ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Н. Дубровин. «Черкесы».

Военный сборник, №№ 3–6, 1870

Н. Дубровин

Черкесы (Адиге)

Оглавление

Глава I.

Одежда черкеса, его жизнь и хищничество. — Черкесские деревни, дом и кунахская. — Гостеприимство и черкесский этикет. — Пища черкеса и угощение приезжего. — Обычай куначества и усыновления.

Глава II.

Разделение черкесов по племенам и место занимаемое каждым из них. — Общий краткий очерк местности, занимаемой черкесским или адигским племенем, и его экономического быта.

Глава III.

Религия черкесов и их суеверие. — Верование в существование различного рода духов. — Народные легенды. — Колдуны и ведьмы. — Гадание.

Глава IV.

Характер черкеса. — Черкесская женщина и ее одежда. — Свобода девушек. — Сватовство. — Пленнопродавство. — Похищение невест. — Свадебные обряды. — Музыка, пение и пляски. — Черкесские песни.

Глава V.

Внутренний быт черкеса и его семейная жизнь. — Неограниченность власти мужа над женою, отца над сыном. — Положение в семействе черкесской женщины. — Разводы мужа с женою. — Целомудрие женщин. — Рождение и воспитание. — Аталычество. — Похороны.

Глава VI. Материалы отсутствуют.

Глава VII. Материалы отсутствуют.

Глава VIII.

Военная организация и военные действия черкесов и убыхов.

Военный сборник, № 3, март, 1870

Печатая настоящий очерк, составляющий одну из глав приготовляемой к изданию книги: «Кавказ и его народы», считаю лишним входить в подробные объяснения о необходимости изучения быта и жизни народов, при ознакомлении с их историей, но, вместе с тем, признаю нужным сказать несколько общих слов в этом отношении.

Занятия мои, в течение нескольких лет, историей кавказской войны и развитием в крае как русского владычества, так и начал гражданственности, привели к убеждению, что, только ознакомившись вполне с бытом туземного населения, можно указать на причины, вызвавшие какое-либо распоряжение, то или другое историческое событие. Только при таком знании можно критически отнестись к фактам, сделавшимся достоянием истории. При изложении истории кавказской войны, более чем где-нибудь, необходимо изучение народного быта, потому что, как увидим впоследствии, отсутствие таких сведений между административными деятелями вели ко многим ошибкам, имевшим неблагоприятные и серьезные последствия.

Тот, кто стал бы отрицать необходимость изучения народного характера, пусть объяснит, почему, например, черкесы один лес отстаивают отчаянно, дерутся с необыкновенною храбростью, и, если придется, ложатся поголовно под русскими штыками, а другой не защищают вовсе? Почему те же черкесы очень редко защищают аул, тогда как лезгины, напротив, обороняются в своем ауле слишком упорно?

Объяснение этого явления можно найти только в особенностях быта обоих народов.

Большая часть территории, населенной черкесским племенем, [122] отличается плодородием, обилием леса и воды. Поэтому, если жена, дети и имущество отправлены в горы или в безопасное место, то черкес легко кидает свою деревянную саклю и кусок обработанной им земли и, без сожаления о них, отправляется далее в горы и в менее доступные места. При умеренности в пище и питье и при способности переносить все роды лишений, черкес знает, что и на новом месте найдет такой же хлебородный кусок земли для посева кукурузы, его питающей; найдет в изобилии лес для постройки сакли и будет иметь такую же чистую воду и пастбище для быков. А для него более ничего и не нужно. Черкес защищается в ауле только в том случае, когда находятся в опасности его жена, дети и имущество. Тогда он дерется с отчаянием и скорее сам погибнет, нежели уступит что-либо врагу.

Совсем в другом виде представляется быт лезгина. Место, занимаемое лезгинами, состоит, по большей части, из голых, безлесных и утесистых скал, песчаного или гранитного свойства; страна отличается недостатком воды и хороших плодородных земель. За неимением леса, лезгин строит свою хижину из камня; постройка ее стоит ему много труда, и потому лезгин защищает свой аул от разорения. Покидая его, он знает, что не скоро найдет землю удобную для посева проса или кукурузы, необходимых для его прокормления; не найдет пастбищ и корма для его скота, потому что повсюду видны одни бесплодные скалы; наконец, знает и то, что для постройки сакли ему необходимо положить много труда и времени, и от того, только по необходимости, решается на переселение. Эти особенности быта, с одной стороны, вызывали и особенный характер военных действий. Тот образ войны, который был удобоприменим на правом фланге кавказской линии и в Чечне, не мог считаться хорошим в Дагестане или на лезгинской линии. С другой стороны, изучение народного характера важно и для администратора, чтобы, крутым поворотом, не нарушить прежних привычек народа: подобные обстоятельства часто, в особенности на Кавказе, служили причиною не только волнений, но и вооруженных восстаний.

Все это указывает на необходимость этнографического описания племен, населяющих Кавказский перешеек. Так как этнографическое описание составляет только необходимое вступление к изложению исторического хода распространения русского владычества в крае, то нет надобности забираться в глубокую древность, искать происхождения того или другого народа, времени [123] поселения его на местах, ныне занимаемых; совершенно достаточно ознакомиться с характером народов в том положении, в котором застали их русские войска и власть, впервые появившиеся на Кавказе.

С этой последней точки зрения и составлен нижеследующий очерк. В нем большая часть сведений о быте черкесов относится непосредственно к периоду их самостоятельности, до вступления в число русских подданных, а потому изложение написано в прошедшем времени.

I.

Одежда черкеса, его жизнь и хищничество. — Черкесские деревни, дом и кунахская. — Гостеприимство и черкесский этикет. — Пища черкеса и угощение приезжего. — Обычай куначества и усыновления.


На самом высоком пункте правого берега реки Кубани, против устья реки Урупа, стоит крепость Прочный Окоп. Господствуя над окружающей местностью, он виден издалека; равно и из него видно далеко за реку. Перед крепостью, на противоположном берегу Кубани, расстилается необозримая зеленая равнина, ограниченная на отдаленном горизонте темною полосою лесистых гор, из-за которых белеется ряд зубчатых вершин главного кавказского хребта.

Река Уруп, с ее притоками, вьется серебристыми лентами по равнине, кажущейся издали совершенно гладкою, но, на самом деле, перерезанною глубокими рытвинами, оврагами или балками, служившими удобным местом для укрывательства черкесов, выжидавших случая прорваться в наши границы. Хищник, везде проникающий, трудно-уловимый, незнающий усталости, умеющий терпеливо сидеть в засаде, выжидать время, чтобы совершить убийство или похищение и почти всегда уходящий безвредно — таков был в этом случае характер черкеса, скрывавшегося в балках и оврагах, которыми изрезана кубанская равнина.

Начиная от р. Зеленчука и до Черного Моря, по течению Кубани, тянется эта равнина на расстоянии до четырехсот верст в длину и простираясь в ширину до семидесяти верст. Здесь был полный разгул для конных черкесов и для наших линейных казаков. Первые искали добычи, вторые гонялись за ними, оберегая линию. И те и другие отличались смелостью, ловкостью, наездничеством и сметливостью; оба уважали друг друга и [124] избегали встречи, но, встретившись, не отступали и не просили пощады...

Все существование черкеса сложилось так, что без хищничества не было для него жизни, не было удовольствий в настоящем, не было блаженства и в будущем мире. Выводив хорошо своего коня, выдержав его несколько часов без корма и призвав на помощь зейгута, божество, по понятию народа, покровительствующее наездникам, черкес отправлялся на хищничество или один, чаще же в компании, состоявшей из нескольких человек.

Одежда черкеса состояла из мохнатой бараньей шапки, обшитой галуном и прикрывавшей бритую его голову; из бешмета, черкески, ноговиц и сафьянных чевяков, по преимуществу красных (Крестьяне носят иногда кобенек, род куртки из холста (см. «На холме» Каламбия. «Русский Вест». 1861 г. № 11).). Все это отличалось хорошим вкусом, изяществом покроя, в особенности чевяки, обувь без подошвы. На последнюю черкесы обращали особенное внимание в своем наряде. Чевяки шьются обыкновенно несколько меньше ноги и, перед надеванием, предварительно размачиваются в воде, натираются внутри мылом и, сырые, натягиваются на ногу, подобно перчаткам. Надевший новые чевяки, должен выжидать, лежа, пока они, высохнув, примут форму ноги. Под чевяки впоследствии подшивают самую легкую и мягкую подошву.

Весь костюм черкеса и его вооружение приспособлены были как нельзя лучше к наездничеству и к конной драке. Бурочный чехол скрывал его винтовку от нечистоты; она закидывалась за спину и ремень к ней был пригнан так, что черкес легко заряжал ее на всем скаку, стрелял и потом перекидывал через левое плечо, чтобы обнажить шашку. Последнее оружие черкес особенно любил и владел им в совершенстве. Черкесская шашка остра как бритва, страшна в руках наездника и употреблялась им не для защиты, а для нанесения удара, который почти всегда бывал смертелен. Он носил шашку в деревянных, обтянутых сафьяном, ножнах и пригонял так, чтобы она не беспокоила его во время езды. За поясом заткнуты были два пистолета и широкий кинжал, неразлучный его спутник даже и в домашнем быту. На черкеске, по обеим сторонам груди, пришиты были кожаные гнезда для ружейных патронов, помещаемых в газырях — деревянных гильзах. На поясе висела жирница, отвертка и небольшая [125] сумка, наполненная разного рода вещами, дозволявшими всаднику, не слезая с лошади, вычистить оружие.

Несмотря на то, что черкес был с ног до головы обвешан оружием, оно пригонялось так, что одно оружие не мешало другому; ничто на нем не бренчало, не болталось, а это было весьма важно во время ночных набегов и засад. Его шашка, покоившаяся в сафьянных нахвах (ножны), не звучала; его винтовка, скрытая в бурочном чехле, не блестела; его чевяк, мягкий и гибкий как лапа тигра, не стучал; его конь, охлажденный ножом кастратора, не ржал на засаде, и, наконец, его язык, скудный гласными буквами и составленный из односложных слов, не издавал резких звуков при сговоре, сопутствовавшем ночному нападению.

Все незатейливое хозяйство в походной, скитальческой жизни черкеса находилось при нем. Отвертка винтовки служила огнивом, кремень и трут висели у него на поясе, в кожаной сумке. В одной из патронных гильз положены были серные нитки и куски смолистого дерева, для быстрого разведения огня. Рукоять плети и конец шашки обмотаны бумажной материей, напитанной воском; скрутив ее, он имел свечку. Богатый черкес носил всегда в кармане кабалар (бусоль), чтобы знать направление, куда следовало обращаться лицом во время молитвы. Хорошо выдержанный конь его был отлично выезжен и повиновался уздечке в совершенстве. Он не боялся ни огня, ни воды. Черкесские наездники шпор не употребляли, но погоняли лошадь тонкою плетью, с привязанным на конце ее плоским концом кожи, для того чтобы при ударе не причинять лошади боли, а только понукать ее хлопаньем плети.

Седло черкеса было легко и покойно, не портило лошади даже и тогда, когда по целым неделям оставалось на ее спине. Встречая часто неприятеля в засаде, спешенный, он возил за седлом присошки, сделанные из тонкого и гибкого дерева; за седлом висели небольшой запас продовольствия и тренога, без которой ни один наездник не выезжал из дому.

Разборчивый вкус черкеса, не терпевший ничего тяжелого и неуклюжего, положил свою печать и на присошке. Два тонких деревянных прута, обделанные по концам костью и связанные на верху ремешком — вот черкесские присошки. Они имеют вид циркуля, иглы которого втыкаются в землю, а наверх кладется ружье. Присошка легка и удобна в потреблении; если черкесу не было места [126] пристегнуть ее к седлу, он пристегивал к ружейному чехлу, и она не мешала ни на волос ни пехотинцу, ни всаднику.

По лесам и оврагам пробирался черкес на хищничество; ехал ночью, а днем отдыхал, скрывался и караулил стреноженного коня. Черкесы, как и вообще все горцы, употребляли весьма простой, но практичный способ спутывать лошадей треногами, отнимавшими у них способность делать большие прыжки и уходить далеко. «Тренога состоит из двух широких сыромятных ремней, одного длинного, а другого короткого, связанных между собою в виде латинского Т; на концах этих ремней находятся петли, из узких ремешков, застегиваемые на костяные чеки. Коротким ремнем спутываются обе передние ноги, несколько выше копыта, а концом длинного ремня обвязывается одна из задних ног выше колена» (Воспоминания кавказского офицера. «Русский Вестник» 1864 г. № 10. См. также Кавказ 1855 г. № 34.). Петли с чеками дозволяли снять треногу в одно мгновение, при первой неожиданной тревоге.

Поевши сухого чурека, партия хищников ложилась отдыхать; один стерег лошадей, другой с высоты наблюдал за окрестностью и, «по полету и крику птиц, заключал довольно верно о том, что происходило в непроницаемой глубине леса; и этих примет было достаточно для того, чтобы знать приближаются ли люди».

В такой тревоге проводил черкес всю свою жизнь. Он не хлопотал ни о теплой сакле, ни о мягкой постели, ни о вкусном и сытном обеде. Бурка заменяла ему теплую хату, защищала от дождя и непогоды; седло служило изголовьем, а об обиде он не думал, вполне надеясь на гостеприимство своих соотечественников. Не имея вовсе продовольствия и остановившись где-нибудь в лесу, партия хищников отправляла, бывало, одного из своих членов в ближайший аул, который, по обычаю, снабжал странников молоком, просом и баранами, оставляя их поблизости от места расположения партии и, по черкесскому этикету и вежливости, не стараясь узнать: из кого именно состоит партия, откуда и зачем она пришла в этот лес? Таков был обычай, выведенный из практической жизни черкеса. Если случалось потом, что партия эта причиняла вред русским или отгоняла скот из соседнего аула, то жители, покровительствовавшие и кормившие партию, не видав никого в лицо, с чистою совестью показывали, что не знают кто были хищники. Последние не разбирали ни [127] правого, ни виноватого. Черкесский хищник отгонял скот и у своего соседа, если представлялся к тому случай. Так, когда в 1848 году за Кубанью строилось укрепление, то князь одного из ближайших аулов постоянно снабжал отряд лесом за очень умеренную цену. Впоследствии оказалось, что он с товарищами хищнически угонял скот у своих подвластных, и не возбуждал в них этим негодования к себе, потому что кража производилась ловко (Барон Сталь. «Этнографический очерк черкесского народа (рукоп.) Воен. Уч. арх. глав. штаба.).

При осторожности жителей, хищничество не всегда удавалось; случалось часто, что, за украденного коня или быка, хищник платил жизнью или увечьем. Но в трудности состояла и вся слава хищника, дававшая молодому черкесу вес и уважение. Его начинали приглашать на все воровские предприятия; отличившийся в набегах собирал сам партии, и количество собранных под его начальство участников было лучшей вывеской его достоинства. Посвящая себя на такую жизнь, он похищенных быков, баранов и лошадей раздавал знакомым, потому что истый молодец должен был иметь щедрую руку, а сам ходить оборванным, питаться по знакомым и проводить молодость в тревогах и набегах.

Полуодетый, с обнаженною грудью и руками голыми до локтей, с косматою шапкою на голове и буркою на плечах — таков был тип настоящего хищника. Только три вещи: ружье, обувь и кинжал, без которых нельзя было жить в горах, бывали у него исправны, а все остальное висело в лохмотьях.

Страсть к хищничеству была у черкесов повсеместна. Но не одна жажда добычи побуждала черкеса к разбою и грабежу: слава заставляла его ходить на хищничество. Желание приобрести известность, сделаться храбрым джигитом (витязем), прославиться своею удалью, не только в одном каком-нибудь селении, но в целом обществе, в долинах и по горам, составляли его цель, его желание и, вместе с тем, лучшую награду переносимых трудов. Во многих случаях черкес брался за оружие, не знал отдыха, презирал опасность и во время хищничества и боя, для того только, чтобы стать героем песни, предметом былин и длинного рассказа у очага бедной сакли, а этого нелегко было достигнуть при врожденной скромности черкесов и отсутствии хвастовства и самохвальства. Известность богатыря распространяла около него очарованный круг безнаказанности. Быть удальцом значило быть аристократом; только один разбой давал диплом на почтение и [128] уважение; воровство и мошенничество считалось лучшею похвалою горцу (Н. Берзенов. Из воспоминаний об Осетии. Кавказ 1851 г. № 92.).

Терпение, настойчивость, смелость и самоотвержение в хищничестве были изумительны. К этой страсти примешалась впоследствии политическая идея, и воровство приняло религиозный характер. С 1835 года хищники приняли название хаджиретов; воровство в русских пределах считалось делом душеспасительным; смерть в наших границах давала павшему в бою венец шагида, или мученика. Набеги стали чаще и отличались своею дерзостью с наступлением ночи, переправившись за Кубань, черкесы проскакивали далеко в наши пределы, неожиданно нападали на селения, грабили оплошных жителей; отгоняли скот, захватывали пленных и к утру, переправившись опять за Кубань, скрывались среди мирных аулов и, при их содействии, добыча быстро уходила в глубь страны, от одного аула к другому. Преследовать, а еще более поймать хищников было крайне затруднительно: за Кубанью они были дома. Почти у самого левого берега этой реки, широкое пространство между Кубанью и горами было густо заселено небольшими группами черкесских аулов. На каждой версте можно было встретить два и три двора, обнесенные оградами (Бутков «Общие замечания о закубанцах» (рукоп.) Военно-ученый архив главного штаба.).

Заметивши на горизонте кучу сероватых бугорков, приподнимающихся иногда не более как на сажень от земли, а иногда и просто сливающихся с земною поверхностью, и следуя по направлению замеченного, путешественник приезжал к черкесскому селению. Кабардинские аулы издали отчасти похожи на русские деревни, но, присмотревшись хорошенько, и в них не найдешь никакого сходства: сакли раскинуты по одиночке или группами по разным направлениям, без всякой претензии и понятия об улицах. В постройке сакль нет и не было ничего общего: одна сложена из земли и камней и покрыта тою же землею и теми же камнями; другая построена из турлука и обмазана с обеих сторон глиною, перемешанной с рубленой соломой. Крыша покрыта тою же соломою или камышом и образует вокруг дома навес фута на четыре. Черкес любил жить отдельно, уединенно, и потому выбирал себе место для усадьбы далеко от соседа, где-нибудь между деревьями, которыми была так обильна его родина. От того весьма часто аул разбросан был на значительное расстояние вдоль [129] высокого и крутого берега реки, прислоняясь тылом к дремучему лесу, доставлявшему жителям верное спасение в случае нападения русских войск.

Главный дом черкеса состоял из нескольких комнат с низкими дверьми и маленькими окнами без стекол и весьма редко затянутых пузырем. Плотно запираемые ставнями окна служили более для наблюдения за тем, что делается на дворе, чем для освещения комнат; главный свет проходил через двери, растворенные настежь летом и зимою. В дверях не было ни запоров, ни замков; на ночь двери запирались и заколачивались изнутри деревянными клиньями, отчего в аулах каждый вечер поднимался всеобщий стук, заканчивавшей собою дневную деятельность его жителей. Около одной из стен комнаты устроено было полукруглое или четырехугольное углубление в земле для огня, над которым висела высокая труба, сделанная из плетня, обмазанного глиной; пол земляной, но так хорошо убитый, что не давал пыли. Вокруг печи приделаны полки, а иногда повешен целый шкаф, на полках которого становилась домашняя утварь и посуда, а оружие и одежда вешались на гвоздях. Широкие низкие кровати, покрытые войлоком и коврами, и небольшие круглые столы, расставленные по разным местам комнаты, составляли всю мебель туземца, а стоявшая на дворе четырехугольная маленькая, на двух колесах, арба, запрягаемая парою волов, его экипаж. Вдоль стен, на полках, ставилась, как украшение, европейская посуда, и если хозяин был человек зажиточный, то колонна тарелок, ничем не покрытая и разложенная на самом видном месте полки, свидетельствовала о его достатке (О природе и хозяйстве Кабарды кн. Т. Г. Баратова. Кавказ 1860 г. № 73. О гостеприимстве у черкесов. Кавк. 1859 г. № 7. Воспоминания кавказского офицера. «Рус. Вест». 1864 г. № 10. Кавк. 1855 г. № 34.).

Хозяин, его жены и взрослые дети имели свое отдельное помещение; но посторонний человек никогда не проникал в эти отделения, посвященные исключительно семейной жизни; если же при этом хозяин был человек богатый, то он укрывал свою семью от постороннего глаза особым забором, которым обносил сакли и хозяйственные постройки. Постройки эти состояли из кладовой и хлева для овец. Кладовая разделялась на четыре закрома для различных сортов хлеба и, в предохранение от мышей, устраивалась так, чтобы пол ее не касался земли. Один и тот же двор, огороженный плотным тыном, заключал в себе все три [130] строения. Рядом с ним находились огороды, где черкесы сеяли пшеницу, рожь, но преимущественно просо и кукурузу. Огороды окружены были деревьями и рощами, составлявшими для черкеса первую необходимость.

Вне ограды или забора у богатых, и в дальнем углу ее у бедных, строился хаджичиж — приемный дом для гостей, или кунахская. Самая значительная часть имущества, и лучшая его часть, шла у черкеса на убранство этой комнаты. Дом для гостей строился, по возможности, на удобном месте, огораживался частоколом или плетнем, оставляя чистый двор, обсаженный нередко ветвистыми деревьями, под тенью которых гость мог бы укрыться от летнего зноя. Люди со средствами устраивали другой такой же дом, меньших размеров, внутри семейной ограды, и этот последний назначался для приема исключительно одних только родственников или самых близких знакомых. При кунахской устроена была конюшня, а за оградою врыт столб (коновязь) для привязывания лошадей; над столбом небольшой круглый навес для предохранения седла от дождя и лошади от зноя.

Устройство кунахской и ее убранство не отличалось ничем от устройства обыкновенных черкесских домов; только камышовые циновки, ковры, тюфяки и подушки, составлявшие самую значительную и роскошную часть домашних принадлежностей черкеса, свидетельствовали о заботе хозяина сделать это помещение, по возможности, роскошным и удобным.

По одной стене комнаты ставился невысокий диван с подушками, покрытый узорчатой циновкой; в стене, над диваном, было вбито несколько деревянных гвоздей или колышков; на одном из них обыкновенно висела скрипка или балалайка о двух струнах, на другом нечто вроде лиры о двенадцати струнах, а остальные гвозди предназначались для размещения на них седла и оружия гостя и других походных его принадлежностей. Длинная дубовая скамья, передвигаемая, по мере надобности, с места на место, от одной стены к другой, составляла единственную мебель комнаты. Медный кувшин с тазом для омовения и намазлык, шкура дикой козы, или небольшой коврик, на который мусульмане становятся на коленях во время молитвы, составляли необходимую принадлежность каждой кунахской. Стеганые ситцевые или из синей бумажной материи одеяла, вместе с подушками и коврами, грудою складывались в одном углу комнаты. Слабый свет чачхури — плошка в которой горит жир — слабо освещал кунахскую, часто [131] состоявшую из одной комнаты, разделенной надвое верблюжьим сукном. Каждый хозяин сколько заботился о чистоте кунахской, столько же и о доставлении, по возможности, всех удобств гостю.

Гостеприимство развито было между черкесами в самой широкой степени и составляло одну из важнейших добродетелей этого народа. Гость был священною особою для хозяина, который обязывался угостить, охранить его от оскорблений и готов был жертвовать для него жизнью, даже и в том случае, если бы он был преступник или кровный его враг. Стоило только преступнику ввалиться в первую встретившуюся ему саклю — и он под защитою, он безопасен от преследований.

— Благословение на дом и жену твою! — говорил незнакомец, входя в саклю. Во имя славных дел твоих, седой джигит (витязь), требую гостеприимства, седла и бурки....

