чечни и Дагестана, русское Правительство разрешило носить чалмы только тем, кто был в Мекке.

Имам ввёл за обиды денежный пени, заменявший кровавую месть; ослабил разделение сект: Суннитов и Шиитов.

ГЛАВА V.

Начало войны Шамиля с Россией. Кавказская линия. Переселение в Ашильту. Убийство Булач-Хана. Мугамет-Мирза — новый правитель Аварии. Занятие Хунзаха генералом Фези. Темир-Хан-Шура. Ахульго. Возмущения в Кубинской провинции и других. Покорение Тилитлинцев. Кибит-Магом. Шамиль изъявляет покорность и поселяется в Чиркате. Свидание Шамиля с Клюки-фон-Клюгенау. Отказ Шамиля ехать в Тифлис. Набеги Шамиля. Экспедиция 1839 года. Взятие Ахульго. Шамиль спасается. Джемал-Эддин аманат. Усмирение Чечни и новые волнения. Эпизод с матерью.


Шамиль воевал с Россией с 19-го сентября 1834 года, по 26-е августа 1859 г., всего 24 года, 11 месяцев и 7 дней. Главным театром войны был Дагестан, пересечённый не широкими, но быстрыми речками, протекающими между высоких утёсистых гор, почти сплошь поросших непроходимыми лесами. Здесь, в ущельях гнездились враждебные нам племена, окружённые аулами горцев, подчинившихся русскому владычеству и цепью казацких станиц и укреплений, известных под названием Кавказской линии.

Мы оставили Шамиля в ауле Гимры, куда он поехал после кровавой стычки с ханами Аварии и их мюридами. Но здесь он не долго оставался. Близкое соседство с нашими владениями заставило его переселиться в Ашильту, где он, почти по принуждению, принял на себя власть имама.

Пятнадцать дней после своего избрания, Шамиль отправился из Ашильты в селение Атлада (в Койсубу) и послал пятьдесят человек в Гоцатль с приказанием привезти казну и сокровища Аварской ханши Паху-бике и сына её, Булач-хана. Имам отправил всю казну в Ашильту, а Булач-хана оставил в селении Харачи, близ Унцукуля и приказал жителям кормить и хранить его. В этот же день Шамиль услышал, что отряд русских приближается к Гимрам, после жаркой перестрелки русские вернулись к Эрпелям, а Шамиль возвратился в Ашильту.

Здесь начало его управления Дагестаном ознаменовалось кровавым эпизодом. Он приказал привезти молодого Булач-хана и бросить его в реку с моста между Унцукулем и Гимрами.

Шамиль говорил в Калуге полковнику Богуславскому, что он не желал смерти Булач-хана, но народ требовал его гибели, боясь, что когда он вырастет, то, поддерживаемый Русским Правительством, отомстит Дагестанцам за убийство своей матери и братьев.

Спустя месяц после убийства Гамзат-бека и избрания Шамиля в имамы, генерал Клюки-фон-Клюгенау, начальствующий войсками Северного Дагестана, прибыл с отрядом в Гоцатль. Здесь, после совещания с русским начальством, ханами и почётными лицами, он назначил правителем Аварии сына Аслан-хана Казикумухского Мухамеда мирзу. Двадцать человек из каждого селения были приведены к присяге в верности Русскому Царю. Генерал Клюгенау приказал сжечь селение Гоцатль.

Шамиль прожил в Ашильте четыре года. В 1835 и 1836 году число приверженцев Шамиля значительно увеличивалось; он начал усиливаться, нападать на Аварию, разорять селения жителей. Аварцы обратились к Главнокомандующему с просьбою о помощи. Средства наши были усилены. Барон Розен послал в мае 1837 г. Генерал-майора Фези в Аварию с отрядом, который расположился в Хунзахах и небольших укреплениях: Балаканы, Унцукуль, Цатаних, Ахальчи и Гоцатль. Для ограждения Шамхала Тарковского от покушений Шамиля, возведена в 1837 году крепость Темир-хан-Шура.

Главное внимание Шамиля было обращено на общество Койсубу, откуда он мог предпринимать нападения во все стороны на владения Шамхальские, Мехтулинские, на Аварию и на сообщения наши с Хунзахом. Здесь, на правом берегу Андийского Койсу, Шамиль устроил опорный пункт для действий и верное убежище на случай неудачи; эту укрепленную скалу он назвал «Ахульго».

Возмущение в Кубинской провинции в 1837 году волнения в Табасаране и Каракайтахе, набег Лезгин в 1833 году на город Нуху, отвлекли наши войска от Северного Дагестана; поэтому, предположенная экспедиция 1838 г. против Ахульго с генералом Фези не состоялась; он должен был спешить в южный Дагестан.

Затем, начались беспорядки в селении Телетль, где правитель его, Кибит-Магом, славящийся своею храбростью, сжёг тридцать три человека жителей с их жёнами и детьми, говоря, что он поступает по шариату. Генерал Фези, узнав об этом, выступил с отрядом против Кибита-Магома и окружил Телетль. Шамиль с Кибит-Магомом заперлись в мечети и двадцати саклях. Не имея сил защищаться, Шамиль решился спастись хитростью. Он послал секретно к Аварскому Могамед Мирзе-хану просить его устроить мир между ним и русскими. Мирза-хан успел склонить к этому генерала Фези. Шамиль изъявил покорность нашему Правительству и обещал прекратить свои враждебные действия; в залог верности он и сообщники его выдали аманатов, в числе них был внук сестры Шамиля, Гамзат-Бек.

Генерал Фези возвратился в Хунзах; таким образом, Шамилю удалось освободить страну от русских войск; сам же он отправился в Чиркат и распустил своих приверженцев по домам.

В этом же году Шамилю было предложено воспользоваться приездом Государя Императора в Закавказский край для изъявления верноподданнических чувств и просить прощения о совершённых им проступках.

Предложение это было поручено передать Шамилю начальствующему войсками Северного Дагестана, генералу Клюки фон Клюгенау с тем, чтобы он склонил Шамиля к поездке в Тифлис.

Генерал Клюки написал письмо Шамилю с увещанием назначить место и час свидания; на это имам согласился. Он явился в сопровождении двухсот вооружённых горцев. Г-н Клюки-фон-Клюгенау убеждал Шамиля ехать в Тифлис. Имам ответил, что совершенно согласен отправиться туда, но что без согласия Кибит-Магомы, Кади-Абдуррахмана и Ташав-Гаджи не может решить этого дела, потому что они клялись ничего важного без обоюдного согласия не предпринимать. При этом свидании находился адъютант генерала Клюки, поручик Евдокимов, будущий деятельный участник в пленении Шамиля в Гунибе.

По окончании совещаний, ген. Клюки с Шамилём поднялись с бурки и стали прощаться; первый протянул имаму руку, которую Шамиль хотел взять, но... при этом случился эпизод, едва не причинивший гибели всем нашим.

В одно мгновение мюрид Сурхай, очень уважаемый горцами за чрезвычайную храбрость, отвёл руку Шамиля, сказав, что имаму правоверных не прилично подавать руку гяуру. Генерал Клюки-фон-Клюгенау, до крайности вспыльчивый, вспыхнул, поднял свой костыль и замахнулся на Сурхая. Ещё секунда, удар по голове свалил бы чалму Сурхая, что для фанатика мюрида было бы ужасным оскорблением; его кинжал вонзился бы без сомнения в смелого генерала. Горцы, как тигры, прыгнули к своим предводителям; жизнь наших была в опасности. В эту минуту Шамиль явился спасителем: одной рукой он удержал костыль на воздухе другой схватил руку Сурхая, взявшуюся за кинжал, крикнул своим мюридам отойти и стал просить генерала удалиться; но последний, страшно рассерженный, презирая опасность, осыпал бранью Сурхая. Поручик Евдокимов, подбежав, схватил генерала за полу сюртука, отвёл его назад, а сам остался поговорить с Шамилём. Таково было первое знакомство двух лиц. которые встретились на Гунибе совершенно при других обстоятельствах.

Вернувшись после свидания с генералом Клюки к себе в Чиркат, Шамиль начал убеждать всех своих мюридов в пользе его поездки в Тифлис; но горцы упрекали его в намерении изменить шариату, который он сам же начал вводить и клялись, что если он действительно вздумает ехать в Тифлис, то они убьют его. Вследствие этих доводов Шамиль ответил генералу Клюки, что ему невозможно ехать в Тифлис. На последнее увещание генерала Клюки, Шамиль отвечал уже другим тоном. Он писал: «Докладываю вам, что я решился, наконец, не ехать в Тифлис, если даже изрежут меня на куски; потому что я многократно видал от вас измены, всем известные».

Во время пребывания Шамиля в Чиркате, он был почти в наших руках. Жизнь скольких героев была бы сохранена, если бы удалось склонить его к миру с Россией!

В Чиркате Шамиль прожил два года. В этот промежуток времени он делал набеги на окрестные селения Койсубу. Несколько раз нападал он на селение Унцукуль; жители его держались упорно против неприятеля; наконец Шамиль разбил их и вернулся в Чиркат.

Затем, перейдя Аварское Койсу, Шамиль внезапно напал на покорное нам селение Иргиной и повёл свой отряд на Аргуани; после жаркой перестрелки, скопища Шамиля рассеялись. 21-го мая наш главный отряд выступил из крепости «Внезапной» с целью завладеть аулом Буртунай, призывавшим к себе Шамиля. Он сам пришел на помощь этому аулу с 3–4 тысячами человек. После жаркой перестрелки, аул был взят, а горцы разбежались.

Шамиль, после претерпевшей им неудачи при Аргуани, слыша о приближении русских, заперся в крепости Ахульго с 2,000 человек войска; из них 100 человек самых отчаянных мюридов, предводимых Али-Беком, заперлись в Сурхаевой башне. Постройка эта была возведена на остроконечной крутой горе, возвышавшейся впереди нового Ахульго. Старое и Новое Ахульго занимали два огромных утёса, разделённых между собою ущельем реки Ашильты. Шамиль поторопился послать в старые общества Дагестана для собрания новых скопищ: Ахверды Магома в Богулял; Сурхая в Ихали; Галбаца в Анди.

12-го июня наш отряд перешёл на правую сторону Койсу под предводительством генерала Граббе. 16-го июня приступлено было к штурму, но неуспешно. Неприятель защищался с чрезвычайным упорством. С каждым боем Шамиль лишался кого нибудь из самых близких. Когда русские ворвались в передовую часть укреплений, мюриды потеряли голову и готовы были бежать. Тогда женщины с малолетними детьми бросились вперёд и остановили бежавших. Эти героини, переодетые в мужские платья, сами упорно дрались в передовых укреплениях.

Пока Шамиль имел сообщение с левым берегом Койсу, он мог постоянно возобновлять свои силы и средства; поэтому, генерал Граббе начал полную блокаду крепости с обеих сторон. Шамиль, видя настойчивость, с которою продолжалась осада, старался войти в переговоры с ген. Граббе и выбрал посредником своим Джемал-Эддина.

Генерал Граббе отвечал, что только тогда вступит в переговоры, если Шамиль изъявит желание покориться Русскому Правительству и выдаст предварительно сына своего в аманаты; на это предложение Шамиль не согласился.

12-го августа Шамиль выслал парламентёра из Ахульго. Переговоры тянулись четыре дня, но без успеха. В ту же ночь возобновилась перестрелка; наконец, Шамиль, потеряв надежду удержать Ахульго, выставил белый флаг в знак перемирия. На стороне неприятеля был такой урон что в продолжение более суток горцы убирали тела убитых.

Утром, 19-го числа, генерал Пулло взошёл в Ахульго; но переговоры и на этот раз не привели к цели. 21-го августа штурм возобновился. Однако, в ту же ночь Шамиль решился сам оставить Ахульго с семейством и верными мюридами; сын его, Джемал-Эддин, был взят в аманаты.

Одиннадцать недель длилась осада Ахульго, ознаменованная неслыханным геройством наших войск и стоившая нам три тысячи человек убитыми и ранеными. Шамиль едва спасся от плена, спустился по обрыву, скрылся в одну из пещер, над рекою Койсу. Не легко было выгнать неприятеля из пещер, находившихся в отвесном обрыве над берегом Койсу. Более тысячи трупов неслось по реке. Девятьсот человек стариков, женщин и детей взято в плен. Некоторые выхватывали штыки у часовых и бросались на них. Во время осады, Шамиль лишился жены своей, Джагараты, младенца сына Сагида, двух племянников и других родных. Вследствие стольких кровных потерь, жажда мести к гяурам в нём возгорелась еще более. Он пробрался тихо ночью к нашим секретам и уничтожил их. Во время осады крепости он роздал всем женщинам кинжалы с тем, что если они не успеют спастись или заколоть себя, чтобы они бросились в реку. Сестра Шамиля, Фатимат, не желая быть в плену у гяуров, предпочла кончить жизнь в реке Койсу.

Три дня скрывался Шамиль под скалою, а на четвёртый бежал в Баяни. Жители этого аула, окружённого лесными дебрями, всегда отличались непокорностью и не скрывали своей ненависти к русским. Они охотно оказали гостеприимство Шамилю. Начавшиеся в это время волнения в Чечне, побудили его избрать пребыванием Шубуты, откуда ему удобнее было наблюдать за движением неприятеля.

Вслед затем генерал Клюки фон Клюгенау пошёл на Чиркеевцев, пожелавших передаться Шамилю, разбил их и заставил покориться; Салатавия, Аух, Андия последовали им.

Зимой с 1839–1840 год, Чечня, только что усмирённая, вновь взбунтовалась. Кавказское начальство пожелало обезоружить чеченцев; им предлагали уплачивать подати не деньгами, а оружием; всё население решилось лучше умереть, чем рисковать дать себя перерезать. Шамиль, обрадованный благоприятными обстоятельствами, старался окончательно взбунтовать чеченцев и переселил их в Чёрные горы, где они были в большей безопасности от русских. Все горы, наполняющие Чечню, Ичкерию и Аух, покрыты строевым лиственным лесом, отчего по наружному виду называются чёрными, в отличие от снеговых. Через пять месяцев после бегства из Ахульго, восемь аварских деревень и некоторые койсубулинские общества признали власть Шамиля. Кибит-Магом Телетлинский взбунтовал соседние общества и Шамиль назначил его их наибом. Менее, чем через год после взятия Ахульго, Шамиль явился во главе многочисленного, воинственного народа. Он сумел привлечь к себе всю Большую и Малую Чечню; к ним пристали Ауховцы, Ичкеринцы и Карабулаки.

Непокорная нам Чечня, изнемогая от нашествия наших войск, решилась наконец обратиться к Шамилю с просьбою, чтобы он защитил её или дозволил признать над собой власть России. Но как и через кого приступить к грозному имаму с такой рискованной просьбой? Избрали депутатов; но и они знали, что за одну мысль о покорении их России, им угрожала неизбежная смерть. Внезапно пришла депутатам счастливая мысль передать свою челобитную Шамилю через его мать, которую он горячо любил. Имам исполнял все желания и просьбы матери, как завет священного корана. По её просьбам сын часто прощал приговорённых к смерти, возвращал имения ограбленным и каждый день толпа народа окружала саклю старушки, славившейся своею добродетелью.

За ходатайство Баху-Меседу перед сыном, чеченцы предложили ей 200 туманов (2,000 р.) награды. Старушка соблазнилась деньгами и передала Шамилю просьбу чеченского народа. Как страшным громом имам был поражён словами матери. Она явилась перед ним как отступница закона Магомета, как нарушительница его законных прав над народом, единогласно избравшим его своим повелителем. Он ничего не ответил матери и заперся в своём кабинете.

На другой день Шамиль отправился в мечеть, чтобы поститься и молиться до тех пор, пока не услышит святую волю Пророка. Жителям аула он приказал собраться на площади вокруг мечети и оставаться там в беспрестанной молитве, пока он не выйдет из своего заключения.

Проходит день, другой, дверь мечети остаётся затворённою. Настаёт третий день; депутаты ждут со страхом и трепетом решения имама. Народ обессиленый от поста и бессонных ночей, с трудом подымается на ноги. Трудно себе представить те моральные страдания, которые Шамиль должен был пережить эти три дня! Какое средство придумать, что бы дать всем подданным Чечни почувствовать всю глубину их преступного шага, а с другой стороны удовлетворить сыновние чувства назначением матери возможно меньшего наказания! Простить — немыслимо; наказать — слишком тяжело!

Наконец, по истечении трёх мучительных дней, дверь мечети отворилась. Шамиль вышел на плоскую крышу своей сакли, бледный, печальный; глаза его были налиты кровью, как-бы от продолжительных слез.

Через несколько минут двое мулл ввели на крышу мать имама, покрытую белой чадрой; неровными шагами двигалась бедная женщина и стала лицом к лицу со своим сыном.

Шамиль, подняв мутные глаза к небу, произнёс слабым голосом: «Великий Пророк Магомет! Святы и неизменны веления Твои! Да исполнится правый суд твой, в пример всем последователям корана.»

«Жители Дарго! Я должен объявить вам страшную весть. Чеченцы, изменяя долгу правоверных, забывая клятву, принесённую ими пред лицом Аллаха и Магомета, в преступных сердцах своих положили дерзкое намерение покориться гяурам и не устыдились прислать в Дарго депутатов, которые, чувствуя гнусность своего намерения, обратились к несчастной моей матери; она, как слабая женщина, решилась ходатайствовать за безумных чеченцев. Я трое суток молился и просил Аллаха, чтобы он научил меня как поступить с Чечнёй. Дозволить ли чеченцам принять власть гяуров? Аллах отвечал: «кто первый высказал тебе постыдное намерение, дай тому сто ударов плетью. Увы этот первый — была мать моя и по воле Аллаха я должен дать ей сто ударов!»

Народ пришёл в ужас от этих слов имама. Бедная мать испустила жалобный вопль. По знаку Шамиля мюриды сорвали с неё чадру и ухватили её за руку. Шамиль, взяв плеть, отсчитывает ей пять ударов; при последнем она лишилась чувств, Шамиль, поражённый этим убийственным зрелищем, бросает плеть и падает к ногам матери. В народе послышались рыдания; многие, простирая руки к мечети, молились о пощаде своей благодетельницы.

Через несколько минут имам встаёт с радостным лицом; счастливая мысль озаряет его и он говорит: Я просил Аллаха о помиловании и он приказал, чтобы остальные девяносто пять ударов я принял на себя. Теперь бейте меня; да смотрите, если кто пропустит хоть один удар, того я заколю сейчас.

Шамиль терпеливо выдержал удары; встал и совершенно спокойным голосом сказал: «Где эти злодеи, за которых мать моя потерпела позорное наказание?» Несчастные четыре депутата были привлечены к ногам повелителя. В ожидании своей смерти они читали отходные молитвы; Шамиль поднял их собственными руками и сказал: «Вы видели, что здесь было; возвратитесь к народу вашему и расскажите в ответ на безрассудное его требование, что вы здесь видели и слышали.»

Можно себе представить, как внушительно и потрясающе подействовало это происшествие на чеченцев.

Происходил ли вышеописанный эпизод в жизни Шамиля или он вымышлен — неизвестно; о нём упоминается во многих журналах. Но если это прискорбное для Шамиля происшествие и случилось, то судить о нём христианину и европейцу весьма трудно; надо быть фанатиком-магометанином, таким же могущественным, влиятельным повелителем дикого, необузданного народа, каким был Шамиль, чтобы понять, почему он был вынужден к такому по нашим понятиям, возмутительному поступку. Не употреби он сильного средства для вразумления чеченцев, другие селения и общества последовали бы примеру последних и власть Шамиля на Кавказе превратилась бы в ничто.

Удивительно ли, что Шамиль дорожил своею властью и своё могущество на Кавказе ставил выше всего; он приобрёл и то и другое своею кровью и двадцатилетнею борьбою с Великою Державой! Он смягчил наказание матери по возможности, а сам, ни в чём неповинный, принял унизительное для правителя народа наказание почти всецело на себя. Как бы в искупление за причинённые страдания матери, он наложил на себя наказание, в двадцать раз сильнейшее.

ГЛАВА VI.

Поражение генерала Галафьева при Чечне. Переселение в Дарго. Неудачная экспедиция генерала Граббе. Осада Шамилём Унцукуля. Гибель отряда полковника Веселицкого. Взятие Шамилём Гергебиля. Г-н Фрейтаг разбивает его в Казанищах при неудачном походе на Шуру и Низовое укрепление. Генерал Пассек разбивает Шамиля. Занятие нашими войсками Анди. Князь Барятинский ранен. Смерть полковника Веселицкого и 10 офицеров. Взятие Дарго. Сухарная экспедиция. Занятие Аргунского ущелья. Шамиль в Ведено. Кошечка Шамиля. Военное искусство Шамиля. Регулярное войско. Поражение Шамиля при Кутишах. Князь Аргутинский разбивает Кибит-Магома. Взятие Гергебиля князем Аргутинским. Взятие укрепления Ахты. Осада Чоха. Неудачный поход Шамиля на Гумаши. Поражение его при Турчи-Даге, Авгуре и Мичике. Занятие Закотал. Экспедиция в Грузию. Пленение княгинь Чавчавадзе и Орбелиани и князя Грузинского. Переход князя Аргутинского через снежные хребты. Поражения Шамиля.


После отложения от России Чечни в 1840 году, ближайшие в ней деревни к Дагестану изъявили свою покорность Шамилю. Генерал Галафьев двинулся в Малую Чечню с целью наказать жителей за измену, но понёс сильное поражение при Валерике. В этом же году Шамиль поселился в Дарго, в большой Чечне. Здесь в ста верстах от Темир-хан-Шуры он жил в деревянном доме, выстроенном попавшимися в плен русскими солдатами.