— Голова моя, — отвечал хозяин, — и заряд за друга или недруга. Ты гость мой и, стало быть, властелин мой.

Каждый путешествующий черкес останавливался там, где застигала его ночь, но предпочитал остановиться у знакомого, и притом человека достаточного, такого, которому не было бы слишком обременительно угостить приезжего.

Если едущих было много, то они, останавливаясь на ночлег, разделялись на несколько партий, которые и расходились по соседям.

Хозяин, заслышав издали о приезде гостя, спешил к нему навстречу и держал стремя, когда тот слезал с лошади. В глазах каждого черкеса не было таких поступков и услуги, которые могли бы унизить хозяина перед гостем, как бы велика ни была разница в их общественном положении. Звание хозяина, точно также как и гостя, здесь не играло никакой роли, и только некоторые самые незначительные оттенки делали разницу в приеме более редкого или почетного гостя от обыкновенного. Едва только гость слезал с лошади, как хозяин прежде всего снимал с него ружье и вводил в кунахскую, указывая там место, обложенное коврами и подушками, в самом почетном углу комнаты. Здесь снимали с приезжего все остальное оружие, которое или развешивалось в кунахской, или относилось в дом хозяина. Последнее обстоятельство имело у черкесов двоякое значение: или что хозяин брал, по дружбе, на себя всю ответственность за безопасность гостя в доме, или что, не зная его, не очень ему доверял. [132]

По принятому обычаю, в сакле, тотчас же разводился огонь, и чем больше было огня в очаге, тем больше почета для гостя. Если гость был важного происхождения, какой-нибудь князь, приехавший к другому князю, и имел за собою многочисленную свиту, то он обыкновенно останавливался у князя только в том случае, если у него не было гостей, а в противном случае располагался у одного из старших подвластных князю. При приезжем оставались старшие его спутники и человека два-три самых младших; прочая свита расходилась по домам остальных жителей аула.

Гостя принимали с тем радушием, которым отличаются вообще все горцы. Приезжий мог оставаться в гостях сколько ему было угодно, но приличие требовало не засиживаться слишком долго. Войдя в саклю, гость, во все время пребывания в ней, находился на руках и попечении о нем хозяина, который обязан был предохранять его от всякой неприятности и угощать вместе со свитою, как бы многочисленна она ни была. Для почетного гостя хозяин резал барана, а иногда и штуку рогатого скота. «Добрый хозяин, — говорит черкесская поговорка, — обязан доставить гостю сытный стол, хороший огонь и обильный фураж». Мысль о том, что скажут о нем гости по возвращении в свою сторону, преследовала хозяина; день и ночь он хлопотал о госте, старался быть при нем безотлучно и лишь оставлял его на несколько минут для того, чтобы заглянуть: сыты ли и накормлены ли лошади приезжих. Все это делалось без всякой мысли о вознаграждении, из одного убеждения, что он исполняет завет отцов и долг гостеприимства. Взять подарок от гостя значило навлечь на себя всеобщее презрение, да и сам гость не предлагал его, боясь оскорбить тем хозяина.

Усевшись на почетном месте, приезжий, как водится у черкесов, проводил некоторое время в глубоком молчании; хозяин и гость, если они были незнакомы, рассматривали друг друга с большим вниманием. Промолчав несколько мгновений, приезжий осведомлялся о здоровье хозяина, но считал неприличным расспрашивать о жене и детях. С другой стороны, несмотря на то, что черкесы крайне любопытны, они считали нарушением правил гостеприимства закидывать гостя вопросами: откуда он приехал, куда и зачем едет; гость, если желал, мог сохранить полное инкогнито. Во все время пребывания своего в гостях, приезжий избавлялся от всякой услужливости своему хозяину, точно также как и сам не составлял предмета любопытства для семейства хозяина. Но зато, во [133] все время пребывания в чужом доме, гость, по обычаю страны, оставался как бы прикованным к месту: встать, прохаживаться по комнате было бы не только отступлением от приличий, но многим из его соотечественников показалось бы даже и преступлением.

Усадивши гостя на самое почетное место и получив от него приветствие, хозяин спрашивал его о здоровье только тогда, если приезжий ему был знаком, а в противном случае делал этот вопрос не ранее того, как гость объявлял свое имя. Тогда хозяин приглашал его снять с себя верхнюю одежду, обувь, все остальные доспехи и отдохнуть. Между тем, в промежуток времени до ужина, считалось неприличным оставить гостя одного, и потому к нему являлись, один за другим, соседи хозяина с приветствием. Если гость был родственник или особо-уважаемое почетное лицо, то к нему приходила дочь хозяина, а за нею приносилось блюдо с сушеными плодами и разными овощами. В некоторых обществах существовало еще обыкновение или патриархальный обычай, по которому дочь хозяина должна была умыть ноги странника.

«Когда мы уселись на приготовленных для нас местах, говорит г. Т., посетивший горы («Русский Вестник» 1864 г. № 11.), и сняли обувь, в кунахскую вошла молодая девушка с полотенцем в руках, за которою служанка несла таз и кувшин с водой. В то мгновение, когда она остановилась передо мною, кто-то бросил в огонь сухого хворосту, и яркий свет, разлившийся по кунахской, озарил девушку с ног до головы. Она покраснела, улыбнулась, и молча наклонившись к моим ногам, налила на них воды, покрыла полотенцем и пошла к другому исполнять свою гостеприимную обязанность. Между тем, свет становился слабее, и она скрылась в дверях тихо, плавно, подобно видению. Более я ее не видал».

Почин всякого дела шел от гостя. Он начинал разговор и просил присутствующих садиться; те сначала отказывались, считая неприличным сидеть в присутствии гостя, но потом старшие по летам уступали вторичной просьбе и садились, а младшие, стоя, размещались вокруг комнаты. Во время разговора, по обычаю, гость обращался исключительно к почетным лицам или старшим по летам, и мало по малу разговор делался общим. Общественные интересы страны, внутренние происшествия, сведения о мире или войне, подвиги какого-нибудь князя, приход судов к черкесским берегам и другие предметы, заслуживавшие внимания, [134] составляли содержание разговора и были единственным источником, из которого почерпались все черкесские новости и сведения. В разговоре соблюдалось самое тонкое приличие, придающее черкесам, при обращении между собою, вид благородства и благопристойности («Этнограф. очерки черкесск. народа» — Барона Сталя (рукоп.). «От Зауралья до Закавказья» — г. Вердеревского. Кавказ 1855 г. № 30. «О природе и хозяйстве Кабарды» — кн. Т. Г. Баратова. Кавказ 1860 г. № 73. «Замечания на статью Законы и обычаи кабардинцев» — Хан-Гирея. Кавк. 1816 г. № 10. «О гостеприимстве у черкесов». Кавказ 1859 г. № 7. «О кавказской линии Дебу» — изд. 1829 года. «Записки русского офиц.» — Кавк. 1852 г. № 1 и 2.).

Появление прислуги, или сыновей хозяина, или, наконец, его соседей с умывальницею и тазом, для умовения рук, служило знаком того, что ужин готов.

Вслед за умыванием вносились в кунахскую небольшие кругленькие столики о трех ножках. Столики эти известны у черкесов под именем аны, слово составное: а — значит рука, ны — глаза, т. е., что на них обращаются глаза и руки всех кушающих. Черкесы были всегда чрезвычайно умеренны в пище: ели мало и редко, особенно во время походов и передвижений. «Печали желудка — говорит народная пословица — легко забываются, а не скоро лишь муки сердечные».

Зато на званых обедах, праздниках и угощениях они впадали в другую крайность: ели и пили настолько много, что надо было удивляться вместимости их желудков. В таких случаях пища черкесов бывала довольно разнообразна. Вместо хлеба употребляли паста — густо сваренную просяную кашу, которою окружают кушанья; круто-сваренная, она режется ломтями. Хлеб если и употреблялся в пищу, то большею частью просяной. Просо составляло исключительную принадлежность черкесского стола: из проса приготовляли хаптхупс — суп или похлебку с бараниной, и махсым — бузу или брагу, которую пили вместо вина, запрещенного магометанским законом (Буза приготовляется из проса, с прибавлением в нее, после брожения, меда.). Пища абадзехов состояла летом из проса и молока, а зимою ели просо, сыр и соленую баранину; за недостатком проса, абадзехи часто питались тыквою. Вообще пища черкесов состояла из говядины, баранины и конины (преимущественно молодых жеребят), которые солились и сушились с осени и были запасаемы до мая месяца. С мая же до октября употребляли в пищу кислое молоко, сыр и растительные продукты. [135] Кушанье подавалось чисто и опрятно; молоко черкесы ели деревянными ложками; говяжий отвар, или бульон, пили из деревянных чашек, а все остальное ели руками, употребляя пальцы вместо вилок и ложек. Каждое блюдо подавалось на особом столике, без тарелок, которые, как мы видели, употреблялись только для украшения комнат и расставлялись по стенам.

Зарезанный для почетного гостя баран варился в котле целиком, за исключением головы, ног и печени, и, окруженный этими принадлежностями, приправленными рассолом, подавался на одном из столов. Кушанье это известно под именем быго и быгомгазе. Следующее блюдо состояло также из отварной баранины, разрезанной на куски, между которыми ставилась каменная чашка с шипсом — кислым молоком, приправленным чесноком, перцем и солью; в этот рассол туземцы макали баранину. Затем, по порядку и достоинству, следовали: китлебс — курица с приправою лука, перца и масла; на столик клали пасту и, сделав в ней углубление, наполняли ее этим соусом; за китлебсом опять кислое молоко, с кусками отварной бараньей головы; творог, вареный с маслом и запеченный в тесте, в виде ватрушки, огромной величины; пирожки из творогу, пилав, шашлык, жареная баранина с медом, рассыпное просо со сметаною, сладкие пирожки и т. п. кушанья, в большем или меньшем изобилии, смотря по достатку хозяина. В конце обеда приносился котел с очень вкусным супом, который наливался в деревянные чашки с ушками и подавался гостям; за неимением ложек, пили его через край, прямо из чашки. Вино, пиво, буза, ила арак, и, наконец, кумыс составляли принадлежность каждого обеда. Число блюд смотря по значению гостя и состоянию хозяина, бывало иногда весьма значительно. Так, в 1827 году, натухажский старшина, Дешеноко-Темирок, угощая посетившего его анатолийского сераскира Гассана-пашу, подал ему за обедом сто двадцать блюд — чисто лукуловский стол!

Ни у знатных, ни у бедных не было для еды назначенных часов: каждый ел, когда ему захочется, отец в одном углу, мать в другом, дети там, где придется. Общий стол был в употреблении только при гостях.

За ужин садились по достоинству и значению; лета играли в этом деле весьма важную роль. Лета в общежитии черкесов ставились всегда выше всякого звания; молодой человек самого высокого происхождения обязан был встать перед каждым [136] стариком, не спрашивая его имени, и, оказывая уважение его седине, уступить ему почетное место, которое в приеме черкесов имело весьма большое значение.

Если гость был человек весьма знатный по происхождению или по заслугам, то он был один, а хозяин ему прислуживал; если же из низших, тогда сам хозяин разделял с ним трапезу.

Каждый столик с блюдом подносился прежде всего почетному гостю и, по черкесской вежливости, никто не касался до кушанья прежде старшего гостя. С первым куском пищи, подносимым ко рту, гость произносил вполголоса молитву, призывая на хозяина благодать свыше, и затем обязан был отведать непременно от каждого блюда, сколько бы их ни было: иначе он мог жестоко обидеть хозяина. Воздержание и умеренность в пище считались, в то же время, одним из похвальных качеств черкеса, и в особенности соблюдались высшим классом. Такой гость только прикасался к кушаньям, несмотря на неоднократные приглашения хозяина кушать досыта и побольше. Гость, отделивший часть блюда и передавший его слуге, оказывал тем большое уважение хозяину, который принимал подобный поступок, как знак особенного к нему внимания. Когда старший прекращал еду, то все сидевшие с ним за одним столом также переставали есть и стол передавался второстепенным посетителям, а от них переходил дальше, пока не опустеет совершенно, потому что черкес не сберегал на другой день того, что было однажды приготовлено и подано. Чего не съедали гости, то выносилось из кунахской и раздавалось на дворе толпе детей и зевак, сбегавшихся на каждое подобное угощение.

После ужина подметали пол и приносили снова умывальницу, и на этот раз подавали небольшой кусочек мыла, на особом блюдечке. Пожелав, гостю спокойствия, все удалялись кроме хозяина, который оставался тут до тех пор, пока гость не попросил его также успокоиться.

Приезжий засыпал с полною уверенностью, что лошади его накормлены, что им дана постилка, или что они пасутся под надзором особо назначенного на этот раз пастуха. Гость знал, что если лошадь или какая-нибудь вещь его пропадет, то хозяин, отвечая за нее, должен будет отдать ему свою вещь и сам потом разыскивать вора. Он знал также и то, что хозяйка дома встанет рано, до рассвета, чтобы успеть приготовить самые разнообразные блюда и как можно лучше угостить приезжего.

Поутру обыкновенно приносили гостю кислое молоко с пастою, [137] а иногда и с ватрушкою; в полдень подавали в небольшом количестве баранину, а вечером хозяева и их кухарки истощали все свое искусство, чтобы блеснуть угощением.

При отъезде хозяин и гость пили шесибз — застремянную чашу. Гость выходил на двор; лошади его и его свиты были оседланы и выведены из конюшни; каждую из лошадей держал особый человек и подавал стремя. Если гость приехал издалека, то ему оказывался еще больший почет: тогда хозяин, не довольствуясь прощанием в доме, садился также на лошадь, провожал несколько верст и возвращался домой только после нескольких долгих убеждений и просьб со стороны гостя.

В прежнее время было в обычае для гостя засевать особое поле просом или гомией, другое овсом для лошадей его и отделять для него часть скота из своего стада.

Чем более человек пользовался уважением, тем чаще посещали его гости. Если нечем был угощать путешественника, хозяин обращался к соседям, и те охотно снабжали его всем необходимым. Соседи жили между собою дружелюбно, охотно делились друг с другом последним куском, одеждой, всем что только можно было разделить, и считалось постыдным отказать нуждающемуся, кто бы он ни был. Хозяин должен был защищать гостя, хотя бы то стоило ему жизни. Принявший под свое покровительство преступника обязан был примирить обе стороны, и если ему это не удавалось, то передавал дело на рассмотрение народного суда. Если суд решал выдать обидчика головой обиженному, тогда давший убежище исполнял в точности приговор суда.

Отказ в гостеприимстве навлекал на хозяина нерасположение целого общества. Негостеприимство у черкесов считалось большим пороком и порицалось пословицею: «ты ешь один не делясь, как ногайский князь». Чем гостеприимнее был хозяин, тем лучше старался он угостить приезжего, и, отпуская его домой, при прощании делал весьма часто подарки, нередко весьма значительные с своей стороны, гости обязаны были в точности исполнять все обычаи страны, и ни словом, ни даже намеком не оскорбить хозяина, и тем не обесславить его гостеприимства. Нарушение правил гостеприимства, вело к кровавой вражде, возникавшей не только между двумя лицами, но между целыми родами и поколениями. По коренным черкесским законам, тот, кто оскорбил гостя, в чьем бы доме он ни был, платит хозяину дома штраф в одну сха, равняющуюся от 60 до 80 быков. В случае [138] убийства гостя, убийца платит девять таких цен за бесчестье дома независимо от цены крови, следующей родственникам убитого (Обычаи шапсугов и натухажцев. Л. Люлье. Запис. кавк. отд. имп. рус. геогр. общ. кн. VII, изд. 1866 г.). Черкесы до такой степени ревниво оберегали обычай гостеприимства, что если два лица, имевшие между собою вражду, встречались неожиданно в чужом доме, то, как бы вражда эта сильна ни была, они делали вид, что не замечают друг друга и держались один от другого как можно дальше.

Как образчик гостеприимства, его обычаев и условий, я поясню примером. Один из богатейших князей бзедухских был в гостях у князя другого племени, от которого, при отъезде, получил в подарок тысячу баранов. Обычай и честь требовали отдарить приятеля. Бзедухский князь звал его к себе в гости, но тот медлил и через год совершенно неожиданно явился с огромною свитою, как раз в то самое время, когда хозяина не было дома.

Остановившись перед кунахской, князь слез с коня; его ввели в комнату. Княгиня-хозяйка засуетилась в хлопотах об угощении и отправила гонцов к мужу, с известием о прибытии гостя. В ожидании приезда, супруга-княгиня была в крайнем затруднении; надо было готовить ужин, а она не знала как: готовить ли кушанье из мяса быка убитого поутру, или, как принято было между черкесами, в честь приехавшего гостя зарезать нового барана. Вызванный из кунахской, старший из подвластных князя человек опытный и хорошо знавший обычаи страны, разрешил затруднение: он определил приготовлять говядину и, кроме того, убить барана.

Эти затруднения замедлили приготовление ужина, но наконец его подали. Князь, приехавший издалека, проголодался, и, сев за стол, принялся за пищу с большим аппетитом. По обычаю, когда следовало приняться за мясо, в богатых и знатных домах прислуживающие подавали ножи, а без этой формальности никто не дотрагивался до мяса. Проголодавшийся же князь не соблюл этикета и, не дожидаясь когда подадут ему нож, вынул свой, бывший при ножнах кинжал, и начал им резать говядину.

— Ого! гости-то наши приехали вооруженные! — заметил вслух один из остряков, бывших в кунахской при угощении.

Князь молча кинул сердитый взгляд на остряка и продолжал [139] есть. Вскоре затем почетный гость потребовал пить, что означало, по принятому обыкновению, что, отрезав себе еще кусочка два мяса, князь перейдет к следующему блюду. Утомление и аппетит взяли и тут перевес над обычаем; куски шашлыка один за другим, и в значительном количестве, стали исчезать во рту гостя.

— По мокрому бруску провели ножом, — заметил вторично остряк.

Князь вспыхнул и, оттолкнув от себя стол с кушаньями, бросил ужин.

— Подайте мне оружие! — закричал он с гневом. — Я не с тем приехал к своему приятелю, чтобы слушать насмешки какого-нибудь наглеца. Оружие... лошадь! — кричал взбешенный князь.

Поднялась страшная суматоха. Подвластные хозяина просили гостя не сердиться, не уезжать и тем не навлекать бесчестия хозяину. Бедная и ничем невиновная княгиня рвала на себе волосы и также упрашивала рассерженного не делать позора ее мужу. Почетный гость уступил просьбам, согласился остаться и все успокоилось. Приехал хозяин и скоро узнал о случившемся происшествии. Утром на другой день он призвал к себе несчастного остряка и, в присутствии гостей, выгнал его из своих владений.

— Счастье твое, что с отцом твоим я ел хлеб и соль, а то ты жил бы там с рыбами, — сказал князь остряку, указывая на реку, протекавшую подле кунахской. Отныне нога твоя пускай не смеет переступать черту моих владений — вон отсюда! Но, чтобы ты не подумал будто я выгоняю с намерением, под этим предлогом отделаться от подарка, то на, возьми себе двух лучших коней моих и с Богом!..

Остряк, довольный тем, что так дешево отделался, ускакал без оглядки. Князь гостил около недели и, при отъезде домой, получил в подарок: трех девушек, двух мальчиков, шестнадцать прекрасных лошадей, множество драгоценного оружия и несколько десятков сундуков, наполненных шелковыми материями.

Обычай одаривать гостя породил у черкесов особый род гостей — хаче-уако, гость с просьбой. Такие лица, погостив несколько дней, просили у хозяина, преимущественно князя, подарить ему, например, десять лошадей, двадцать быков, да сотню овец. По обычаю, князь не мог отказать в подобной просьбе и должен был удовлетворить просителя («О гостеприимстве у черкесов» — М. Кавк. 1859 г. № 7, Замечания на ст. «Законы и обычаи кабардинцев.» Кавк. 1846 г. № 11. «Остатки христианства между закубанскими племенами» — Иоанна Хазрова. Кавк. 1846 г. № 42. «О природе и хозяйстве Кабарды» — кн. Баратова Кавк. 1860 г. № 73. Очерк этнографии черкесского народа барона Сталя (рукопись). Былые очерки Кабарды Степанова. Кавк. 1861 г. № 82. Закубанский край в 1864 г. П. Невский. Кавказ 1868 г. № 100.). Вместе с тем, пользуясь [140] гостеприимством, многие находили средство всю жизнь существовать на чужой счет. Образовался особый, хотя незначительный, класс людей, который, не имея оседлости и пристанища, скитался из одного аула в другой и вел жизнь бродяжническую. Они знали, что приезд их, под именем гостя, будет принят каждым из хозяев за приятное событие, доставляющее как ему, так и всем членам его семьи удовольствие и случай исполнить долг и священную обязанность. Зато между черкесами не было еще никогда примера, чтобы кто-нибудь умер от голода...

Гостеприимство, свято-чтимое между черкесами, не следует смешивать с правами покровительства, или куначества, также весьма распространенного в народе. Обычай куначества ведется с давних пор. В прежние времена, когда междоусобные войны раздирали маленькие черкесские племена, каждый черкес, вступив в границы земель чужого ему владения, считался как неприятель или чужеземец. Он подвергался опасности быть убитым, ограбленным или проданным, как невольник, куда-нибудь на отдаленный Восток. Чтобы не подвергаться этому, он должен быль иметь в чужом обществе влиятельного покровителя — кунака, на которого, в случае надобности, мог бы положиться. Обоюдная польза сделала куначество свято-чтимым между черкесами. Кунак (покровитель) и прибывший под его защиту были тесно связаны между собою, и никто не мог обидеть клиента, не подвергаясь неизбежному мщению кунака. Хотя впоследствии, с прекращением междоусобных раздоров, черкес не подвергался прежней опасности, но куначество так вкоренилось в народную жизнь, что ни один черкес не считал возможным обойтись без кунака, который бы мог его выручить из беды в случае ссоры, драки, убийства и воровства. Кунаком, конечно, мог быть только князь или владетельный дворянин, словом такое лицо, которого имя и влияние имели вес в горах.

Отказать кому бы то ни было в покровительстве считалось предосудительным. Человек, совершивший преступление и опасавшийся преследования, искал случая обеспечить себя защитою сильного. Явившись к тому князю, которого покровительство могло [141] доставить желаемую защиту, он касался рукою полы его платья и произносил: «отдаюсь под твое покровительство». Коренные обычаи черкесов обязывали покровителя вступаться во всяком случае за предавшегося его защите. Ни тот, ни другой ничего не теряли от того, напротив, оба оставались в выигрыше. Искавший защиты приобретал сильную подпору, а покровитель получал право, в случае обиды нанесенной его клиенту, взыскивать штраф в свою пользу. Право это составляло даже одно из преимуществ князей, которым они старались пользоваться, получая от него вещественные выгоды. И хотя оно вело часто к распрям и ссорам, но, несмотря на то, князь, допустивший безнаказанно обидеть им покровительствуемого, терял всякое уважение в народе.

Каждый иностранец, без различия происхождения и веры, имевший влиятельного кунака в одном из черкесских обществ, был совершенно безопасен в этом обществе. Все иностранцы, посещавшие секретно горные племена, жившие на берегу Черного Моря, отправлялись, по большей части, из Турции, имея с собою рекомендации на имя владетельных князей, которые делались их кунаками, т. е. принимали их под свое покровительство. Одни русские были изъяты у черкесов из этого права. Каждый русский, в глазах черкеса, находился под кровомщением и весьма немногие из черкесов решались вступать с нами в куначество, да и то не иначе, как с соблюдением с обеих сторон самой тщательной тайны.