В 1842 году экспедиция генерала Граббе в Ичкерию причинила нам большие потери.

В 1843 году, пользуясь недостаточностью наших войск, Шамиль старался вытеснить нас из Аварии. В Августе он собрал у Дылыма значительное войско; сделав менее чем в сутки переход в 70 вёрст, явился перед Унцукулем, занятым одною ротою и трёмя орудиями. Получив известие об осаде Унцукуля, генерал Клюки-фон-Клюгенау поспешил в Аварию с первыми войсками. находившимися под рукой. Полковник Веселицкий, начальствуя Цатанихским гарнизоном, желая скорее подать помощь Унцукульцам, собрал из ближних укреплений четыре роты (350 ч.) и двинулся с ними при двух орудиях на выручку Унцукуля.

28-го числа августа месяца, полковник Веселицкий подошёл к атакованному селению, но слабый отряд его был истреблён мюридами. Унцукуль, после четырёхдневной осады был взят; полковник Веселицкий с 10 нашими офицерами попался в плен горцам.

Затем, Шамиль двинулся против других укреплений Аварии и менее, чем в две недели овладел всеми, исключая Хунзаха.

В октябре 1843 г. Шамиль двинулся на Гергебиль, занятый двумя с половиною ротами; горцы ворвались в укрепление только тогда, когда в живых осталось пятьдесят человек защитников.

После взятия Гергебиля, Шамиль двинулся в Мехтулинское ханство; всё общество восстало и увлекло за собой Шамхальство. Затем, Шамиль обложил Шуру и Низовое укрепление, но генерал Фрейтаг разбил его при Казанищах. Шамиль бежал в Эрпели и вернулся в Дарго через Гимры.

Чтобы остановить успехи Шамиля, в 1844 году, на Кавказ был прислан 5-й корпус, но прежде его прибытия имам вторгся в Северный Дагестан с 20,000 войска и был разбит храбрым генералом Пассеком, который пал геройскою смертью во время сухарной экспедиции, лично выбивая горцев из завала в голове своей роты навагинцев.

В конце 1844 года князь Воронцов заменил генерал-адъютанта Нейдгарта и вознамерился пройти Большую Чечню и Андию, чтобы стеснить Шамиля в неприступных до тех пор убежищах.

Горцы возобновили свои набеги на многих пунктах. Наши войска, преодолев чрезвычайные препятствия при перевале Кырк, при спуске по узкой дороге, вьющейся над горным обрывом, в Гумбет, при занятии крутой горы Анчимер, проложили себе путь к Андийским воротам. Шамиль предал огню все богатые селения Андии. Наши заняли селение. В деле при Анди полковник князь Барятинский был ранен; полчища горцев были рассеяны, а Шамиль спасся бегством с десятью наибами.

В 1845 году Главнокомандующий, князь Воронцов, двинулся с 3-х сторон внутрь Дагестана и остановился в Буртунае. Шамиль, предвидя, что он должен будет удалиться из Дарго, приказал убить нашего полковника Веселицкого и десять человек офицеров, находившихся с ним в плену. Шамиль рассказывает так об этом кровавом происшествии:

Переговоры о выкупе этих пленных шли задолго до Даргинской экспедиции. Шамиль ожидал предложенных ему условий; они заключались в обмене офицеров на пленных горцев, список которым обещан был вскоре. Но вместо списка найдена была в присланном для пленников печёном хлебе записка, которою они приглашались мужаться и потерпеть немного, так как вслед за запискою идут к Дарго наши войска. Шамиль рассудил, что естественно стараться избирать всевозможные средства к освобождению пленных более удобным способом: но убеждение в неверности христиан утвердилось в Шамиле этой запиской, а близость срока появления наших войск побудила его объявить пленным, что если отряд наш придёт в Дарго не так скоро, то он спасёт их потому, что будет иметь время перевести их в другое, безопасное место; в противном случае они должны приготовиться к смерти.

С приближением нашего отряда к Дарго, собрались старшины всех окрестных обществ, выразили покорность Русскому Правительству и объяснили, что они с величайшею искренностью сохранили бы преданность России, если бы в соседстве не жил Шамиль, которому они не могут сопротивляться; при этом они высказали несколько жёстких слов о Шамиле в присутствии верховного совета; рассказывали о его значении, о средствах, какие он принимает, чтобы держать в покорности подчинившийся ему народ. Всё это было сравнено с личностью и значением обыкновенного разбойника, которого очень легко схватить.

Подвергаясь не столько чувству оскорбленного самолюбия, сколько требованию окружавших его лиц, Шамиль дал свое согласие на умерщвление пленных.

6-го июля Главнокомандующий выступил с сильным отрядом к Дарго. Войска наши шли по обрывистым оврагам, по дремучему Ичкеринскому лесу, по едва проходимым тропинкам, загромождённым завалами. На протяжении семи вёрст надо было пролагать себе путь под градом пуль; каждый шаг стоил крови. Главнокомандующий распоряжался сам двумя ротами навиганцев, платье его было прострелено пулями, но ни одна не коснулась его. Солдаты говорили, что он заговорён; подле него убили его адъютанта.

Узнав о приближении наших войск. Шамиль выступил в селение Алмах со всеми наибами и со всем войском. Он сказал наибам: «Главнокомандующий идёт на нас со всеми силами Кавказа. Цель его или истребить нас, или заключить с нами мир. Знайте, что если кто нибудь из вас будет просить меня помириться с русскими, то я убью того». Эти слова Шамиль подтвердил клятвою. Все наибы поклялись, что будут сражаться. Жителям Дарго он велел выселиться в Чечню. Кровавый бой продолжался четыре дня. Шамиль, видя своих мюридов выбитыми из таких местностей, которые и без обороны считались неприступными, не отважился оборонять Дарго. Он старался разрушить свое убежище, а сам, на другой день, ушёл в окрестные леса и горы, занял пути в Андию.

Недостаток продовольственных запасов в главном отряде по занятии Дарго, вынудил князя Воронцова выслать колонну за провиантом на перевал, ведущий в это укрепление из Анди, куда в то время был подвезён провиант. Движение этой колонны названо войсками «сухарной экспедицией». Высланные войска, во время следования к перевалу и обратно, выдержали нападения неприятеля, понесли огромные потери и успели доставить в главный отряд запасов, вместо десяти, только на три дня. По теории, каждый солдат должен был принести сухари своему товарищу; на деле вышло, что наш отряд не принёс почти вовсе сухарей, но доставил много раненых. Решено было военным советом идти обратно через Герзель-аул, на что было употреблено десять дней, сопряжённых с огромными затруднениями.

После Даргинской экспедиции граф Воронцов занялся устройством сильных укреплений на передовой линии в прибрежном Дагестане с целью лишить горцев удобства для вторжения в наши пределы.

Шамиль переправился на правый берег реки Аргуни и отступил на семь вёрст в ущелье Ах Верды. Наши заняли Аргунское ущелье и заставили Шамиля покинуть Чечню. Имам перенёс свою резиденцию в Ведень, в Ичкерии, служившей ему местопребыванием в продолжение четырнадцати лет. Здесь слава его возрастала в продолжение пяти лет.

«Дарго» на Ичкерском наречии и «Ведень» на Чеченском, значат одно и то же: «плоское место». Поселившись в Ведено, Шамиль строго запретил своему народу называть это место настоящим его именем и дал ему название: «Дарго-Ведено», чтобы показать русским, что если они взяли одно Дарго, то у него есть ещё много других. Недалеко от аула Шамиль приказал выстроить просторный дом для своего семейства, а для себя небольшой флигель с мезонином, состоявшим из одной каморки. Жилище своё Шамиль укрепил рвом, палисадом из толстых брёвен и стеною, которую вооружил пушками.

Жёны Шамиля имели каждая свои отделения из трёх комнат; но они находились там тогда только, когда ожидали посещения имама; прочее время они проводили в комнате воспитательницы детей; спальни их оставались пустыми и всегда содержались в чистоте и порядке. Имам посещал своих жён понедельно, строго наблюдая между ними очередь, согласно с тем, как написано об этом в книгах.

В комнату имама могли входить только сыновья его, казначей Хаджио, секретарь Амир-Хан, Абдуррахман, зять его и очень близкие к нему люди. Прочие посетители принимались в особой комнате «кунацкой». Из чужих мужчин немногие обедали с имамом: только Даниэль Султан Елисуйский, служивший в русской службе, а с 1844 года передавшийся Шамилю, вследствие столкновений с властями Джаробелоканского Округа. Из гордости он пренебрёг званием, чином и сорокатысячным содержанием в год. Шамиль очень обрадовался появлению Даниэль-Султана, надеясь с его помощью овладеть соседними с Дагестаном русскими владениями. Кази-Магом, сын Шамиля, женился впоследствии на хорошенькой дочери Даниэля; тем более Шамиль имел причину выказать свое радушие влиятельной личности на Кавказе. Прочие приезжие останавливались в ауле, у знакомых, а к обеду были всегда приглашаемы к имаму.

На самом деле Шамиль никогда не обедал один. Постоянным его собеседником была некрасивая, пёстрая кошечка; её принёс к имаму один беглый солдат. Имам очень любил свою кошечку. Он устроил ей особый угол в своей комнате; она являлась к его обеду всякий день без зова и он до того привык к её обществу, что без неё не садился за стол и сам не ел, пока она не начинала есть; кошечка ела то, что имам приготовлял ей собствеиными руками; она ничего не ела, кроме куриного мяса, изрезанного на мелкие куски. Имам обедал на полу, сидя за низеньким столом; кошечка садилась против него и ласково мурлыкая, смотрела как он приготовлял ей кушанье. Кроме кошечки с имамом обедали иногда дочери: Наджават, Софиат и Баху-Меседу, названная так по матери Шамиля.

Во время осады Ведено, когда Шамиль находился в одном из окружающих его лесов, а семейство его было отправлено в крепость Ичичали, кошечка начала скучать. Кази-Магом поселился в кабинете отца и точно так же ухаживал за нею, как и имам. Несмотря на это, кошечка скучала, ничего не ела и в один ненастный день Кази-Магом нашёл её мертвою у дверей, с поднятыми кверху лапами. Он похоронил её с почестью со своими мюридами и даже произнёс над ней надгробное слово. Когда Шамиль узнал о смерти своей кошечки, сказал: «Теперь мне худо будет».

Прислуга Шамиля состояла из пленных мусульман, кумыков и солдат. Имам объявил первых свободными и только по их собственному желанию оставлял у себя в услужении, одевал, кормил, в случае надобности давал им баранов и быков; дарил их деньгами. Все они жили с семействами в особой слободке вблизи имамского дома.

Абдуррахман пишет: «Шамиль очень добр и ласков к простым людям, к прислуге, к нищим, даже к пленным. Он был уверен, что молитвы бедных угодны Богу; отправляясь на войну, он собирал их, оделял деньгами, ситцем и пр., просил молиться за успех предстоящего дела».

Всякую пятницу имам ходил молиться в мечеть куда не допускались женщины, исключая самых дряхлых старух. Жители аула и мюриды расставлялись шпалерами от имамского дома к мечети. Имам, выйдя из дому в зелёной суконной чухе (черкеске), направлялся к мечети; мюриды, в том же порядке двигались к ней, распевая священные песни.

Шамиль занимался деятельно в Ведено преобразованием военного искусства у горцев и устройством артиллерии, взяв себе за образец русских. Артиллерия Шамиля состояла по большей части из русских пушек, взятых в 1843 году; но имам начал отливать и собственные пушки и ядра. Он устроил пороховые заводы в Ведене, Унцукуле и Гунибе, где выделывались ракеты.

Шамиль устроил регулярное войско (низам), разделил его на сотни и десятки; поставил в каждом обществе наибство. Наиб был начальником пяти участков, составлявших провинцию; он пользовался духовною и гражданскою властью. Наибство содержало 300 всадников.

Из Дарго-Ведено Шамиль делал набеги на подвластные нам селения. Так в 1846 году он предпринял поход на селение Кутиши с отрядом в 20,000 человек, но был разбит князем Бебутовым.

В 1847 году войска князя М. З. Аргутинского-Долгорукова разбивают скопища Кибит-Магома близ Салтинского моста.

В том же году князь Воронцов устремился на Гергебиль, но не имел успеха; на следующий 1848 год, князь Аргутинский-Долгорукий предпринял вторичную осаду Гергебиля и взял это укрепление. Наибы с войском бежали. Шамиль вернулся в Дарго-Ведено.

Затем, горцы напали на Казикумух и были отражены князем Аргутинским.

В 1848 г. Шамиль окружил Ахтинское укрепление и взорвал башню; князь Аргутинский зашёл в тыл Шамилю; около Хозров произошла жаркая битва; горцы бежали. Шамиль вернулся в Ведено.

В 1849 году князь Аргутинский двинулся на укрепление Чох; здесь не осталось камня на камне, но русские не заняли укрепления. Князь Аргутинский вернулся на Турчи-даг, а Шамиль в свою резиденцию.

В том же году Шамиль послал Гаджи-Мурата в селение Гамаши, где горцы убивали жителей и брали их в плен, так, что никого там не осталось; услышав о приближении русских, горцы бежали. В 1850 году Шамиль предпринял вторичный поход на Гумаши и также не имел успеха.

В 1851 году скопища Шамиля понесли поражение от войск Дагестанского отряда на высотах Турчи-Дага и отряда Г.-Л. Барятинского при Автуре и на Мичике.

В 1852 году Шамиль выступил с Кази-Магомом и Даниэль-Султаном на Закаталы; жители впустили их без сопротивления. Имам послал Даниэль-Султана на Алазань; начальник князь Орбелиани пресёк ему путь.

Произошло сражение. Показались войска князя Аргутинского; наибы испугались и отступили.

В 1853 году Турецкий Омар-Паша предложил Шамилю соединиться с ним. Шамиль выступил с 15 тысячами войска и остановился в Карате; затем, дошёл до Цунта, и послал Кази-Магома с семью тысячами войска в Грузию через Алазань. Провожатыми были Цунтальцы и армянин Муса, который указал путь на Цинандалы, где княгини Чавчавадзе и Орбелиани попались в плен диким горцам. На обратном пути в Ведено Кази-Магом увидел, что русские заняли переправу через Алазань; он бежал с войском и провёл ночь в лесу между Шильдой и Квареди.

Узнав, что русские войска двинулись на них с двух сторон, наибы испугались и поднялись на возвышенность к Шамилю, который взял две башни с их начальником, князем Грузинским.

Шамиль приказал вывести из башень всех грузин и поместил там княгинь и детей. Подобных башень было много в Кавказских горах. Предание говорит, что в древние времена их воздвигали грузинские цари с целью поддержания своих миссионеров, распространявших христианство в горах. Башни эти делали впоследствии много хлопот нашим войскам во время экспедиций против горцев.

На возвратном пути Шамиль позволил грузинскому князю провожать пленниц в Дарго-Ведено, но по приезде туда Шамиль посадил его в темницу.

В 1853 г. Дагестанский отряд совершает под предводительством князя Аргутинского исторически знаменитый переход с высот Турчи-Дага на Лезгинскую линию через пять снеговых хребтов; славный наш герой Кавказский освобождает Мессельдегерское укрепление, вследствие чего Шамиль должен был бежать на Ириб.

В 1854 году генерал-майор барон Врангель наносит поражение отряду Шамиля за Аргуном; а барон Николаи разбивает Шамиля при ауле Истису; здесь мюриды оставили четыреста тел на месте.

В 1855 году барон Врангель поражает скопища высланных Шамилём, чтобы препятствовать переселению к нам Чеченцев при реках Аргуне и Джалке.

Такие частые поражения не могли не ослаблять силы Шамиля и он сам должен был чувствовать, что слава его начинает меркнуть.

ГЛАВА VII.

Воспоминание о пленницах. Князь Илико Орбелиани. Тяжкие испытания пленниц. Обмен пленных. Тоска Джемал-Эддина, сына Шамиля по России. Его болезнь и смерть. Предприятие для вторжения в Дагестан. Утверждение в Чёрных горах. Экспедиции 1856, 1857 и 1858 годов. Взятие Веденя. Шамиль поселяется в Ичиче. Экспедиция князя Барятинского в глубь Дагестана. Бегство Шамиля в Гуниб.


К историческим происшествиям, во время пребывания Шамиля в Дарго-Ведено, следует отнести печальный случай пленения двух наших соотечественниц: княгини Анны Ильинишны Чавчавадзе, супруги князя Давида Александровича Чавчавадзе и сестры её княгини Варвары Ильинишны Орбелиани, супруги князя Илико Орбелиани. Обе они дочери грузинского царевича и внучки последнего венчанного государя Грузии Георгия XIII. Замечательна судьба князей Орбелиани. Князь Илико Орбелиани находился также восемь месяцев в плену у Шамиля, захваченный в 1842-м году при нашествии имама на Казикумухскую плоскость; он пал геройскою смертью от раны, полученной им при Баш-Кадышляре. Отец князя Илико Орбелиани был в плену у персиян.

Пленение двух княгинь описано подробно в книге Г-на Вердеровского. В то время всех в высшей степени интересовала участь наших пленниц и без сомнения книга Вердеровского читалась, что называется «на расхват» Но с тех пор протекло тридцать шесть лет и многие не имеют понятия о тех страданиях, которые Бог помог перенести чудесным образом нашим пленницам. Поэтому, я позволяю себе упомянуть, хотя о самых ужасающих моментах этого происшествия.

Через полтора года после замужества, княгиня Варвара Ильинишна Орбелиани схоронила мужа в одной могиле с сыном, первенцем, в Тифлисе 20-го декабря 1853 года. Через шесть месяцев после такого тяжкого горя, обе сестры были настигнуты внезапно нападением диких горцев в имении князя Чавчавадзе в Кахетии, в Цинондалах, ныне составляющих собственность Государя Императора.

Шамиль строго приказал мюридам никого из пленниц не обижать и велел передать им, что если будет принесена жалоба на кого нибудь из них в нанесении им оскорблений, с того слетит голова с плеч. Но этой угрозе дикие горцы нисколько не внимали; они беспощадно обращались с княгинями во время всего путешествия до Дарго-Веденя. Через кого мог Шамиль узнать о безобразиях мюридов в отношении пленниц? Они хорошо знали, что жаловаться на них нельзя было и подумать.

Можно ли без содрогания читать например такие эпизоды этого несчастного путешествия:

Княгиня Анна Ильинишна Чавчавадзе, идя пешком через брод реки Кизисхева с маленькою, четырёхлетнею дочерью Лидиею на руках, погрузилась в воду до груди, потеряла равновесие и была унесена течением. Чеченцы выхватили ребенка из рук матери; а её, полуживую, мокрую, полураздетую, мюрид посадил на седло сзади себя и видя, что у княгини не было силы держаться, заткнул правую её руку себе на переди за ременный пояс, стянув его крепко, чтобы рука пленницы не вырвалась из-за пояса и его жертва не могла бы упасть. Княгиня держит левою рукою ребенка, а эта рука немеет... чеченец же скачет во весь опор; несчастная мать уже держит ребенка за одну только ножку; вот он повис головою вниз... раскачивается и бьется то о стремя, то о ноги скачущей лошади... Чеченец не слышит её молений! Но вот ребенок падает с криком на землю... через труп младенца скачет толпа хищников!

Княгиня была без чувств, когда доехали вечером до привала. Очнувшись, она обрадовалась, увидев сестру и деток своих: Саломе 6-ти лет, Марию пяти и Тамару трёх лет. Младенца Александра, сына кн. Анны Ильинишны, имели варварство разлучить с кормилицей; княгиня Орбелиани взяла его к себе; она сняла с себя всё, что могла, чтобы прикрыть свою бедную сестру. Один из провожатых сжалился было над бедной пленницей и приказывал отдать её платье, но его не послушали. Даже гувернантка детей, M-lle Дрансе, француженка, получила удары плети; няньку детей изрубили...

На какой-то горе сделали привал; здесь к княгине Чавчавадзе подошла лошадь без седока, навьюченная ковровыми мешками; из одного мешка торчала детская ножка; княгиня ужаснулась. Мешок развязали и нашли в нём маленькую Тамару, к счастью невредимую. Вот как хищники, злодеи исполняли приказания Шамиля, надеясь, что не попадутся на глаза своему грозному властелину; и точно, только что они довезли своих жертв до места назначения, как все они разбежались.

Не скоро наши пленницы пришли в себя по приезде в Ведено; не скоро оправились, приоделись и приняли благообразный вид. Здесь жизнь их была, по крайней мере, лишена всяких ужасающих эпизодов. О них заботился Шамиль. Однажды по его приказанию в их комнате переделывался камин. По окончании этой работы, Имам, желая убедиться хорошо ли она исполнена, отправился в комнату княгинь, которых в это время вывели в другую комнату, чтобы им не встретиться с священной особой имама.

Осматривая камин, Шамиль нашёл в нём котелок с водой, в котором плавало несколько тощих луковиц. Увидев готовящуюся скудную пищу для пленниц, Шамиль разразился гневом, потребовал Зайдату, сделал ей строгий выговор, сказав: «разве так надо кормить пленниц?» Через полчаса он прислал с Шуанетой чаю, масла, рису и всего, что можно было достать на скорую руку.