Необходимость в постороннем покровительстве и помощи дала начало оригинальному обычаю, известному под именем усыновления. Лицо чуждого народа или чуждого общества, переселившись к одному из черкесских племен и желая там скрыться от преследований или остаться навсегда, изъявляло желание быть усыновленным одним из семейств того аула, в котором поселилось. Глава семейства призывал к себе желающего быть приемышем, в присутствии всех обнажал жене своей грудь и приемыш три раза устами дотрагивался до ее сосков. Этим символом глава семейства давал знать присутствующим, что приемыш был как бы вскормлен грудью его жены и считается отныне сыном в семействе. Такое усыновление устанавливало священную связь и налагало на приемыша те же обязанности, какие имеет сын к отцу. Точно также поступали два лица, согласившиеся составить между собою союз на жизнь и смерть. [142] Тогда жена или мать одного из них давала другу мужа или сына свою грудь, и с тех пор он пользовался покровительством, какое принадлежало действительному питомцу. Впоследствии обычай этот, до того развился, что стоило только дотронуться до груди женщины, чтобы остановить ее мужа от преследования даже и в том случае, если бы дотронувшийся до груди его жены был заклятый враг (Этнографичес. очерк черкесского народа барона Сталя (рукоп.). Беслений Абат Хан-Гирея. Кавк. 1847 г. № 43.). Следующий рассказ лучше всего подтвердит, до какой степени свято исполнялись у черкесов обычаи гостеприимства и усыновления.

Хегайкское племя занимало прежде важное место между черкесскими племенами. Князья этого племени, два родных брата, славились своим мужеством и щедростью. Старший из братьев, Атвонук, был средних лет и очень дурен собою, а младший, Канбулат молод и красоты необычайной; плечи его были так широки, талия так тонка, что когда он лежал, то кошка проходила под его боком, не задевая пояса — а это верх черкесской красоты!

Сознавая свой физический недостаток, Атвонук не хотел жениться, но настойчивость и убеждение друзей заставили его взять себе жену, с тем, однако, условием, чтобы и младший брат, Канбулат, последовал его примеру. Оба брата женились, и Канбулат, как бы предчувствуя что-то недоброе, вопреки обычаям своей родины, никогда не показывался своей невестке. Черкесская женщина и ныне пользуется полною свободою, а в прежнее время она принимала даже участие в делах общественных.

Пораженная красотою брата своего мужа, жена Атвонука искала случая с ним сблизиться. Однажды, в отсутствие мужа, приехали к ней в гости родственники и просили Канбулата провести их в покои невестки. Отказать в такой просьбе было бы неприлично, невежливо, и Канбулат принужден был, против собственного желания, побывать у жены брата. По удалении гостей, княгиня, под предлогом переговоров о домашних делах, удержала у себя Канбулата, и, с бесстыдством сладострастной женщины, потребовала от него клятвенного обещания провести с нею вместе наступающую ночь, угрожая, в противном случае, поднять тревогу и объявить народу, что он хотел ее обесчестить. Слова свои она подтвердила целованием молитвенника, который висел в серебряном футляре на ее груди. Пораженный бесстыдством, но [143] сознавая безвыходность своего положения, Канбулат дал слово исполнить желание своей невестки и в обеспечение его поцеловал тот же молитвенник.

Наступила ночь. Канбулат явился, но объявил, что пришел не для того, чтобы быть преступником, а для того только, чтобы исполнить клятву, к которой присоединил другую, что зарежет свою невестку при первом нескромном порыве, при неуместной и соблазнительной ласке. Обнаженная сабля, как доказательство решимости и твердости слова, легла между ним и невесткою. С наступлением утра, Канбулат бежал с ненавистной ему постели, не заметив, как одна из трех стрел, которые носили тогда черкесы на себе и дома, подкатилась под кровать: он забыл даже о том, что у него были три, а не две стрелы...

Возвратившийся Атвонук в первую же ночь заметил чужую стрелу и, по необыкновенной длине, узнал в ней стрелу брата.

— Чего я опасался, — сказал он одному из своих друзей, — то и случилось...

Оскорбленный Атвонук оставил свой дом и уехал к крымским татарам. Забытый всеми, он оставался долгое время незаметным при бахчисарайском дворе. Князь хегайкский не терял, однако, надежды и работал неутомимо над осуществлением своего желания отомстить Канбулату. Своею настойчивостью и неутомимостью он успел склонить хана дать ему войско и повел многочисленный отряд татар на владение брата, почти смежное с владениями крымских татар. Распустив слух, что татары идут на отдаленное племя, Атвонук хотел вернее достигнуть цели и захватить брата врасплох, но пегая лошадь открыла тайну. Приближенные Канбулата, узнав в стане татар лошадь Атвонука, дали знать своему господину. Князь бежал, однако семейство его попало в руки мстителя, старшего брата.

В особой палатке помещена была пленница, жена Канбулата, женщина твердого характера и пылкого ума. Она была в то время беременна, тогда как преступная жена Атвонука никогда не имела детей. Атвонук решил отмстить брату тем же, в чем подозревал его. Наступила ночь, и он отправился к пленнице, чтобы насытиться самым гнусным образом.

Гордо встретила пленница своего мстителя.

— Паш повелитель, сказала она — так величают черкешенки старших братьев своих мужей — ты торгуешь не совсем чисто: меняешь бесплодную корову на тельную... [144]

Слова эти устыдили Атвонука; он оставил свою невестку и объявил ей, что отныне будет считать ее родною сестрой. Такое признание не означало еще примирение с братом: Атвонук обратил весь свой гнев на разорение аулов, подвластных Канбулату. Последний, скрывшись от преследования брата, поехал к жанеевцам, жившим на юго-восток от хегайкского племени. Десяток или два бедных хижин настоящих обитателей Каракубанского острова, суть единственные потомки жанеевцев, некогда многочисленного воинственного племени, выставлявшего тысяч десять всадников и страшного для соседей. Один из представителей жанеевцев, князь Хакушмук, человек уважаемый и могущественный, был в кровной вражде с Канбулатом. Последний в одном из набегов убил его сына.

И вот, в одно утро, у ворот ограды маленькой кунахской этого князя остановился всадник на вороном коне. Дом был пуст: князя не было дома. Пользуясь отсутствием владельца, разбрелись и его слуги. Оставив свою лошадь у ограды, приезжий вошел в кунахскую и лег на скамейку. Одна из прислужниц, пришедшая убрать комнату, была поражена его красотою и тотчас же объявила своей госпоже о приезде гостя. Княгиня отправилась в кунахскую, в полном убеждении встретить там одного из самых близких друзей мужа: в противном случае, гость не пришел бы в маленькую гостиную, назначенную только для почетных лиц, а остановился бы в общей и большой гостиной.

Как только княгиня перешагнула за порог комнаты, незнакомец вскочил и бросился к ней.

— Будь моею восприемною матерью! — проговорил он, дотронувшись до ее груди.

Перед княгиней стоял Канбулат — убийца ее родного и единственного сына. Как ни велик был гнев княгини при первом взгляде на убийцу сына, но переступить строгие и священные законы гостеприимства не в силах, не в характере Черкеса. Следуя народному обычаю, княгиня взяла Канбулата под свою защиту и поместила в безопасном месте.

Прошло несколько времени. В одну из отлучек мужа княгиня приготовила пир и, собрав из всего племени самых почетных старшин, поручила им просить старого князя, чтобы тот дал слово исполнить одну из самых кровных и заветных просьб ее.

Сидя вечером в своей кунахской, князь, ничего не подозревавшей о происходившем в доме, был немало удивлен, когда к [145] нему явились старшины, сопровождаемые служителями с блюдами, наполненными разными кушаньями. Князь принял старшин ласково. Сели за ужин; полные чаши стали ходить по рукам и разговор оживился. Старшины объявили тогда князю свое поручение.

— Согласен! — сказал развеселившийся старик; но с условием, чтобы княгиня сама и при всех открыла мне свою тайную просьбу.

В прежнее время, в высшем классе черкесского общества жена никогда не приходила к мужу в присутствии посторонних, и потому двое из старшин отправились к княгине объявить волю князя. Она не затруднилась нарушить обычай и, в сопровождении тех же посланных, вошла к пирующим.

— Я прошу тебя оказать гостеприимство этому человеку, — сказала она, указывая на следовавшего за нею Канбулата, и при этом объяснила обстоятельства, вынудившие ее принять его под свою защиту.

Неожиданная встреча эта взволновала старого князя.

— Конечно, отвечал он с наружным спокойствием и некоторою важностью, я не могу мстить человеку, который в моем доме ищет моего покровительства; но ты напрасно вздумала поить нас перед открытием твоей тайны, столь для нас приятной: мы могли забыться и наш стыд пал бы тогда на тебя.

— Острие стрелы прошло, так перья не сделают вреда, — заметили дворяне, умевшие позлословить и польстить, и просили княгиню прислать, по этому случаю, еще бузы и браги.

— Дельно! — заметил и старый князь; — только послаще той, которую ты мне поднесла теперь...

На следующий день жанеевский князь объявил Канбулата своим гостем; но, следуя обычаям, требовал от него плату за кровь, объявив, что как все богатство Канбулата заключается теперь в лошади и оружии, то он удовольствуется и этим.

Канбулат исполнил требование, оставил у себя только одну саблю, но и ту должен был отдать, по вторичному требованию жанеевского князя.

— Что сказал Канбулат, отдавая саблю? — спросил князь принесшего ее старшину.

— Сказал только, отвечал тот, что саблю не считает драгоценностью, а оставил ее у себя для обороны от собак. Тут у него прибавил старшина, на глазах, кажется, навернулись слезы...

— Он достоин и оружия, и уважения! — перебил князь. [146] Отнесите все обратно и скажите, что я хотел только испытать его, хотел узнать, принадлежите ли он к числу людей, которые служат основой умной поговорки наших предков: храброго трудно полонить, но в плену он покорен судьбе; а труса легко взять в плен, но тут-то, когда уже нечего бояться, он и делается упрямым. Скажите ему, что я раскаиваюсь в моем желании испытать его, и пока он мой гость — моя рука, мое оружие, все принадлежит ему.

Изгнанник был более чем доволен великодушием своего врага-покровителя, но, по местным обстоятельствам, не мог оставаться у него слишком долго, и потому просил жанеевского князя проводить его к бзедухам, жившим в вершинах речек Псекупса и Пшиша.

Представители сильного бзедухского племени были в сборе, на совещании по общественным делам, когда среди них явился жанеевский князь, в сопровождении своего гостя. Объяснив причину своего прибытия, старый князь поручил Канбулата великодушию их племени.

Обнажив, по тогдашнему обычаю, голову, Канбулат, обратился к собранию:

— Бзедухи! отдаюсь под защиту вашего поколения. Отныне, после Бога, на вас моя надежда. Не мои достоинства, а ваша честь и слава порукою мне в вашем великодушии.

Бзедухи объявили себя защитниками гостя. Семь лет тянулась с тех пор самая ожесточенная война между братьями; лучшие воины с обоих сторон остались на поле сражения; разорение и кровопролитие опустошили землю и истощили обе стороны враждовавших, но ни та, ни другая сторона не хотела уступить и вражде не предвиделось конца.

Виновница всех несчастий, жена Атвонука, жившая у своего отца, вздумала сшить полный мужской костюм и послала его в подарок Канбулату.

Посланный был захвачен Атвонуком, узнавшим работу своей жены. Желая еще более убедиться в преступной связи брата с женою, Атвонук, отправив посылку со своим слугою, поручил ему просить Канбулата на мнимое свидание. Канбулат изрубил в куски подарок ненавистной ему женщины и приказал его отвезти тому, кем он прислан, прибавив от себя, что кто впредь к нему явится с подобным поручением, того он повесит на первом попавшемся дереве. [147]

Этот поступок внушил Атвонуку мысль, что брат не так виновен, как он предполагал, и он решился помириться. После переговоров, братья съехались на свидание.

— Я знал, — сказал Канбулат при встрече с братом, что невинность моя оправдает меня; но ты не хотел видеться со мною, а я был готов скорее погибнуть, чем открыть кому бы то ни было несчастный случай, бесславивший наш дом.

Братья помирились. После продолжительного кровопролития наступил мир; бзедухам осталась слава строгого исполнения обычая гостеприимства, благородной защиты гонимого и удовольствия слышать свои подвиги в народной песне и гордиться ею (Князь Канбулат, черкесское предание Хан Гирея. «Русский Вестник» 1844 г. № 1.)...

II.

Разделение черкесов по племенам и место занимаемое каждым из них. — Общий краткий очерк местности, занимаемой черкесским или адигским племенем, и его экономического быта.


Черкесы сами себя называют адиге что, на всех наречиях этого племени, означает остров.

Происхождение названия черкес объясняют различно. Одни стараются объяснить начало этого названия от Чера и Кеса, по преданиям бывших будто бы первыми родоначальниками адигского народа (Барон Сталь: «Этнографический очерк черкесского народа» (рукоп.). Бутков. «Опыт истории о черкесах, и в особенности о кабардинцах» (рукоп.).); другие, не вдаваясь в такие мистические сказания, говорят, что черкес есть слово татарское, данное от речки Черек, известной кровопролитными битвами, происходившими между татарами и кабардинцами (Сведения об атыхейцах, Шах Бек Мурзина. Кавказ 1849 года, № 39.); наконец дагестанцы и все остальные жители Закавказья называют черкесов сар-кяс что означает сорви-голова, головорез (Племя адиге, Т. Макарова. Кавказ 1862 года № 29.).

От последнего названия произошло испорченное слово черкес, данное народу, от хищнических нападений которого соседи весьма много терпели.

Откуда бы ни произошло название черкес оно стало, однако, у нас гораздо популярнейшим и более употребительным, чем слово адиге, служащее выражением одинаковости происхождения и одноплеменности многих отдельных поколений черкесского народа, [148] которые не отличаются, друг от друга, ни языком, ни нравами и обычаями.

Многочисленное черкесское племя (адиге) разделялось на несколько отдельных поколений, известных под различными именами и названиями.

Ниже Георгиевска, на юг от казачьих земель, поселилось одно из значительнейших племен адиге, кабардинцы (кабертай), разделявшиеся на Большую и Малую Кабарду.

Большая Кабарда, примыкая на юге к осетинам, расположена между реками Малкою и Тереком, а Малая Кабарда, занимая правый берег реки Терека, до предгорий и берегов Сунжи, прилегает на востоке к чеченцам.

Несколько кабардинских семейств, в разное время, оставив свое отечество и, со всеми своими подвластными, переселившись в долины р. обоих Зеленчугов, образовали особые поселения, известные под именем абреков, или беглых кабардинцев.

В прежнее время, жители Большой Кабарды были разделены между четырьмя княжескими фамилиями: Кайтукиных, Бек-Мурзиных, Мисостовых и Атажукиных (По рукописи барона Сталя, фамилии Кайтукиных принадлежало 19 деревень с 3,210 душ обоего пола; Бек-Мурзиным 24 деревни с 7,737 душ обоего пола, Мисостовым 17 дерев. с 6,306 душ обоего пода, и Атажукиным 22 дерев. с 7029 душ обоего пола.).

Малая Кабарда состояла из трех обществ: Бековича, Ахлова и Таусултанова (В Малой Кабарде, кроме того, жили: в ауле Псидахе чеченцы; в ауле Турлове кумыки; в Гайтиеве и Ельджеруковом ауле — назрановцы и осетины Эльтокова и Козрева (Рукопись Сталя).).

Составляя часть племени адиге и говоря с ним одним языком, кабардинцы не прилегали непосредственно к остальным поколениям этого народа. Казаки 1-го Владикавказского казачьего полка и племена татарского происхождения отделяли их от соплеменных им народов черкесского (адигского) племени.

Кубанская котловина, орошаемая реками Ферзь, Гегене (Большая Тегень), Геннезий (Малая Тегень) и Воарп, занята была Бесленейцами, на северо-запад от которых, по долине орошаемой ручьями Чехурадж, Белогиак и Шеде, жили Мохошевцы. К западу от последних, между р. Схагуаше (Белою) и Пшишем, обитали Хатюкайцы, а севернее их, между реками Кубанью, Лабою и Схагуаше поселилось племя Кемгуй, или Темиргой, примыкавшее к Абадзехам. Абадзехи населяли северный склон [149] Кавказского хребта, пространство между р. Схагуаше и р. Суп, отделявшею их от Шапсугов. Абадзехи, будучи племенем самым многочисленным и воинственным, разделялись на нагорных, или дальних, и на равнинных, или ближних. Нагорные абадзехи сражались, по преимуществу, пешие, а равнинные дрались всегда верхом. Главные поселения или аулы были расположены в долинах рек Курджипса, Пчехе, Пшиша и Псекупса. Они разделялись на девять обществ или хаблей (Общества эти известны были под именами: Туба, Темдаши, Даур-Хабль, Дженгет-Хабль, Гатюко-Хабль, Нежуко-Хабль, Анчоко-Хабль, Бешуко-Хабль и Эдиго-Хабль. Слово «Хабль» равнозначуще слову улус. Барон Сталь «Этнографический очерк черкесского народа». (Рукопись) Воен. ученый арх. главного штаба. Также рукопись, обязательно доставленная мне П.В. Кузьминским, которому и приношу мою искреннюю признательность.).

Начиная от реки Суп, все долины, лежащие на северо-запад до р. Шипса, теряющейся, как и многие ей соседние, в болотах, окружающих Кубань, заняты были Шапсугами.

Непосредственно к Шапсугам и на восток от них, по левому берегу р. Кубани до р. Пшиша, обитали Бзедухи, разделявшиеся на два поколения: Хамышей, живших от шапсугской границы до р. Псекупса, и Черченей, далее до реки Пшиша (Относительно разделения этих поколений и переселения их с реки Туапсе на нынешние места, сохранилась в народе легенда, о содержании которой см. статью «Бассейн Псекупса». Кубанские Ведомости 1867 г., № 5.).

За рекою Шипс весь угол между низовьем Кубани и Черным Морем и обе покатости главного хребта гор заселены были племенем натухажским (ноткуадж), простиравшимся по южному склону хребта и прибрежью Черного Моря до небольшой речки Бу или Буань, протекающей ниже Головинского поста (Начиная от р. Аше, натухажские общества, жившие вдоль юго-восточного берега Черного Моря, имели, сверх общего племенного названия, другие отдельные, по имени урочищ: Гоцие иди Шехокуадж; далее, на юго-запад, по порядку следовали: Цюхух, Шимитокуадж и Хизе.), и впадающей в Черное Море. Кроме того, к племени адиге принадлежат остатки некогда могущественного племени Жан, или Жанеевцев. Аулы их расположены были в 70 верстах ниже Бзедухов, на острове образуемом двумя рукавами Кубани и называемом Каракубанским островом (по черкесски Детлясв). Точно также среди Натухажцев жили три поколения племени адиге, потерявшие свою самобытность и слившиеся с Натухажцами: Чебеин, Хегайк, жившие в окрестности Анапы, в котловине Чехурай, и Хетук, или [150] Адале, жившие на полуострове Тамани, а теперь разбросанные в разных местах среди Натухажцев (Общий взгляд на страны, занимаемые горскими народами, называемыми черкесами (адиге) и проч. Л. Люлье. Зап. Кавк. отд. Им. рус. геогр. общ. кн. 4-я, изд. 1857 г.).

Таким образом, во владении племени адиге находились: восточный берег Черного Моря, значительная часть обоих склонов кавказского хребта, кубанская равнина и большая половина кабардинской плоскости.

Весьма трудно определить точную цифру населения черкесского племени. «Все цифры, которыми означали кавказское население, брались приблизительно, и, можно сказать, на глаз. По понятиям горцев, считать людей было не только совершенно бесполезно, но даже грешно; почему они, где можно было, сопротивлялись народной переписи или обманывали, не имея возможности сопротивляться» (Воспомин. кавказского офицера. «Рус. Вестн.» 1864 г., № 9.).

Следующая таблица показывает численность населения черкесского племени в два разных периода времени.

Число душ в 1835 г. («Русский Вестник» 1842 г., т. 6.) Число душ в 1838 г. (Кавк. календарь на 1858 г. Статья Ад. Пет. Берже.)
Большая Кабарда 24,000 24,282
Малая Кабарда 6,000 12,756
Беглые кабардинцы 4,000 4,707
Шапсуги 200,000 160,000
Натухажцы 60,000 20,000
Абадзехи 160,000 40,000
Хатюкайцы 9,000 6,521
Бзедухи 4,000
Кемгуй (Темиргой) 15,000 8,168
Бесленейцы 25,000 5,115
Мохошевцы 5,000 5,000
Убыхи 19,000 25,000
Всего: 527,000 315,349

К черкесскому племени (адиге) мы должны причислить и Убыхов, живших по берегу Черного Моря, на юго-восток от Натухажцев, между реками Зюебзе и Хамишь (или Хоста), в двух урочищах, Вардане и Саше.

По происхождению и языку, убыхи вовсе не принадлежат к племени адиге; но, по нравам, обычаям, общественному [151] устройству и, наконец, по всеобщему употреблению у них черкесского языка, наравне с природным языком, должны быть причислены к группе черкесских племен (Относительно разделения черкесского народа на племена и происхождения названия каждого из них см. «О хищнических действиях черкесов и чеченцев в наших пределах». Кавк. 1857 г., № 26. «Сведения об атыхейцах» Шах-Бек-Мурзина. Кавк. 1849 г., № 39. «Племя адиге» Т. Макарова. Кавказ 1862 г., № 29.).

Все пространство, занятое племенем адиге, имеет в топографическом отношении двойственный характер. По направлению от северо-запада к юго-востоку, земли племени адиге пересекаются главным кавказским хребтом, который, начинаясь от Анапы, в углу между устьем Кубани и Черным Морем — до мыса Адлера подступает к самому морю. Далее, поворачивая на юго-восток, хребет удаляется внутрь кавказского перешейка, а морской берег, описав дугу, постепенно отходит от гор.

При начале своем и до р. Мдзымты, впадающей в Черное Море на м. Адлер, водораздельный или главный хребет, имея еще незначительную высоту, тянется не прямолинейно, а по извилистому направлению и состоит из отдельных частей, связанных перемычками, образующими в местах соединения узлы, или центральные пункты гор, которые дают начало рекам — с одной стороны северным, с другой — южным.

Самый замечательный узел представляет гора Оштен, достигающая до 9,359 футов абсолютной высоты и дающая начало рекам Белой (Схагуаше), Пшехе, Шахе и др. От своего начала и до р. Туапсе водораздельный хребет не имеет альпийского характера; высота его не превышает 5,000 футов и довольно быстрое возвышение его простирается до горы Оштен, а отсюда до р. Мдзымты он поднимается довольно однообразно.

На всем этом пространстве высота его ниже предела снеговой линии, начинающейся в вершинах абхазских гор.

По обеим сторонам водораздельного хребта, и почти параллельно ему, тянутся по три хребта с южной и с северной стороны.

Все эти второстепенные южные хребты прорваны главнейшими реками, вытекающими из водораздельного хребта, каковы: Туапсе, Псезуапе, Аше, Шахе, Соча и Мдзымта. Второй хребет дает начало второстепенным рекам: Дедеругай, Шепси, Мокуапсе, Дагомыс, Мецоста, Хоста, Псоу и др. Все эти реки и речки прорывают третий и последний хребет, из которого вытекают уже реки третьего разряда. [152]

Продольные хребты гор, соединившись с поперечными по обоим берегам рек, следуют по их течению и круто упираются в море, образуя у устья рек небольшие долины.

Такое, пересеченное по всем направлениям, строение гор представляет всю местность состоящею из ряда котловин, окруженных со всех четырех сторон высотами и теряющих свой нагорный характер по мере приближения к морю.

Одинаковое по всему протяжению направление горных хребтов придает общий характер течению южных рек: все они состоят из двух главных истоков, северного и восточного и, по соединении их, текут перпендикулярно к морскому берегу. Имея много восточных и мало западных притоков, почти все реки, при своих устьях, левым берегом весьма близко подходят к горам, а по правому их берегу пролегают более или менее широкие поляны.