Наши пленницы никогда не видали Шамиля. Он велел им передать, что целью их пленения была выручка его сына, находящегося в плену у русских; он дал обещание обходиться с ними как с родными, с тем впрочем условием, чтобы они не писали к своим родным, угрожая в противном случае поступить с ними так, как с теми десятью офицерами, которые получили записку, запечённую в хлебе.

Плен несчастных княгинь продолжался восемь месяцев. Как не было им тяжело, а подчас и невыносимо жить в плену у диких горцев, но они надеялись на то, что рано или поздно настанет час их избавления от горькой участи и что будут приняты все меры для скорейшего их возвращения на родину.

10 марта, 1854 года был тем радостным днём в который наши страдалицы могли покинуть свое заточение и свидеться с дорогими их сердцу родными.

По предварительному соглашению, Шамиль с войском от пяти до шести тысяч, при нескольких орудиях, в сопровождении Даниэль-Бека, двенадцати султанов, выехал на левый берег реки Мичика. В виду его на правом берегу остановился наш отряд под начальством генерал-майора барона Николаи в сопровождении князя Давида Александровича Чавчавадзе; оба они с Джемал-Эддином, бывшим в то время поручиком Уланского Его Императорского Высочества Великого Князя Михаила Николаевича полка, с тридцатью человеками конвоя и с суммою денег, назначенных на выкуп, спустились вниз к реке Мичике. Из отряда Шамиля отделился сын его, Кази-Магом с тридцатью мюридами, сопровождавшими арбы, на которых находились пленницы; отряд перешёл Мичик и пленницам позволили сесть в, приготовленные для них, экипажи.

Между тем Джемал-Эддин ехал к переправе, в сопровождении двух наших офицеров, которые должны были сдать его отцу. За ними следовала повозка с деньгами. На Мичике Джемал-Эддину поднесли платье, которое он должен был одеть; затем, он поднялся с нашими офицерами на гору, где сидел его отец, окружённый мюридами. Над головой Шамиля горец держал большой, синий зонтик. Имам был одет в белой чалме, зеленой чухе и жёлтых тавлинских сапогах. Сын его, сойдя с лошади, поцеловал ему руку. Шамиль обнял его и прослезился; потом приветлнво поклонился нашим офицерам, просил их передать барону Николаи свою благодарность за его попечение о сыне и ласки к нему. Наши офицеры распростились и уехали, а горцы выстрелами холостыми зарядами приветствовали возвратившегося пленника.

Известно, что Джемал-Эддин ожидал с тайным чувством страха своё возвращение в полудикую страну. Воспитанный в Пажеском корпусе, находясь уже на видной службе в одном из гвардейских полков, любя горячо свою вторую родину, он не мог довольствоваться обществом горцев. Тщетно уговаривал он отца помириться с Русским Императором: этим он только прогневил своего родителя.

Положение Джемал-Эддина на родине было страдальческое: имам и братья чуждались его. Ему было запрещено читать русские книги, а горцы смотрели на него с недоверчивостью.

После возвращения в Дарго из экспедиции в Грузию, Шамиль не оставался в бездействии, а продолжал свои набеги, но уже без успеха.

С 1856 г. главные усилия кавказской армии были направлены на окончательное покорение Кавказа; в видах этого назначено было: 1) улучшить существовавшую уже блокаду непокорных обществ. 2) избрать путь для решительного наступления. 3) произвести вторжение с трёх сторон.

Утверждение в Чёрных горах составляло весьма трудное предприятие; в этих местностях происходили главные наши потери при Ичкеринской и Даргинской экспедициях. Занятие Чёрных гор началось утверждением нашим в Аргунском ущелье. Генерал Евдокимов, предполагая занять Аргунское ущелье во второй половине января 1858 г., делал вид как будто он намеревался идти в Большую Чечню, а сам внезапно направил свои войска в тесноту ущелья. Шамиль, обманутый такими распоряжениями, направился в противоположную сторону и этот важный пункт достался нам почти без боя.

Но ещё в конце 1857 года князь Орбелиани двинулся к аулу Новый Буртунай, в Салатавии, взял его штурмом и занял укр. Аух. Джемал-Эддин старался устроить мир между отцом и русскими; просил отца послать к князю Орбелиани уполномоченного для переговоров о мире; имам не только не согласился исполнить увещания сына, но даже не позволил ему поговорить с русским послом, присланным князем Орбелиани. Шамиль с трёмя сыновьями вернулся в Ведено. После взятия Буртуная, счастье изменило Шамилю: его могущество начало падать.

В этом же году умер Джемал-Эддин. Только три года прожил он в Дагестане; от тоски у него развилась чахотка. Он лежал больной в Карате, где жил Кази-Магом в своём дворце. При нём был однако русский доктор, выписанный Шамилём из ближайшего города.

Кази-Магом любил брата, усердно за ним ухаживал; смерть его очень огорчила его.

Шамиль не понимал в то время, что, взяв сына к себе обратно, он лишил его счастья всей жизни и был причиной преждевременной его смерти. Только приехав в Россию, он поверил всему, что рассказывал ему сын о своей второй родине.

После занятия князем Аргутинским Аргунского ущелья, Большая и Малая Чечня изъявили покорность русскому Правительству. Генерал-лейтенант Евдокимов переселил Чеченцев на плоскость.

С 22 июня по 30 августа командующий войсками Прикаспийского края, генерал-адъютант барон Врангель занял Гумбет, разорил сорок аулов, взял три каменные укрепления и был смертельно ранен при штурме Китури.

Командующий со стороны Лезгинской линии, барон Вревский довёл непокорные соседние племена до совершенного разорения.

В начале 1859 г. во власти Шамиля находились ещё Ичкеринские леса, где был расположен аул Ведень. На овладение этим аулом были обращены усилия Чеченского отряда. Действия наши начались занятием Басского ущелья и Таузенской долины в конце декабря 1858 года.

Шамиль построил ещё весной укрепления у выхода из Басского ущелья к Таузену. Не смотря на все меры, принятые Шамилём, с 14 на 15 января 1859 года была выслана колонна, которая двинулась прямо к ущелью. Горцы приготовились к обороне, но появление обходной колонны заставило Шамиля отступить и укреплённая позиция досталась нам почти без боя. Отступив от Таузеня, горцы сосредоточились в Ведене и предполагали упорно защищаться.

Шамиль приказал жителям переселиться в Ичичу и занялся укреплением Веденя. Наибы собрались все к имаму и просили его выйти из Веденя; он оставил Кази-Магома в Ведене, а сам выйдя, остановился в трёх с половиною верстах от селения, в укреплении Эрсеной и распоряжался оттуда обороной.

Дурная погода препятствовала осаде; она была отложена на некоторое время.

Между тем часть войск Прикаспийского края была послана для действия в Ичкерии со стороны Ауха. В первых числах марта барон Врангель перешёл Ачхой и истребил большие Ичкеринские аулы Саясан, Аллерой и Шамхал-Берды.

Семнадцатого марта начались осадные работы против Веденя, которые и были окончены 31 числа.

Первого апреля Ведень был взят штурмом, а к десяти часам вечера в ауле не осталось ни одного человека.

Падение Веденя произвело самое выгодное для нас нравственное влияние на все непокорные общества, занимавшие Черные горы и пространство между этими горами и Андийским хребтом. К началу лета все эти общества изъявили покорность Русскому Правительству, а Шамиль вынужден был удалиться в Дагестан.

Однако, имам, потеряв надежду на возвращение Чечни, отправился с Кази-Магомом в старые Дарги; собрал там ещё раз Чеченцев, увещевал их бороться с русскими, но видя бесполезность своих просьб, переселился в селение Ичича с мюридами; перевёз туда жён и детей, всю казну, орудия, снаряды и провиант. Затем, он приказал Кази-Магому укрепить противоположный берег Андийского Койсу.

Таким образом, две части общего плана: улучшение блокады восточных горцев и подготовление пути для наступления в горы были кончены к лету 1859 года. Оставалось исполнит вторжение в горы.

14 июля Главнокомандующий прибыл к Чеченскому отряду. Барон Врангель двинулся к Аргуани.

Шамиль, узнав, что Главнокомандующий князь Барятинский выступил против него с отрядом, собрал совет наибов, учёных, в Хунзахах, заставил их принести клятву в том, что они будут сражаться против русских. Даниэль-Султан поклялся с принуждением, отдельно от всех, в доме у Шамиля. Имам остался этим очень недоволен и понял, что Даниэль намерен опять перейти к русским.

С появлением Чеченского и Дагестанского отрядов, Шамиль велел сжечь все аулы на левом берегу Андийского Койсу. Кази-Магом защищал доступы в Карату.

Князь Барятинский предпринял в Августе 1859 года решительную экспедицию вглубь Дагестана. Он выступил с большим отрядом через Чечню, приказав разрабатывать дороги. Народ и даже самые преданные Шамилю наибы, начали с покорностью приходить к Главнокомандующему. Шамиль видел в наших руках едва приступные крепости: Ириб, Чох, Уллукале; он видел своих вернейших помощников в конвое Главнокомандующего. Укрепления, подвластные Даниэль-Султану, сдались без боя; а сам он явился седьмого августа в главную квартиру. Сняв с себя оружие, Даниэль-Султан представился Главнокомандующему для изъявления покорности и получил полное прощение.

Восьмого августа князь Барятинский отправился в Карату, резиденцию Кази-Магома, который при изъявлении жителями покорности русским, сжёг свой дворец.

Все жители аулов по Андийскому Койсу, равно жители Ашильты, населения Аварии, аула Годатля, приветствовали Главнокомандующего. 18 августа он переправился через Кара-Койсу и прибыл в селение Чох, построенный с замечательным искусством и поднялся на Кечерские высоты. Шамиль, видя, что он окружён с четырёх сторон русскими, лишился последней надежды удержать какую нибудь власть; он бросился искать убежища в обществе Южного Дагестана; покинул свои укрепления с находящимися в них тринадцатью орудиями и бежал на Гуниб, взяв с собой: на шести лошадях золото и серебро, на каждой ценностью по четыре тысячи рублей; на одной лошади драгоценности, на семнадцати лошадях книги, на трёх ружья; на трёх шашки, пистолеты, кинжалы и панцыри; на сорока лошадях платья жён, сукна и пр.

Из этого имения, взятого Шамилём из Ичича, по приезде в Гуниб у него не осталось ничего, кроме оружия, бывшего у него в руках и лошади, на которой он сидел; по дороге его совершенно ограбили.

ГЛАВА VIII.

Взятие Гуниба, пленение Шамиля. Приезд в лагерь. Волнение мюридов. Полковник Лазарев их успокаивает. Отчаяние Кази-Магома. Приезд семьи Шамиля в лагерь. Молебствие. Парад. Даниель-Бек. Каремат. Гнев Шамиля. Полковник Трамповский улаживает дело. Рескрипт Государя.


Последним пребыванием Шамиля в Дагестане был Гуниб, до появления наших войск считавшийся неприступным. Здесь должно было свершиться величайшее в истории Кавказа событие. Гуниб расположен на горе, отделяющейся от соседних гор протоком Аварского Койсу и высокими, обрывистыми скалами. Гунибская гора имеет при подошве до сорока вёрст в окружности и от двух до четырёх вёрст высоты. Без сомнения, Шамиль считал себя на Гуниб-Даге (гора) совершенно безопасным, но тогда он ещё не знал, что для нашего доблестного войска нет ничего невозможного.

С переселением на Гуниб, Шамиль присоединил к себе Гунибских жителей и составил партию из четырёхсот человек при четырёх орудиях. Имам употребил все средства, чтобы сделать своё убежище неприступным, он взорвал порохом все скалы, где представлялась малейшая возможность взбираться, заградил все тропинки, ведущие от Кара-Койсу и Хинды толстыми стенками, башнями, двух и трёхярусными постройками, прокопал рвы, заготовил огромные кучи каменьев для скатывания на атакующих, одним словом, приготовил такую оборону, какую только средства его и искусство горцев могли изобрести. У самого обрыва восточного фаса горы, стояла палатка Шамиля, из которой он мог видеть весь наш лагерь. Весь гарнизон, в числе которого было несколько вооружённых женщин, был распределён по фасам.

Шамиль заставил своих жён и невесток также носить камни. Когда Главнокомандующий прибыл на место боя, он приказал остановить перестрелку с мюридами, предложив им сдаться, чтобы не подвергать аула, в котором было столько женщин и детей, ужасам боя. Он просил барона Врангеля употребить все усилия, чтобы Шамиль достался нам живым в руки.

Шестнадцатого августа, генерал-адъютант барон Врангель поручил ведение блокады полковнику Лазареву. По приезде в аул Готача, полковник Лазарев послал Сагида, родственника Шамиля, передать ему требование Генерал-Адъютанта, барона Врангеля. Шамиль просил, чтобы с нашей стороны участвовал Даниэль-Бек, тесть Кази-Магома, до осады Гуниба, как читателям известно, передавшийся русским. Желание его было исполнено Даниэль-Беку сопутствовал ещё полковник Али-Ханов.

Князь А. И. Барятинский прибыл восемнадцатого числа с Кегерских высот, остановился в лагере барона Врангеля и поручил полковнику Лазареву предложить Шамилю сдаться; для чего он дал ему двадцать четыре часа на размышление.

Место свидания было назначено близ селения Гатача.

Шамиль согласился на свидание с условием, чтобы с каждой стороны было не более десяти человек сопутствующих.

Лагерь барона Врангеля был расположен на горном хребте, против Гуниба, откуда можно было подробно рассмотреть позицию Шамиля, которая была бы безупречна и неприступна, если бы не была слишком растянута для слабых сил Шамиля. Местом свидания назначены были Гунибские сады.

Полковник Лазарев отправился к садам; вскоре показался Кази-Магом с небольшой свитой, с другой стороны показалась толпа мюридов с четырьмя значками. Все присутствующие слезли с лошадей и сели на разостланные ковры. Полковник Лазарев доказал невозможность дальнейшего сопротивления Шамиля и советовал уступить необходимости согласиться на предложение Главнокомандующего, вместо того, чтобы предоставить решение своей участи бою, несчастный исход которого очевиден. Он прибавил, что князь Барятинский дозволяет Шамилю свободный выход из пределов России в Мекку на постоянное жительство со всей его семьёй. Кази-Магом ответил, что Шамиль должен иметь ручательство в точности исполнения условий со стороны русских.

Полковник Лазарев возразил, что если словам посланных не верят, то он привезёт письменные условия Главнокомандующего. Кази-Магом заметил, что без согласия султана Шамиль не может переселиться в Турцию. Лазарев ответил тогда, что если Шамиль согласится ждать ответа от султана в Темир-Хан-Шуре, Дербенте или Дешлагаре, то вероятно князь позволить послать к султану.

На другой день после этих переговоров, князь Барятинский, раздражённый дерзким требованием Шамиля, чтобы с нашей стороны был заложником генерал, пока получится ответ султана и также чтобы прекратить действия против Гуниба, потребовал, чтобы Шамиль сам явился к нему немедленно и дал решительный ответ: да или нет. Посланные Шамилём мюриды Инхачилов и Янус, держали себя крайне надменно.

Двадцать второго числа утром Генерал-Адъютант Милютин приказал написать на арабском языке от своего имени к Шамилю, чтобы ответ его к Главнокомандующему был немедленно прислан. Шамиль отвечал, что не согласен на сделанные ему предложения, что наверху Бог, а на Гунибе его правоверные мусульмане, а в руках их мечи для священного газавата.

Двадцать третье и двадцать четвёртое августа, по приказанию барона Врангеля, прошли в приготовлениях к штурму. Местность, по которой пришлось нашим войскам взбираться на Гуниб, считалась Шамилём неприступною.

Перед нашими героями возвышались три скалистых, крутых обрыва от восьми до десяти сажень высоты, только в одном месте рассечённые узкою поперечною трещиною. Сто тридцать человек наших охотников, обутые в лапти и поршни, с лестницами и крючьями, подсаживая друг друга, при совершенной тишине, вскарабкались на террассу, отделяющую нижний обрыв от второго; за ними двинулся и батальон. Не останавливаясь, охотники, а за ними и батальон вскарабкались на вторую террассу с помощью лестниц и верёвок, но уже под огнём, и затем на верхнюю площадь, куда к шести часам утра собрался весь батальон. В числе убитых были три вооружённые женщины.

Двадцать пятого числа в девять часов утра Шамиль был ошеломлён появлением в тылу неприятеля — наших колонн, преодолевших столь молодецки вершины, которые он считал неприступными. Шамиль бросил свои укрепления и едва успел скрыться в ауле. Наши войска окружили аул Гуниб. Барон Врангель, увидев штыки на вершинах Гуниб-Дага, послал с извещением об этом радостном событии к князю Барятинскому, князь, не смотря на свое болезненное состояние, отправился вслед за войсками.

Огонь был приостановлен.

Шамиль, окружённый со всех сторон, принужден был сдаться. Барон Врангель послал к нему с требованием безусловной покорности.

Имам прислал двух парламентёров мюридов, Януса и Хаджи-Али, удостовериться точно ли сардар (наместник) здесь, потому что он хотел сдаться одному ему и спрашивал: «Какие будут условия?»

Князь отвечал, что теперь и речи не может быть об условиях, но что если Шамиль покорится немедленно, то он дарует ему и его семейству жизнь. Янус вернулся, Хаджи-Али передался на нашу сторону. Шамиль еще колебался и медлил. Вечер приближался; нерешительность имама не подавала надежды на мирное окончание дела до наступления сумерек поэтому, барон Врангель отдал приказание начальникам о начатии штурма тотчас по поданному им сигналу. Наконец, вышел из аула Янус и закричал, что Шамиль готов выйти к Главнокомандующему, но в сопровождении полковника Лазарева, которого он просит прийти в аул, на что барон Врангель изъявил своё согласие. Полковник Лазарев вошёл в аул; на площади встретила его толпа великолепно вооружённых сорока мюридов.

Посреди толпы стоял около серой, осёдланной лошади, облокотившись к стене одной из крайних сакель, человек мужественного роста, с угрюмым лицом.

По величественной позе нетрудно было узнать в нём Шамиля.

Встретив мюридов приветствием, полковник Лазарев, не показывая вида, что узнал грозного повелителя Дагестана, спросил у мюридов: «Кто из Вас Шамиль?» Все, указав на высокого мужчину, единогласно ответили: «Вот имам».

Поздоровавшись с Шамилём, полковник Лазарев, после тяжёлого молчания, сказал: «Шамиль! Всему миру известно о твоих подвигах и слава их не померкнет; если ты, покоряясь силе судьбы, выйдешь сегодня к Главнокомандующему и передашься великодушию Государя Императора, то спасёшь от гибели тысячу человек, оставшихся в живых и тебе преданных. Заверши свои славные подвиги поступком благоразумия и великодушия, а сардар может много для тебя сделать. Он будет ходатайствовать перед Государем об обеспечении будущности твоей и твоего семейства».

Я-Аллах, (во имя Бога), пойдём, нечего медлить, прибавил решительно полковник Лазарев. Шамиль колебался, опасаясь за свою жизнь и предложил полковнику Лазареву идти к его сыновьям, пока он вернётся от Главнокомандующего.

Полковник Лазарев ответил: «я не прислан к тебе аманатом. Если хочешь, пойдем теперь же, а не хочешь, то я уйду назад. Между тем некоторые мюриды, потрясая оружием, говорили, что за смерть их повелителя русские дорого заплатят; другие советовали Шамилю не склоняться на убеждения полковника Лазарева. Спустя некоторое время Шамиль спросил: «если он явится к Главнокомандующему дозволено ли ему будет вернуться к своему семейству».

На это полковник Лазарев ответил, что никто не хочет разлучать его с семейством и что, вероятно, не будет препятствий к возвращению его в аул. Наконец, цепь солдат расступилась. Настала минута, в которую совершалось величайшее событие в истории Кавказа; то была самая тяжкая минута в жизни кавказского героя.

Вот он выходит из родного аула, окружённый шестидесятью вооружёнными мюридами, держащими ружья наготове. Вдруг раздаётся восторженное, единодушное оглушительное «ура» по горам Дагестана. Шамиль повернулся в тревожном недоумении и хотел уже направиться к аулу. Полковник Лазарев закричал вслед Шамилю: «разве ты не понимаешь, что войска приветствуют тебя по приказанию сардара?» Подозрительный Шамиль успокоился и продолжал путь. Находчивость полковника Лазарева поправила дело, готовое разрешиться печально. Шествие приближалось к войскам. Даниэль-Бек, подойдя к Шамилю, посоветовал ему быть обходительнее с бароном Врангелем и князем Барятинским и протянул ему руку.

Гордый имам не посмотрел на бывшего своего подчиненного, сказав, что на изменников ему и смотреть противно. Барон Врангель, ответил ласково на поклон Шамиля, сказал, что хотя до сих пор русские были его врагами, но теперь он найдёт в них лучших своих друзей. Полковник Лазарев послал своего адъютанта, прапорщика Узбашева, с донесением к Главнокомандующему о скором прибытии Шамиля, которого с трудом уговорил оставить в отдалении своих мюридов говоря, что с таким множеством телохранителей неприлично явиться к Главнокомандующему. Без сомнения, Шамиль при этом ещё более убедился, что его непременно убьют, как только он явится на суд к князю Барятинскому.

Прапорщик Узбашев прискакал от графа Евдокимова с приказанием обезоружить Шамиля. Полковник Лазарев затруднился исполнить это приказание, боясь возбудить еще больше подозрения в имаме, с таким трудом согласившимся оставить своих телохранителей, не говоря уже о том, что обезоружение считается у горцев большим бесчестием. Вследствие таких соображений, полковник Лазарев решился привести Шамиля вооружённым, о чём и донёс графу Евдокимову.

Барон Врангель, увидя до крайности растерявшегося Шамиля, сказал: «Я убеждён, что Главнокомандующий примет тебя хорошо» — «Я скажу это только тогда, когда возвращусь в аул», — ответил тихо Шамиль.

Князь Барятинский, находившийся в полуторе версте от аула Гуниб, сидел в роще, на покатости горы, на камне. (Камень этот лежит на том же месте и теперь; на нём крупными буквами означены месяц и число взятия Гуниба. Над камнем построена беседка. В октябре 1886 года, Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Николаевич, во время поездки по среднему Дагестану был на Гунибе и вместе с Великой Княгиней Ольгой Фёдоровной посетил беседку). Возле князя стояли граф Евдокимов, переводчик и полковник Трамповский, а несколько далее вся свита. Князь жалел Шамиля и в душе благодарил Бога, что всё так благополучно кончилось.

Шагах в шести от князя, Шамиль остановился. Столь храбрый на войне, он теперь струсил. Он был в зелёной чухе и большой белой чалме с хвостом, был бледен, губы дрожали, но голос был твёрд. Робко, пугливо, озирался он вокруг себя в полном убеждении, что настала минута, когда он должен расстаться с земною жизнью.

«Шамиль, — сказал князь Барятинский — я предлагал тебе приехать в лагерь на Кегерские высоты, обещая выгодные условия. Ты не принял моего предложения; ну, так я сам с войсками пришёл сюда и, конечно, условия, предложенные тебе прежде, теперь не имеют уже места, а участь твоя зависит от Государя Императора. Я надеюсь, впрочем, что Его Величество уважит моё ходатайство о тебе». Шамиль отвечал: «Сардар, я не внял твоим советам — прости и не осуждай меня. Я простой уздень тридцать лет дравшийся за религию, но теперь народы мои изменили мне, а наши разбежались, да и сам я утомился; я стар, мне шестьдесят три года. Не гляди на мою чёрную бороду, я сед. Поздравляю вас с владычеством над Дагестаном и от души желаю Государю успеха в управлении горцами, для блага их». «Я немедленно пошлю тебя к Государю Императору и один из моих близких повезёт тебя», сказал князь Барятинский, указав на полковника Трамповского. «Теперь же ты, как военнопленный, поедешь с ним в лагерь, а полковник Лазарев распорядится привезти туда и всё твоё семейство».

Затем, князь уехал в лагерь.

Шамиль был поражён тем, что более уже не вернётся в Гуниб, дрожал и менялся в лице! Обратясь к полковнику Лазареву, он сказал: «Так ты обманул меня». Положение было критическое! «Успокойся, ответил полковник Лазарев; вспомни, что там были мои слова, а здесь приказания Главнокомандующего; исполни их и ты не будешь раскаиваться». Шамиль сел на тот камень, на котором сидел князь и всё просил, чтобы его не увозили оттуда; наконец, он согласился и сел на лошадь. По одну сторону ехал граф Евдокимов, по другую Трамповский; за ними следовали два переводчика и эскадрон драгун.

Около одного леса Шамиль попросил, чтобы ему дозволено было совершить намаз. Мысль о смерти казалось не оставляла его; он молился, как только может молиться тот, кто покидает всё, что ему дорого и кто прощается с жизнью. По временам озирался он на свой аул, на свою гору, на своё поле, на котором виднелися трупы мюридов, его ревностных защитников. Мысленно прощался он с родной страной, с семьёй, со славною боевою жизнью; прощание его с семьёй было не на время, но на веки, потому что он был убеждён, что ему предстоит казнь. Русские войска стояли безмолвно кругом. Имам страдал страшно от внутреннего жара и беспрестанно просил пить. Его отвезли в лагерь, где ему приготовили особую палатку. Когда он вошёл в неё, то увидел, что ему приготовлен чай в серебрянном сервизе, что немного успокоило его.

Когда Шамиль уехал с графом Евдокимовым, полковник Лазарев пошёл к мюридам, которые, не видя своего повелителя, думали, что он убит и свирепо бросились на полковника. «Он беседует с Главнокомандующим, сказал полковник Лазарев; а я еду за его семейством; следуйте и вы за мной, а то солдаты, пожалуй, растаскают ваших жён». Возможность такого бедствия заставила мюридов забыть про имама и они начали просить полковника Лазарева поспешить в аул.

Когда полковник вошёл в саклю, в которой жило семейство Шамиля, молодой Кази-Магом встретил его с рыданиями, в полном убеждении, что отца его убили; но когда он получил приказание ехать со всем семейством в лагерь, отчаяние его не имело пределов.

С помощью Даниэль-Бека с трудом его успокоили. Полковник Лазарев дал мюридам билеты на свободное жительство в аулах с тем, чтобы по первому требованию явиться в управление; сам он с семейством Шамиля отправился в лагерь и представил ему всех членов его семьи, напомнив ему вчерашний незаслуженный упрек. Двадцать шестого утром было молебствие и парад.

Шамиль опять был убеждён, что делаются приготовления, чтобы с полною торжественностью совершить над ним казнь и успокоился только тогда, когда войска разошлись. Мысль о пощаде к нему Русского Царя была так несовместима с верованиями и правилами фанатика-магометанина, ревностного исполнителя шариата, что Шамиль тогда только освоился с этой мыслью, когда он был осчастливлен ласковым приёмом великодушного Царя. До этой минуты, он всё ещё сомневался в своей участи.

Во время взятия Гуниба, случился трогательный эпизод. В пещере, около которой происходила схватка Ширванскаго полка с мюридами, нашли женщину с грудным ребёнком. Женщина была убита, а ребёнка спас прапорщик Ширванскаго полка, Вриани. Командир полка, полковник Кононович, взял малютку к себе, окрестил её, дал ей имя Св. Нины и положил ей на зубок значительную сумму денег. Кроме того, все офицеры обязались до совершеннолетия девочки, выплачивать ежетретно по несколько процентов, получаемого жалованья. Таким образом, малютка стала дочерью целого полка и называлась Ниною Ширванскою. В этой стычке Ширванского полка с мюридами, последние пали мёртвыми вдоль по речке, вода которой, долго после боя ещё, оставалась красною.

Перед отъездом Шамиля с семейством в Россию, Даниэль-Бек не хотел отпускать с Кази-Магомом дочери своей Каремат, вышедшей за него замуж. Когда она пришла прощаться с отцом, переводчик объявил, что она не намерена ехать с мужем. Шамиль пришёл в ярость и хотел убить Даниэль-Бека.

Полковник Трамповский объявил Даниэль-Беку, что сам Главнокомандующий хочет, чтобы Шамилю и его сыну оставлены были их жёны. Даниэль-Бек отвечал, что несмотря на всю свою любовь к Главнокомандующему, он не хочет оставить своей дочери сыну Шамиля и чтобы покончить разом весь этот спор, он её зарежет собственными руками. Много труда стоило г. Трамповскому уладить это дело.

После взятия Гуниба и пленения Шамиля, Князь Барятинский получил рескрипт Государя Императора, в котором Царь писал следующее:

«Скажи моим кавказским молодцам, что они лучшего подарка не могли мне сделать ко дню моих именин и что я ими горжусь за новый их подвиг, которым они себя ознаменовали в самых недрах наших врагов. Примите храбрые войска моё сердечное поздравление».

Князь Барятинский точно исполнил своё обещание Государю Императору. Тридцатого августа, Шамиль наш военнопленный, находился на пути к нашей столице.

ГЛАВА IX.

Выезд из Дагестана. Темир-Хан-Шура. Прощание горцев с Шамилём. Тер Асатуров. Нездоровье имама; подозрение мюридов. Красавицы станицы Червлённой. Хассаф-Юрт. Портрет Шамиля. Моздок. Георгиевск. Екатериноград. Ставрополь. Харьков. Чугуев. Приём офицеров Шамилём. Приём Шамиля Государем. Смотр. Джигитовка. Манёвры. Бал в Харькове. Разговор с дамами и с предводителем Дворянства. Курск. Тула.


Настал для Шамиля тот тяжкий день, когда он должен был покинуть навсегда свой родной Дагестан! Какие различные чувства должны были переполнять его душу! Прощание с родным краем предстоящая разлука с семьёй, неизвестность своей будущности, без сомнения наполняли горечью его сердце, но теперь он знал уже, что жизнь его пощажена, что позорная казнь его не коснётся и эта мысль должна была внушать ему бодрость духа для перенесения тех испытаний, которые по его мнению, должны были ему предстоять. На другой день после пленения, Шамиль отправился из лагеря под Гунибом в сопровождении полковника Трамповского верхом; следовали за ними два эскадрона драгун, батальон пехоты, две сотни Дагестанского полка. Тысячи горцев выходили ему навстречу, женщины рыдали, мужчины прикасались к полам платья имама и целовади их. Полковник Трамповский поручил жён Шамиля молодому офицеру Тер-Асатурову; он подчевал их сладостями, занимал музыкой и они так полюбили его, что беспрестанно кричали ему: Дмитро! Дмитро!

На последней станции до Темир-Хан-Шуры, Шамиль заболел; мюриды начали уверять, что его отравили, но по приезде в Шуру, капли данные доктором, облегчили его. Нездоровье это было естественным следствием, перенесённых им внутренних потрясений. В Шуре ему и мюридам сделали платья, а жёнам его накупили нарядов и различных подарков, что должно было их успокоить на счёт их будущности. Здесь Шамиль пробыл от двадцать девятого августа до третьего сентября, должен был расстаться с семейством и продолжать свое путешествие в сопровождении сына Кази-Магома.

Барон Врангель дал Шамилю свой тарантас. В Червлённой, где нашему пленнику вышли на встречу все красавицы казачки, которыми славится станица, Шамиля ожидала карета уже три месяца, по приказанию князя Барятинского. По выезде из Темир-Хан-Шуры, путешественников сопровождал конвой. На станции Кумтур-Кале к ним выехали на встречу все дамы нового города Петровска.

В Гир-Юрте Шамиля привезли к графу Ностицу, командиру драгунского полка. Здесь сняли с него фотографический портрет, он остановился у командира Кабардинского полка, полковника Клингера. Пятого сентября они выехали в Моздок. Армянский купец Улуханов, брат Шуанеты приготовил для Шамиля квартиру, куда съехались все её родные. Из Моздока поехали в Георгиевск, Екатеринодар, затем седьмого сентября вечером прибыли в Ставрополь, в карете Наместника под сильным прикрытием. Несколько экипажей и всадников выехали Шамилю навстречу. Вид города произвёл на него сильное впечатление, хотя, как человек с твёрдым характером, он старался не выказывать своих чувств, а Кази-Магом пренаивно спросил: «неужели Ставрополь лучше Петербурга?»

На другой день Шамиль принимал посетителей. Толпа любопытных окружала дом, где он остановился. В пять часов вечера Шамиль поехал прокатиться; толпа хлынула за ним и не оставляла его ни на минуту. Для него был дан экстренный спектакль, который его очень занял, а Кази-Магом выказывал удивление и даже громко смеялся. В антрактах пели песенники в иллюминованном саду. Можно себе представить, как наши пленные были поражены, глядя на публичные представления мужчин с женщинами, в первый раз по выезде из Дагестана. Всё, что они теперь видели, должно было им казаться волшебным сном и по всей вероятности, весьма приятным. В восемь часов вечера спущен был для них фейерверк, а потом дан бал в вокзале. Здесь опять бальные костюмы дам и танцы их с мужчинами занимали путешественников.

На другой день пленники продолжали путь. Шамиль, дорогой все еще сомневался действительно-ли его везут прямо в Петербург; он долго предполагал что его везут прямо в Сибирь и наблюдал по компасу направление дороги. Когда путь шёл на север, он был доволен, но малейшее уклонение на восток, возбуждало в нём тревогу. Трудно было ему себе представить, чтобы Русский Царь, которого он себе представлял грозным повелителем, простил его, виновника стольких казней над русскими храбрецами! Одного кровавого эпизода с полковником Веселицким с десятью нашими офицерами было достаточно, чтобы ему получить должную кару.

Между тем его везде встречают с приветствием, устраивают для него увеселения. Он должен был сознаться, что если его и везут в Сибирь, то путешествие его туда не только удобно, но приятно и весело.

Из Ставрополя ехали день и ночь; тринадцатого сентября прибыли в Харьков.

На другой день, четырнадцатого сентября, полковник Трамповский получил приказание ехать в Чугуев, отстоящий в тридцати шести верстах от Харькова.

Там Шамиль должен был представиться Государю Императору. Пленные были в восторге, что им дозволено было явиться перед Царём при оружии.

Шамиль отправился из Харькова четырнадцатого числа утром. Значительная толпа народа суетилась на чугуевской станции. В коридоре у дверей стояли молча офицеры и несколько генералов. Все говорили шёпотом и смотрели в замочную скважину. Вышел Кази-Магом и объявил, что имам проснулся и позволяет войти всем. Шамиль сидел на стареньком диване, под портретом Государя; тихо ответил он на поклон посетителей; его окружили спутники в черкесках. Сняв с него чалму, надели ятаган. Шамиль ждал на свидание корпусного командира, который прислал сказать, что не будет. Бывшему имаму подали лошадь и он уехал среди толпы.

Вечером четырнадцатого числа прислано было известие о том, что Государь будет в Чугуеве пятнадцатаго сентября, а Шамиль остановится в доме начальника округа, г. Ковалевского и будет на царском смотру. Можно себе представить с каким трепетом ждал Шамиль своего появления перед лицом Повелителя миллионов подданных, в руках Которого была теперь его жизнь и будущая участь!

Утром пятнадцатого числа, Шамиль предстал перед Государем, он шёл во дворец бледнее обыкновенного. «Я очень рад, сказал Император, что ты наконец в России; жалею, что это случилось не ранее! Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою и мы будем жить друзьями!» При этом, Государь обнял и поцеловал Шамиля. Вывший имам, поражённый этою ласкою, этим неслыханным им мягким, неизречённо добрым приветствием, понял в эту минуту в чём заключается истинное величие могущественных царей России. Эта многозначительная для Шамиля минута исторгла из сердца его всякий страх за свою судьбу, всякое недоверие к искренности доброжелательства к нему; он сознал, что он теперь не во вражеской стране, а в дружественной ему России, Властитель которой дарит ему свою драгоценную дружбу и подаёт дикому горцу умилительный пример обращения со своим врагом! Как часто вспоминал Шамиль при нас со слезами о незабвенных для него словах Императора и Его ласковом приёме!

После приёма Государя, Шамиль был на смотру. Ему особенно понравилась джигитовка драгун, улан и гусар. Он был в восторге, когда увидел манёвры, скакал за Государем, говоря: «это точно война у нас в Чечне!» На манёврах Шамиль выразил удивление, каким образом русские могли взойти на Гуниб, который он считал положительно неприступным.

Шестнадцатого числа Государь приехал в Харьков; за ним последовал и Шамиль; он катался на лошадях, восхищался городом и домами; его удивляли ристалища в цирке; он думал, что наездницы, лошади, всё это волшебство. Вечером была иллюминация и бал в Дворянском собрании. Когда его повезли на бал и он увидел блестящие костюмы дам, он отскочил на несколько шагов и начал молиться. Его спросили: «нравятся ли ему дамы?» Он ответил: «не все... молодые.» «А позволяет ли ему закон его веры быть в обществе женщин!» «Я сам закон моей веры и могу», отвечал Шамиль. Он был также поражён освещением и убранством залы.

Толпа двигалась за кавказским львом. Его спросили: «не устал ли он». Он ответил: «В присутствии Его Величества Русского Императора я не чувствую усталости!» «Отчего вы так упорно не сдавались, видите, как здесь хорошо? спросили его. Он возразил: «Да я жалею, что не знал России и что ранее не искал её дружбы! Я с полным доверием еду теперь в глубь России, в Москву и Петербург». Дамы его спросили: «как ему нравится всё, что он здесь видит?» — «Вы не будете в раю», отвечал он.

«От чего»? «От того, отвечал Шамиль, что у вас здесь на земле рай, какой нам Магомет обещал на небе; меня в особенности удивляет видеть, что мужчины обнимают женщин, но, впрочем, Пророк обещал это и нам, правоверным, в будущей жизни».

Когда Государь уехал, Шамиль сказал Предводителю дворянства: «всё, что я здесь видел, меня очень заняло, но в особенности то, как любит высокое сословие дворян своего Государя»!

Все ответы Шамиля на бале в Харькове выказывают его весёлое в высшей степени настроение духа.

Он был донельзя счастлив и находился под обаянием милостивого приёма Государя, хотя шутливый и весёлый тон его разговора вовсе не соответствовал его серьёзному характеру. Таким весёлым мы его уже не видали в Калуге.

ГЛАВА X.

Отъезд из Харькова. Курск. Печаль Шамиля. Встреча с кавказским офицером. Приём у губернатора Бибикова. Итальянская опера. Слёзы Кази-Магома и мюридов. Тула. Москва. Шамиль в Петербурге. Внимание публики. Полковник Богуславский. Катание по Петербургу. Опера. Балет. Царское село. Мысли Шамиля о религии. Симпатия публики к Шамилю и мнение о нём. Умные ответы его. Капитан Руновский. Прощание с петербургскими дамами.


Легко было на душе у Шамиля, когда он выехал из Харькова.

Девятнадцатого сентября прибыл он в Курск с полковником Трамповским, сыном Кази-Магомом и двумя мюридами. Не смотря на все развлечения во время путешествия, на внимание к нему властей и публики, на задумчивом лице имама выражалась беспредельная скорбь, которую он искусно умел скрывать под принуждённой улыбкой. Успокоенный насчёт своей участи, теперь все мысли его были обращены к семье, к которой сердце его рвалось, чтобы поделиться всеми впечатлениями, пережитыми им с той минуты, когда он должен был проститься с ними вШуре. Отсутствие известий от них и неизвестность продолжительности мучительной разлуки были причиной его грусти. В день приезда в Курск, в пять часов вечера, Шамиль отправился к начальнику губернии, Николаю Петровичу Бибикову. Имам сказал губернатору: «Меня весьма удивляет всё, встреченное мною в России. Проезжая через Ставрополь, я был поражён красою города и убранством домов; мне казалось невозможным видеть что нибудь лучшее; но, приехав в Харьков и Курск, я совершенно переменил своё мнение и, судя по устройству этих городов, могу себе представить, что ждёт меня в Москве и Петербурге». Прощаясь с начальником губернии. Шамиль благодарил его за ласковый приём и прибавил: «Как военнопленный, я не имел права ожидать повсюду такого ласкового приёма». Бибиков ответил: «Русские зла не помнят и нет сомнения, что и далее вы встретите к себе повсюду внимание.

Шамиль увидел в Курске офицера в мундире кавказской армии, служившего на Кавказе; глаза его засверкали: он подошёл к нему и спросил:

«Что значит ваш черкесский убор?»

«Я служил на Кавказе».

«Давно ли вы оттуда?»

«Уже восемнадцать лет».

«Вы мой земляк и мне приятно вас видеть».

Вечером Шамиль был в Итальянской опере; давали отдельные акты: Trovatore, Barbier de Seville и Columello. Шамиль был раcстроган пением и игрой актёров до слёз. Кази-Магом и мюриды плакали навзрыд, слушая раздирающие душу вопли отчаяния Элеоноры.

Мюриды, кавказские палачи, плакали от воплей Элеоноры!.. Боже! Какое странное противоречие между хладнокровным и безжалостным исполнением обязанностей мюрида, употреблявшего так часто в дело свою секиру и чувствительностью к воплям Элеоноры, которая как им было известно, существовала только в воображении зрителей!

Чем истолковать такое психическое противоречие? Неужели эти мюриды были слабонервны?

На другой день, двадцатого числа, в семь часов утра, наши путешественники выехали из Курска и отправились в Тулу. Здесь Шамилю показывали оружейный завод; он долго смотрел на действие пара и машин и припоминал рассказы сына своего Джемал-Эддина. И не только в Туле, но со времени приезда его в Россию, он беспрестанно его вспоминал. Из Тулы Шамиль поехал в Москву.

Двадцать второго сентября Шамиль прибыл в древнюю нашу столицу и на другой же день он представился генералу Ермолову. Очень жаль, что об этом интересном свидании не имеется, кажется, никаких сведений.

Одет он был в белом длинном чекмене с белою чалмою, обут в чевяки с короткими каблуками, так что пятка вся оставалась внаружу. На другой день Шамиль осматривал с полковником Богуславским Кремлевский дворец и другие достопримечательности Москвы; был в театре, где давали балет «Наяда». Его поразила большая люстра, которая то блестяще освещала театр, то тускнела и покрывала мраком сцену. У Шамиля была узкая зрительная труба, которую он вероятно употреблял на войне. В наш бинокль Шамиль с сыном смотрели одним глазом. Кази-Магом просил на другой день, после спектакля, погулять на берегу той реки, в которую бросилась Наяда...

Когда Шамилю показали сапог Петра Великого, он не выпускал его из рук и ходил с ним по комнате. Сильно заинтересовали нашего пленника сокровищности Оружейной Палаты, Царь-колокол и другие древности Москвы.

Двадцать шестого сентября Шамиль приехал в нашу столицу. Путешествие от Гуниба, откуда он выехал двадцать седьмого августа, до Петербурга длилось месяц. Постепенно удивляясь все более и более всему, что оне видел в России, его взорам представились теперь великолепные дворцы, обширные площади, кипучая жизнь на улицах; всё что он видел приводило его в изумление и восторг.