По мере поднятия хребта и удаления его к юго-востоку от Черного Моря, система рек видоизменяется относительно количества вод и быстроты их течения. Чем выше источник реки, тем больше количество тающего снега, тем больше количество воды, тем круче падение, а следовательно и течение быстрее. Река Туапсе не имеет, например, такого обилия вод и быстроты течения, какое имеет берущая начало гораздо выше ее р. Мдзымта, имеющая вполне характер горной реки. Многие реки этого пространства бывают маловодны, некоторые пересыхают вовсе, но весною они отличаются обилием воды, и даже многие балки, сухие летом, весною, при таянии снегов, наполняются водой (И. Стебницкий. «Географические заметки о восточной части Закубанского края», Кавказ. Календ, на 1867 г.).

Обрезанные вертикальными уступами и покрытые густою растительностью, прибрежные скалы бывают в это время иссечены потоками.

Черное Море, пролегая у подошвы скал главного кавказского хребта, начиная от Геленджика и до Гагр, отмыло оконечности горных кряжей, но почти нигде не проникло внутрь материка. От того берег имеет почти прямолинейное очертание, и только в немногих местах, вдаваясь в море, образует короткие и тупые мысы, или, уступая непрерывному действию, море изгибается внутрь пологими дугами. Частые морские приливы набросали к подошве гор узкую полосу песку, щебня и камня, шириною от 5-10 сажен, отделяющую уровень воды от оконечностей горных [153] хребтов и составляющую единственный путь для сообщения между собою жителей, разделенных прибрежными горами. Но при всем том дорога эта, состоящая из округленного булыжного камня небольших размеров, по подвижности каменной массы весьма неудобна даже и для верховой езды (Там же. См. также «О политическом устройстве черкесских племен» Н. Карлгофа. «Рус. Вест. 1860 года № 16.).

Во время морских прибоев, волны, ударяясь в самое подножье крутых скал, не только прекращают по этому пути всякое сообщение, но и разрушают постепенно самый берег (О политическом устройстве черкесских племен, населяющих северо-восточный берег Черного Моря. Н. Карлгофа. Рус. Вест. 1860 года № 16.).

Вообще существуете весьма мало хороших продольных сообщений между поселениями, расположенными по ущельям главных рек или их притоков.

Южная часть Закубанского края, от понижающегося на северо-запад главного хребта, представляет, в общем характере, ряд террас, постепенно уменьшающихся в высоте, по мере приближения их к Черному Морю. Все террасы изрезаны большим числом рек и их притоков, вливающих свои воды в море. Самые возвышенные места составляют скалистые вершины; ниже их, возвышенности, в 6,000 футов, владеют прекрасными пастбищными местами, а, спускаясь постепенно вниз, встречается громадный лес, по преимуществу сосновый. На высоте 4,000 футов над уровнем моря растут уже чинар и грецкий орех. Прибрежная полоса владеет множеством самых разнообразных фруктовых деревьев, производящих плоды весьма хорошего качества.

Недостаток значительных равнин делает южную часть Закубанского края неспособною для исключительного занятия жителей хлебопашеством, но садоводство, виноделие и шелководство могут иметь здесь широкое применение. Около м. Адлера растительность чрезвычайно разнообразна. Мирта, кипарис, пальма, перевитые диким виноградом и вьющимися растениями, перебегающими с дерева на дерево живописными фестонами, видны повсюду; полевые цветы весьма разнообразны и отличаются богатством красок (Краткое описание глав. торг. пут. сообщения Закавказского края И. Дюкруасси. Запис. Кавказ, отд. Им. рус. геогр. общ. книга 1-я изд. 1852 г.). Местность южной части Закубанского края превосходит, в этом отношении южные берега Крыма, как потому что она разнообразнее, южнее по широте, так и по обилию вод ее орошающих. [154] Единственный и весьма важный недостаток ее — неимение почти вовсе бухт и пристанищ для судов. Зато сообщение ее через главный хребет с хлебородною полосою северной части Кубанской Области довольно удобно.

Что касается климатических условий, то, конечно, климат этой местности нельзя назвать вполне здоровым и благоприятным для поселенцев. Прибрежная полоса имеет местами дурной климат, особенно при устьях рек, по большей части разделяющихся на несколько рукавов. Задерживаемая наносами с моря булыжного камня, вода в этих рукавах запружается; часть ее медленно просачивается, а остальная, застаиваясь, образует болота и заражает воздух.

В некоторых горных ущельях, владеющих сильной растительностью, от падения большего количества листьев и сырости воздух пропитан миазмами. Все эти неудобства и невыгоды климата возможно устранить: отличное состояние здоровья туземного населения, черкесов, говорите в пользу хороших качеств климата. В восточной части Закубанского края находятся месторождения серебряной, свинцовой, медной и железной руд. По рассказам туземцев, на скалистой возвышенности Фишта находится месторождение ртути. Нефть, горный деготь и горный воск составляют главнейшее богатство этой местности. Кое-где, в разных местах, попадаются и минеральные источники.

Вообще местность эту, в отношении поселений, можно разделить на горную, среднюю и низовую. В горной части, прилегающей к главному хребту, характер самой местности делает возможным только жизнь горную. В средней части, по главным рекам и их притокам, находится много довольно обширных полян; так, на реке Мдзымте поляны Агрыюртинская, Кбааба, и все пространство по ущелью Мдзымты, до впадения в нее реки Дзико. По рекам Соче, Шахе, Аше, Псезуапе и далее, до реки Туапсе, весьма много мест удобных для поселения.

Низовая часть, где горы незначительной высоты, вся удобна для населения (Географ. заметки о восточ. части Закубанского края И. Стебницкого. Кавказ. Календарь на 1867 год.).

Таковы, в общих очертаниях, топографические свойства прибрежья Черного Моря и южного склона кавказского хребта.

С северной стороны водораздельного хребта также идут, параллельно ему, три хребта, с крутыми, недоступными скатами на юге [155] и пологими на севере. Первый побочный хребет прорван реками, вытекающими из водораздельного хребта; части второго хребта, прорванного теми же реками, имеют вид дуги, обращенной своею выпуклостью на юг; третий и последний хребет, не имея альпийского характера, отделяет от себя небольшие возвышения, которые, следуя между реками и подходя близко к берегам их, спускаются к прикубанской равнине. Здесь, на северном склоне, орографический характер гор тот же, что и на южном: по мере удаления их на юго-восток, они постепенно возвышаются. Замечательно, что от верховий р. Туапсе и до р. Сочи водораздельный хребет ниже параллельных ему с севера и юга, а далее на восток он принимает совершенно обратный характер (Там же.).

Отроги главного кавказского хребта наполняют и значительную часть Большой Кабарды, в юго-западной ее части. Вся же северовосточная ее часть имеет наклон к слиянию рек Малки и Терека. В Малой Кабарде пролегают два хребта, почти параллельные между собою, из которых один разделяет ее пополам, а другой составляет южную ее границу (О природе и хозяйстве Кабарды. Кн. Т. Г. Баратова. Кавк. 1860 г. № 73.). Страна эта не пользуется обилием ни леса, ни воды.

Подошвы последних уступов гор, прилегающих к кубанской равнине и к кабардинской плоскости, покрыты почти сплошь строевым лиственным и хвойным лесом и представляют местность, изрезанную глубокими ущельями, тогда как пространство, прилегающее непосредственно к Кубани и к нижним частям Лабы, является совершенною равниною, покрытою мелким кустарником.

Обширная закубанская равнина и кабардинская плоскость пересечены многими параллельными реками и речками, из которых главнейшие, как мы видели, берут свое начало из главного, а второстепенные из побочных хребтов. Все они сливают свои воды или в Кубань или в Терек. К важнейшим рекам принадлежат: впадающие в Кубань — Уруп, Лаба (большая и малая), Схагуаше (или Белая), Пшиш, Псекупс, Афипс и Адагум, и впадающие в Терек: Малка, Баксак, Чегем, Черек и Урух.

Первостепенные реки имеют тот общий характер, что большую часть своего протяжения текут в крутых, возвышенных берегах, быстро и по каменистому ложу. Глубина их, при обыкновенной высоте воды, самая незначительная, так что во всех местах, где дозволяют берега, они проходимы вброд. Те же [156] самые реки, при таянии снегов в горах и при сильных продолжительных дождях, делаются непроходимыми не только для пеших, но и для конных: быстрое возвышение воды, имеющей всегда значительное падение, дает течению их необыкновенно сильное стремление; но как быстро возвышается вода в реках, так быстро она и спадает.

Чем более эти реки входят в горы, тем более делаются затруднительными переправы через них, по причине утесистых берегов и быстроты течения, и там, где нет мостов, переправы невозможны. Не менее важные препятствия представляют шавдоны, или черные речки, а также бесчисленные канавы, как по глубине, так и по иловатому своему дну. Переправы через них могут производиться только по мостам.

Реки второстепенные, притоки главных, по большей части имеют ту особенность, что в верховьях своих, где берега возвышены, текут одним руслом, а по мере своего приближения к Кубани, разливаются и образуют болота, переход через которые бывает не всегда возможен (Из рукописи, доставленной мне П.В. Кузьминским.).

Притоки реки Терека часто, при выходе на равнину, разветвляются на несколько рукавов, образующих острова, особенно при своих устьях.

Климат этой части местности вообще здоровый; весна, по большей части, дождливая, лето сухое и жаркое, ветры весьма часты. Зима обыкновенно наступает в начале декабря и продолжается до половины февраля. В январе морозы достигают иногда до 20 градусов; но глубокие и большие снега редко выпадают.

Горная часть Кабарды, от р. Чегема до Терека, вся покрыта лесом, а в Малой Кабарде лес растет только по северному склону гор, образующих южную ее границу. Чинар, бук, липа и редко дуб наполняют леса; яблоки, груши и другие фруктовые деревья преимущественно растут в низменных местах лесной полосы; виноград попадается только около слияния рек Баксана и Малки. Многие из черкесских лесов до того были часты и болотисты, что проход по ним был если не невозможен, то весьма труден. Все пространство закубанской равнины и Кабарды, непокрытое лесом, есть обширное плодородное место, весьма пригодное для пастбища скота, пашни и покосов. Трава здесь отличается своим ростом и необыкновенною питательностью. «Один год — теленок, [157] а другой год — корова, говорит черкесская поговорка, лучше всего выражающая питательность местной травы.

Земледелие вообще находилось в первобытном состоянии. Между туземцами этого населения уважался не тот, кто мирно занимался хозяйством и торговлею, не тот, кто богател мирными трудами рук своих, а тот, кто приобретал добычу с боя и рисковал при этом жизнью.

Небольшие посевы кукурузы, проса, очень редко пшеницы, окружали аулы, и недостаточны были даже для прокормления семейства.

Туземцы постоянно покупали хлеб, тогда как, по богатству почвы и излишку в земле, они могли бы иметь хлеба с избытком. Причиною малой заботливости о хлебопашестве было отсутствие поземельной собственности. Каждый пользовался землею около аула, какую успел захватить, и подобный порядок вел ко множеству споров и нескончаемых тяжб.

Садоводство и огородничество в особенности терпели от этого: никто не решался заняться ими, из опасения, чтобы общество не отняло обработанную и удобренную землю.

Леса считались общественными, принадлежащими всему народу нераздельно.

Каждый мог пользоваться лесом для собственной нужды, но для того, чтобы продать лес, должно было внести определенную сумму денег в общественный капитал.

Главное богатство черкесов, особенно кабардинцев, составляли: пчеловодство, огромные табуны лошадей и отары овец; как те, так и другие славились своею доброкачественностью. Кабардинская лошадь не требует особого ухода, пасется круглый год в поле и питается зимою кореньями трав, вырываемых ею из-под снега копытами. Лошади кабардинские не знают ковки, но в течение целого месяца легко делают переходы от 60 до 100 верст в день, без дневок.

Произведения местной промышленности состояли из довольно грубого сукна, известного под именем черкесского; бурок, отличавшихся своею легкостью и непромокаемостью; разных кожаных вещей, шитых серебром; пистолетных чехлов, чапраков, чевяк (особый род обуви) и чрезвычайно удобных арчаков с подушками (О природе и хозяйстве Кабарды. Кн. Т. Г. Баратова. Кавказ 1860 г. № 73. Вести с Кубани. Московский Вестник 1860 г. № 2.).

Вообще, промышленность и торговля туземцев были [158] незначительны. В горах изготовлялись оружие и земледельческие орудия, но как те, так и другие не отличались своею доброкачественностью. Закубанские черкесы приготовляли вино, белое и красное, которое, вопреки запрещению корана, составляло необходимую принадлежность каждого пира. За неимением денег, торговля была меновая. Горцам были известны только русские рубли да абазы (двугривенные), и то в обращении их было весьма немного.

Главная промышленность черкесов, доведенная до довольно высокой степени, было ювелирство. Они имели искусных золотых дел мастеров, которые особенно отличались изобретением рисунков для черняди на серебре, и покрывали ею рукоятки пистолетов, шашек, ножны кинжалов и проч.

Вывоз с черкесского берега состоял в меде, воске, кожах, лесе, масле и других произведениях, а главный привоз составляла соль, в которой черкесы крайне нуждались, и приобретение которой заставляло туземца ходить на меновые наши дворы, устроенные в разных пунктах кавказской линии, или платить ногайским мурзам скотом или кровью...

III.

Религия черкесов и их суеверие. — Верование в существование различного рода духов. — Народные легенды. — Колдуны и ведьмы. — Гадание.


В прежнее время, черкесы все исповедывали христианскую религию. Песни, сказки и предания черкесов свидетельствуют, что христианство введено было при Юстиниане, что при нем воздвигнуты были храмы, поставлены священники, из которых главный жил между речками Нальчиком и Череком. По свидетельству древних писателей и лиц, посещавших их земли (Георгий Интериано, посетивший восточный берег Черного Моря между 1550 и 1557 годами, пишет о черкесах как о христианах; спустя 50 лет, около 1637 года, доминиканец Иоанн Лукский уже сообщает, что между черкесами появилось магометанство. См. Остатки некогда бывшего христианства на Кавказе П. Хицунова. Кавказ 1846 г. № 35. Начало христианства в Закавказье и на Кавказе П. У. Сборник свед. о кавказских горцах, выпуск II, 1869 г.), черкесы называли себя христианами, имели священников, крестили детей своих по достижении ими восемнадцатилетнего возраста, или вообще по совершеннолетии. Имена новорожденным давали по имени первого встретившегося иностранца, или в честь дедов и отцов. По тогдашнему обычаю, в церковь могли входить только шестидесятилетние старцы, переставшие уже вести разбойническую жизнь; остальные [159] молодые и пожилые люди становились у входа, или у церковного притвора. Не имея письменности на родном языке, они слушали богослужение на греческом, которого не понимал не только народ, но и сами священники.

Христианство явилось здесь не как догматическое учение, а только как новый обряд. Оно действовало на чувство и воображение народа внешностью богослужения, но не касалось его нравственных понятий и внутренней жизни. «В обычай черкесов вошло соблюдение некоторых постов, и тем легче, что, за исключением особых случаев, горцы постоянно крайне умеренны в пище. Дальнейшим стеснениям они не подчинялись; так, например, супружеский устав их остался в совершенном противоречии с церковными положениями (Начало христ. в Закавк. и на Кавкаве.).

При таких условиях, христианская вера не могла укорениться вполне среди черкесского народа, и, с уменьшением числа священников, христианские обряды стали мало по малу исчезать из памяти народа. Обрядовая сторона религии начала видоизменяться, а с видоизменением ее стали меняться убеждения и понятия народа об исповедуемой им религии. Покинув церкви, черкесы, при молитвах, обращались всегда на восток, зажигали в домах восковые свечи и употребляли ладан. К этим остаткам христианства народ прибавил свои собственные обряды, родившиеся от суеверия и разных предрассудков. Для молитвы собирались под тень огромных деревьев, привязывали к их сучьям кресты, приносили жертвы и заканчивали пиром. Обряд этот носил название ташь — богоугодная жертва. За неимением рукоположенного священника, выбирали старика, надевали на него ямычи — белую войлочную мантию — и тот, взяв в руки деревянную чашу, наполнял ее вином или водкою, или даже бузою, и, обратившись к востоку, читал молитву, по большей части импровизованную; потом обращался к народу, призывал на него благословение неба и просил исполнения того, о чем присутствующие молились.

Потеряв нить истинных христианских обрядов, черкесы не могли оставаться вовсе без религии, в состоянии несродном человечеству, и потому примешали к своим религиозным верованиям понятие о многобожии, установили посты и праздники в честь разных святых и почитаемых ими богов и, таким образом, незаметно для них самих, отпали совершенно от христианства. В таком положении были религиозные понятия черкесов, когда [160] в конце XVIII столетия в пределы их страны стало проникать учение Магомета. Религиозное усердие крымских ханов, с которыми черкесы были некогда в тесных и частых сношениях, распространяло магометанское учение, и из всех племен адиге кабардинцы первые стали исповедовать ислам. После занятия турками Анапы, влияние турецкого духовенства увеличило число поклонников и последователей лже-пророка, и мало помалу ислам, хотя и с большими препятствиями, водворился между племенами, населявшими северный склон кавказского хребта.

Народное предание сохранило рассказ о том сопротивлении которое было противопоставлено племенем адиге распространению магометанского учения. Шапсуги, видя, что в Анапе, в Кабарде, на стенах ногайских, распространяется магометанство, решились и сами принять учение мединского пророка. Они построили мечети и стали молиться на юг, а натухажцы, по прежнему поклонялись кресту и молились на восток.

Следуя новому учению — распространять свою религию мечом — шапсуги в значительном числе напали на натухажцев, собрали все кресты и сожгли их. Последние, оскорбленные таким вторжением, в свою очередь ворвались в землю шапсугов, разрушили и разорили все их мечети. Возникло междоусобие, борьба двух религий, длившаяся, по сказанию народа, слишком двадцать лет. Натухажцы имели, по преимуществу, перевес, и, при заключении перемирия, упрекали шапсугов в отступлении от веры отцов.

— Вы, — говорили они, — наши братья, изменили закону предков, приняли новый, но мы не можем согласиться, чтобы вы последовали Магомету, и требуем возвращения к старому закону.

Шапсуги оставались немы к подобной просьбе; междоусобная вражда продолжалась. Оба племени несколько раз обращались с жалобою к анапским пашам: одни просили удовлетворения за сожжение крестов, другие за разрушение мечетей. Анапские паши, сами магометане, должны были естественным образом принять сторону шапсугов, и старались прекратить вражду склонением натухажцев принять ислам. Усилия их долгое время оставались напрасными.

— Поклонение Распятию, — отвечали натухажцы, — старее магометанского учения. Все горцы нераздельно исповедывали Христа, и шапсуги, отложившись от закона предков, первые подали повод к неприязненным действиям оскорблением святыни.

После такого категорического ответа, казалось, трудно было [161] надеяться на распространение учения Магомета между натухажцами. Однако анапские паши, разными путями и средствами, на первый раз успели примирить оба поколения, и каждое из них осталось при своем желании, относительно исполнения религиозных обрядов. При таком положении дел, черкесы встретили наступление настоящего столетия. В течение этого времени магометанское духовенство деятельно распространяло свое учение между шапсугами и заботилось только об одном — сделать их ревностными магометанами. Напротив того, натухажцы оставались совершенно забытыми, без пастырей и без наставников. Священник Иоанн Хазров, посетивший черкесов, насчитывает, в течение целого полустолетия, только шесть священников, бывших пастырями для всего христианского или полухристианского населения племени адиге. За неимением пастырей, натухажцы не могли сохранить твердость верований и, рано или поздно, должны были отпасть от учения христианской церкви, что и случилось в действительности. В первое десятилетие нашего столетия, Гассан-паша Анапский вступил с значительным войском в землю черкесов, и то угрозами, то большими подарками успел склонить всех черкесов к принятию магометанства. Они дали присягу в верном соблюдении правил корана и согласились принять к себе духовных наставников, а этого было слишком достаточно. С тех пор господствующею верою между черкесами была магометанская религия секты суннитской (О состоянии некогда бывшего христианства на Кавказе. П. Хицунова. Кавказ 1846 года № 35. Остатки христианства между закубанскими народами. Иоанна Хазрова. Кавказ 1846 г. № 42. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских или черкесских племен. Шах-бек-Мурзина. Кавказ 1849 г. № 36. О политическом устр. черкесских племен. Н. Карлгофа «Русский Вест.» 1860 г. № 16. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Л. Люлье. Зап. Кавказского отд. Им. рус. геогр. общес. книга V изд. 1862 г.). Христианскую религию исповедуют только черкесы, живущие в г. Моздоке, около Кубани, так называемые прочно-окопские черкесы, и около Пятигорска. Первые принадлежат к православному, а последние к армяно-грегорианскому верованию.

Беспокойная, тревожная жизнь делает черкесов плохими мусульманами, а недостаток в образованном духовенстве лишает их возможности основательного изучения правил этой религии. В большей части народа, особенно в низшем сословии, религиозные верования состоят из смеси остатков христианства и язычества, с прибавлением исламизма. От христианства у черкесов осталось только название дней в неделе, да развалины бывших [162] церквей (Барон Сталь, в своем сочинении, поименовывает шесть таких церквей.), свидетельствующие, что учение Христа было не чуждо и земле адигов.

Существование в Кабарде нескольких священных книг, частые находки зарытых в землю распятий и глиняных горшков с угольями и ладаном — неопровержимые свидетели присутствия между народом христианства. Туземцы еще помнят то время, когда, поставленный в саду или перед домом, крест делал их неприкосновенными, и никто не осмеливался входить в дом или сорвать что-либо в саду. И теперь всякая вещь, оставленная в поле без присмотра, но над которою поставлен крест, остается священною и неприкосновенною. Имена дней в неделе указывают также, что черкесы исповедывали некогда христианскую религию и принадлежали к православной церкви. Так, среду черкесы называют бираскезий, а пятницу бираскешхуо, т. е. малый и великий пост (бираск значит пост, зий — малый, а шхуо—великий); воскресенье, тгаумафг (Божий день), считают днем назначенными для отдохновения, и потому не работают (Остатки христ. и проч. Кавк. 1846 г. № 40. Сведения об атыхейцах. Шах-бек Мурзина. Кавк. 1849 г. № 37. Люлье Зап. кн. V. Зубов «Картины Кавк. края».). Необходимо заметить, что развитию магометанства много способствовали враждебные отношения между черкесами и русскими. Фанатическое учение магометанских проповедников сильно действовало на умы народа и, поджигая их на войну с русскими, льстило грубым чувствам независимости и хищничества. Проповедуя новое учение, магометанское духовенство ходило вместе с народом на войну, на разбои, производило волнения, следствием которых, как увидим ниже, был упадок власти князей и дворянства. Мало помалу духовенство слилось с народом и приобрело среди его весьма большое значение. Эфенди и мулла разделял с наездником его труды и опасности, бойко сражался и, вместе с тем, играл важную роль на народных собраниях. Такими поступками муллы достигли того, что слово шоугенг, означавшее на черкесском языке христианского священника, означает теперь медика, знающего свойства трав и умеющего лечить (Сталь: «Очерк этнографии черкесского народа» (рукопись).).

Будучи однако весьма плохо образовано, мало знакомо с основанием магометанского учения, духовенство сообщило черкесам шаткие понятия о религии, но успело однако же уверить народ, что гяуры, принудившие Магомета спасаться из Мекки в Медину, [163] не кто другие как русские; что правоверных, павших в бою с русскими, ожидают райские утехи, а тех, которые им покоряются, адские муки.