Он остановился в Знаменской гостинице. Толпа народа с невыразимым любопытством встречала и провожала его, когда он выезжал куда-нибудь. При нём находился полковник Богуславский, который знакомил его с достопримечательностями столицы. В день приезда Шамиль прокатился по улицам Петербурга, осматривал памятник Николая I. На третий день ему показывали Исаакиевский Собор; он был поражён громадностью и величием здания. Когда он поднял голову, чтобы посмотреть на верх купола, с головы его упала белая чалма, что его очень сконфузило. Остановясь пред Царскими вратами, Шамиль пожелал узнать историю храма, продолжительность времени его постройки и событие память которого он построен. Удаляясь из собора, Шамиль простился с протоиереем, наклонив голову и приложа руку к сердцу.

Шамиль осматривал кунсткамеру и Публичную библиотеку. В военно-топографическом депо ему показывали рельефную модель Кавказа. Он долго вглядывался в неё и сам указал место, где находятся Гимры.

Он посетил также фотографию Александровского, где сняли с него портреты.

Шамиля возили в Итальянскую оперу, в балет «Катарина» и «Пери». Великолепные декорации, воздушные танцы, освещение театра, на всё это наши пленники смотрели как на чудо. Удивлению их не было границ.

Возили Шамиля и в Царское село. При посещении дворца, Шамиль долго смотрел на статую Спасителя и сказал полковнику Богуславскому: «Он многому прекрасному учил вас; я тоже буду Ему молиться. Он мне счастье даст.»

Слова эти подтверждают то мнение о Шамиле, что он не был таким ярым фанатиком, как его считали, а его религиозный фанатизм был делом политического развития. Шамиль подвергает некоторые принципы корана критике, сравнивая их с принципами Евангелия, которое он замечательно хорошо изучил.

Он был проникнут убеждением, что та религия непогрешима, которая способна заставить человека отдаться ей искренно, всем своим существом.

Публика выказала Шамилю большое внимание и симпатию. Он поразил всех своею общительностью, даже утонченною светскостью в обращении, необыкновенным тактом, с которым он применялся к своему настоящему положению; вообще, он очаровал всех своею любезностью и про грозного владыку Дагестана говорили «Да он премилый старик».

Публике понравились также его умные речи. Нашли, что его ответы обличают рассудительность, понимание и знание предмета. Его спросили, что ему более всего понравилось в России? Он отвечал: «Ласковый приём Государя Императора». Кто не знал Шамиля, почёл бы, может быть, эти слова за лесть и находчивость умного человека. Но кто знал его коротко, не усомнится в том, что эти слова были высказаны им без всякой обдуманности, без малейшей подготовки, а от чистого сердца. Никакие чудеса редкостей, искусств, роскоши, не могли его так неожиданно поразить, как ласки и милости Царя России.

На вопрос — отчего он не сдался раньше, Шамиль отвечал: «Я был связан своей присягой народу. Что сказали бы про меня? Теперь я сделал своё дело. Совесть моя чиста, весь Кавказ, русские и все европейские народы отдадут мне справедливость в том, что я сдался только тогда, когда в горах народ питался травою. Теперь русские овладели Дагестаном, благодаря тому, что явились к нам, как снег на голову.

В Калуге капитан Руновский должен был сменить полковника Богуславского при Шамиле.

Третьего октября он приехал к имаму для первого знакомства с ним; как Шамиль, так и будущий ментор его произвели друг на друга приятное впечатление.

При отъезде Шамиля в Калугу, раздавались восклицания дам: «Прощайте Шамиль! Приезжайте к нам! Скажите ему, Господин Богуславский, что мы очень его любим!»

Шамиль отвечал на арабском языке: «Скажите им, что я не могу выразить моих чувств словами, они для того слишком глубоки и искренны; скажите только, что внимание их доставляет мне такое удовольствие, какого я не испытывал при успехах в 43-м году в Дагестане».

Вообще, всё время путешествия Шамиля из Гуниба до Петербурга, внимание публики было приковано к этому замечательному человеку и всюду он сразу умел внушить к себе симпатию. Последуем и мы за ним в Калугу.

ГЛАВА XI.

Приезд в Калугу. Дом Сухотина. Новые знакомства. Отъезд Кази-Магома в Шуру. Письмо Шамиля к князу Барятинскому. Полковник Богуславский. Разговор о кавказских пленницах и эпизод в Гимрах. Раскаяние Шамиля в дурном обращении с пленными. Приезд капитана Руновского и отъезд полковника Богуславского. Любовь Шамиля к музыке. Его беспокойство о Шуанате. Новоселье. Признательность Шамиля.


В Калугу Шамиль приехал с Кази-Магомом и полковником Богуславским десятого октября. Здесь ему назначено было основать свое местопребывание в России надолго. Он остановился в гостинице Кулона; толпа любопытных так же как и во всё время его путешествия из Дагестана, не отходила от дома, где он остановился. Дом Сухотина, который отделывался для него князем Вадбольским ещё не был готов. Шамиль не замедлил его осмотреть подробно и остался очень доволен своим будущим помещением. Калуга ему очень понравилась и он выразил, что она напоминает ему Чечню. Многие из жителей и из калужских властей приехали познакомиться с ним.

Тотчас же было позволено Кази-Магому отправиться в Шуру за семейством, вследствие чего Шамиль написал князю Барятинскому следующее:

«Князь Наместник! Сын мой едет на Кавказ за нашим семейством. Я пользуюсь этим случаем, чтобы выразить тебе всю мою благодарность и признательность за твоё ко мне внимание и ласку. Я понимаю и чувствую, что только благодаря тебе, я был принят милостиво Государем. Он совершенно успокоил меня, сказав, что я не буду раскаиваться в том, что покорился России. Государыня, всё Царское семейство и главные начальники также оказали мне большое внимание и всем этим я обязан тебе. Государь назначил мне местом жительства Калугу и в этом городе приготовили мне удобное и прекрасное помещение. Братья твои, которых я видел в Петербурге, были очень со мной ласковы; я был у них в ложе в театре. Сын мой Кази-Магомед, с дозволения Государя едет в Шуру, чтобы привезти в Калугу наше семейство; прошу тебя приказать при отправлении их с Кавказа, оказать им такое же содействие, как было и при нашем отправлении. До меня дошли слухи, что ты болен; это меня очень огорчило; от души прошу Бога, чтобы он возвратил тебе здоровье. Я и всё мое семейство никогда не забудем твоих милостей; не забудь и ты нас, если необходимость заставит кого-нибудь из нас обратиться к тебе». Подписано по арабски:

«Раб Божий имам Шамиль. 11-ое октября 1859 г. Калуга».

Теперь Шамиль совершенно успокоился и ему оставалось только ждать с терпением радостного свидания с семьёй. Полковник Богуславский старался его развлекать по возможности. Имам отдал визиты всем, кто его посетил и объездил калужских властей.

Шамиль занялся чтением, которое очень любил. Богуславский переводил ему: «Плен у Шамиля». Имам сказал, что рассказ пленниц совершенно верен, следовательно верно и то, что Зайдата кормила их похлёбкой из воды с луком. Шамиль сказал: «теперь только я вижу, как дурно содержал княгинь, но я думал, что содержал их очень хорошо. Я вижу в Калуге сосланных сюда двух горцев; они ходят здесь на свободе, получают от Государя содержание; занимаются вольною работою и живут своими домами. Я не так содержал русских пленных: до какой степени я это чувствую, сказать не могу».

Шамиль сказал однажды Богуславскому: «Ваши мальчишки радуются, видя меня в плену, но они не сердятся на меня и не желают мне зла».

«Это очень хорошо, а у меня не так; наши мальчишки закидали бы пленного грязью, если бы им позволили, прибили бы его и даже убили. Я напишу к своим, чтобы они запретили это делать». (Знакомство с Шамилём. Руновского. «Военный Сборник» 1859 года).

Тридцать первого октября капитан Руновский прибыл в Калугу; чтобы заменить полковника Богуславского. Дом Сухотина не был ещё отделан; Шамиль жил в гостинице Кулона. Имам встретил своего будущего наставника очень приветливо, но грустил по случаю отъезда г. Богуславского, к которому он очень привязался. В день его отъезда он был очень печален. Капитан Руновский старался всячески развлечь Шамиля: предложил ему ехать с визитом к Преосвященному, с которым он приятно беседовал. Шамиль сказал Руновскому: «Прошу вас придерживаться только одного нашего обычая: когда дадите в чём нибудь слово, держите его, хотя бы надо было для этого умереть; кто исполнил своё обещание, тот у нас хороший человек, кто его не исполнил, тот дурной; его надо убить».

Он прибавил: «Я здесь на чужбине, старый человек, не знаю ни вашего языка, ни обычаев, а потому я тут не старик Шамиль, а маленький ребёнок, который по воле Божией остался сиротой и нуждается в попечениях няньки. Прошу полюбить меня так, как обыкновенно нянька любит своего ребёнка, а я вам обещаю, что буду вас за это любить, не только как ребёнок любит свою няньку, но и как старик Шамиль может любить человека, который ему делает добро» «Вот видите, сказал ему капитан Руновский, у нас есть пословица: когда дитя не плачет, мать думает, что ему ничего не нужно». «У нас есть также эта пословица», сказал имам. «Э! понимаю! если я не заплачу, то Вы не будете знать, что мне нужно!» Он засмеялся и сказал: «когда мне будет что-нибудь нужно, я непременно заплачу».

Капитан Руновский, узнав, что Шамиль любит музыку, купил ему орган и всячески старался доставить ему развлечение.

Он с каждым днём тосковал более и более отсутствием известий о результатах поездки на Кавказ Кази-Магома, боялся, что Шуанат сделается опять христианкой, так как её родные жили в Моздоке и могли к ней приехать в Шуру.

Полковник Богуславский спрашивал Шамиля: «А что если бы Шуаната сделалась христианкой, взял ли бы он её к себе как жену? «Возьму» быстро отвечал Шамиль. «А она пойдёт ли к вам с охотой?» Шамиль смутился, но не надолго, «Пойдёт», сказал он твёрдым голосом.

Шамиль, посещавший по приезде вечера и балы, теперь выезжал только с визитами или на обед, а вечера проводил дома.

Переводчиками его были Грамов и Хаджио. Последнего он посылал на вечера вместо себя. Хаджио был в восторге от предстоящих ему удовольствий и говорил, что всё, что шариат запрещает, хорошо, а что позволяет, то всё дурно.

Наконец дом был отделан для Шамиля. Все знакомые приехали поздравить имама и привезли ему хлеб-соль.

Шамиль, незнакомый с русским обычаем, был удивлён проявлением внимания посетителей. Предводителю дворянства, г. Щукину, которого он очень любил, имам сказал: «У меня нет слов, чтобы высказать вам то, что я чувствую. Приязнь и внимание со стороны ближнего всегда приятны человеку в ком бы он их ни встретил, но ваша приязнь, после того, как я вам сделал столько зла, совсем другое дело; за это зло вы, по справедливости, должны бы растерзать меня на части; между тем, вы поступаете со мной как с другом, как с братом. Я не ожидал этого и теперь мне стыдно; я не могу смотреть на вас прямо и всей душой был бы рад, если бы мог провалиться сквозь землю. Я всякий день молюсь за Государя; теперь буду молиться и за вас». Когда Шамиля спросили: доволен ли он помещением, он отвечал: «я думаю, в раю только будет так хорошо. Если бы я знал, что меня здесь ожидает, давно сам убежал бы из Дагестана.»

ГЛАВА XII.

Болезнь Шамиля. Рассказ о ней капитану Руновскому. Взгляд горцев на эту болезнь. Приезд Шафи. Сдержанность радости; этикет горцев. Приезд семьи. Свидание с сыновьями. Намаз. Посещение жён и приветствие дочерей и невесток. Портреты жён. Второе посещение Петербурга. Приём у Государя. Свидание с князем Барятинским. Подарок Шамиля Государю. Подарки Императрицы жёнам и дочерям. Окрестности Петербурга. Г. Пржецлавский заменяет капитана Руновского.


Однажды капитан Руновский был встревожен известием о том, что Шамиль заболел и что болезнь его началась обмороком. Он хотел уже идти к нему в спальню, но Шамиль явился сам в столовую и просил г. Руновского не тревожиться, прибавив, что он теперь совершенно здоров, что эта болезнь случается с ним нередко и без последствий. После обеда имам сообщил г. Руновскому, что у него действительно есть болезнь, но что она до такой степени необыкновенна, что он не решается о ней говорить, потому что ему кажется, что никто не поверит её существованию, а всякий будет думать, что он притворяется. Г. Руновский заметил, что по воле Провидения на свете есть много чудес, которых до сих пор не могут объяснить ни высокий ум человека, ни его глубокие познания, что он знает Шамиля за человека правдивого, который не захочет солгать ни для спасения души своей. Тогда Шамиль объяснил следующее: болезнь его началась двадцать семь лет тому назад; прежде она посещала его чаще и к лечению её не предпринималось никаких средств пароксизмы проходили сами собой через четверть часа, много полчаса, не сопровождались ни судорогами, ни пеной; по окончании их Шамиль ничего не помнит; но им овладевает слабость, продолжающаяся несколько дней. Самое странное и удивительное в болезни Шамиля, были те обстоятельства, которые служили поводом к его пароксизмам. Шамиль рассказывал г. Руновскому, что когда кто-нибудь из знакомых имеет до него важную надобность и отправляется из своего дома для свидания с ним, то он это чувствует, хотя бы он был за десятки вёрст от него; сердце начинает у него биться все сильнее, им одолевает тоска, делается головокружение; всё это усиливается когда посетитель входит к нему в дом; тогда он впадает в обморок, в полную бесчувственность. Его поворачивают и укладывают в спокойное положение. Случалось, что болезнь ограничивалась одними приступами; это означало, что люди, имевшие к нему надобность, встретили в своём желании видеться с ним, какие либо препятствия. Очень жаль, что Шамиль не обратился в своё время к медикам для объяснения причины такой необыкновенной болезни, она представила бы не мало интереса для науки. 0 болезни Шамиля горцы знали и питали к ней великое уважение; считали её особенным благоволением к нему неба. Поэтому, Шамиль знал всегда наперёд когда к нему явится посетитель с важным известием. Не была ли эта болезнь нечто схожее с новооткрытым гипнотическим состоянием! Чувствовать приближение человека за десятки вёрст расстояния, это что-то до сей поры не испытанное! Но у Шамиля была ещё другая редкая болезнь — это размягчение берцовых костей. Он дал капитану Руновскому подавить пальцами по протяжению этих костей на нескольких местах и действительно образовались впадины настолько глубокие, насколько можно это сделать в хлебе трёх или четырёх-дневного печения. Доктор в Калуге приписывал эту болезнь отёку нижних конечностей или началу водянки, но мы знали Шамиля шестью годами позже, а о водяной болезни его и речи не было; он имел вид совершенно здоровый; следовательно, такое сильное размягчение костей имело другую причину.

Наконец, настал для Шамиля счастливый день свидания с семейством. Он уверял, что предчувствовал свою радость. Пятого января Шамиль почувствовал зуд в левой брови, что по его убеждению предзнаменовало скорое свидание с семьёй; в этот самый день приехал Магомет-Шафи известить отца о скором свидании с близкими его сердцу. Тут Шамиль явил опять свою необычайную силу воли, чтобы не выказать своего внутреннего волнения. Услышав о том, что через несколько минут он увидит своих, лицо его в продолжение минуты, то покрывалось румянцем, то мёртвою бледностью. Магомет-Шафи молча подошёл к отцу, поцеловал ему руку и молча, с опущенными глазами, стал по другую сторону двери, в ожидании вопросов отца. Шамиль спросил о здоровье путешественников, о том, кто едет и кто не едет (желая вероятно удостовериться едет ли Шуаната). Голос имама дрожал, а необходимо было скрыть ощущение. Мало-мальски серьёзный горец считает всякое увлечение в присутствии посторонних — школьничеством.

Каждый раз, что Шамиль произносил женское имя, глаза его опускались, но они метали искры, когда Шафи рассказывал, что лошади всю дорогу благополучно везли Шуанату, что холод не так был силён, чтобы Зайдата могла пострадать, что одежда у всех была крепкая и потому ни Нафисат, ни Фатимат, ни Наджават, ни Софиат, ни Баху-Меседу не простудились. О своей жене Аминат, Шафи-Магомет умолчал, потому что того требовал этикет горцев; он не дозволяет разговора о женщине между мужчинами; это считается непростительным нарушением приличия.

Но вот подъехали экипажи; прибыли путешественники. Женщины вошли в дом, мужчины пошли за ними; первые пошли на самый верх, а мужчины в ту комнату, где Шамиль принимает гостей. Он сидел на диване, перебирал чётки и дожидался приезжих.

Увидев своих сыновей и зятьёв, Шамиль сказал «хошь гялды!» Кази-Магомет подошёл к нему, поцеловал ему руку; остальные мужчины сделали тоже и стали вокруг имама.

После расспросов о здоровье и путешествии Шамиль пригласил их сделать намаз; затем они пошли в кунацкую пить чай, а Шамиль пошёл наверх к жёнам. Они дожидали Шамиля порознь, каждая в своей комнате, указанной им Шафи-Магометом. Потом, пришли его дочери с ним поздороваться; замужние были под покрывалами и Шамиль спрашивал их: «это ты Нафисат, это ты, Фатимат». Они поцеловали ему руку, а он велел им чаще молиться.

Шамиль был очень добр и ласков с членами семейства, говорит Абдуррахман, но без нежности (разумеется при свидетелях). Свою нежность он оказывал только детям.

Шамиль рассердился, что казначей дал ямщику, привезшему его семью, только двадцать копеек на водку и велел позолотить его.

Семейство Шамиля, по приезде в Калугу состояло из двадцати двух душ, считая прислугу.

После приезда семейства в Калугу, Шамиль продолжал свою прежнюю жизнь; выезжал только по утрам с визитами; на вечера ездили Кази-Магом и зятья имама. Теперь он отдыхал душой, окружённый теми, которые были ему всего дороже в этом мире. Никакое великолепие мира, пишет Абдуррахман; не в состоянии заставить его пожелать чего либо, кроме возможности подать ради спасения его души, милостыню нищему, да прочитать хорошую книгу. Почти ежедневно Шамиль посылал бывшего своего казначея Хаджио раздавать милостыню но улицам Калуги.

Калужские дамы просили Шамиля снять портреты с их жён, но получили отказ. После усиленных просьб Шамиль сказал: «хорошо, я позволяю снять портреты с жён и дочерей, но с тем, чтобы снимала их женщина». Капитан Руновский представил ему женщину-фотографа и Шамиль, нехотя, согласился снять портреты его жён и девиц.

Когда ему показали портрет Шуанаты, он сказал: «лучше бы я увидел её голову, снятую с плеч»!

В 1861 г., 27 июля, Шамиль поехал с капитаном Руновским, Кази-Магомом и обоими зятьями в Петербург, вероятно, для свидания с князем Барятинским и для испрошения себе дозволения Государя Императора ехать в Мекку. Князь, которого он видел в Петергофе, сказал Шамилю, что любит его как брата.

Государь принял Шамиля и Абдуррахмана с Абдурахимом в Царском селе, в своём кабинете и разговаривал очень ласково с нашими пленными.

Шамиль подарил Государю богатую золотую шашку. Государыня пожелала сделать подарки его жёнам. На просьбу Шамиля ехать в Мекку, Государь отвечал ему, что со временем просьба его будет уважена. Впоследствии мы увидим, как Шамиль раскаивался в своей преждевременной просьбе к Императору.

Затем, Шамиль катался по окрестностям Петербурга, был в Павловске, в Кронштадте, где осматривал кузницы, видел наш монетный двор, фарфоровый и стеклянный заводы и можно себе представить, как он интересовался всем виденным.

Обстоятельства отъезда г. Руновского из Калуги мне неизвестны. Когда мы приехали в Калугу, застали при Шамиле полковника Пржецлавского, но о нём речь будет впереди. Перехожу теперь к нашему личному знакомству с кавказским героем.

ГЛАВА XIII.

Назначение мужа. Его знакомство с Шамилём и отзыв мужа о нем. Воспоминание об ужасах войны с горцами. Желание свидания с Шамилём. Визит Шамиля. Его наружность. Приветствие. Ласка к детям. Расположение к мужу. Неприязнь к приставу. Впечатление на меня его знакомства.


Муж мой, Михаил Никифорович Чичагов, был назначен воинским начальником Калужской губернии в 1865 году. В то время должность эта вновь организовывалась и он уехал в Калугу один за два месяца до моего приезда с детьми, чтобы формировать своё новое управление. Когда я приехала в Калугу, мой муж был уже знаком с Шамилём, говорил мне, что он проводит самые приятные часы с умным стариком и восторгался его умом.

Помню я, что в молодости случалось мне слышать об ужасах кавказской войны, об истязаниях, которые совершались дикими горцами над нашими героями.

Помню, с каким страхом прощались наши матери семейства с отправлявшимися на эту войну мужьями, сыновьями и родными. «Если уж идти на войну, то лучше бы на европейскую», говорили они, только не с дикими горцами; «а всего ужаснее попасться в руки страшному Шамилю». Казалось, большего горя не могло быть в семье, хотя наша молодёжь и жаждала назначения в кавказскую экспедицию. После всех этих воспоминаний, как было не интересоваться знакомством с беспощадным кавказским героем и увидеть как он теперь относится к бывшим своим врагам, узнать, как он переносит свой плен, после того, что в Дагестане он жил царьком. Любопытство моё было вскоре удовлетворено.

Шамиль приехал ко мне в сопровождении своего сына, Кази-Магома, зятей Абдуррахмана и Абдурахима и пристава своего, полковника Пржецлавского. С гордой осанкой, открытым, прямым, смелым взглядом, вошёл ко мне бывший грозный имам. Высокого роста, атлетического сложения, с стройным станом, слегка смуглым лицом, с правильными чертами лица, длинною, красивою бородою, с выражением умным, серьёзным, глубокомысленным, спокойным, таким увидела я Шамиля.

В молодости он должен был быть поразительно хорош. Один из его соотечественников так описывает его молодым человеком: «Шамиль отличается от своих соплеменников, белизною лица, тонкостью кожи, замечательною красотою руки и ноги. Речь его поэтична, увлекательна, как грозна и величественна его наружность. Из глаз его брызжет огонь, а из уст сыплются розы».

Таков был молодой Шамиль; если это описание и пристрастно, то всё-таки можно себе представить, глядя на этого героя, сохранившего следы красоты до глубокой старости, что он должен был быть в юности красавцем, а речь его и до конца жизни была чрезвычайно поэтична!

В порыве удовольствия увидеть Шамиля, я в рассеянности протянула ему руку, но он прижал руку к сердцу и сделал мне знак, что жалеет, что его закон воспрещает пожатие руки дамам, что я хорошо впрочем знала.

Несмотря на свои семьдесят четыре года, Шамиль имел вид здоровый, бодрый. В его карих, выразительных, проницательных глазах, виднелась печаль; последствия раскрыли нам причину этой печали.

Он пожелал видеть моих детей. С какой нежностью он их приветствовал; какое у него было доброе выражение лица, когда он их ласкал. Шамиль очень любил детей, а такой человек не может быть злым!

Шамиль выразил мне, как он счастлив, что познакомился с мужем, к которому с первого свидания почувствовал расположение.

Первый визит Шамиля был непродолжителен, но я уже заметила те неприязненные взгляды, которые он бросал на своего пристава, а когда полковник Пржецлавский обращался к Шамилю с какими-нибудь разъяснениями, последний потуплял глаза и старался на него не смотреть. Шамиль просил меня посетить его дам, что я ему и обещала. Я, со своей стороны, спросила его, не дозволит ли он, когда-нибудь вечерком, когда у меня решительно никого не будет, чтобы жёны его приехали ко мне с Кази-Магомом и обещала ему, что они ни мужа моего ни кого из посторонних мужчин не увидят у меня. Шамиль ответил: «просите у меня чего хотите, но этого я не могу дозволить. Разумеется, я мало надеялась на это соглашение, но хотелось мне узнать, как Шамиль примет моё приглашение и как он на него ответит.

По отъезде Шамиля, я вспомнила что ни разу не подумала о его кавказских жестокостях; ничто не обличало в нём бездушного или злобного, сурового человека; напротив, с первого-же знакомства Шамиль возбудил во мне симпатию к нему. Впоследствии я убедилась, что в этой дикой натуре горца таится божественная искра любви к ближнему.

Спутников Шамиля, Кази-Магома и зятьёв его, Абдуррахмана и Абдурахима, я познакомлю с читателями в следующей главе.

ГЛАВА XIV.

Семейство Шамиля. Мое знакомство с жёнами и беседа с ними. Разговор с Шуанатой о пленных княгинях. Угощение жёнами имама.


У Шамиля было 8 жён: гимрянки 1) Хориа, с которой он жил только три дня. 2) Фатимат 1-я, дочь Абдул Азиса, жившего в Унцукуле и излечившего Шамиля, после полученных им ран при осаде Гимр. Эту жену Шамиль любил более всех. Он рассказывал, что глубокое чувство любви к Фатимат 1-й была главной причиной поражения его во время сухарной экспедиции. Получив известие об опасной болезни своей любимицы-жены, он бросил всё и отправился к больной, поручив начальствование войсками одному из мюридов. От Фатимат рожден первый сын Шамиля, Джемал-Эддин, взятый под Ахульго в 1839 году в аманаты, Кази-Магом и Шафи-Магомет. 3) Джавгарад, гимрянка, убитая при штурме Ахульго пулею в грудь в ту минуту, когда она кормила сына своего Саида; младенец вскоре также был убит русскою пулею. 4) Зайдат (настоящее имя Залидат, значит по арабски благочестивая отшельница) дочь воспитателя Шамиля, Джемал Эддина Казикумыхского; она вышла замуж за Шамиля 14 лет. Она была первою дамой Чечни и Дагестана: была очень умна и имела большое влияние на мужа, даже в важных делах. 5) Шуаната (ренегатка-армянка; в христианстве Анна Ивановна Улусова) взята в плен при нападении на Моздок в 1840 г. Брат её, купец Улуханов, предлагал Шамилю за нее 10,000 р. выкупу. но Шамиль отвечал, что не отдаст её за миллион. Когда наступило время дать имя Шуанате, Шамиль взял нужные книги и разыскав в них деяния одной очень благочестивой женщины Шуанат, дал это имя любимой своей жене, в надежде сделать из неё такую же благочестивую, как была и та. Шуаната отвечала Шамилю тою же глубокою любовью, какую он питал к ней. Интерес её жизни сосредоточивался на нём и на её дочери, Софиат. Во избежание семейных неприятностей, она старалась угождать Зайдате, желавшей властвовать в доме; она не желала приобрести ни одной вещи дороже или лучше той, которую имела Зайдата, чтобы не дать повода к зависти; любя безгранично Шамиля, она заботилась только о его спокойствии. 6) Фатимат 2-я гимрянка была старуха; Шамиль женился на ней с целыо привести в порядок хозяйство, которым не в состоянии были управлять молоденькие Зайдата и Шуаната. 7) Амминат, кистинка, хорошенькая, резвая; Шамиль развёлся с нею, вследствие политических соображений; она ненавидела Зайдату. 8) Зайнаб, чеченка; Шамиль жил с нею всего три часа.

Сыновья Шамиля. 1) Джемал-Эддин, старший сын Шамиля от Фатимат 1-й; вероятно имя, это дано ему в честь воспитателя Шамиля; он был у нас аманатом и воспитывался в Пажеском корпусе. Для освобождения из плена княгинь Чавчавадзе и Орбелиани его пришлось отсылать на родину, где он через три года и умер. 2) Кази-Магомет (мы его звали Кази-Магом) - любимец отца, второй сын его от жены Фатимат 1-й родился в 1833 г. через 6 месяцев после убиения Кази-Муллы.

Он был большого роста, крепкого сложения, худощавый; черты лица у него были неправильные, глаза маленькие, хитрые, волосы рыжеватые, цвет лица смуглый, желтоватый. В первый раз Кази-Магом был женат на хорошенькой дочери Даниель-Бека Каримат, которую он страстно любил, но она не платила ему взаимностью. К его отчаянию, она умерла в Калуге от чахотки; тело её отправили на казённый счёт на родину в г. Нуху. Кази-Магом начал скучать, худеть и тогда решено было по совету доктора, что ему следует жениться. Если не ошибаюсь, брату его Шафи-Магомету было поручено выбрать ему невесту, заключить заочный брак (никак) и привезти её в Калугу, что и было исполнено.

Говорят, что Кази-Магом был очень храбр; наибом сделался он уже 15-ти лет. Г. Руновский передаёт так слова Шамиля, который питал особенную нежность к этому сыну: «даже сын мой, Кази-Магомет, которого я люблю более всего в мире, в преданность его верю как в милость Божию, даже и он оставил меня, чтобы отдаться женщине!»

Однажды Шамиль опасно заболел и собрал совет верховный с целью обеспечить страну на случай своей смерти от внутренних волнений; совет определил признать Кази-Магомета наследником имамской власти и прясягнул ему в верности; ему было тогда 7 или 8 лет: на время его несовершеннолетия назначили регентом Албаз-Дебира.

Во время одного из моих посещений жён Шамиля Кази-Магом вошёл радостно к нам, ведя под руку свою молодую жену, миловидную и веселенькую; молодая парочка казалось совершенно довольною и счастливою. Кази-Магом не произвёл на меня приятного впечатления при первом же знакомстве с ним. Умом он очень отставал от отца. Казалось, что он скрытен и подавляет в себе чувство недовольства. Г. Руновский был другого мнения о Кази-Магоме и относится к нему с симпатией; он пишет, что Кази-Магом был любим населением на Кавказе за внимание и приветливость к каждому горцу и относился с участием к осуждённым на смерть. Последствия однако показали, что ему нельзя было доверять и что он не оправдал то высокое мнение, какое имел о нём его родитель!

Тем не менее в Калуге, видя в отце человека искренно преданного Государю, вероятно и сам в то время тронутый его высокими милостями, Кази-Магом предъявлял многократно свои чувства благодарности к Царственному Благодетелю своей семьи.

Он бывал у нас часто и впоследствии; когда полковник Пржецлавский был удалён, а надзор за Шамилём был поручен моему мужу, Кази-Магом показывал искреннее расположение к нам. Муж мой уговаривал его ходить в гимназию и учиться русскому языку. Кази-Магом понимал наш язык, но говорил плохо; я, со своей стороны, старалась его склонять к изучению русского языка и он готов был последовать нашему совету, но к несчастью внезапная смерть моего мужа расстроила все хорошие планы в отношении семьи Шамиля.

3) Магомет-Шафи, третий сын Шамиля, с 1-го мая 1861 г. поступивший на службу в конвой Его Величества, ныне генерал-майор, был в детстве резвым мальчиком и своими шалостями навлекал неудовольствие домашних, особенно Зайдаты, которая часто жаловалась на него Шамилю. Женитьба его несколько оригинальна; юношею был он в гостях у Чахского наиба Энькау-Хаджио (Чах укреплённый аул в Дагестане). Во время беседы с Шафи-Магометом, Энькау кликнул свою дочь, бывшую в соседней комнате. Веселая, 18-ти летняя Амминат распевала песенки не подозревая, что, у отца сидит гость; она выбежала к отцу без чадры столкнулась лицом к лицу с красивым молодым человеком, вскрикнула, закрыла лицо руками и выбежала из комнаты при громком смехе старика отца.

Шафи-Магомет также сконфузился; шутка Энькау разыгралась свадьбой. Когда мы приехали в Калугу в 1865 году, Амминат не было уже в живых; она также, как многие из женского персонала семейства Шамиля не перенесла калужского климата.

Магомет, был младшим сыном Шамиля и Зайдаты. Он родился в 1861 году. Ему было четыре года, когда мы приехали; он был общим любимцем семьи. Когда он увидел мужа моего в генеральской форме, стал его звать «красным дядей» и любил лазить ему на плечи. Теперь этому маленькому Магомету 28 лет и он конечно не помнит «красного дядю». Желание моего мужа было, чтобы он воспитывался в Пажеском корпусе, по примеру старшего брата и Шамиль надеялся на такую милость Царя; теперь он понимал, что Джемал-Эддин был совершенно счастлив, воспитываясь в России, почему он советовал ему помириться с русским царём.

Старшая дочь Шамиля, Нафисат (по арабски значит прекрасная) была замужем за Абдуррахманом, братом Зайдаты — сыном Джемал-Эддина, воспитателя Шамиля. Она умерла также в Калуге от чахотки и при нас; к этому печальному случаю я ещё вернусь.

2) Вторая дочь Шамиля, Фатимат, была замужем за Абдурахимом, родным братом Абдуррахмана и Зайдаты. Нафисат и Фатимат родились обе от одной матери Фатимат 1-ой, умершей вскоре после сухарной экспедиции в 1845-году; её смерти Шамиль приписывает неудачу этой экспедиции.

3) Наджават (добродетель) дочь Зайдаты была очень несчастлива; ноги её, вследствие падения в раннем возрасте, были вывернуты носками в середину так, что пальцы обеих ног сходились при ходьбе; она привыкла к этому, ходила скоро, но не могла стоять, не опираясь. Женщины в горах употребляли различные средства для пользования ног бедной Наджават, но без успеха. Один горец обещал Наджавате исцеление, если её ноги будут заключены на сутки в живот осётра. Достали рыбу, но в результате вышел обман корыстолюбивого горца, которого и прогнали.

Шамиль ничего не пожалел бы, чтобы только излечили ноги его дочери, но доктора признали какую-либо операцию невозможной. «Но вот (пишет Абдуррахман) наш добрый Апполон (капитан Руновский) нашёл джина (доктора) Корженевского; через два месяца после его приезда, ноги Наджават выпрямились без всяких страданий, хоть и не совсем; потому ей еще недоставало вполне свободного движения ног».

4) Баху-Меседу, сестра Наджават, дочь Зайдаты, вероятно, названная так в честь матери Шамиля.

5) Софиат, дочь Шуанаты.

6) Магазат, внучка от Нафисат.

Зятья: 1) Абдуррахман происходил от потомков Магомета Завиль-Курба, сын Джемал-Эддина, брат Зайдаты был женат на старшей дочери Шамиля Нафисат. Он был очень умный молодой человек; любил заниматься чтением богословских книг; хотя он был ревностый мусульманин, однако посещал в Калуге балы и концерты и любил музыку, говорил совершенно свободно по русски, всегда приезжал к нам с Шамилём и был нашим переводчиком. Приятная, симпатичная его наружность, располагала нас к нему и он вскоре сделался нашим домашним человеком.

2) Абдурахим, также брат Зайдаты и Абдуррахмана был женат на дочери Шамиля, Фатимат. Молодцеватый, с приятными чертами лица, он был так же нашим всегдашним гостем, к тому же он говорил и писал хорошо по русски. Оба брата, как Абдуррахман, так и Абдурахим, сильно желали быть принятыми у нас на службу и крайне нам жаль было, что этого не случилось.

Оба способные, прямого и честного характера, они были бы полезными слугами своего нового отечества. Мне неизвестна причина, почему желание их не было исполнено; они приписывали эту неудачу интригам г. Пржецлавского.

Вскоре после моего знакомства с Шамилём, я поехала к его жёнам не только для того, чтобы сделать приятное бывшему имаму, но и для удовлетворения собственного любопытства. Жили они во втором этаже большого каменного дома Сухотина. Когда я входила на лестницу я услышала беготню, визг и писк детских голосов; вскоре всё затихло. Я вошла в просторную залу и первое, что представилось моим глазам — это портрет Государя во весь рост, поразительного сходства. После узнала я, что портрет этот подарен лично Императором Шамилю; этот драгоценный подарок Шамиль несказанно ценил и гордился им.

Князь Барятинский советовал Государю подарить Шамилю шубу; но неизречённая доброта Царя указала Ему на такой подарок, который наиболее мог утешить Его пленника.

В Калуге у Шамиля были две жены: Зайдата и Шуаната. Зайдате было 30 лет. когда Шамиль поселился в Калугк, т. е. в 1859 г.; следовательно, ей было 35 лет, когда я с нею познакомилась; на вид ей казалось гораздо более. Она была некрасива собой; по крайней мере, не было видно никаких следов красоты, но выражение лица у неё было умное. Своим смелым и самоуверенным тоном она выказывала, что пользуется в семье правами распорядительницы.

Шуаната, на вид гораздо моложе Зайдаты, сохранила следы красоты молодости и отличалась от Зайдаты своею скромностью. Цвет лица её нежный, щёки румяные (вероятно, не без помощи славящихся кавказских румян), черты лица правильные, глаза голубые и вообще вся наружность её была симпатичная. Неудивительно, что она была царицей сердца Шамиля и что он не отдал бы её и за миллион родным. Обе они встретили меня с робким приветствием; разрядились в парадные костюмы, чадры; надели украшения, подаренные им князем Барятинским в Дагестане: ожерелья, серьги, браслеты, кольца, золотые часы, украшенные драгоценными каменьями.

Зайдата вовсе не говорила по русски и очень мало понимала. Шуаната говорила свободно на нашем языке и служила Зайдате переводчицей. Я их расспрашивала об их жизни в Калуге и они жаловались мне на то, что не переносят климата и что многие из них сделались жертвою его и что даже теперь есть еще больные; они сознавались, что скучают, сидя целый день в комнатах; только по вечерам они гуляли на дворе в саду, обнесённом сплошным, высоким забором. Иногда, когда смеркалось, катались по городу в коляске. Зимой же вовсе не выезжали потому, что не выносили холода. При первом нашем знакомстве они конфузились и как бы боялись сказать что-нибудь лишнее. Мне представили незамужнюю дочь Шамиля Наджават с больными ногами, хорошенькую и приятную; (она ко мне впоследствии очень привязалась), и Нафисат, жену Абдуррахмана; маленький Магомет бывал часто при матери. Впоследствии к нашим беседам присоединился Кази-Магом со второй женой. Шафи-Магомет входил к нам, когда он приезжал на свидание с отцом; но ни Шамиль, ни зятья его не показывались в нашем обществе.

По отъезде Пржецлавского, жёны Шамиля встретили меня с неописанной радостью. С тех пор они перестали стесняться в разговорах со мной.

Я их расспрашивала о минуте их пленения. Шуаната рассказывала, что они не помнили себя от страха, первые часы по взятии Гуниба. Когда Шамиль ушёл к главнокомандующему, они были уверены, что не увидят его более. Имущество всё у них ограбили во время военных действий; впоследствии оно было отчасти им возвращено. Когда князь Барятинский их обласкал и подарил им различные драгоценнности, они несколько ободрились. Не смотря на это, они были уверены, что их везут куда нибудь в ссылку на всю жизнь. Каких ужасов не представляли они себе, сообразуясь с учением корана! Никогда, говорили они, не могли мы думать, что у Русского Царя будет нам так хорошо и не знаем, как благодарить Бога за Его милости к нам.

Разговор мой с Шуанатой коснулся однажды их религии; из её слов я узнала, что она сделалась ревностною магометанкой. Она выразила мне, что предпочитает магометанскую религию христианской потому, что она гораздо строже нашей; что посты, молитвы, богослужения исполняются у них всеми без исключения; а у нас, христиан, молятся лениво и посты мало кто наблюдает; я ей ответила, что у нас, так же как и у них, вероятно, есть люди строго религиозные и такие, которые небрежно относятся к обрядам церковным; но всё таки это не мешает христианам любить Бога и твёрдо веровать в Него.

Говорила я также Шуанате, что не понимаю их закона иметь несколько жён и что мы, христиане, убеждены, что в одно время любить нескольких женщин невозможно. «Ах! ответила Шуаната горячо; я была сама христианкой и знаю, что у ваших мужей также несколько жён, только они их имеют тайно, а у нас не скрывают их; не лучше ли такой закон, как у нас?» Я рассмеялась и заметила Шуанате, что если бы в наших семьях было так, как она думает, то все мы были бы несчастливы и не было бы ни одного счастливого супружества и прибавила, что неверные мужья составляют у нас исключение. Не знаю поверила ли Шуаната моим словам.

Затем я спросила Шуанату, не бывает ли между ними зависти, ревности и ссор! Этот вопрос несколько сконфузил её, но она политично ответила, что между ними не может быть ни зависти, ни ревности, потому, что Шамиль так добр и справедлив, что любит их равно и одинаково ласково с ними обходится. Шуаната знала хорошо, что она любимая жена Шамиля. Зайдата говорила нашим пленницам, княгиням в Ведено: «как вы счастливы, что у вас одна жена у мужа!» На это Шуаната горячо возразила: «я охотно покоряюсь, потому что Шамиль так справедлив, благороден, так хорошо с нами обращается, что мы не имеем права жаловаться; а кто это делает, тот не умеет ценить его!»

Желательно мне было также знать, как относятся жёны Шамиля к эпизоду пленения княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Они были родственницами тётушки моей, С. И. Б., урождённой княжны Орбелиани, бывшей замужем за дядей моим, Н. П. Б..

По грузинскому обычаю, когда С. И. минуло шесть лет, родители её выбрали ей жениха и обручили её с одним из князей Орбелиани; не помню как его звали. Однажды я спросила С. И. отчего она не вышла за него замуж, она ответила мне, что ей так надоело слушать об этом с раннего детства, когда ей говорили, указывая на князя Орбелиани: вот твой жених! жених твой пришёл, что её наречённый сделался ей неприятен и когда она достигла возраста невесты, восемнадцати-девятнадцати лет, то не пожелала выйти за него замуж.

У неё видала я в Петербурге одну из княгинь Чавчавадзе и княгиню Е. А. Дадиан, сестру князя Чавчавадзе, которой С. И. Б. приходилась племяниицей.

Не удивительно, что эти воспоминания о родственных связях вселили во мне особенный интерес к участи несчастных пленниц. Шуаната уверяла меня, что с ними обращались очень хорошо, что их берегли, как нельзя более. Действительно, Шамиль заботился о них, как умел, и Шуаната была к ним очень ласкова и внимательна, но могли ли они понять те лишения, которые терпели бедные княгини и те нравственные муки, которые они переносили, не получая известий от своих и не имея возможности переписываться с ними. Шамиль воображал, что он содержит их хорошо и только, испытав привольную, комфортабельную жизнь в Калуге как военнопленный и общий привет в России, он понял как худо было жить в Ведене его пленницам и от души соболезновал об этом. Шуаната говорила мне, что княгиня Чавчавадзе переносила с твёрдостью свою участь, а княгиня Орбелиани плакала неутешно; может быть, она ещё оплакивала мужа, которого так недавно потеряла и сына; княгиня Чавчавадзе должна была ожидать, что её супруг и наше правительство примут все меры для их освобождения и что она его увидит в непродолжительном времени. Всякий раз, что я приезжала к дамам Шамиля, они с трудом отпускали меня и умоляли опять скорее их посетить. Не имея никаких развлечений, для них, тот день когда к ним приезжали, был праздником. Каждое моё посещение сопровождалось угощением; когда лакей входил с подносом, дамы опускали свои чадры, а он опускал глаза.