— Все религии от Бога, говорила черкешенка одному из русских пленных; все пророки от него, и передавали людям только одни его заповеди. Сперва был послан Муса (Моисей) просветить умы еврейского народа и подготовить своим законом приход Иссы (Иисуса), которого чистое, возвышенное учение, по причине его строгих правил, оказалось неудобоисполнимым для слабого человеческого рода, продолжавшего грешить через беспрестанное нарушение их. Тогда Аллах, в благости своей, послал Магомета смягчить закон Иссы, определив, что тот, кто не станет следовать этому последнему учению, не превышающему человеческих сил, будет осужден на веки веков.

Просвещенная горянка сожалела о заблуждениях христиан, исповедующих, по ее собственным же словам, более чистое и возвышенное учение, чем она сама (Воспоминания кавказского офицера. Рус. Вест. 1864 г. № 12.).

Эфенди уверили суеверный народ, будто бы нашли в коране пророчество, по которому абадзехи, шапсуги и убыхи никогда не будут подвластны русским, если только станут защищать свою независимость, молиться и уважать духовенство. Полагая в этом случае всю свою надежду на лес, горы и на мнимую многочисленность, но не отрицая могущества России, они обыкновенно говорили:

— Мы знаем, что русские богаты и пользуются житейскими удобствами. Бог им дал мир, но они гяуры и будут все в аду; мы бедны, но мусульмане — и рай наш. Жизнь эта коротка — не променяем блаженства будущей, вечной, на удобства проходящие (Запис. офиц. бывшего в плену у горцев, барона Торнау. Кавк. 1852 г. № 1 и 2.).

Магометанство принесло народу только ту пользу, что приучило его к верованию в единство Бога, в бессмертие души и в будущую жизнь, где каждому воздается по делам земной его жизни.

Ислам не коснулся однако большей части простого класса черкесского народа, особенно жителей морского прибрежья от Геленджика до м. Хизе и долин к нему примыкающих. Они оставались без определенного верования, придерживались обрядов жертвоприношения и возлияния. Деревянный, особой формы, крест, прислоненный к дереву, был единственным символом [164] их поклонения. У них не было церквей, ни особых молитвенных домов или жертвенников. Священные рощи, к которым, никто не смел прикасаться, заменяли храм, были местом для молитвы; в святость таких рощ и лесов, в их чудесную силу черкесы верили чистосердечно. Джемплохский лес, например, был посвящен богу изобилия (Тхагалегг), и ежегодно белая телка приносилась в этому лесу в жертву. В 1841 году, когда генерал Засс сделал набег между реками Белой (Схагуаше) и Пшехом, где, находился Джемплохский лес, он имел там жаркое дело и сам был ранен. Черкесы говорили и были уверены, что Господь наказал Засса за то, что он решился пройти с отрядом через их священную рощу. Спустя семь лет, в 1848 году, генерал Ковалевский также сделал набег на это урочище: набег был удачен и потеря незначительна. Абадзехи очень удивлялись счастливому исходу этого набега для русских и заключили тем, что, вероятно, Ковалевский есть шейх (святой), так счастливо вышедший из дела.

В одной из таких рощ, почитаемых священными, собирался народ для молитвы. Под открытым небом, где-нибудь под сенью развесистого дуба, устраивалось нечто в роде алтаря, украшенного простым деревянным крестом грубой работы, и народ возносил свои мольбы к небу, призывая имя Всевышнего — тгашхуо. В каждой долина было по нескольку таких священных рощ с причисленными к ним известным числом домов или семейств, составлявших, так сказать, приход этой рощи, или тгахапх. Богослужение совершал, в звании жреца, какой-нибудь старец, избираемый в это звание пожизненно. Он ставил прежде всего у дерева крест, облеплял его свечами, зажигал их и умывал себе руки и лицо. Накинув на себя бурку, сняв шапку и став на колени, он произносил громко молитвы, соответствующие празднику. По большей части, молитвы состояли в простом прошении земных благ, урожая, дождя, избавления от повальных болезней и других бедствий. Окончив молитву, жрец приступал к закланию жертв, состоявших из барана, козла или быка. Взяв от креста одну из зажженных на нем восковых свечей, он натирал ее воском шерсть на лбу животного, предназначенного в жертву, совершал над головою его возлияние из приготовленной для того бузы и тут же закалывал жертву. Затем жрец брал в одну руку пирог или лепешку, в другую деревянный сосуд, выточенный наподобие чаши и наполненный бузою, и, вознося все [165] это к небу, вновь молился. По окончании молитвы, пирожок и сосуд передавались старшему из присутствующих, а несколько таких же пирожков и чаш другим предстоящим, которые передавали их следующим: это заменяло причастие, после которого каждый обходил три раза вокруг креста. Между тем, голову животного, принесенного в жертву, насаживали на длинный шест, утвержденный в земле, где-нибудь поблизости креста, а из мяса приготовляли пищу; кожа убитого животного отдавалась жрецу. Во время приготовления пищи, старики и старухи, взявшись между собою за руки, составляли круг и плясали под звуки песен особого напева. К старым присоединялись молодые и скоро веселье делалось всеобщим.

Кроме изготовленного мяса, каждое семейство приносило с собою кругленький столик, пасту, пирожки с сыром и прочие кушанья. Разместившись на земле вокруг столиков, человека по четыре за каждым, главы семейства принимались за пищу и питье. Молодые люди не участвовали в пиршестве; они разносили яства и напитки, прислуживали старшим и довольствовались остатками приготовленных кушаний. Женщины составляли отдельный кружок и старались скрыть от мужчин, что занимаются едою, в особенности девушки, которые скорее соглашались остаться голодными, чем допустить себя до того, чтобы мужчина видел их жующими (Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Л. Люлье. Записки Кавк. отд. Императорск. рус. геогр. общества; книга V, изд. 1862 г. Закубанский край в 1864 году. П. Невский. Кавказ 1868 г. № 98. Этнографический очерк черкесского народа Сталя (рукопись). О политичес. устройств черкесских племен. Н. Карлгофа. Рус. Вест. 1860 г. № 16. Краткое описание восточного берега Черного Моря и племен его населяющих. Карлгофа (рукопись). Секретная записка в текущих делах штаба Кавк. воен. округа.).

Подобные жертвоприношения совершались у черкесов весьма часто, в честь различного рода божеств и высших покровителей. Веруя в единого Бога и называя его тга и тгар, черкесы признавали божество в трех лицах: Тга-Шхуо (великий Бог), Маргем-Тга-Пши (Мария-Бог-князь) и Шергупз (смысл и значение этого слова утрачены), но, в то же время верили и молились множеству различного рода покровителей. Так, по понятию народа, существовал Зейгут, покровитель наездников; Емиш — покровитель овец; Хепегуаш — дева вод морских и Псегуашаха — дева вод речных; Хятегуаш — дева, покровительница садов; Кодес — бог в виде рыбы, удерживающий море в пределах берегов; Мезитх — бог лесов и покровитель охотников. Его молили об удаче во [166] время охоты и представляли себе едущим на золото-щетинистом кабане. Народ верил, что, по мановению Мезитха, собираются на луга все олени и лоси и божественные девы доят самок их.

В честь всех этих богов приносились жертвы. Так, после каждого удачного набега, черкесы отделяли лучшую часть добычи в пользу Зейгута, и, отнеся ее в священную рощу, вешали на деревья. Многие леса наполнены и до сих пор множеством приношений, состоящих, по преимуществу, из старого оружия и металлических вещей. Хепегуаша чествовали пляскою на берегу моря, а в честь Псегуашаха полоскались в воде и обливали друг друга.

Гром и вообще гроза особенно сильно действовали на воображение народа и внушали ему безотчетный страх. Черкесы благоговели перед Шибле — бог грома — и представляли себе его соперником Тгашхуо великого бога. По сказанию народа, старшинство этих двух богов сомнительно.

— Если бог Шибле рассердится, говорили черкесы, то вряд ли Тгашхуо найдет себе место где укрыться (Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись). Военно-ученый арх. глав. шт.).

Верование в значение и силу Шибле простиралось до того, что убитого громом считали блаженным и погребали его на том самом месте, где он был убит. Черкесы думали, что погибнуть от молнии — очень святое дело: по их мнению, погибающему ангел приносит этот знак небесного благоволения. Животные, убитые громом, хоронились также на месте смерти.

Погребение это совершалось с особенною церемонией, отличною от обыкновенных похорон. Л. Люлье, бывший свидетелем обряда совершенного над тремя козами, убитыми громом, пишет: «Около коз составился круг и началась обычная пляска с напевом, в котором часто повторялись слова: Шибле (гром) и Ялий (Илья). «Между тем, несколько человек отправились в лес, нарубили жердей и кольев, устроили из них, на четырех столбах, довольно высокий помост, уложили на нем коз и накрыли их листьями. Помост делается высокий для того, чтобы укрыть трупы коз от хищных зверей. В то время, когда одни устраивали помост, другие успели сходить в аул и принести оттуда разных съестных припасов, в том числе и нескольких живых коз. Эти последние тут же были принесены в жертву, с обрядом возлияния, а головы их надеты на высокие шесты, воткнутые в землю около помоста. Вся эта процедура называется шибласха. [167]

«Устроенного помоста кольев и коз никто не трогает, и все остается до совершенного разрушения и истления. Пока приготовлялись яства и варилась паста, заменяющая хлеб, молодежь обоего пола плясала с рвением; веселость и одушевление были общие. Когда все было изготовлено, нас накормили и только тогда отпустили в путь» (Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Л. Люлье. Записки Кавк. отд. Имп. рус. геогр. общес. книга V, изд. 1862 г.).

По обычаю, над телом убитого животного празднование происходило в течение трех дней, а над телом человека, семь дней. Случалось, что родственники поздравляли друг друга с особенною честью, которую даровало им небо. Разбитое или расколотое громом дерево составляло для народа предмет особого уважения и часто ему приписывали целебное свойство, например исцелять от лихорадок. К одному такому дереву стекались страждущие со всех концов. Больной приезжал с запасом приношений, большею частью пирожков, которые и съедались его спутниками. Кусок дерева зашивался в лоскут материи, надевался больному на шею, с тем чтобы он носил его постоянно, а остаток материи навешивался на дерево, сучья которого были переполнены подобными приношениями.

С наступлением осени и в день уборки хлебов, черкесы приносили благодарность Богу Тга за прошедшее лето и молили его об обилии хлеба и плодов земных на будущее время. Сохранением стад своих считали себя обязанными Ахину, покровителю рогатого скота, которому приносили жертву. В одну из заповедных рощ приводили корову и привязывали к ее рогам куски хлеба и сыра. Собравшиеся окрестные жители толпою сопровождали в лес корову и закалывали ее. После того, корову эту, называемую ахиновою коровою, для снятия кожи и разделения на части переносили на другое место, а мясо варили в котлах на третьем месте и, наконец, кушанье переносили на место пиршества. При каждом перенесении, присутствующие, взявшись за руки и образовав круг, с пляскою, песнями и с обнаженными головами сопровождали принесенную жертву. В народе существовало предание, что в прежнее время, перед приближением праздника Ахина, одна из коров, принадлежавших семейству Тгахуахо (что, в переводе, означает божий пастух), ревом и другими приметами указывала, что она назначена в жертву, и сама отправлялась в [168] священную рощу, отчего иногда и называется гчеме тлерекуо, т. е. ходячая корова.

Почти в одно время с нашим праздником Рождества Христова черкесы совершали празднование в честь Созериса, божества покровительствующего хлебопашцам, обилию и домашнему благосостоянию. Пришествие Созериса ожидалось и ожидается до сих пор с особенным благоговением, и существует поверье, что он отправился пешком по морю, и точно также возвратится. Олицетворением этого божества служил деревянный обрубок, с семью суками, вырубленный непременно из дерева, известного под именем гамшут. Обрубок этот, в течение целого года, тщательно сохранялся в амбаре каждого дома, и, кроме того, был еще общий, принадлежавшей всему селению.

Вечером, накануне праздника, одна из молодых женщин, преимущественно из последних новобрачных в селении, одевшись в самое нарядное платье, отправлялась в дом, где находился общественный обрубок. Имея в руке зажженную свечу, непременно из числа оставшихся от прошлогоднего праздника, она зажигала ею все свечи, прилепленные на обрубке, и соблюдала при этом правило, чтобы, при зажигании свеч, лицо ее было обращено всегда на восток. Осветив весь дом, женщина выходила из него, запирала за собою дверь и становилась с наружной стороны, у двери, так что закрывала собою вход в дом. Толпа народа собиралась между тем вокруг нее. Хромой старик брал в руки палку, унизанную восковыми свечами, и обращался к святому.

— Ай, Созерис! — восклицал он, — отверзай нам двери (ай Созерис, пчерухи тхечах).

Народ вторил словам старца. Тогда молодая женщина отворяла двери и толпа входила в дом. Старик, с палкою, зажигал бывшие на ней свечи, читал молитву, а в доме и вне оного зажигали костры. По окончании молитвы, народ расходился по домам, неся с собою зажженную свечу.

В самый день праздника, все члены семейства собирались вечером в амбаре, где каждый хозяин, с непокрытою головою, выносил своего идола на середину. К каждому суку его прилеплял по одной восковой свечке, приготовленной заранее из желтого воска. В каждом доме на полках хранились для этого, в течение целого года, куски желтого воска; под полками висели особые деревянные сосуды, назначенные исключительно для возлияния. Вместе со свечами, к тем же сукам обрубка привешивались [169] пирожки и кусочки сыра. Убравши таким образом своего истукана, хозяин, с торжеством и в сопровождении всех своих домочадцев, вносил его в саклю. Поставив его на подушках посреди комнаты, все присутствующие члены семьи, без различия пола и возраста, взявшись за руки, окружали обрубок, а хозяйка читала молитву.

— Созерис! — произносила она, — благодарим тебя за урожай нынешнего лета, молим тебя даровать и в будущие годы обильную жатву. Молим тебя, Созерис, охранять наши хлеба от кражи, наш амбар от пожара.

Молитва эта произносилась с расстановками, при которых окружающие идола делали движения вокруг него и произносили в один голос: аминь.

Замечательно, что после молитвы идол терял сразу всю свою святость и значение; его относили обратно в амбар, без всяких почестей, и сохраняли там до праздника следующего года. Члены семейства садились за ужин и, пользуясь праздником, уничтожали много пищи и вина (Мифология черкесских народов. Султан-хан-Гирея. Кавказ. 1816 года № 35. Остатки христианства и проч. Иоанна Хазрова. Кавказ 1846 г. № 40. Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Л. Люлье. Записки Кавк. отд. Имп. рус. геогр. общес. книга V.).

За этим праздником следовал праздник итлес — новый год. Год у черкесов состоял из двенадцати месяцев и носил название тляс. Названия месяцев, или, по черкесски, маза, были даны согласно явлениям природы. Так, январь назывался шелемазо, метель и снег; март атхемазо — первый весенний месяц; апрель маньжа — мор на баранов и проч. (Февраль шемахо-мазо (последний месяц зимы); май вомахо-мазай (месяц пашни); июнь вомахо-маза (первый летний месяц); июль гамахок-маза (середина лета); август макоаго-маза (сенокосное время); сентябрь хеого-маза (уборка хлеба или рев зверей); октябрь ого-маза (молотьба); ноябрь мошке-жуго-маза (первый зимний месяц). Автор не называет декабря, а редакция газеты оговорилась, что туземные названия месяцев, напечатанные русскими буквами, не совсем сходны с произношениями туземцев. Сведения об атыхейцах Шах-бек-Мурзина Кавк. 1849 г. № 37.) Месяц разделялся на тхамехо или недели, которые состояли из семи дней (Там же.).

В один из зимних месяцев черкесы устраивали праздник в честь нардов (богатырей), из которых они особенно отличают Саузерука. Приготовив кушанье, часть их относили в кунахскую, где и оставляли для приезжего, заменявшего Саузерука, который, несмотря на все ожидания народа, до сих пор не является, а между [170] тем и доныне, в день праздника, для буланой лошади Саузерука заготовляются сено и овес, а в стойле стелется солома. Появление в этот день гостя поднимало праздник неизмеримо высоко в глазах хозяев и придавало им более веселости; за неимением же гостя, пировали одни хозяева с друзьями и соседями. У черкесов существовало нечто в роде мясопуста и сыропуста православной церкви — ллеумешхе и коаяште — праздники исполняемые ежегодно раннею весною, один за другим, с небольшими промежутками. Ллеумешхе в буквальном переводе означает: не ешь мяса, а коаяште — взятие сыра. В эти дни у туземцев, во время стола, подавались пироги, начиненные сыром, а вечером молодежь наряжала чучело или куклу в какой-нибудь странный костюм.

Некоторые из лиц посещавших черкесов свидетельствуют, что у них существовала масленица, угаге, и великий пост, угыге, продолжавшиеся 48 дней (Л. Люлье говорит, что пост продолжался не более двух недель. Сравни, «Остатки христианства» и проч. Иоанна Хазрова. Кавк. 1846 г. № 40 и ст. Люлье: «Верования и проч.» Записки Кавказс. отд. Импер. русского геогр. общ. книга V, изд. 1862 г. См. также «Краткое описание восточного берега Черного Моря и племен его населяющих». Карлгофа. Рукопись в текущих делах штаба Кавказского военного округа.); говорят, что черкесы признавали гушгах, вербный день или воскресение мертвых, и отправлялись в этот день на могилы поминать родственников. В течение целого поста черкесы собирали яйца, не употребляли их ни для какой нужды и разбить их в это время считали грехом. Накануне пасхи красили яйца и ими разговлялись. В первое воскресенье после гушгаха праздновали кутиш — пасху, и в этот день яйца составляли непременную принадлежность стола, точно так же как небольшой пшеничный круглый хлеб, с изображением трех голов.

С наступлением теплого времени, и именно 7-го апреля, черкесы праздновали нагышатах — подарок свежими цветами. В этот день девицы и молодые женщины толпами отправлялись в поле, собирали цветы и дарили ими друг друга, в ознаменование и в память того, что св. ангел, во время благовещения, принес цветок пресвятой деве Марии. После того праздновали день вознесения Господня, приносили в жертву ягненка, приготовляли из него обед и с этого дня разрешалось употребление мяса. Смешивая праздник этот с праздниками Св. Троицы и Сошествия Святого [171] Духа, черкесы убирали свои дома в день Вознесения Господня деревьями и цветами.

Матерь Божию считали покровительницей пчеловодства. В народе сохранилась легенда, что в то время — а когда оно было черкесы и сами не знают — когда все пчелы погибли, одна, уцелевшая неизвестно по какому случаю, скрылась в рукаве Богородицы, которая сберегла ее. Эта пчела произвела всех ныне существующих. В честь Богородицы установлено было несколько праздников и пост. В день тгагрепых — божия дочь или господня дева — каждая девица обязана была отнести на место моления цыпленка и там приготовить из него кушанье. Собравшийся народ подчевали этим девичьим кушаньем и после него поздравляли присутствующих с заговеньем в честь Богородицы. Пропостившись следующую затем неделю, в первое воскресенье праздновали Маргем и янь (или по указанию других Тгашхуо-янь), что происходило в августе и соответствовало нашему Успеньеву дню. В день этого праздника черкесы пели всенародно песнь в честь Богородицы: «Великого Бога мать, великая Мария, облаченная в золото белое, на челе имеет луну, а вокруг себя солнце».

Называя Св. Марию «матерью великого Бога», черкесы питали к ней особенное благоговение. Множество хвалебных песен в честь Богородицы, длинный ряд осенних праздников и, наконец, обычай прыгать летом через огонь, свидетельствуют о большом ее уважении среди народа. Прыгая через огонь, туземцы просили Марию о прощении грехов и после того считали себя очищенными от них.

К этому длинному ряду праздников мы должны прибавить праздник в честь Тлепса — покровителя кузнецов, бога железа и орудия. В народе существует предание, что Тлепс был ремеслом кузнец, отличавшийся святостью жизни и приготовлявший такие сабли, которые рассекали целые горы железа. Тлепс весьма уважается народом, так что имя его произносится в роде клятвы или божбы. В день праздника, черкесы молились, делали возлияние на лемеш и топор и, по совершению обрядов, пили, ели и предавались забавам, из которых главной была стрельба в цель, преимущественно в яйцо, представлявшее мишень и поставленное на видном месте. К Тлепсу прибегали с молитвою об излечении каждого раненого. В сакле раненого, к потолку ее, привешивали железную полосу или клали у входа лемеши от сохи, и каждый посещавший раненого должен был ударить молотком в эту [172] полосу. Этим средством отклонялись злые духи, заклинался бог войны и унимался жар в ране.

Больному в первое время не давали заснуть; целая толпа знакомых окружала его, шумно разговаривала, а девушки, в праздничных нарядах, пили и плясали в его избе. Этот шум и гам продолжался несколько суток, до тех пор пока лекарь не объявлял, что больной вне опасности.

По преданию, Тлепс похоронен в лесу, известном под именем Гучипце-Говашх; до сих пор черкесы показывают могилу его, усыпанную кругом железными опилками (Этнографический очерк черкесского народа, барона Сталя (рукопись). Остатки христианства и проч. Кавказ 1846 г. № 42. Мифология черкесских народов, Султан-хан Гирея. Кавк. 1846 г. № 35. Воспомин. кавкавс. офицера. «Русский Вестник» 1864 г. № 12. Сведения об атыхейцах Шах бек-Мурзина. Кавк. 1849 г. № 37.).

Кроме Тлепса, черкесы почитали еще и многих других лиц, отличавшихся святостью своей жизни.

Все жители, обитавшие между бассейнами рек Туапсе и Шахе, почитали священным местом урочище Хан-Кучий (что, в переводе, означает священная роща), где и совершали богослужение. Посреди рощи находится могила; в ней, по преданию, похоронен человек, который делал много добра ближним, известен был в народе своего храбростью, умом и, дожив до глубокой старости, был убит громом. Звали его Кучий, но как князь на местном наречии называется хан, то и роща получила название Хан-Кучий.

По уверению туземцев, больные, принесенные в рощу, получали облегчение, а просьбы молившихся у могилы всегда исполнялись. По воскресным дням, в роще совершались богослужения и приносились жертвы, особенно во время голода и разных народных невзгод и бедствий. Когда народ собирался в роще, тогда закалывали жертву и кровью ее поливали могилу Кучия, а в память жертвоприношения вбивали в дерево, растущее над могилой, железный или деревянный крест. Дерево все унизано такими крестами и, по наслоению его, видно, что некоторые из них вбиты более ста лет тому назад. После жертвоприношения совершались молитвы; мясо животного раздавалось нищим; присутствующие предавались потом пиршеству: ели, пили, плясали и стреляли в цель. Жители окрестных аулов, питая особое уважение к этой роще, со страхом смотрели на то, как русские солдаты в 1865 году рубили в ней деревья. Проводники-туземцы просили позволения [173] не располагаться в роще вместе с отрядом, а вне ее; уговаривали солдат не рубить деревьев и, наконец, объявили, что русских за такое святотатство постигнет кара небесная.

Замечательно, что на одном из деревьев этой рощи была прибита дубовая доска, с вырезанною на ней надписью плохими славянскими буквами: «Здесь потеряна православная вера. Сына мой, возвратись на Русь, ибо ты отродье русское». Эта надпись дает некоторым возможность предполагать, что небольшое племя, известное под именем хакучей, состояло из русских выходцев, как говорят бежавших когда-то некрасовцев, нашедших приют в горах и одичавших (Экспедиция в Хакучи в 1865 году. А. Ржондковский 3-й. Кавк. 1867 г. № 97.).

Из всего сказанного видно, что вообще жители морского прибрежья и горных ущелий, не имея определенных религиозных понятий, составили свою собственную религию, состоящую из смеси язычества, христианства и исламизма. Не говорю о магометанском сословии черкесского народа, последователи которого все-таки имеют какое-нибудь определенное религиозное верование. Но и те, и другие весьма шатки в своих убеждениях, и, будучи грубы и мало образованы, до крайности суеверны.

Суровая, но величественная природа породила в горцах веру в существование множества духов: каждая речка имеет свою богиню (гоуаше), многие ущелья своих духов. Черкесы убеждены, что никто не может избегнуть судьбы своей; верят, что есть дни счастливые и несчастные, что колокольчик спасает от воровства, что существуют злые духи, привидения и домовые. Многие уверяют, что сами их видели и с большим трудом могли от них скрыться. Существование духов разного рода и вида породили среди народа множество легенд, нелишенных поэтического достоинства. Приведу из них более замечательные.

По преданию кабардинцев, на горе Эльбрус, а по сказанию других поколений черкесского народа, в верховьях большого Зеленчука, называемого ими Энджик-су, обитает джин-падишах, дух гор, властитель духов и царь птиц, которому известно все будущее. Он знает, что за старую вину его могущественный Тга пошлет великанов покорить его мрачное царство; что великаны эти явятся из полуночных стран, где царствует вечная зима. Седовласому старцу не хочется расстаться со своими заоблачными владениями, которые принадлежат ему от сотворения мира, и вот, в мучительной тревоге, он поднимается со своего ледяного трона [174] и зовет со всех высей и пропастей Кавказа огромные полчища духов против ожидаемых великанов русских (Отдаленные непокорные общества в великанах видели русских.). «Когда он летал, то от ударов его крыльев тряслась земля, поднималась буря, море бушевало и, страшным ревом своих волн, будило дремлющих в его пучинах духов... Иногда со снежной вершины, где был трон царя, раздавались плач и стоны: тогда умолкало пение птиц, увядали цветы, вздымались и ревели потоки, вершины гор одевались туманом, тряслись и стонали скалы, гремел гром, все покрывалось мраком... Порой неслись гармонические звуки и пение блаженных духов, витавших над троном грозного владыки гор, желавших пробудить в нем раскаяние и покорность воле великого Тга: в это время облака быстро исчезали с лазурного неба; снеговые вершины сверкали как алмаз; ручьи тихо журчали; цветы благоухали; повсюду водворялся мир, тишина; но грозный старик не внимал зову небес, угрюмо глядел в будущее и из преисподней ждал помощи против русских» (Закубанский край в 1864 году. П. Невский. Кавказ. 1868 г. № 98.).

Ежегодно, перед новым годом, каждый кабардинец считает своею обязанностью отправиться к джин-падишаху. Джигит, исполнивший такой обычай, целый год будет иметь удачу во всех своих предприятиях: вражья пуля не достигнет до него, шашка не прикоснется к его телу и он может быть уверен вполне, что жизнь его будет безопасна до тех пор, пока не придет время вновь идти на поклонение духу. Но как дойти до него? гора Эльбрус не для всех близка, да и подняться на нее трудно, и потому жители, не имея возможности проникнуть туда, где пребывает дух, отправлялись на поклонение к урочищу Татар-Тупа.

Под именем Татар-Тупа (в переводе: место под татарами), в прежнее время известны были у кабардинцев башни, или жулаты, обращенные татарами в минареты. Жулат значит часовня для доброхотных дателей, и их, в старину, было весьма много по берегам Терека. Туда издревле ходили черкесы на поклонение и там приносили жертвы; там кончались все ссоры, там произносились клятвы. Черкесы часто и теперь, во время клятвы, произносят: «татар-туп пенже сам», т. е. «да буду под татар-тупом хоть миллион раз».

Кабардинцы до сих пор питают глубокое уважение к [175] курганам и древним развалинам, в особенности к урочищу Татар-Тупа, лежащему на западном берегу р. Терек, в семи верстах ниже р. Комбулея. С понятием о развалинах этих, кабардинцы сохраняют предание о существовании близ него какого-то большого города. Урочище и самые развалины считаются убежищем для убийц, от преследования мстителей; здесь же прежде совершались все договоры и те клятвы, в точности исполнения которых обе стороны хотели быть уверенными.

При самом поклонении джин-падишаху горцы произносят какие-то таинственные слова и, в знак посещения своего, кладут в ущелье несколько пуль, нож или какую-либо вещь. То же самое происходило и в вершинах большого Зеленчука. В обоих ущельях можно встретить множество пуль, стрел, ножей, шашечных клинков и разного вида мечей, ржавеющих там с незапамятных времен. Никто из туземных жителей не решался тронуть их, из боязни прогневить духа гор (О народных праздниках и праздничных обыкновениях христианского населения за Кавказом. Г. Вердеревский. Кавк. 1855 г. № 1. О быте, нравах и обычаях атыхейских племен. Шах бек-Мурзина. Кавказ 1849 г. № 37. Новый год в Ставроп. губернии. Кавказ. 1855 г. № 7. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. С. Броневского, ч. II изд. 1823.).

На той же горе Эльбрус, по сказанию черкесов, на самой ее вершине, прикован великан за какие-то грехи. «На высокой снеговой горе, на самой вершине ее, есть громадный шарообразный камень, на котором сидит старик с длинною до ног бородой; все тело его обросло седыми волосами, ногти на руках и ногах очень длинны и похожи на орлиные когти; красные глаза его горят как раскаленные угли. На шее, по середине тела, на руках и ногах тяжелая цепь, которою прикован он с незапамятных времен. Он прежде был близок к великому Тга (Богу) за свое благочестие; но когда вздумал свергнуть его и стать выше, то погиб в борьбе и прикован к скале на вечные времена. Немногие его видели, потому что доступ к нему сопряжен с большими опасностями; никто не мог видеть его два раза: кто пытался этого достигнуть — погибал».

Давно, очень давно томится старик и находится, по большей части, в оцепенении, но когда пробуждается, то прежде всего обращается к сторожам:

— Растет ли на земле камыш и родятся ли ягнята? — спрашивает он. [176]

— Камыш растет и ягнята родятся, — отвечают безжалостные стражи.

Великан приходит в бешенство, зная что будет томиться до тех пор, пока земля не перестанет производить камыш и ягнят. С отчаяния он рвет на себе оковы, и тогда земля дрожит от его движений; цепи его производят гром и молнию; тяжелое дыхание — порывы урагана; стоны — подземный гул; а слезы его — та бурная река, которая с неистовством вырывается из подножия снежного Эльбруса (О народных праздниках и проч. Е. Вердеревского. Кавк. 1855 г. № 1. Мифология черкесских народов. Султан-хан-Гирея. Кавк. 1846 г. № 35. Закубанский край в 1864 г. П. Невский. Кавказ 1868 г. № 98.).

Искреннее убеждение в существование различных духов довело до того, что некоторые поколения суеверного черкесского народа имели своих гениев-покровителей. Натухажцы избрали своим гением-покровителем Хакусташа, считая его в тоже время покровителем и домашних пахотных волов. Зажиточные семейства, и до сих пор, из числа своих волов посвящают одного из этих животных Хакусташу. Вол этот не употребляется ни в какую работу и носит название вола Хакусташа. Точно в таком же почете находился Тугуплоху у поколения надхо, и Тугузитгха у поколения нетаха, принадлежащих к натухажскому народу.

Среди суеверия черкесского народа особенно важную роль играли гадальщицы и колдуньи или ведьмы.

Гаданием обыкновенно занимались старухи, к помощи которых чаще всего прибегали несчастные влюбленные. В таких случаях гадание производилось на нескольких зернах фасоли (турецкий боб), с одним камешком. К чести гадальщиц надо сказать, что из своего знания они не делали ремесла, а гадали только из одного желания услужить тем, кто прибегал к ним за утешением. Самое же употребительное гадание между черкесами производилось по лопатке убитого домашнего животного. Всматриваясь на свет в эту кость, многие, по замечаемым в ней жилкам и линиям, предсказывали: будет ли урожай хороший или дурной, будут ли дождь, засуха, голод, холодная зима или война; словом сказать, опытный гадальщик или гадальщица могли предсказать всевозможные бедствия или общественные благополучия. К гаданию прибегали также собираясь в набег на русские пределы. После роскошного угощения, предводитель партии брал косточку [177] чень, бараний альчик, и бросал ее на пол возле камина. Если косточка падала гладкой поверхностью кверху, то это предвещало неблагоприятный исход предприятия, и наоборот. В первом случае, набег откладывался, а во втором тотчас же предпринимался. О предсказательной способности своих гадальщиков черкесы рассказывают чудеса, будто бы оправдывавшиеся на самом деле. Так, по их словам, один из князей предсказал, что в следующую ночь необходимо быть готовым к тревоге — и действительно аул в ту же ночь был атакован неприятелем; другой был в гостях и, посмотревши в лопатку, увидел в ней, что жена его, пользуясь отсутствием мужа, сидит с посторонним мужчиной. Поспешно оседлав коня, он поскакал домой; но когда сообщили об этом его родному брату, бывшему среди гостей, тогда тот потребовал ту же самую лопатку.

— Брат мой увидел, — сказал он, посмотрев в лопатку и улыбаясь, — что с женою его сидит наедине мужчина, но не рассмотрел, что мужчина этот родной младший брат ее.

Нарочно-посланные в дом гадальщиков, возвратившись, подтвердили справедливость сказанного.

Если, с одной стороны, подобные гадальщики возбуждали удивление и уважение к себе суеверного народа, то, с другой стороны, черкесы жестоко преследовали колдунов и ведьм. Таких людей они называли удде, признавали их злыми и истребляющими своих собственных детей. Удде может быть и мужчина и женщина; последние бывают чаще. Они находятся в сношении с нечистым и могут послать на человека всякую невзгоду. Изнурительные детские болезни, зараза, падеж скота и прочие несчастья приписывались действию дурного их глаза. Поймать колдуна или колдунью на месте преступления не было возможности, потому что, по понятию черкеса, они, при помощи нечистого духа, имеют способность превращаться в собак, кошек, волков и даже делаться невидимками.

Между черкесами, в особенности у шапсугов, существовало поверье, что удде раз в год, весною, в известную ночь, собираются на вершине высокой горы Себеркуасха, находящейся в верховьях речки Убин, и приезжают туда верхом на животных разного рода, как домашних так и диких. Шапсуги уверяли, что сбор ведьм и чертей на этой горе бывал каждую пятницу, в двенадцать часов ночи. Отдав нечистому отчет в своих поступках, они проводили ночь в пиршествах, пении, пляске, а с [178] рассветом, схватив мешки, из которых в одних заключались все блага земные, а в других все вредное человечеству, разлетались по домам своим. Таким образом все болезни, которыми страдает человечество весною, приписывались уддам. Если бы не было на свете «цысюе» (знахарь), то черкесы не знали бы как отделаться от ведьм и коддунов. Цысюе, знахарь, имел способность узнавать чародеев.

Чтобы снять болезнь, посланную ведьмой, призывали знахаря, который объявлял, что может вылечить больного и снять с него наговор ведьмы не прежде, как отыщет самую ведьму и очищением снимет с нее свойство быть ведьмой и портить человечество. Ему представляли тотчас же всех лиц подозреваемых в чародействе. По тщательном осмотре обвиняемых, знахарь указывал на виновных и отпускал признанных невинными. Обвиняемых в чародействе, если они не признавались в своем грехе, подвергали пытке: зажигали в близком расстоянии друг от друга два костра, а иногда и три. Обличаемую жертву раздевали донага, связывали, сажали между пылающих костров и парили у огня. Знахарь, а иногда вместо него и мулла, при стечении народа, допрашивал у него имена сорока чертей, с которыми он, как обвиняемый в чародействе, должен быть в сношении и союзе. Бедная жертва, терзаемая мучениями, сознавалась в небывалом преступлении, и тогда приступали к ее очищению. Убивали совершенно черную, без всяких пятен и отметок, собаку, вынимали из нее печень и, воткнув зажаренный кусок ее на ветку терновника, совали его в рот мнимому чародею. Несмотря на крик жертвы и боль причиняемую терновником, ее заставляли съесть это нелакомое блюдо, и тем же терновником прочищали горло. Между тем, жареная печенка производила тошноту и рвоту, а народ уверял, что чародей изрыгает из своей внутренности все зло там скрывающееся. Уничтожив, таким способом, у виновного всякую способность к чарам, и взяв с него клятву навсегда бросить сношения с нечистым духом, его освобождали. Впрочем, чародейная сила могла опять проявиться у такого человека, если он, в течение тридцати дней после очищения, успевал украдкою съесть куриное яйцо или куриное мясо, а потому народ весьма строго следил за этим тридцатидневным карантином (Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов. Л. Люлье. Зап. Кавк. отд. им. рус. геогр. общес. книга V. Этнограф. очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Остатки христианства и проч. Иоанна Хазрова. Кавк. 1846 г. № 42. Эпизод из жизни шапсугов. А. Ржондковский. Кавк. 1867 г. № 70. Бассейн Псекупса. Николай Каменев. Кубанс. ведом. 1867 г. № 49.). [179]

Точно также поступали черкесы и тогда, когда полагали, что свирепствующая повальная болезнь в околодке причинена колдунами или ведьмами. Составлялась инквизиционная компания, которая переходила из аула в аул, отыскивая ведьм и колдунов — виновников болезни. Предводителями таких комиссий служили цысюе, или какая-нибудь старуха, которая была сама в подобной переделке и некогда обвинялась в чародействе. Поводив толпу из одного аула в другой, предводитель или предводительница указывали по большей части на какое-нибудь уединенное место, где, по их мнению, спрятаны были чарующие предметы, которые служили причиной несчастью и болезни. Такой предмет отыскивали: он состоял преимущественно из разноцветных ниток, связанных в узелки, и тогда советовали предостерегаться от них. Народ успокаивался.

Одним из самых слабых проявлений колдовства черкесы признавали порчу от дурного глаза. Народ утверждал, что есть целые семейства, у которых дурной глаз переходит по наследству, из одного поколения в другое. В предохранение от столь вредного действия они носили на себе, надевали на детей, и привязывали к уздам любимых лошадей стихи из корана, или завернутый в тряпочку кусок дерева, в которое ударила молния.

В заключение всего сказанного о суеверии черкесского народа, нельзя не упомянуть о том страхе, который успели внушить народу муллы относительно картин всякого рода, в особенности портретов, и вообще изображения человеческих фигур. Очерки животных, цветов и разного рода видов черкесы еще переносили, но как только увидят запрещенные кораном суреты — как они называют картины — с изображением фигуры человека, так тотчас же старались соскоблить или замарать их (Воспоминания кавказского офицера. «Русский Вест.» 1864 г. № 11.).

— Откуда берешь ты смелость, — сказал однажды черкес своему русскому пленному, — так сходно изображать человека, созданного по подобию Аллаха? Души ты не можешь ведь дать твоему изображению. Смотри, когда ты умрешь, на том свете твои суреты отнимут у тебя покой, требуя для себя бессмертной души; а откуда ты ее возьмешь?..

Никто из русских не обращал, с таким успехом, в свою пользу суеверия черкесов, как генерал Г.Х. Засс. Человек [180] характера твердого и веселого, верный данному слову, всегда шутливый с горцами, Засс пользовался уважением черкесов, которые чтили в нем истинно-рыцарскую храбрость. Черкесы звали его шайтаном (чертом), за те штуки и фокусы, которые Засс им показывал. При помощи волшебных зеркал, панорамы, электрической машины, музыкальной табакерки и прочих вещей, он сильно действовал на воображение горцев и извлекал из того значительную для себя пользу.

Когда являлись к нему почетные гости из непокорных племен, то, принимая их у себя, Засс подражал их обычаям. Посещая Засса, почетные князья и уздени снимали шашки, пистолеты, и все это клали в зале на стол; ружья обязаны были сдать своим оруженосцам, при входе в комнату. Нескольким офицерам поручалось вынуть незаметно пули из пистолетов и передать их Зассу. После окончания переговоров о деле, завязывался разговор о молодечестве горских наездников, меткости их стрельбы и проч.

— Для чего вы носите за поясом пистолеты? — неожиданно спрашивал Засс. — Вы из них не попадете в цель и на десять шагов.

Озадаченные таким вопросом и мнением о них, горцы начинают разуверять в несправедливости такого мнения; говорят, что они стреляют из пистолетов так же хорошо, как и из ружей. Засс предлагает одному из них взять свой пистолет и выстрелив в него, посмотреть: попадет ли пуля или нет? Улыбка и недоверие выражаются на лицах гостей, и, конечно, никто не решается сделать выстрел. Тогда Засс выставляет свою обложенную серебром шапку и просит попасть в нее. Следует выстрел... шапка на месте... она цела, а незаметно брошенная пуля катится к ногам стрелявшего; тот поднимаете и, видя, что пуля его, приходит в ужас... Затем стреляет другой, и с ним то же, потом третий и т. д.

Суеверные горцы приходят в недоумение и необъятный страх. Чтобы окончательно поразить своих гостей, Засс рассказывает им о своей чародейской силе, и так отпускает гостей, которые убеждаются, что этот человек водится с чертями. Все эти шутки, по-видимому ничтожные, имели на горцев огромное моральное влияние и за них-то они прозвали Засса шайтаном — чертом.

Однажды, желая вознаградить своего лазутчика, генерал [181] положил двенадцать червонцев в пакетообразную бумагу, в которой, с другой стороны, была оставлена пустота.

— Момтали! — так звали лазутчика — говорит Засс в присутствии многих посторонних горцев, — я бы желал наградить тебя золотыми деньгами, да нет их. Впрочем, я поговорю и поколдую с невидимым чародеем, который все для меня делает; может быть из твоего пороха я успею сделать золото. Достань свой патрон и насыпь в эту бумажку немного зерен.

Завернув тщательно бумажку, Засс приказал Момтали дуть на бумажку без перерыва.

— Довольно! — сказал Засс, — ты уже перевел дух, но успел впрочем дунуть двенадцать раз.

Положив бумагу на стол и тщательно развернув ее, Засс показал всем присутствовавшим блестящие червонцы. Все пришли в ужас... никто не хотел дотрагиваться до нечистого золота, но потом любопытство пересилило, каждый брал червонцы в руки, пробовал их ножичком, звонил положа на ноготь — все уверяло их, что они действительно золотые. Быстро разнеслась по горам молва, что шайтан Засс из пороха делает золото. Услыхавший об этом темиргоевский князь Шерлетуко потребовал к себе Момтали и, выслушав его рассказ, осмотрел червонцы. Вскочив на коня, князь поскакал к Зассу.

— Я видел, — говорил князь генералу, сделанное тобою из пороха золото; умоляю тебя, научи меня этому искусству — я не боюсь чертей. Возьми моих жен, детей, все имущество, только ради Аллаха не откажи.

Трудно было отговориться от настойчивой просьбы отуманенного горского князя, важного по своему положение; нужно было прибегнуть к влиянию на это дело небесных планет и единственного времени в году. Спустя ровно год, Шерлетуко не забыл сказанного Зассом времени, в которое можно делать золото, и приехал опять с тою же просьбою; но и на этот раз Засс отговорился разною небылицею.

Все подобные шутки приносили Зассу большую пользу; влияние его на горцев, и в особенности на абадзехов, было самое сильное. Одни заискивали его расположения, другие искали его дружбы, и все страшились его храбрости и разорительных набегов. Слава Засса гремела за горами. Шапсуги и убыхи часто приезжали в Прочно-Окопскую крепость, чтобы познакомиться с ним.

При наступлении каждого лета, когда начинались полевые работы [182] абадзехи, страшась зассовских набегов, принимали всю военную осторожность. Старшины же, от имени народа, приезжали в Прочный-Окоп для переговоров о мире. Тут постоянно являлись разные дипломатические недоразумения относительно условий мира. Всегда выходило так, что абадзехи не уполномочили достаточно своих старшин и им необходимо было возвратиться, для того, чтобы спросить народ и решение у главного совета; словом, старались вести дело так, чтобы протянуть время, успеть собрать с полей хлеб, свезти его в лесистые ущелья и тогда прекратить переговоры. Засс прикидывался непонимающим хитрости абадзехов, давал слово, что не будет делать набегов, а сам распускал казаков для уборки их полей и сенокоса. Как только казаки кончали свои полевые работы, тогда объявлялось немедленно, что все переговоры с абадзехами прекращаются, как с людьми нетвердыми в своем слове; что Засс более старшин к себе не принимает, а постарается их, за ложь и обман, наказать примерно. В разных пунктах собирается отряд, стягивается к сборному пункту и, дождавшись прибытия лазутчиков, отправляется за реку Лабу.

Во время подобных набегов снимались разные виды аулов и их окрестностей; из этих картин Засс сделал себе панораму и пользовался ею при переговорах о мире с абадзехскими старшинами. Упрекая их в неискренности, он сильно действовал на их воображение.

— Я знаю вашу мысль, — говорил он старшинам, — и знаю чего вы желаете, даже знаю что делается у вас в аулах, кто теперь дома и кого нет. Хотите ли я покажу вам абадзехский аул, например, хоть бы аул старшины Мисербия?..

Засс знал от лазутчика, что Мисербия нет дома.

— Кстати, — продолжал он, — вы говорите, что Мисербий дома, а на мой вопрос в ауле ответили, что его нет дома... Я знаю все, что у вас делается.

За картиною сидел переводчик, который обязан был отвечать на все вопросы. Абадзехов подвели к стеклу, врезанному в дверь небольшой комнаты; картина была освещена и представляла большой вид аула. Когда абадзехи взглянули один за другим в стекло и увидели аул Мисербия с его окрестностями, то удивлению их не было пределов.

— Посмотрите, — говорил один из смотревших, даже и живые мухи лазят по стенам сакли. [183]

Засс предложил старшине Шемонокову спросить: дома ли Мисербий? Шемоноков подошел к стеклу, посмотрел еще раз и спросил.

— Мисербия дома нет, он уехал к такому-то, — ответил глухой голос.

Абадзехи окончательно растерялись и, несмотря ни на какие просьбы, не соглашались более смотреть в стекло, говоря, что только одни черти могут переносить их аулы на показ Зассу.

— От того-то он врасплох и нападает на наши сборища и аулы, — говорили абадзехи, — он видит, где есть наши караулы и где их нет.

Засс всеми силами старался поддерживать такой суеверный страх и достиг того, что абадзехи стали переносить свои аулы подальше от кордона, с тою целью, чтобы русскому отряду не было возможности достигнуть до них в две ночи и самим иметь время приготовиться для его встречи. Повсюду абадзехи выставляли денные пикеты и ночные секреты и бдительность их простиралась до того, что необходимо было прибегнуть к хитрости, чтобы усыпить их бдительность.

В начале 1838 года, желая наказать два аула за обман, Засс предписал начальникам частей, предназначенных в состав отряда, двинуться в станицу Усть-Лабу, но проходить туда не пограничными, а внутренними станицами. Пехота получила приказание следовать поротно, переходить из станицы в станицу по ночам и остановиться в усть-лабинском форштадте. Сам генерал Засс объявил себя больным.

Мнимая болезнь его так быстро развивалась, что он допускал к себе только самых близких из горских князей и узденей. Посещавшие больного видели его в постели, в полуосвещенной комнате, бледного; от искусно наведенных белил, мечущегося из стороны в сторону и говорящего несвязные речи, переводимые горцам через переводчика. Все окружавшие генерала лица ходили тихо, с грустным выражением лица, и посетители допускались только на самое короткое время.

Известие о том, что Засс сильно болен горячкою, быстро распространилось по горам. Абадзехи сделали немедленно сбор, на котором, выбрав одного из самых достойных и уважаемых своих товарищей, Унарукова, послали его тайком выведать всю истину и немедленно сообщить обо всем народу. Когда Унаруков явился в один из мирных аулов на Кубани, то Засс [184] лежал только что умершим. В комнату внесен был гроб, в доме суетились, охали, вздыхали, и когда появлялись те из горцев, которым нужно было показать Засса, то их вводили в полурастворенную дверь. Засс лежал покрытым простынею в виде савана, готовый для положения в гроб. Три восковые свечи тускло горели над его изголовьем, и убранный гроб стоял тут же. «Мы все знали о мнимой смерти Засса, говорит автор записок (Выдержки из ваписок о Г.X. Зассе (рукопись).); но, увидев его лежавшего с закрытыми глазами, вытянувшимся и со сложенными на груди руками, сами стали сомневаться в подложной его смерти. Один из нас, бывших в то время при Зассе, молодой казачий офицер, только что поднявшейся от лихорадочной болезни, не выдержал и громко зарыдал, так что чуть было не испортил всего дела. Мы его вывели почти в истерическом припадке, а с ним и кунаков, что их еще более укрепило в истинной смерти Засса. Провожая горцев, сказали им, чтобы они предуведомили всех близких генералу друзей и знакомых о смерти его и чтобы никто не ездил в крепость дня два, потому что мы займемся, по нашей религии, приготовлением к погребению покойного, для чего ожидаем из Ставрополя другого генерала».