ГЛАВА XV.

Пристав Шамиля, полковник Пржецлавский. Его ошибки. Обращение с Шамилём. Вражда их. Письмо Шамиля к князю Барятинскому. Посещение Шамиля бывшим губернатором Лерхе. Неправильные отзывы о Шамиле г. Пржецлавского.


Читая Дневник пристава Пржецлавского в «Русской Старине» 1877 года (октябрь, ноябрь, декабрь), я была возмущена превратным очерком о гениальном герое Шамиле, обрисованным приставом его полковником Пржецлавским! По этому описанию характера и качеств Шамиля, читатель должен получить о нём совершенно фальшивое понятие, или лучше сказать, не будет иметь о нём никакого понятия.

Читаю например следующее замечание редактора «Русской Старины»: «Под пером рассказчика» (т. е.пристава Пржецлавского), некогда грозный имам Чечни и Дагестана, является довольно сварливым и слабым старичком. В своём домашнем быту пленный Шамиль далеко не тот, каковым мы его воображали себе, судя по долговременной борьбе с Россией!

Нижеследующие рассказы о событиях, сопровождавших домашний быт Шамиля в Калуге, как свидетельство очевидца, представляет самый полный характеристический очерк бывшего имама.

Очень жалею, что г. редактор «Русской Старины» не был знаком с отзывами других личностей, находившихся при Шамиле до полковника Пржецлавского, а основывал своё мнение о кавказском герое по приговору одного из них; он бы увидел, что г. Пржецлавский был единственным из близко стоявших к нашему замечательному пленнику, который распространял о нём столь невыгодные для него, скажу даже прямо оскорбительные мнения.

Первым наставником при Шамиле, как только он приехал в Петербург, был полковник Богуславский, который был искренно любим Шамилём и о котором последний часто вспоминал в разговоре с нами. Г. Богуславский относился к Шамилю совершенно дружески. Его сменил капитан Руновский, записки которого о Шамиле служат лучшим доказательством тех близких отношений, которые существовали у него с бывшим имамом. Отрадно было мне читать записки г. Руновского; он понимал старика таким, каким он был в действительности.

Полковник Пржецлавский заступил место г. Руновского с первого апреля 1862 года и находился при нём четыре года. Шамиль расстался с ним как с врагом. Почему? Потому что тот не понимал старика.

Он так был убеждён в религиозном фанатизме кавказского героя, зная его ревностным распространителем в Дагестане шариата, что не допускал в себе мысли, чтобы Шамиль мог иметь к Русским иные чувства, как вечную ненависть и другого желания, как избавления от ненавистного ему плена. От такого ошибочного узкого взгляда на нашего замечательного пленника произошли все ошибки полковника Пржецлавского, окончившиеся тем, что его должны были удалить от Шамиля. Он давал чувствовать бывшему имаму на каждом шагу, что он наш военно-пленный, показывал полное недоверие к нему, сопутствовал его всюду, что было совершенно излишне. Что мог он сделать в городе, с чисто русским населением? Бежать со всей семьей? Разве это было возможно на глазах у властей? Шамиль был слишком умён, чтобы иметь такие бессмысленные замыслы. Притом, он высказал совершенно искренно, что жалеет что раньше не знал России, а то бы давно покорился. Но полковник Пржецлавский не верил старику. Он помнил, вероятно, третыо главу корана, стих двадцать седьмой, в котором говорится, чтобы верующие не брали себе в друзья или покровители неверных. Они в таком случае не должны надеяться на Бога.

Забыл г. Пржецлавский, что чувство благодарности мусульмане чтут свято.

Не понимал он насколько Шамиль был потрясён благосклонным вниманием и всеми милостями к нему Государя Императора.

Не хотел он верить, что старик имам всем своим существом был теперь привязан к своему Царю-Благодетелю! Но г. Пржецлавский принимал эти чувства за притворство, за хитрость, что и причинило к нему ненависть Шамиля.

Г. Пржецлавский входил во все подробности семейной жизни Шамиля, в отношения членов семьи друг к другу, в их интимные разговоры. Он знал их мельчайшие расходы, что до него нисколько не касалось; называл Шамиля скрягой, что противоречит совершенно всему, что о нём до сих пор было писано. Имам вовсе не входил в домашние расходы и не заботился о своей казне, а Зайдата и Кази-Магом распоряжались всем в доме и заведовали всеми расходами. Такое навязчивое вмешательство постороннего лица в семейный очаг Шамиля сделали его жизнь в высшей степени тягостною при Пржецлавском. Как бы в утешение себе за все обидные выходки г. Пржецлавского, за все его неделикатности, Шамиль часто вспоминал со слезами на глазах, как Государь обнял его в Чугуеве, поцеловал и назвал его своим другом.

Г. Пржецлавский укоряет даже Шамиля за то, что он как бы скрывал в себе непреодолимое желание ехать в Мекку. Но это желание есть цель жизни каждого магометанина и Шамиль не только не скрывал своего желания, но в бытность свою в Петербурге в 1861-м году, просил лично Государя о дозволении ехать в Мекку. Царь милостиво ответил ему, что со временем просьба его будет уважена. По возвращении в Калугу, Шамиль сообразил, что просьба его была преждевременна и писал князю Барятинскому следующее:

«Краснею со стыда перед Его Императорским Величеством и перед тобою, князь, и раскаиваюсь, что высказал желание ехать в Мекку. Клянусь Богом, я не высказал бы моих задушевных желаний, если бы знал, что Кавказ ещё не замирен окончательно; не высказал бы потому, чтобы Император и ты, Князь, не подумали бы обо мне чего дурного! Если я лгу, то пусть поразит меня и всё моё семейство кара Божия!

Раб Божий Шамуиль».

Из дневника г. Пржецлавского видно, что Шамиль гораздо ранее приезда моего мужа, хлопотал об удалении своего пристава. Четырнадцатого декабря 1863 года (следовательно, год и восемь месяцев после вступления в должность пристава Пржецлавского) губернатор Лерхе приезжал к Шамилю, удалил из залы г. Пржецлавского, которому это обстоятельство было крайне неприятно и очень его удивило. Лерхе около часа говорил с Шамилём и Кази-Магомом; нет сомнения, что просьба Шамиля тогда уже заключалась в смене пристава, так как вслед за посещением Шамиля губернатором Лерхе, капитан Смирнов должен был приехать сменить полковника Пржецлавского.

Надеюсь, что после всего вышесказанного, читатели удостоверятся, что на характеристический очерк бывшего имама, обрисованный г. Пржецлавским положиться нельзя, что последний не понимал, не разгадал пленника, который был поручен его надзору. В этом очерке верным может быть только меркантильные счёты домашнего обихода Шамиля, которые полковник Пржецлавский дал себе труд напечатать, но которые никого не могут интересовать. Гениального ума кавказский герой Шамиль и жалкий, слабодушный скряга, хитрый имам, с которым г. Пржецлавский знакомит публику, суть два существа ничего общего между собой не имеющие. Ни один из близко стоявших к Шамилю, прежде и после г. Пржецлавского, не согласится с мнением последнего, я убеждена напротив, что все они относились к нему с большой симпатией. Муж мой и я видели Шамиля в такие минуты огорчения, душевного волнения и скорби, в которые человеку не до притворства, или лукавства, где он выказывался тем, чем он был в действительности.

ГЛАВА XVI.

Материальное положение Шамиля. Недовольство приставом. Аудиенция у губернатора. Извлечение из рассказа Шамиля. Донесение военному министру. Приезд полковника Брока. Его мнение о Шамиле. Удивление мужа. Шифрованная телеграмма. Следствие. Оправдание.


Старик Шамиль занимал и при нас в Калуге дом Сухотина, о котором он выразился предводителю дворянства Щепкину так: «что он бы давно бежал из Дагестана если бы знал, что тут будет ему так хорошо». Двухэтажный, каменный дом Сухотина граничил с одной стороны с садом, окружённым высоким забором; на обширном дворе стоял флигель, в котором Шамиль принимал гостей во избежание встречи их с его жёнами. Во дворе выстроили Шамилю небольшую мечеть. Летом у него была даровая дача в окрестнях Калуги. Он получал пятнадцать тысяч рублей годового содержания и имел весьма приличный экипаж. В Дагестане он не имел конечно понятия о таком комфорте да и мог ли он быть недовольным столь роскошной для него обстановкой и желать прибавки содержания, как рассказывал и писал о нём полковник Пржецлавский. О своём прежнем могуществе, он столько же жалел, как о растаявшем снеге, пишет о нём Абдуррахман, зять его. С своим пленом Шамиль свыкся и, конечно, понимал, что кавказская война должна была кончиться покорением страны и его пленением, если не суждено было ему погибнуть от русской пули. Первое время нашего приезда в Калугу, лицо Шамиля выражало покорность судьбе и внутреннее спокойствие, хотя по временам он был угрюм. Понемногу он начал высказывать мужу своё неудовольствие с приставом и всё более раздражаться при разговоре о нём. Наконец, он объявил мужу, что он просит калужских властей выслушать его, что он имеет сообщить что-то важное, до него касающееся. В доме губернатора съехались все власти в назначенный вечер. Шамиль приехал сильно раздражённый, взволнованный и сообщил следующее.

Извлечение из рассказа Шамиля в присутствии губернатора Спасского, вице-губернатора графа Шуленбурга, Губернского предводителя Дворянства Щукина и воинского начальника генерал-майора Чичагова.

1) «Г. Пржецлавский, привезя с собою с Кавказа рукопись на арабском языке: «О трёх наибах» (наибы эти должно быть: Кази-Мулла, Гамзат-Бек и Шамиль) перевёл её на русский язык с целью напечатать, почему предварительно принёс перевод ко мне, для утверждения его моею подписыо. Я по природе недоверчив; не читав его перевода, подписать его я отказался, тем более, что дошло до моего сведения, что г. Пржецлавский исказил факты, относящиеся лично до меня. С тех пор г. Пржецлавский отвратил сердце моё и поселил во мне неприязненное к нему чувство.»

2) «Два года тому назад, калужский губернатор Лерхе, вследствие просьбы моей, ходатайствовал об удалении г. Пржецлавского и назначении на его место другого лица. Вскоре прибыл с Кавказа в Москву капитан Семёнов, откуда он прислал своего деньщика с вещами, при письме к г. Пржецлавскому, в котором писал: «Я назначен на ваше место, примите мои вещи». Между тем, это назначение не состоялось, что осталось тайною для меня по сие время. Я подозреваю г. Пржецлавского в кознях и положительно утверждаю, что он сделал подлог, написав от моего имени письмо в военное министерство».

Здесь я считаю необходимым прервать рассказ Шамиля, чтобы сослаться на «Дневник г. Пржецлавского («Русская Старина» 1877 г.) и указать читателям на образец искажения им фактов. Г. Пржецлавский пишет: Когда было получено письмо от капитана Смирнова, извещающее о том, что он едет сменить меня, семья Шамиля изъявила мне сожаление, что надо расставаться со мной. Шамиль сказал мне: «поистине удивляюсь, что тебя берут, ты к нам привык и мы к тебе привыкли, а теперь приедет новый человек! Скажи пожалуйста, по какой причине тебя не оставляют на месте!» Право я сам путаюсь в догадках отвечал я.» И это пишет г. Пржецлавский после того, что он хорошо понял в чём заключалась просьба Шамиля к губернатору Лерхе и почему его удалили из комнаты во время их разговора.

Но вернёмся к показаниям Шамиля.

3) «Я совершенно отвергаю с моей стороны какие-либо прихотливые просьбы мои во всё продолжение времени моего плена, исключая просьб: поездки в Мекку и смены пристава. Я очень доволен своим материальным положением и никогда не просил прибавки содержания. Если же были на этот счёт письма, то их должно считать подложными, если лучше сказать выдумками г. Пржецлавского.

4) «Г. Пржецлавский, входя во внутренние распорядки моей жизни, поселяет между моими приближёнными и прислугою раздор и вмешивается в дела, вовсе ему не подлежащие и притом распространяет по Калуге нелепые слухи, от чего жители стали реже посещать меня. Мои двери для всех открыты.

5) «При произнесении фамилии Пржецлавского, у меня потемняется зрение и кровь приливает к голове, и я не отвечаю, что я в состоянии сделать с ним или с собой. Причиной моей болезни г. Пржецлавский, который представляется мне злым духом; мешает мне молиться Аллаху. Имея семьдесят четыре года от роду, единственное моё желание состоит в том, чтобы совсем уединиться и вести монашескую жизнь.

6) «Я обожаю моего Государя Императора, Благодетеля и никогда не забуду слов его, сказанных мне в городе Чугуеве: «Я очень рад, что ты, наконец, в России; жалею, что это случилось не раньше; ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою и мы будем жить друзьями». Я верю словам Великого Монарха и убеждён, что Пржецлавского удалят от меня».

Мой муж рассказывал мне, что Шамиль был в страшном возбуждении, во время своего рассказа. Кровь кавказского горца точно кипела и буквально можно сказать, что глаза его метали искры. Он предчувствовал клевету и интриги полковника Пржецлавского. Случай с капитаном Смирновым поселил в Шамиле сильное недоверие к приставу; главным образом он боялся, что тот выставит его неблагодарным перед Царём-Благодетелем, не только даровавшим ему жизнь, но и заботящимся о нём не как о пленнике, а как о друге! Мысль эта приводила Шамиля в ярость, в иступление!

Сообщение, сделанное Шамилём и просьбу его об удалении полковника Пржецлавского, муж мой донёс тотчас военному министру. Вследствие этого приехал из Петербурга полковник Николай Петрович Брок, в то время служивший в канцелярии военного министра и остановился у нас. Он обратился к мужу со следующими словами: «Шамиль у вас дурит, его надо отправить в Вятку». Как свидетель поведения и жизни Шамиля, мой муж не мог не поразиться этими словами! Опасения старика сбывались. Г. Пржецлавский успел выставить бывшего имама недовольным своим положением, следовательно неблагодарным своему Государю-Благодетелю. Такая несправедливость со стороны Пржецлавского, как нельзя более возмутила моего мужа. Он просил полковника Брока не торопиться этим делом и исследовать его подробно, выразив при этом своё убеждение, что во всех этих неприятностях виноваты интриги г. Пржецлавского.

Военному министру была послана шифрованная телеграмма с просьбою назначить формальное следствие по жалобе Шамиля на что и последовало тотчас разрешение.

Следствие выказало полнейшие выдумки г. Пржецлавского и просьба Шамиля об удалении пристава была уважена. Надзор за Шамилём был поручен моему мужу. Если бы мой муж не знал Шамиля так близко и не принял меры для раскрытия интриг г. Пржецлавского, наговорам последнего могли бы поверить и Шамиль с семейством кончил бы жизнь где-нибудь на окраине России. Осыпанный Царскими милостями, при всей своей горячей преданности к Государю, старик Шамиль понёс бы наказание без вины, ненависть бывшего имама к приставу могла бы разыграться кровавой сценой! С тех пор Шамиль понял и оценил тёплое участие к нему мужа и до конца жизни его не забывал, а о Пржецлавском, улыбаясь говорил: «надо же было ему перед начальством показать, что он не даром получал жалованье».

ГЛАВА XVII.

Отношения Шамиля к новому своему наставнику, генералу Чичагову. Доверие Чичагова к Шамилю. Посещение Шамиля и беседы с ним. Счастливые и радостные дни.


Радость Шамиля об удалении Пристава Пржецлавского и о подчинении его надзору моего мужа, была невыразима. Шамиль послал по этому случаю благодарственное письмо к военному министру Д. А. Милютину, в котором выразил свою радость, что имеет наставника, который ему пришёлся вполне по душе. Разумеется, о прибавке жалованья по случаю надзора за Шамилём не было речи. Это новое назначение нисколько не отвлекало мужа от его служебных обязанностей. Надзор за Шамилём был для последнего не заметен. Старик начал забывать, что он военно-пленный; ездил свободно с сыном и зятьями к властям. Мой муж был убеждён в непритворной благодарности и искренней привязанности Шамиля к Государю; он смотрел на бывшего имама, как на мирного жителя, живущего под высоким покровительством Русского Царя, Им обласканного и сказавшего старику: «ты не будешь раскаиваться, что ты, наконец, в России; я тебя устрою, ты будешь доволен, мы будем жить друзьями». Кому же и следовало стараться, чтобы это обещание великодушного Монарха его пленнику, исполнилось в точности, как не тем, кому было поручено блюсти за спокойствием последнего. Надо было видеть лицо старика, когда он говорил о Государе! Слова дышали искренностыо, глаза делались влажными от умиления! Шамиля несказанно утешало то, что муж мой считал его неспособным отплатить Царю неблагодарностью за все Его благодеяния, что составляло совершенную противоположность с подозрительностью к нему полковника Пржецлавского.

Теперь настали самые приятные дни нашего знакомства с бывшим имамом. В семье водворился мир и тишина. Дамы встретили меня с распростёртыми объятиями. Семейные ссоры прекратились, Кази-Магом, Абдуррахман, Абдурахим приезжали вместе к нам и мнение их о Пржецлавском было совершенно согласно; никакой вражды, ни натянутых отношений, о которых пишет бывший пристав Шамиля, не было между ними заметно.

Он выставляет Кази-Магома, как страждующее лицо от интриг Абдуррахмана и Зайдаты и говорит, что первый всегда оставался на заднем плане; но это невероятно уже потому, что привязанность Шамиля к старшему сыну была так сильна, что никто из семьи не мог бы и подумать не оказать ему должного уважения.

Шамиль ездил к нам часто, всегда в сопровождении Кази-Магома, Абдуррахмана, служившего нам переводчиком и Абдурахимом; они проводили у нас целые вечера; мы видели Шамиля в то время весёлым и нередко смеющимся от души. Он страдал болью спинного хребта, что не удивительно после девятнадцати ран им полученных. Ему подкладывали подушку и он полулёжа беседовал с нами по нескольку часов.

Он показывал однажды у себя мужу сквозную рану в плече через легкие, вероятно, ту самую. которую он получил при осаде Гимр. У него было несколько ребёр сломанных; несмотря на это он держал себя прямо и сохранил прежнюю величавую осанку.

Рассказы Шамиля о его жизни были в высшей степени интересны, красноречивы и сопровождаемы весьма удачными поэтическими сравнениями.

Он рассказывал нам, что при взятии нашими войсками крепости Ахульго, обстреливаемый с обеих сторон нашими пулями, он, спускаясь по верёвке к обрыву, к реке Койсу, нёс на плечах шести или семи-летнего Кази-Магома и таким образом спасся. В это время убита и жена его, гимрянка, Джавгарат. Из этого случая видно каким присутствием духа и богатырскою силою обладал Шамиль.

Не могу не упомянуть здесь ещё об ужасающем эпизоде, происшедшем с Шамилём и рассказанном нам им лично. Не помню при какой лагерной стоянке, Шамиль лежал на кровати в своей палатке, имея у себя под подушкой кинжал, без которого он никогда не ложился. Вдруг входит в палатку пленный русский солдат. Этот несчастный, считавшийся Шамилём за шпиона, был ослеплён и посажен в яму. Каким то чудом он выполз из ямы, ощупью добрёл до палатки имама, подошёл к его кровати; в одно мгновение выхватил он кинжал из под подушки и начал наносить удары Шамилю в живот. Шамиль остервенился, всею силою схватил солдата за руки; чтобы обессилить его скорее, он начал грызть ему голову; удары в живот всё-таки наносились. Шамиль продолжал свою ужасную месть до того, что рот его наполнился жиром несчастного, лишившегося наконец сознания. Надо удивляться, что Шамиль находился, хотя на короткое время без своих телохранителей.

Однажды, муж мой спросил Шамиля не раскаивается ли он в тех жестокостях, которые он совершал над людьми. Шамиль отвечал: «я был пастырь, а те были моими овцами, чтобы их держать в повиновении и покорности, я должен был употреблять жестокие меры. Правда, много людей я казнил, но не за преданность к русским; они мне её никогда не высказывали, а за их скверную натуру, за грабёж и за разбой; поэтому, я не боюсь наказания от Бога».

Слова эти были произнесены с полньм убеждением в правоте своих действий в минувшую для Шамиля эпоху жизни; он смотрел на свою прежнюю жестокость, как на печальную необходимость для поддержания своей власти и порядка в управлении страной.

Муж мой между прочим, рассказывал Шамилю, что у нас в Петербурге существует кавказский комитет и прибавил: «кому бы лучше, как не тебе посоветовать, как приступить к обезоружению горцев?». Шамиль отвечал: «я никак не могу этого сделать; я посоветую хорошо, а исполнение будет плохое, скажут — Шамиль виноват».

В минуту откровения, он говорил мужу, что кавказскую войну можно было раньше кончить. Это замечание помню как теперь. Зная прямой, откровенный и честный характер Шамиля, я не сомневаюсь, что он, при случае, выразил бы это суждение лично Государю Императору.