— Когда все будет готово, — говорили провожавшие горцев, — тогда известим всех вас, чтобы вы приехали к печальному церемониалу.

Комедия была разыграна как нельзя лучше. Засс встал и сам смеялся над своим притворством. Горцы, вернувшись в свои аулы, рассказывали всем о виденном, а Унаруков, лично удостоверившийся в смерти Засса, как сумасшедший полетел с этим известием за реку Белую.

Сборище приняло Унарукова с распростертыми объятиями и сделало ему приличные подарки. Абадзехи закалывали скот и баранов для пиршества, радуясь смерти Засса и избавлению от шайтана.

Дождавшись ночи, Засс сел на перекладную и отправился в Усть-Лабу, где передневал. К вечеру, при закате солнца, собрался отряд, переправился сначала за р. Лабу, потом за р. Белую и на рассвете, совершенно врасплох, захватил одновременно оба аула, лежавшие один от другого в недальнем расстоянии. Повсеместная тревога поднялась только тогда, когда отряд, покончив дело и захватив пленных, скот, имущество и предав аулы пламени, отступал. [185]

Известие о разграблении аулов, достигшее до пировавшего накануне сборища абадзехов, поразило их как громом. Долго абадзехи не хотели верить, чтобы умерший Засс мог опять явиться к ним, но орудийные выстрелы подтверждали печальное известие. Все сборище бросилось догонять отряд, но было уже поздно: он был на переправе р. Белой и часть передовых войск заняла уже правый ее берег. Абадзехи поклялись или умереть, или покончить с отрядом и не допустить самого шайтана Засса переправиться через реку с остальным войсками. С необыкновенною яростью насели они на отряд и жаркое дело это стоило больших потерь, понесенных обеими сторонами. Сам Засс был ранен в упор из пистолета; пуля попала в ногу, слегка повредила кость и впилась в седло.

По окончании дела, абадзехи, узнав что Засс ранен, просили позволения приехать в лагерь. Раны, полученные в бою, считаются большою честью, а потому в подобных случаях все князья и дворяне приезжали поздравлять Засса, как с каким-нибудь торжеством.

— Воскресение твое из мертвых, — говорили приехавшие старшины, — было слишком ощутительно для нас. Мы не сердимся на тебя, нас глупых так и следовало проучить, во-первых, чтобы не доверялись слуху, а во-вторых, чтобы не радовались чужой смерти. Предупреждаем же тебя, что мы постараемся отплатить тебе тем же.

— Повремените с месяц, — отвечал им Засс, — а то я, раненый, не в силах буду сам достойно принять вас у себя.

Гости улыбнулись, но исполнили просьбу. Осенью они собрались в значительном числе, с намерением напасть на станицы Усть-Лабинскую или Воронежскую. В историческом рассказе, мы будем иметь случай ближе познакомиться с замечательной личностью генерала Засса, а теперь должны сказать только, что шуточками, фокусами и разными действиями, поражавшими суеверный народ, Засс достиг того, что непокорные племена, постоянно отдаляясь от нашего кордона, мало помалу переселились за р. Белую. Это переселение дало возможность перенести кубанскую кордонную линию на р. Лабу и дать лучший оборот действиям нашим на правом фланге кавказской линии...

Военный сборник, № 4, апрель, 1870

IV

(См. «Военный Сборник» 1870 г., № 3.)

Характер черкеса. — Черкесская женщина и ее одежда. — Свобода девушек. — Сватовство. — Пленнопродавство. — Похищение невест. — Свадебные обряды. — Музыка, пение и пляски. — Черкесские песни.


Шаткость религиозных убеждений и жизнь, проводимая в постоянной опасности, сообщили черкесу такие особенности характера, которые, в основании своем, противоречат друг другу. В народе, не имевшем никаких властей, каждый должен был заботиться о себе и об общественной пользе, заводить связи и употреблять силу слова для ограждения своих интересов. Такое политическое устройство развивает присутствие духа, быстроту соображения, а постоянные физические упражнения и деятельность способствуют развитию телесной красоты, гибкости и силы. Черкесы богато одарены как умственными способностями, так и красотою; но все духовные способности употреблялись на хищничество и войну. Между черкесами то семейство, в котором один из его членов не был убит или ранен в каком-либо сражении с врагами, вошедшими в пределы его родины, не пользовался уважением соотечественников.

Храбрые по природе, привыкшие с детства бороться с опасностью, черкесы в высшей степени пренебрегали самохвальством. О военных подвигах своих черкес никогда не говорил, никогда не прославлял их, считая такой поступок неприличным. Самые смелые джигиты (витязи) отличались необыкновенною скромностью: говорили тихо, не хвалились своими подвигами, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре; за то на действительное оскорбление отвечали оружием с быстротою молнии, но без угрозы, без крика и брани.

Будучи чрезвычайно впечатлителен, черкес легко увлекался, но весьма скоро и приходил в себя. В обращении с соплеменниками был вежлив, почтителен к старшим, откровенен, говорил смело и резко то, что думал. В обращении с русскими был всегда вероломен, холоден, натянут. Легкомысленный на обещания, о скором исполнении обещанного мало думал. Страх действовал на черкеса мгновенно и сильно, но он скоро оправлялся и потом с необыкновенною настойчивостью продолжал [336] прежнее, как бы дорого за это ему не пришлось поплатиться, с необычайною гибкостью переходить от пирушки к деятельности, от молитвы к воровству, от благочестия к злодеянию. Религия была его единственная опора; но когда он не боялся наблюдения за собою соотечественников, то весьма легко уклонялся от исполнения религиозных обрядов и правил. Эта черта характера проявлялась и в бою. Когда черкес находился в составе партии и принужден был сражаться в присутствии своих товарищей, то выказывал удивительную храбрость и необыкновенные подвиги самопожертвования. Он знал, что подвиги его видят все, что храбрость его с избытком будет вознаграждена общею молвою; но на одиночном хищничестве, где не было свидетелей его поведения, черкес не всегда хлопотал о блеске подвига, а старался скорее убить, ограбить или украсть что попало и затем убраться, избегая погони.

Черкес всегда был жаден к деньгам: за деньги решался на убийство, на измену; но, получив деньги, готов был раздать их кому попадется с щедростью и легкомыслием. Ведя непрерывную войну с русскими, черкесы часто за деньги были лучшими проводниками для купцов, доставлявших рогатый скот гарнизонам различных крепостей (Барон Сталь. Этнографический очерк черкесского народа (рукопись). Поездка к восточным берегам Черного моря С. Сафонова. Одесса изд. 1837 года.). Примеры скупости были весьма редки между черкесами; да и нельзя было быть скупым, когда в обычае народа укоренилось правило, что порядочный человек должен подарить вещь нуждающемуся по первому его слову или намеку. Стоило только похвалить чекмень, бурку, лошадь пли другую вещь, как черкес тотчас же дарил вам ее. Эта щедрость составляла весьма важное условие в жизни черкеса, потому что бедный, ничего не имеющий человек, мог посредством подарков тотчас же получить лошадь, оружие, одежду и, таким образом, снарядиться на войну или на хищничество, а последнее давало уже ему средства к существованию. В случае, если он не получал просимого в подарок, то мог взять вещь на подержание, на два и даже на три года, а лошадь можно было взять для езды, в чем никто не отказывал, зная, что, когда он пообзаведется собственным имуществом, то вознаградит с избытком тех, которые способствовали его поправлению. И если, с одной стороны, черкес не дорожил своим имуществом, то, с другой стороны, когда дело шло на спор, касалось его самолюбия, он готов был тягаться двадцать лет, за какого-нибудь украденного у него теленка, [337] лишь бы только не уступить противнику, и тогда спорам и разбирательствам не было конца. В одном и том же человеке, странным образом, соединялись: любовь к приобретению, достигавшая до сутяжничества, и щедрость, доведенная чуть ли не до отрицания права на свою собственность. Несмотря на видимое легкомыслие, черкес владел характером энергическим и многосторонним, в котором скрывалась твердая настойчивость и необыкновенное терпение. Последнее, особенно в страданиях, считалось у черкесов одним из первых достоинств молодого человека. Равнодушие, с которым они переносили боль, доходила до такой степени, что, в этом случае, легко было узнать между ними европейца, который мог быть столько же бесстрашен, как и черкес, но никогда не мог сравниться с ним в терпеливости.

С неподкупною любовью к родине, черкес сохранял твердую веру в блестящую будущность своего народа. У полудикого человека любовь к родине проявляется бессознательною привязанностью к месту рождения, к обычаям, которые он считает лучшими в мире. Насильственно оторванный от родных гор и ущелий, он тоскует. Бывали частые примеры, что изгнанный из общества и не имевший возможности явиться, без явной опасности, на родину, часто ночью приезжал на родные ему поля, просиживал целые ночи вблизи того аула, где провел молодость и с рассветом уезжал.

Для черкеса, жившего в маленькой независимой общине, родина казалась ему большою; он видел, что она независима, воюет и заключает мир с такими же соседями, как она сама — и это придавало ему гордость и сознание собственного достоинства. Все иноземное, иноплеменное черкес ненавидел, гордился своею родиною, в которой считал себя человеком не последним, а играющим часто весьма важную, по его понятиям, роль. Спросите черкеса: откуда он родом? — он ответит: шапсуг или бесленеевец, но ответит с такою серьезностью, как бы был вельможею огромного государства. Сознание собственного достоинства развило в характере черкесов заносчивость, а необузданная свобода сделала их неуживчивыми, самонадеянными и в высшей степени гордыми.

Особенности характера мужчин перешли частью и на женщин, которые не менее гордились своим происхождением, отлично знали старшинство родов княжеских и дворянских и важность каждого рода. Необходимые по этим статьям сведения передавались из поколения в поколение, с истинно-аристократическим отпечатком. [338]

Обращение черкесских девушек было скромно и исполнено достоинства. Красота их с давних пор не находила соперниц: правильные черты лица, стройный стан, маленькие руки и ноги, поступь, походка и все движения являли что-то гордое и благородное. Все, кто только мог видеть черкесских женщин, свидетельствуют, что между ними встречаются такие красавицы, при виде которых невольно останавливаешься пораженный изумлением. «Про черкешенок» — говорит очевидец — «можно сказать, что они вообще хороши, имеют замечательные способности, чрезвычайно страстны, но в то же время обладают необыкновенною силою воли».

Чтобы составить себе понятие о красоте черкесской девушки или женщины, представьте себе прелестные темно-карие глаза, опушенные шелковистыми ресницами; взгляд девушки — то спокойный, с томным и страстным выражением, то устремленный вдаль и пытливо перебегающий с одного предмета на другой. «Нежный румянец», пишет очевидец, «разлитый по маленьким щечкам, самые формы нежные, почти воздушные и вместе столь совершенные и пластичные, все это, казалось, принадлежало возрожденной богине любви. С другой стороны, детски-спокойный взгляд, благородно-обрисованное чело, розовые линии рта, которые, казалось, скорее намекали на коралловые уста, чем обнаруживали их и что-то особенное во всей фигуре придавали девушке вид такого благородства и достоинства, что всякое чувственное помышление исчезало при ее приближении».

Темно-каштановые волосы, подстриженные по-горски, оттеняли необыкновенно белое, нежное лицо и довершали очарование.

Конечно, понятие о красоте женщин есть понятие относительное; нельзя сказать, чтобы все черкесские женщины без исключения были красивы, но, во всяком случае, они служат лучшими представительницами прекраснейшего белого, или, так называемого, кавказского племени. Красоте их очень много вредила оспа, для предохранения от которой не предпринималось никаких мер; плоскость стана отнимала также много красоты. Обычай надевать на девушку корсет с раннего возраста и не снимать его до замужества, делал то, что грудь красавицы не развилась, следовательно, красота женщины теряла многое.

Корсет этот, надеваемый под рубашку, носит название пша-кафтан (девичий кафтан). Пша-кафтан состоит из кожаного, холщевого или из какой другой материи корсета со шнуровкою спереди и с двумя гибкими деревянными пластинками, [339] сжимающими обе груди. Плоская талия и неполная грудь, по понятиям черкесов, первое условие красоты девушки (Воспоминания кавказского офицера. «Русский Вестник» 1864 года, № 11 и 12. Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Племя адиге Т. Макарова «Кавказ» 1862 г. № 32. От Зауралья до Закавказья Е. Вердеревского. «Кавказ» 1855 г. № 30. Экспедиция в Хакучи 1865 года. Антон Ржондковский. 3-й. «Кавказ» 1867 г. № 99.). Хотя корсет вместе с ростом дитяти переменялся и надевался с единственною целью дать девушке стройность и гибкость стана, но, сообщая красоту в одном, препятствовал развитию груди, делал ее чрезвычайно плоскою, а главное стеснял движения девушки.

По выходе замуж девушки, молодой супруг распарывал кинжалом шнур корсета, но делал это с особенною осторожностью, чтобы не захватить тела или сафьяна. Неловкость или ошибка, в этом случав, ставились молодому в большое бесчестие. Рассказывают, что, после снятия корсета, у молодой замужней женщины грудь вырастает в две недели.

У абадзехов и у некоторых шапсугских фамилий девушки не носили корсетов; оттого и женщины их более красивы и кокетливы.

Черкесский женский костюм чрезвычайно живописен. Поверх широких суженых книзу шароваров, надевается длинная белая рубашка из бязи (бумажного холста) или кисеи, разрезанная на груди, с широкими рукавами и с небольшим стоячим воротничком. По талии рубашка стягивается широким поясом с серебряною пряжкою. Сверх рубашки надевается шелковый бешмет какого-нибудь яркого цвета. Бешмет шьется короче колена, с короткими выше локтя рукавами, полуоткрытый на груди и украшенный продолговатыми серебряными или другими металлическими застежками. На ногах легкие красные, сафьянные чевяки, обшитые галуном; на голове круглая шапочка, с небольшим околышем из смушек, обложенная серебряным галуном; верх шапочки повит белою кисейного чалмою, с длинными концами, падающими за спину. Из-под шапочки вьются всегда распущенные по плечам волосы и придают много прелести костюму и красоте девушки (Жена черкеса. «Кавказ» 1847 г. № 11. О быте, нравах и обычаях атыхейских племен. «Кавказ» 1849 г. № 36. Воспом. кавк. офиц. «Рус. Вестн.» 1864 г. № 12.). Черкесы не скрывали своих девушек; девушки не носили покрывала, бывали в мужском обществе, плясали с молодыми людьми и ходили свободно по гостям; каждый мог видеть девушку и прославлять ее красоту. Замужние женщины были скрыты для постороннего глаза, в сокровенных комнатах сакли. Выходя из [340] своего жилища, женщина должна была закрываться, потому что, по словам Магомеда, «прелюбодеяние глазами преступнее прелюбодеяния действиями» (Мусульманское право. Торнау. Изд. 1866 г.).

Черкесские девушки были очень целомудренны, несмотря на предоставленную им свободу, и весьма редко впадали в ошибку. Нравственность черкесских жен была также довольно строга, но примеры нарушения супружеской верности бывали нередки, в особенности у шапсугов, где женщины необыкновенно хороши. Там, несмотря на ревность мужей, неверность жен часто служила поводом к кровавым сценам; не менее того, шапсуги любили волокитство. Еще не так давно женщины пользовались у них гораздо большею свободою и каждая должна была иметь любовника. Это служило вывескою достоинства женщины и мужья гордились тем, что жены их любимы другими мужчинами. Теперь не то: любовь к постороннему мужчине считается чувством неприличным и надо скрывать ее в тайне. Но то что позволялось женщине, то считалось во все времена постыдным для девушки, и потому они всегда тщательно сохраняли свое целомудрие. С ранних лет все мечты девушки были направлены к одной цели: выйти замуж за бесстрашного воина и чистою попасть в его объятия. Малейшее увлечение со стороны мужчины приводило девушку в робость, и она с неудовольствием и страхом отталкивала от себя соблазнителя.

— Харам! — (нечисто, запрещено) говорила она. — Станешь моим мужем, все будет твое, а теперь ничего не позволю.

Черкесы редко рано выдавали дочерей замуж, и предоставляли часто им право выбрать жениха. На аульных свадьбах девушка могла видеть молодых людей, которые, в свою очередь, давали ей заметить свою любовь взглядами и выстрелами в честь ее, когда она танцевала; но разговор и какие бы то ни было объяснения с девушкою не допускались. Через друзей и доверенных лиц молодой человек узнавал чувства девушки, и тогда уже сватался. Хотя в большей части случаев родители и не препятствовали дочери выбирать себе жениха, но случалось нередко, что, дав слово одному, способствовали другому, более богатому и знатному, в похищении своей дочери, а девушка, раз похищенная, становилась женою похитителя. Такая продажа дочерей хотя редко, но случалась у черкесов и вызывала, со стороны обиженного жениха, кровавые мщения. [341]

По основным началам гражданского и уголовного права черкесов, невеста составляла неотъемлемую собственность жениха. Если в то время, когда невеста находилась еще в доме родителей, она была похищена другим, то жених не только был в праве преследовать похитителя, но обязан мстить ему. Такое оскорбление принадлежало к числу нестерпимых обид и, для восстановления своей чести, жених, по обычаю страны, должен был решаться на самые крайние меры, чтобы только получить удовлетворение. Ссоры подобного рода вызывали всегда со стороны обиженного ужасные сцены. Родители, содействовавшие похищению, лишались колыма (выкупа за дочь), а невеста принадлежала, по праву, первому жениху, если похититель не успевал на ней жениться (Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев Л. Люлье. К. О. И. Р. Г. Об. кн. VII изд. 1866 г.).

Следующая легенда хорошо рисует характер и поступки обиженного.

То было давно, очень давно, в те блаженные времена когда черкесские красавицы славились далеко, когда вся страна блистала ими, как небо в темную ночь блистает звездами, а наездники как метеоры, как вихрь летали по Черкесии, оставляя за собою кровавые следы. Как луна между звездами, блистала прекрасная Гюль, и как молния сверкал знаменитый наездник Кунчук, созданный из дерзости, удальства и «готовый на хвосте черта переплыть через Азовское Море».

Гюль часто засматривалась на удалого Кунчука, а он был неравнодушен к прелестной девушке. Сердца их стремились друг к другу, и вот Кунчук, казалось, был близок к блаженству, мог назвать себя счастливейшим человеком на свете, потому что был женихом прекрасной Гюль. Он мечтал уже о счастье скоро назвать ее женою, как вдруг несчастье обрушилось ему на голову.

Однажды паша Азова был в гостях у соседа Кунчука. На празднике этом была и прекрасная Гюль. Она поразила пашу своею красотою.

— Чья она? — спросил паша.

— Невеста Кунчука, — отвечали ему.

— Что стоит? — спросил опять паша.

Покупка турецкими сановниками черкешенок была не редкость; пленнопродавство существовало в Черкесии почти до наших дней. Жители северо-восточного берега Черного Моря вели с доисторических времен обширную торговлю людьми, и многие греческие [342] колонии, покрывавшие этот берег, обязаны были своим цветущим состоянием единственно этой торговле. Гаремы наполнялись черкешенками, торговля которыми, с основанием турками крепостей Анапы и Сухума, еще более усилилась. Вывоз в Турцию женщин производился в таком большом количестве, что некоторые приписывают черкешенкам улучшение турецкой породы.

Сцены торговли женщинами ежедневно повторялись на черкесском берегу, несмотря на все старания наших крейсеров прекратить эту торговлю. «Не оправдывая черкесов в этом деле», говорит очевидец, «я не буду и строго судить их. У мусульман девушка, выдаваемая замуж, равномерно продается, отец, брат, или ближайший родственник, у которого она жила в доме, будучи сиротою, берут за нее колым (плату, выкуп). Черкесы притом же редко продавали своих дочерей, а продавали туркам преимущественно рабынь или пленниц, отдавая их в руки своих одноверцев». В этой продаже, смотря глазами продаваемых, не было ничего оскорбительного их человеческому достоинству. Проданные почти всегда первенствовали в гаремах богатых турков, а когда на них выпадала несчастная жизнь, то тут никто не винил продавца, объясняя, что проданной так было написано в книге судеб. Почти каждая черкешенка, шедшая на продажу, мало горевала, лаская себя надеждою на будущие блага.

— Я здесь рабыня, — говорила она, — а там, сказывают, буду непременно госпожой; мне дадут хорошие платья, дадут денег, я стану пересылать их отцу и матери, а если будет много денег, так выкуплю их на волю и перевезу к себе за море.

После такого понятия туземцев о самой унизительной для человеческого рода торговле, неудивительно, что паша, свыкшийся с нравами черкесов, мог спросить, что стоит Гюль: он знал, что за деньги можно купить на выбор каждую черкешенку. Однако, на этот раз, громкий смех присутствующих был ответом на последний вопрос паши. Не оставляя своего намерения и плененный красотою девушки, паша решился, во чтобы то ни стало, приобрести красавицу. Часто там, где не продают явно, торгуют тайно: не один воз бархата, парчи, сукна и всякого добра перешел тайком из кладовой паши в саклю отца Гюли. Она была продана...

Однажды утром, когда отец нарочно скрылся из дому, в комнату Гюли вошел черкес.

— Кунчук требует скорейшего соединения, — сказал он ей [343] шепотом; — отец твой скряга, он рад будет, если ты убежишь к жениху и тем избавишь его от издержек на свадьбу.

Гюль согласилась, и с нетерпением ждала наступления ночи; но день тянулся ей невыносимо долго. Когда темнота покрыла землю «сорока покровами, а каждый из них был чернее совести кадия», тогда к терновой ограде дома, где жила красавица, подъехали человек десять всадников. Гюль вышла к ним навстречу и в одно мгновение мчалась уже по степи. Сердце ее билось от радости, что скоро увидит милого; но она ошибалась: не Кунчуковы были то посланные, а ногаи подосланные пашою, и с ними тот черкес, который утром приходил обмануть красавицу. Гюль очутилась не в объятиях Кунчука, а в ненавистном ей гареме паши.

Долго несчастная не могла свыкнуться с своим положением; едва паша приближался к ней, как она грозила ему кинжалом и клялась зарезаться, если он еще хоть на шаг подступит. Бледная как смерть, она тосковала и проводила бессонные ночи. Так прошло несколько дней, и тот кто был виною несчастия молодой красавицы, тот стал орудием ее освобождения. Предавший и обманувший Гюль черкес надеялся сделаться любимцем паши и первым богачом Азова, но ошибся в своих предположениях.

— Ты вчера продал свою госпожу, — сказал ему паша, — а завтра продашь и меня, если кто посулит тебе много золота: знаем вас!

Затаив злобу, черкес остался служить в страже паши, но с твердою решимостью отомстить ему; изменивши один раз, ему ничего не стоило изменить и в другой — он стал теперь сообщником Кунчука.

Бедный, опозоренный жених бросался из стороны в сторону и искал случая возвратить красавицу и жестоко отомстить похитителю. Предложение черкеса было принято с радостью, хотя в душе он более чем презирал изменника.

«Черные тучи висели над Азовом; порой вырывалась из них пламенная молния, небо вспыхивало и снова темнело; дождь накрапывал, гром грохотал глухо. Но город тихо засыпал; огоньки один за другим погасли, и только оклик часовых на стенах крепости прерывал его могильное безмолвие... Наконец, и то стихло».