Иногда разговоры Шамиля касались религиозных предметов, а иногда и научных. Мой муж спросил бывшего имама, как он думает, что такое наше небо? из чего оно состоит, каким образом держится наша земля? Шамиль ответил, что небес несколько, а именно семь, что Магомет возносился до седьмого неба, а земля висит на чём-нибудь; тогда приносили атлас и начинались объяснения о мироздании, о земле и планетах. Шамиль слушал с величайшим вниманием. Но если во время беседы вставала луна, Шамиль моментально вставал, уходил молиться в кабинет мужа, для чего ему расстилалась простыня. По окончании намаза, Шамиль поспешно возвращался и с величайшею любознательностью продолжал слушать объяснения моего мужа.

Таковы были отношения пленного Шамиля к своему наставнику и к нашей семье; наши дети всегда присутствовали при наших беседах и Шамиля это радовало. По всему было видно, что теперь Шамилю с семейством жилось привольно. Нравственное влияние мужа моего на Шамиля было так велико, что он готов был следовать всегда и во всём его совету.

Хотя жизнь Шамиля в это время и была по возможности спокойна, но то горе, что его женский персонал не переносил калужского климата, его постоянно мучило. Недолго продолжалась его приятная, как он называл, жизнь. Вскоре набежала туча над его семьёй, разразилась над головой бедного старика Шамиля и потрясла его до глубины души.

ГЛАВА XVIII.

Болезнь и смерть Нафисато. Горе Шамиля. Новая милость Царя. Отправление тела на родину. Отъезд Абдуррахмана. Отъезд на Кавказ больных и слабых. Желание Шамиля присягнуть на верноподданство. Письмо Шамиля к Государю.


Вскоре заболела любимая дочь Шамиля Нафисата. Как сказано выше, она была женой Абдуррахмана. Она умерла от скоротечной чахотки, как и её предшественницы. Велико было горе старика: он сам совершал богослужение над дорогой умершей. Шамиль просил моего мужа исходатайствовать через Военного Министра дозволение Государя отправить тело дочери на родину. Мой муж сообщил по телеграфу Военному Министру о просьбе Шамиля. В самом непродожительном времени приехал фелдъегерский офицер из Петербурга с дозволением отвезти тело умершей на Кавказ, причём присланы были деньги на дорогу. Такое новое проявление милости Царя несказанно тронуло опечаленного старика и было ему отрадой в его тяжком горе. Не мог он достаточно высказать своей благодарности к Военному Министру за столь поспешное исходатайствование милостивого разрешения Монарха. Это был уже второй случай отправления умершей на Кавказ. Года два перед этим умерла первая жена Кази-Магома, Каремат, и также было дозволено отправить тело умершей на родину в г. Нуху и также присланы были деньги на дорогу.

Возможно ли сомневаться в искренней благодарности Шамиля к Царю-Благодетелю после всех этих щедрых милостей Его пленнику?

Абдуррахман повёз тело жены сам на Кавказ. Жаль нам было расстаться с нашим любезным собеседником. Прощание с ним оказалось навсегда. С тех пор мы и не видались с ним. Г. Пржецлавский приписывал ему все ссоры в семье, ходатайствовал об удалении его в другой город, даже об отдаче его под надзор полиции.

Совершенно не понятно, что подозрительного мог он отыскать в добродушном Абдуррахмане, от души желавшем поступить на русскую службу и без сомнения сумевшим бы принести посильную пользу в своём новом отечестве. Очень бы хотелось, чтобы случай привёл ещё встретиться с ним.

Муж мой воспользовался случаем отправления тела Нафисато на Кавказ и послал всех слабых и хилых женского персонала на родину для поправления здоровья, испросив на то разрешение Военного Министра. И что же? Все они вернулись обратно здоровыми. Надо сознаться, что тяжело было видеть, как бедные женщины делались мало по малу жертвой климата и как убывало семейство Шамиля. Сколько я помню, Кази-Магом говорил мне, что в Калуге умерло семнадцать человек, считая прислугу.

Не трудно себе представить, как тёплое участие моего мужа к бывшему имаму и его семье, привязывало с каждым днём более и более старика к нему. Все врёмя болезни Нафисато и до отъезда Абдуррахмана, мы не видали Шамиля; но муж мой ежедневно его посещал. Наконец старик начал понемногу выезжать по утрам и бывать у нас, но уже не видно было улыбки на его печальном лице.

Достигнув оправдания своего в глазах петербургских властей, расстроганный постоянными милостями к нему Государя, Шамиль постоянно был занят теперь мыслью как бы достойно отблагодарить своего Высокого Благодетеля.

Однажды он спросил мужа: «чем и как я могу лучше доказать, как я обожаю своего Государя». Самым верным доказательством твоей преданности Государю Императору, ответил муж, служила бы твоя присяга со всей семьёй на верноподданство. Шамиль с радостью, немедленно принял этот совет и изъявил желание присягнуть, о чём мой муж телеграфировал Военному Министру, а Шамиль обратился к Государю со следующим собственноручным письмом на арабском языке:

«Ты, Великий Государь, победил меня и кавказские народы, мне подвластные, оружием; Ты, великий Государь, подарил мне жизнь; Ты, Великий Государь, покорил моё сердце благодеяниями. Мой священный долг как облагодетельственного дряхлого старика и покоренного Твоею великою душою, внушить детям их обязанности перед Россиею и её законными царями. Я завещал им питать вечную благодарность к Тебе, Государь, за все благодеяния, которыми Ты постоянно меня осыпаешь. Я завещал им быть верноподданными Царям России и полезными слугами новому нашему отечеству.

«Успокой мою старость и повели, Государь, где укажешь, принести мне и детям моим присягу на верное подданство. Я готов произнести её всенародно.

«В свидетели верности и чистоты моих помыслов я призываю Всемогущего Бога, великого пророка Его Магомета и даю клятву пред недавно остывшим телом моей наилюбимейшей дочери Нафисато на священнейшем коране. Соизволь, Государь, на мою искреннюю просьбу».

Какое прочувствованное письмо! Когда Шамиль его писал, он плакал. Да, Шамиль был покорён Русским Царём не только оружием, но главным образом, Его великой душой, покорён на веки, до гроба так, что измена со стороны Шамиля была уже немыслима.

Это-то и понял мой муж, это-то и соединило Шамиля с ним так тесно! К сожалению, ничего на что надеялся Шамиль, когда писал это письмо — не сбылось.

ГЛАВА XIX.

Планы мужа насчёт наград по случаю присяги Шамиля. Согласие на них бывшего имама. Болезнь мужа. Письмо генерала Карлгофа и соизволение Государя на присягу Шамиля. Смерть моего мужа. Участие ко мне Шамиля. Отъезд в Петербург.


Ожидая милостивого соизволения Государя на присягу Шамиля, надо было подумать о том, как его наградить. Планов у мужа было много. Помню, что он желал чтобы Шамиль просил Государя Императора поместить маленького Магомета в Пажеский корпус, по примеру старшего его брата. Кази-Магому предполагалось испросить дозволение Царя поступить на верноподданическую русскую службу; при этом, решено было, чтобы он занялся изучением русского языка, на что Кази-Магом с радостью согласился; он был способный малый и, вероятно, занятия его были бы успешны. Не помню, что предполагалось испросить для Шафи-Магомета, служившего тогда при конвое Его Величества. Что касается до Шамиля, то полагаю, что другого желания у него не было, как съездить в Мекку. Абдуррахман и Абудурахим мечтали только о том, чтобы им позволили проситься на русскую службу.

Муж мой сообщал все свои предположения Шамилю, который во всём с ним соглашался, в полном убеждении, что Русский Монарх-Благодетель не забудет сыновей и зятьёв его и осчастливит их своим Высоким Покровительством. Преисполненный светлых надежд, Шамиль ждал с нетерпением, чтобы ему было Высочайше разрешено привести в исполнение своё благое намерение.

Незадолго до получения ответа из Петербурга, Шамиль пригласил к себе к обеду моего мужа с сыновьями и с полным радушием угощал их. Мог ли Шамиль думать, что он в последний раз угощает своего наставника? Через три дня мой муж слёг в постель; у него оказался тиф.

В это время пришло к моему мужу письмо от генерала Карлгофа, начальника иррегулярных войск, следующего содержания:

«Милостивый Государь, Михаил Никифорович!

Предварительно, для вашего собственного сведения, но не для объявления Шамилю, уведомляю вас, что благое намерение старца присягнуть со всем его семейством на верноподданство России, принято благосклонно Государем Императором и что предполагается привести его к присяге в Калуге. Объявление об этом замедляется пока ещё перепискою о переводе присяжного листа на арабский язык с применением к мусульманской религии и о назначении муллы для приведения к присяге. Между тем, возник вопрос, какой бы приятный подарок можно сделать Шамилю после принятия им присяги! Я остановился было на мысли о подарке ему роскошного издания корана и религиозных сочинений на арабском языке, но Азиатский Департамент пояснил мне, что строго релипозные мусульмане признают только одни рукописи и манускрипты, относя всё печатное о религиозных предметах к оскорблению святыни. Всякого рода драгоценности также не доставляют Шамилю, как истинному мюриду, никакого удовольствия. О значительном подарке денежном, или каком либо недвижимом имуществе, не может быть и речи. Не зная, что придумать, я обращаюсь к Вашему Превосходительству с покорнейшею просьбою — не поможете ли вы нам в этом затруднении? Может быть, вы подметили какое либо желание Шамиля в приобретении какой-нибудь вещицы, которая могла быть ему приятным подарком. Вы крайне обяжете, меня, сообщив об этом ваше мнение».

Если-бы это письмо пришло трёмя днями ранее, желание генерала Карлгофа было бы удовлетворено. Мой муж сообщил бы ему, на что надеялся Шамиль, потому, что знал хорошо все его мечты, но письмо это застало мужа в беспамятстве, так что и я не могла уже его спросить, что ответить за него генералу Карлгофу. Посещая своих больных нижних чинов, мой муж заразился страшнейшим, так называемым, казённым тифом и в восемь дней его не стало. Судьбе не угодно было, чтобы мой муж дожил до дня присяги Шамиля, того дня, когда наш пленник и его сыновья, должны были сделаться верноподданными Великого Монарха и, как они все тогда уповали, преданнейшими его слугами!

Кто же первый приехал ко мне разделить страшное моё горе? Некогда жестокий, неумолимый властелин Дагестана и Чечни, а теперь добрый, верный друг наш — Шамиль! Он плакал, говоря: «вы думаете, что вы одни всё потеряли? Я, я всё с ним потерял! Никогда уже более не будет у меня такого друга, который бы так меня понял и так заботился бы обо мне! До последней минуты моей жизни буду я его помнить».

Перед отъездом моим в Петербург, Шамиль и Кази-Магом умоляли меня заехать к ним на дачу, так как расстояние от почтовой дороги до летнего местопребывания Шамиля было незначительно; но я решительно не была в состоянии кого-либо видеть из посторонних... Так печально кончилось наше знакомство с Шамилём.

ГЛАВА XX.

Присяга Шамиля. Обманутые надежды. Моё свидание с Военным Министром. Неудачная просьба Шамиля. Моё сожаление о том. Заветные мечты Шамиля. Измена Кази-Магома. Приезд Шамиля в Петербург и визит ко мне. Разрешение ехать в Мекку. Письмо к Великому Князю Михаилу Николаевичу. Смерть Шамиля, его жён и дочерей. Заключение.


Тысяча восемьсот шестьдесят шестого года, августа 26-го дня Шамиль присягнул на верноподданство России с сыновьями: Кази-Магомом и Шафи-Магометом в зале калужского Дворянского Собрания, в присутствіи Предводителя Дворянства Действительного Статского Советника Щукина. Присяга его прошла незаметно для его семьи. Некому было хлопотать о Шамиле, от чего он еще больше стал скорбеть о смерти моего мужа. Он был прав, говоря мне, что никто уже более не примет в нём такого тёплого участия, как его покойный друг!

Никто и не знал его заветных желаний; никому не решился бы он высказать их, боясь, что его не поймут и сочтут за слишком самонадеянного, дерзкого пленника, который и так уже был достаточно щедро осьпан милостями Государя Императора.

По приезде моём в Петербург я поехала к Военному Министру Д. А. Милютину, которого внимание и тёплое участие ко мне я никогда не забуду.

Перед отъездом моим из Калуги, Шамиль просил меня передать Военному Министру его усерднейшую просьбу, чтобы ему дозволено было переехать с семейством по южнее; хотя бы в Казань, так как его женский персонал не переносил калужского климата; Военный Министр ответил мне, что он считает неудобным переселение Шамиля в Казань.

Во время первого моего свидания с военным министром, я была ещё так поражена постигшим меня горем, что не имела сил говорить с ним продолжительно; потому не могла познакомить его ближе с нравственными качествами Шамиля и уверить его в том, что он так глубоко привязан к Государю и так ценит его щедрые милости, что ничто и никто не изменит этих глубоких чувств.

Я жалела впоследствии, что, оправившись несколько от своего горя, не поехала к Д. А. Милютину и не сообщила ему о желаниях Шамиля и планах мужа моего по случаю присяги имама; тем более, что Д. А. Милютин спрашивал моего мнения о том, что подарить Шамилю. «Не подарить ли ему портрет Государя?» спросил меня Военный Министр. Я ответила, что у Шамиля есть портрет Императора в натуральную величину, подаренный ему лично Государем.

Если не ошибаюсь, то лично Шамилю не было придумано никакого подарка. Как видно из письма г. Карлгофа к моему мужу, не легко было изобрести для Шамиля такой подарок, который принёс бы ему истинное удовольствие; только такая вещь, которая напоминала бы ему ежеминутно Царя-Благодетеля, могла бы его утешить. Вообще же он никаких подарков не желал. Ему хотелось только одного, чтобы великодушный Монарх России знал и был убеждён в том, что он от глубины души, всеми своими помышлениями предался чувству благодарности к Нему и полагал, что присяга его с сыновьями на верноподданство их Русскому Императору должна служить лучшим и верным доказательством этих высоких чувств. Он желал, чтобы все сыновья его, равно и зятья, приняв присягу на верноподданство России, служили её Монарху на ряду со всеми верноподданными Его — верой и правдой, что он и завещал им.

Полагаю, что если бы Богу угодно было продлить жизнь моему мужу, заветные желания Шамиля исполнились бы. Он убедил бы Военного Министра в том, что не только сыновья Шамиля, но и зятья его могли бы быть способными и полезными слугами своего нового отечества и что последние не давали повода властям не доверять им.

Магомет, младший сын Шамиля, вероятно, воспитывался бы в Пажеском корпусе по милостивому соизволению Государя Императора.

Что касается до Кази-Магома, то полагаю, что не ошибусь, если скажу, что он питал искренние чувства благодарности к Царю-Благодетелю при нас в Калуге. Если бы он остался служить в России, я убеждена, что он и не подумал бы изменить своей присяге; а служа совместно с братом Шафи-Магометом, чувства привязанности к Государю, зарожденные в нём со дня отъезда из Гуниба, с каждым днём пускали бы всё более и более глубокие корни в его сердце. В таком случае и Шамиль съездил бы только на время в Медину и вернулся бы в Россию, потому что он не мог надолго быть в разлуке с Кази-Магомом. Но последний, обманутый в своих надеждах, вернувшись на родину, потеряв отца, безумно поддался своему фанатизму.

Я не могла долго привыкнуть к мысли, что Кази-Магом в последнюю войну находился в турецких войсках!

Шамиль безукоризненно честный, прямой человек казнил немилосердно своих подданных за обман. Любимейший из его сыновей, в которого он верил как в милость Божию (как он сам выражался), нарушил завет отца, свою клятву перед священным кораном; сделался врагом Царя-Благодетеля и решился проливать кровь верноподданных его, к числу которых он сам принадлежал по присяге. Это ли не обман перед Богом, перед Царями России и перед своим родителем!

Боже мой! Если бы Шамилю кто нибудь сказал, что его любимый сын, по смерти его, покажет себя изменником России, он считал бы этого человека за наглого клеветника, за своего смертельного врага и вряд ли пощадил бы его. Достаточно вспомнить, в какую ярость, в какое исступление приходил Шамиль, когда чувствовал, что пристав его, полковник Пржецлавский подозревал его в неблагодарности к Царю.

Ко дню свадьбы ныне благополучно царствующего Государя Императора, Шамилю дозволено было приехать в Петербург. Одним из первых его визитов с сыновьями, был ко мне. Он рассказывал мне, что когда он присягал, у него перед глазами был всё время мой муж, ему казалось, что он стоит около него; и тогда Шамиль повторил мне, что он никогда его не забудет.

Во время своего пребывания в Петербурге, Шамиль свиделся с князем Барятинским, который испросил ему у Государя дозволение переселиться в Киев. В октябре 1869 года Шамиль переехал туда со всей семьей; там он был поручен коменданту крепости генерал-лейтенанту Новицкому. В Киеве Шамиль прожил менее полугода.

В начале 1870 года Шамилю разрешено было ехать в Мекку, куда он и отправился со своим семейством; Кази-Магом проводил его до Одессы, откуда вернулся в Киев; русского проводника в Мекку при Шамиле не было.

Из Медины Шамиль прислал Е. И. В. Великому Князю Михаилу Николаевичу письмо следующего содержания:

(Перевод с арабского письма Шамиля к Его Императорскому Высочеству Великому князю Михаилу Николаевичу, от 2-го Зикаде, 1287 г., из священного города Медине).

Вашему Императорскому Высочеству, желая величия и славы аминь!

Затем докладываю Высокой Вашей особе, что я, погруженный в море Ваших благодеяний, наслаждающийся на ковре Ваших милостей, прибыл в то место, посещение которого составляло предмет давнишнего моего желания. Я не могу отрицать Ваших милостей и не могу не благословлять и не прославлять Вас во веки веков; но я ныне одержим различными недугами и с тех пор, как приехал в Медине, лежу в постели. Предвидится мой конец и является большое вероятие, что скоро покину сей мир и переселюсь на тот свет. Теперь поспешаю послать Вашему Императорскому Высочеству это письмо и покорнейше прошу не лишить моего семейства и моих детей Вашего благосклонного внимания, Вашего Высокого благоволения и Ваших благодеяний после моей смерти точно так-же, как и сам был удостоен Вами множества знаков подобного высокого благоволения, которое не забудется течением времени и веков.

Я, к невыразимой моей радости, узнал, что Вы позволили сыну моему, Кази Магомету, посетить меня, с выдачею пособия. Я принял это известие, как благодать Божию к пророку Иову, как рубаху Иосифа к ослеплённым очам Иакова и ничем не могу отплатить Вам, как изъявлением душевной моей благодарности.

Последняя моя просьба к Вашему Императорскому Высочеству состоит в том, чтобы Вы повелели собрать всех членов моего семейства в одно место, если меня постигнет смерть, дабы они не уподоблялись стаду баранов, покинутых без пастуха в степи.

Подписано: больной и глубокий старец Шамиль.

И так желание бывшего кавказского героя сбылось; он посетил гробницу пророка Магомета и в своём священном городе кончил жизнь одиннадцать месяцев спустя после его выезда из России; Шамиль скончался 4-го февраля 1871 года. При последних минутах его было при нём всё его семейство, исключая Шафи-Магомета. Шамиль похоронен в Медине на кладбище Джаннат-Эм-баки.

Невольно приходит мысль, понесёт ли Шамиль в той жизни, которую он теперь познал, наказание за те многочисленные убийства, которые были совершены по его воле? Виноват ли он, что его вера застилала ему путь, указанный нам Спасителем? Не один ли он из тех, которые не ведали,что творили и за которых молился сам Господь? Но этой доброй почве, богатой нравственными стремлениями, недоставало только света христианского учения, чтобы принести обильные плоды.

Знакомые мне жёны Шамиля: Шуаната и Зайдата также переселились в лучшую жизнь.

Зайдата умерла три месяца после Шамиля в Таифе (близ Мекки) и похоронена в Мекке.

Шуаната пережила мужа шестью годами; умерла в Константинополе; там и похоронена.

Умерли также дочери Шамиля: Наджават, Софиат и Фатимат. И так весь женский персонал Шамиля, который я посещала в Калуге, переселился в вечность.

Кази-Магомет не выезжал из Мекки после смерти отца. Младший брат его, Магомет, находится при нём.

Многим покажется история Шамиля с полковником Пржецлавским не интересною. Может быть, и безразлично, был ли Шамиль доволен, живя в Калуге, или нет. Любовь и преданность Шамиля Русскому Царю также не нужна! Миллионы его подданных возносят ежедневно горячие молитвы к Богу за него. Но Царь обещал Шамилю, что он будет спокоен и доволен, живя в России и не будет раскаиваться в том, что покорился ей! Русский Царь не желает обиды ни одному из своих верноподданных; тем более, если этот верноподданный предан ему всей душёй! Поэтому, я скажу: «Слава Богу, что наше Правительство подробно исследовало дело Шамиля с полковником Пржецлавским и не допустило его пострадать невинно. Воля Царя исполнена вполне. Шамиль умер, благословляя Россию и молясь за её великодушного Монарха».

Но честное имя Шамиля живёт ещё в двух его сыновьях. Если младший сын его, Магомет, похож нравственными качествами на отца и помнит его, то стоит ему прочесть письмо Шамиля к Государю Императору, предшествовавшее его присяге, чтобы пожелать исполнить его завет и этим несколько загладить нечестный поступок старшего брата.

Шафи-Магомет служит в России; да унаследует он от отца преданность его её Государям; да стремится он доказать на деле верной службой Царственному сыну своего Царя-Благодетеля, ныне благополучно царствующему Государю Императору, что завет отца он помнит и свято хранит его в своём сердце.


© Текст — М. Н. Чичагова
© Scan — A.U.L 12.2007
© OCR — A.U.L. 12.2007
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© С.Петербург, 1889