В такую ночь, на одной из стен крепости стоял часовым, изменник-черкес. Он тихо спустил в ров лестницу и осторожно, как змея, пополз к куче панцырников, притаившихся на земле неподалеку от крепости. Подползший шепнул что-то на [344] ухо Кунчуку — и сто броней тихо заскользили по траве так тихо, что и сама трава не слышала шелеста и звука кольчуг.

Изрубить стражу, разбить двери гарема и поджечь со всех сторон город, было делом одного мгновения для отважной шайки удалых — и прекрасная Гюль очутилась в объятиях Кунчука. Храброму джигиту было недостаточно, что он успел отнять и возвратить свою невесту: сердце его пылало мщением, и притом самым жестоким. Передав свою невесту в надежные руки товарищей, Кунчук, в сопровождении изменника-черкеса, пошел отыскивать пашу, чтобы отомстить за бесчестие.

— А, жирный пес! — с яростью закричал Кунчук, увидав пашу, — ты не умел ценить моей дружбы, так умей почувствовать злобу мою.

Кунчук обнажил саблю.

— Мы с тобою еще успеем разделаться, но прежде мне надо отдать долг за дружбу этому изменнику, сказал паша, указывая пистолетом на черкеса.

Выстрел грянул, и проводник Кунчука покатился...

— Вот награда ему за услуги, — проговорил паша, — а теперь твоя очередь.

Другой пистолет блеснул в его руке, но было уже поздно: сабля Кунчука тяжело опустилась над черепом паши, и, раздвоенный, он повалился к ногам мстителя.

Азов пылал; в подожженном города кипела тревога. Партия Кунчука, захватив невесту, пленниц гарема и богатую добычу, спустилась по лестницам из крепости и скрылась в степи. Один Кунчук, оставшись на кургане, долго любовался делом своей мести, с наслаждением смотрел, как огненные языки огромного пламени лизали ненавистный ему Азов; но и он скоро оставил курган и присоединился к своей семье отважных удальцов.

Достигнув берегов Кубани, партия расположилась отдыхать. Наездники стреножили лошадей, построили два шалаша, один для красавицы, другой для Кунчука, и старались веселостью превзойти друг друга. Ночь прошла тихо и спокойно. Наутро черкесы увидели за собою погоню, и только тогда, когда она была уже очень близко. Отдыхавшие не успели собраться; погоня настигла и черкесы падали под ударами неприятельских шашек. Кунчук отправил невесту и пленниц к переправе, но она была отрезана и занята неприятелем. Переколов своих лошадей и сделавши из них завалы, черкесы дрались отчаянно, однако ряды их редели, число уменьшалось. Кунчук уговаривал прекрасную Гюль [345] отдаться в руки неприятеля; она не соглашалась. Тогда отчаянный любовник охватил одною рукою ее стан, другою, управляя страшною саблею, бросился, сквозь толпу врагов, к берегу Кубани. Пораженные смелостью наездника, неприятель расступился; Кунчук уже на берегу... но берег высок, внизу кипят бурные волны глубокой реки, а сзади мечи неистовых врагов, значить смерть или плен — и он с разбега бросился с обрыва. Волны с шумом расступились и, скрыв навсегда под собою двух любовников, бурно пенясь и клокоча потекли обычным путем...

С тех пор крутой мыс, видный с восточной батареи Павловского поста, в верстах пяти от него, вверх по Кубани, черкесы называют Кунчуков спуск (Наезд Кунчука. Султан-хан-Гирея. «Кавказ» 1846 г. № 37 и 38. Воспом. кавказского офицера «Русский Вест.» 1864 г. № 11. О политическом устройстве черкесских племен Н. Карлгофа. «Русский Вест.» 1830 г. № 16.).

Мщение, в подобных случаях, не разбирало ни родства, ни дружбы; оскорбленный жених не щадил ни брата, ни дяди, и только тогда смывал с себя пятно бесчестия, когда укладывал на месте своего обидчика, В тридцатых годах настоящего столетия была памятна многим подобная вражда между двумя двоюродными братьями Хамурзиными, кабардинскими князьями. Адель-Гирей и Аслан-Гирей, так звали двух братьев Хамурзиных, поселились на Урупе. Между ними с самого малолетства возникло соперничество. Аслан-Гирей быль умен, пользовался отличною военного славою, но известен был как человек злой и мстительный. Адель-Гирей, имея менее ума, затемнял своего противника добротою и редкою красотою лица. Около этого же времени появилась на Лабе известная красавица Гуаша-Фуджа (белая княгиня), сестра бесленеевского князя Айтеки Канукова. Оба брата почти одновременно домогались руки Гуаши-Фуджи, которой нравился Адель-Гирей. Но так как Аслан-Гирей был богаче, пользовался значением у русских и влиянием на черкесов и никому не прощал нанесенной ему обиды, то находили опасным явно отказать ему. Поэтому, не оскорбляя Аслан-Гирея, Кануков обещал выдать за него сестру, с условием, если она будет на то согласна, а Адель-Гирею способствовал увезти ее, как бы силою или обманом, в чем приняли участие все кабардинцы, не любившие Аслан-Гирея. Последний, узнав об этом происшествии, поклялся, что брат его недолго будет пользоваться своим счастьем. Преследуя его везде, пока друзья, по черкесскому обычаю, старались примирить их [346] посредством шариата, Аслан-Гирей отыскал Адель-Гирея, напал на него и ранил выстрелом из ружья. Последний, обороняясь, ранил, в свою очередь, Аслан-Гирея; случившиеся при этом кабардинцы разняли их прежде, чем дело дошло до убийства. Аслан-Гирей не хотел и слышать о примирении и стал мстить всем тем, кто содействовал похищению Гуаши-Фуджи. На Урупе образовались две партии, враждебные друг другу, и грабежи с убийствами стали делом ежедневным. Преследуемый повсюду, Адель-Гирей, вместе с женою, бежал из-за Кубани в Чечню, за Терек. Тогда Аслан-Гирей, в отмщение Адель-Гирею, убил его отца, а своего родного дядю, и сам бежал к абадзехам. Так кончилась эта кровавая вражда двух братьев.

Несмотря на все ужасы подобных сцен, похищения невест у черкесов были весьма часты, и брак с похищением невесты предпочитался обыкновенному браку.

— От непохищенного мяса, — говорят черкесы, — у волка делается оскомина.

Сутки, проведенные девушкой в доме похитителя, делали ее законной женой. Тогда никто не вправе был отнять ее и дело обыкновенно кончалось третейским судом, который назначал колым (выкуп), следуемый в уплату семейству. Плата назначалась соразмерно достатку жениха, и потому очень часто бывала меньше той, которую ему пришлось бы заплатить, если бы он вздумал жениться путем обыкновенного сватовства.

Оттого черкесы и решались на похищение и еще потому, что этим поступком они освобождались, как ниже увидим, от издержек по свадьбе и от тягостных церемоний во время сватовства. Надо прибавить еще и то понятие, которое существовало в народе относительно похищения. Похитить невесту считалось делом молодецким, таким, которое заслуживает одобрения и подражания. Кто не хищничал, тот не пользовался уважением в народе, молодежь его преследовала насмешками, а женщины его презирали. Черкешенки любили славу и доблесть: молодость мужчины, его красота и богатство — это такие качества, которые ровно ничего не значили в глазах девушки, если с ними не соединялась храбрость, красноречие и громкое имя. Девушка, не задумываясь, предпочитала седого удальца юноше богатому и красивому. Другое условие, чем руководилась девушка при выборе жениха, было равенство происхождения. Нигде так строго не следили за чистотою происхождения, как между черкесами. Они были [347] чрезвычайно разборчивы в этом отношении, и так далеко заходили в своих понятиях о чистоте происхождения, что княжеское звание сохранял только тот, кто родился от брака князя на княжне. Редкая девушка согласилась бы выйти, а еще более редкие родители выдать свою дочь за человека, неравного ей по древности рода. Исключением могли быть только слава жениха и его громкое имя. Расскажу легенду, относящуюся к выбору жениха.

Давно то было, когда, в горах и среди непроходимых лесов, жил кабардинский князь Джан-Клич-Улудай. Денег у него было что у солнца Ирана (персидского шаха?); рабов столько, сколько звезд на небе. Сам князь богатырь был, уносил с чужого двора быка на плечах, а идет но лесу — дубы перед ним как тростинки валятся. Один раз вражий аул дани не внес: рассердился князь, свалил гору и задавил непокорных. Казалось бы, чего не доставало князю, а он часто задумывался, хмурил брови, словно две громовые тучи.

Кручинится князь, что нет ему равного, что нет жениха дли дочери-невесты, Шекюр-ханум, такой красавицы, которая могла бы быть жемчужиной среди райских гурий.

Наконец Улудай собрал к себе своих узденей (дворян).

— Объявите, сказал он им, всему миру, от Дербента до Анапы, что лишь тот назовется моим зятем, кто совершит такое дело, какого в горах еще никто не совершал.

С тех пор удалые князья, видевшие Шекюр-ханум, не ели, не пили и не спали, а только мечтали о том, как бы оказать такую храбрость, чтобы стать достойным красавицы, чтобы слава о подвиге, достигнув до ушей ее, проникла в самое сердце, а это у женщин лучший и прямой путь к любви.

Прошел месяц, прошел и другой; на двор к Джан-Кличу прискакал витязь, закованный весь в броню. По обычаю, уздени князя встретили гостя, приняли лошадь, оружие и отвели его в кунахскую.

— Селям-алейкюм! (Благословение Господне над тобою) — проговорил гость, наклонив голову и приложив руку к сердцу.

— Алейкюм-селям! (Да будет благословение и над тобой) — отвечал гордый хозяин, не вставая с места.

— Я Джембулатов, — объявил приезжий.

— Добро пожаловать! Имя знакомое... слыхал об удальстве — садись.

— Целому миру известно, — начал опять гость, какого жениха [348] ты хочешь для дочери. Ты знал моего отца: от Дербента до Анапы не было человека храбрее, сильнее и выше его. Когда, бывало, поднимется во весь рост, то луна задевает за макушку его головы.

— Правда, — отвечал Джан-Клич, велик был твой отец сам его видел и старики говорят, что горы ему по плечи, но когда мой отец выпрямлялся, то твой проходил под его ногами.

— Пожалуй, — перебил его гость, — не будем считаться отцами; скажу я лучше о себе. Собрав пять тысяч панцырников, скакал я с ними до Дона, разграбил русские села и отогнал пять тысяч коней. Они там на долине, возьми их в колым за дочь; а сделал то, чего никто еще не делал на свете, от Дербента до Анапы.

— Ты сделал славное дело; но Кунчук сделал больше тебя; со ста панцырниками он ворвался в Анапу, убил пашу, сжег город, освободил свою невесту и ускакал обратно. Будь моим гостем, но мужем моей дочери не будешь.

На следующий день является новый гость и претендент.

— Переплыл я через Терек один, без товарищей, начал пришедший; ночью прокрался мимо караульных в станицу, переколол сонных двадцать человек, отрезал у них правые руки, зажег станицу, вышел никем непримеченный в общей суматохе, а тебе принес двадцать рук — вот они, перечти!.. Я сделал то чего никто не делал — отдай мне дочь свою.

— Видел я пожар станицы, — отвечал Джан, — и слышал, что ты это сделал, но хевсур Аната-Швили сделал больше тебя. Из мести за смерть своего отца, он днем пришел в кистинский аул, в дом старшины, окруженного семейством, и на вопрос: зачем явился? Аната отвечал: за твоею головой, в отмщение за смерть отца. Старшина захохотал, но Аната одним взмахом кинжала снял его голову, схватил ее, пробился к выходу из сакли, прошел аул сквозь толпу кистинов, поражая на смерть всех встречных, убил тридцать человек, скрылся в горы и, весь израненый, истек кровью на пороге родной сакли, принеся домой голову убийцы отца своего... Будь моим гостем, но мужем моей дочери — не будешь...

Много являлось молодых князей рассказать свои подвиги Джан-Кличу, но не было между ними ни одного достойного руки прелестной Шекюр-ханум.

Однажды Джан-Клич отпустил всех своих узденей [349] (дворян) и нукеров (служителей) на хищничество за Терек, и только сам один остался в доме. Дверь в кунахской неожиданно скрипнула; Джан-Клич обернулся — перед ним стоял статный молодец.

— Добро пожаловать, что нужно? — спросил он незнакомца.

— Пришел за твоею дочерью, — отвечал тот.

— Ого, какой молодец! А знаешь ли, что сотни славнейших молодцов и удальцов всего света напрасно домогались этой чести и никто не мог получить!

— Знаю и смеюсь над ними! А я получу то, за чем пришел.

— Право?.. Что же ты сделал такого, чтобы давало тебе право, быть счастливее сотни твоих предшественников?

— Пока ничего, а сделаю...

— Когда сделаешь, тогда и приходи.

— Не гони! увидишь что сделаю; но прежде ты скажи: сам-то ты храбр ли, силен ли?

— Слава Аллаху! — отвечал Джан с достоинством, — в нашей фамилии еще не было труса и имени Улудая боятся от Дербента до Анапы! А силен ли я?.. Вот дедовские панцыри, подыми если можешь... Я ношу их на себе...

— О, да! ты храбр и силен! ни тебя, ни предков твоих никто еще не побеждал...

— И не будет такого счастливца, — отвечал с самодовольством Джан-Клич.

— Правда ли?..

Вдруг незнакомец вскочил, выхватил кинжал и приставил его к груди Улудая.

— Слушай, — сказал он ему, — сопротивление напрасно, ты один, а у меня — посмотри в потолок — двенадцать нукеров целят в тебя.

Взглянул Улудай вверх и видит двенадцать дул направлены в него сквозь крышу сакли.

— Я могу сделать то, — продолжал незнакомец, — чего еще никто никогда не делал: могу убить одного из Улудаев, убить тебя... Хочешь сделаю?

— Нет не хочу.

— Но ты согласен, что могу сделать то, чего еще никто не сделал.

— Совершенно согласен. [350]

— И так я исполнил условие, по которому могу жениться на твоей дочери.

— Исполнил, и я исполню данное мною слово; но это еще не все.

— А что еще?

— Чтобы сделаться мужем моей дочери, надо исполнить то, чего она требует.

— Как так? об этом не было объявлено.

— Нет, извини, условие записано в коране Андреевского эфендия Сулеймана.

Делать было нечего; претендент, вместе с отцом, отправились к красавице. Прекрасная Шекюр-ханум, сидела в своей половине на парчовых подушках, окруженная старухами. Красавица приветливо встретила молодого и статного князя.

— Мне легко угодить, — сказала она сладким голосом, и с лукавою улыбкою устремила на него свои взоры.

Князь отвечал, что готов для нее исполнить даже самое трудное дело.

— Сделай самую обыкновенную вещь, — сказала красавица. — Если ты назовешь и сделаешь сто дел, и не отгадаешь задуманного мною и известного этим трем старухам, то я не буду твоею женою.

— Изволь... я совершу намаз.

— Раз! — провозгласили старухи и черкнули углем на стене.

— Сделаю пять омовений.

— Два! — просчитали старухи.

— Пообедаю.

— Три!

— Украду лошадь с конюшни соседа.

— Четыре!

Сколько ни называл князь, но угадать не мог, и дело самое обыкновенное не было названо.

— Ступай, подумай, — сказала княжна, — а то скоро будет то, что и ты потеряешь право на мне жениться.

Опечаленный, вышел князь из сакли невесты. Смеркалось; можно было ожидать скорого возвращения узденей и нукеров Джан-Клича, и тогда, конечно, жених сделался бы жертвой своего наглого поступка.

Князь торопился опять в саклю невесты, говорил ей самые обыкновенные вещи, дошел до девяносто девяти и не угадал. [351] Положение становилось крайне затруднительным. Как бешеный, выбежал молодой князь из сакли невесты; голова его горела, холодный пот обдавал все тело, члены дрожали.

На дворе он слышит топот, видит чернеющих вдали узденей Джан-Клича: смерть неизбежна.

— Я погиб и храбрые товарищи! — кричал он; — пусть и она погибнет от моего кинжала — не доставайся никому! Князь с гневом бросился к сакле, но в это время из-за угла показалась старуха: она не удержала на языке тайны, подозвала к себе князя, шепнула ему на ухо и сама поспешно скрылась.

Тот вбежал в саклю Шекюр-ханум и, взволнованный, не мог выговорить рокового слова, а только показал на конец кинжала и баранью шкуру, которою обтягивается грудь черкешенок.

— Я твоя! — радостно вскрикнула княгиня и протянула ему обе руки.

— Будь осторожен, не порань груди в первый день брака, сказал Улудай... (Чеченская сказка «Кавказ» 1849 г. № 17. Автор назвал свой рассказ чеченскою сказкою по тому только, что ему рассказывал чеченец. По своему же содержанию, она принадлежит к быту черкесов.).

Брак у мусульман бывает трех родов: постоянный, временной и брак с невольницею. Постоянным браком каждый мусульманин может сочетаться с четырьмя женами. Временной брак допускается только у мусульман-шиитов и может быть заключен на несколько лет или на известное число сближений мужчины с женщиною. Брак с невольницами разрешается только тем мужчинам, которые, по своей бедности, не могут содержать жены свободного происхождения.

Хотя многоженство и допускается магометанским законом, но черкесы-магометане и те, которые исповедуют особую свою религию и установили у себя правило допускающее многоженство, редко пользовались этим правом. По большей части, каждый имел только одну жену. Причина тому, во-первых, бедность, и неимение средств на содержание нескольких жен, а во-вторых, ревность жен и беспорядки от того в семействе. В тех случаях, когда черкес обзаводился несколькими женами, он обязан был дать каждой из них отдельную саклю и особую прислугу, что совершенно согласно и с постановлениями ислама. Но и это не всегда удерживало прекрасный пол от семейных ссор и дрязг. Жены, несмотря на отдельные жилища, не в [352] состоянии были поладить между собою, и старшая жена, при малейшем предпочтении оказанном второй жене, например при неравномерной покупке нарядов, делала много неприятностей и беспорядков в доме. Считая себя обиженной, первая жена призывала на помощь своих родных. Начинались разбирательства и иногда дело доходило до того, что муж или разводился с первою женою, или должен был отослать вторую домой. Все эти причины заставляли черкеса отказываться от удовольствия иметь несколько жен.

До вступления в брак, мужчина собирал сведения о невесте через своих родственниц. Он разузнавал о физическом состоянии невесты, о ее девственности, об исполнении ею обрядов мусульманской веры и способности иметь детей. По мусульманскому праву, между прочими качествами женщины, с которою дозволено сочетаться браком, требуется еще велудь — способность иметь детей. На основании корана, женщина, немогущая иметь детей по старости лет, не должна выходить замуж (Мусульманское право Торнау; изд. 1866 года.). По тому же праву, брак считается действием гражданским, договором обоюдного согласия и, предварительно вступления в брак, требуется исполнение обряда сватовства, где, через поверенных с обеих сторон, изъявляется взаимное согласие на вступление в брак. Согласие обозначается часто присылкою особого подарка. В свою очередь, жених, в прежнее, время, когда черкесы носили панцыри и кольчуги, присылал панцырь в подарок родителям невесты.

По коренным законам Магомеда, женщина, достигшая совершеннолетия, сама изъявляет свое согласие на брак. В случае малолетства невесты, изъявление согласия предоставляется опекуну, причем женщина, с достижением совершеннолетия и при нежелании оставаться замужем, может просить о разводе. Последующие толкователи корана, для уменьшения числа подобных разводов, постановили различие между опекунами. По их толкованию, согласие данное естественным опекуном (отцом или дедом), считается непреложным, и такая женщина не может просить о разводе; прочим же опекунами предоставлено давать условное согласие на вступление в брак несовершеннолетней девушки.

Сватовство с колыбели было в обычае и у черкесов; обыкновенно вскоре после рождения дочери, друзья условливались, что когда у одного вырастет сын, а у другого дочь достигнет совершеннолетия, то сочетать их браком. Проходило время; молодые люди, обрученные словами родителей, подрастали, не [353] подозревая, что судьба их решена. С наступлением мальчику 17, а девушке 16 лет, им объявляли о скором счастье их ожидающем, и несчастные, часто не видавшие друг друга исполняли волю своих родителей.

У православных черкесов, в настоящее время, сватовство происходит между родителями, а, за неимением их, близкие родственники отправляют к отцу невесты двух стариков, а к матери невесты старух, которые и делают предложение. В случае согласия, назначается день, когда родственники жениха должны принести подарки в дом невесты. В этот день, преимущественно вечером, в доме невесты собираются одни мужчины. Поздравив старика-отца невесты и пожелав молодым счастья в супружеской жизни, гости садятся за стол. Родственники жениха приносят вино и подарки: несколько перстней для невесты и материю на платье; все это передается ее матери. После этой церемонии накрывают стол, приносят закуску, и начинается угощение, среди которого льются с избытком всевозможные пожелания жениху и невесте. Последняя на таком вечере не присутствует; ее уводят из дому к одной из родственниц.

У остальных черкесов, неправославных и немагометан, сватовство состояло в отправлении в дом невесты, с одним из родственников или приятелей, коня, которого сватающийся поручал отдать отцу, брату или кому-нибудь из семейства невесты. Конь оставался, если предложение принималось, а в противном случае его отсылали обратно приславшему.

После сватовства, спустя некоторое время, происходили смотрины и обручение. В назначенный день жених являлся в дом невесты и проводил время среди пиршества, сопровождаемого обильным количеством яств, вина, пляской и пением. С наступлением вечера, подруги наряжали невесту, выводили ее к пирующим и ставили против жениха. Присутствующие медленно подвигали невесту к жениху, и когда они достаточно приближались друг к другу, тогда гасили огонь в комнате и соединяли их руки. В этом, собственно, и состоял обряд обручения, при котором родители невесты не присутствовали.

После обручения жених приглашал к себе родителей невесты для того, чтобы условиться о колыме, т. е. выкупе платимом обыкновенно женихом родителям невесты. В старину, у черкесов, относительно колыма, существовал прекрасный обычай: человек, желавший вступить в брак, но неимевший средств заплатить [354] колым, собирал в свой дом как можно более мужчин и объявлял им свое желание жениться; тогда каждый из гостей делал ему подарок по своему состоянию.

В прежнее время, колым или гебен-хак был чрезвычайно высок. Плата за княжну обыкновенно состояла в лучшем панцыре, стоившем двух рабынь; другой панцырь стоил одной рабыни; налокотники — одной рабыни, другие налокотники и шишак — одной рабыни; шашка — одной рабыни, еще шашка похуже пять лошадей, из которых одна должна стоить рабыни, а остальные без оценки, но предоставлялись на выбор родных невесты. Вместо вооружения, если его не было, дозволялось платить рабынями. За дочь узденя (дворянина) платилось от 800 до 1,200 рублей, за крестьянку от 200 до 300 рублей. С течением времени колым значительно уменьшился: за княжну платится теперь 500 рублей, за вдову 300 рублей. У узденей первой степени за девицу платится 350 рублей, за вдову 200, а у прочих узденей за девицу 220 рублей, за вдову — 150 рублей, а за черных девок 160 рублей. У вольных черкесов за девицу 150 рублей, за вдову 100. У шапсугов и у натухажцев колым состоял: за дочь князя от 50 до 60 сха, а сха равняется от 60 до 80 быков; за дочь дворянина 30 сха, за дочь простолюдина 25 сха. Плата эта поступала к отцу, брату, или дяде невесты, а если у последней нет вовсе родных, тогда можно жениться и без платы колыма. У тех поколений черкесского народа, где не было такого сословного деления и где общественное благосостояние было на весьма низкой степени развития, колым уплачивался мальчиками или девочками: за княжну от трех до восьми мальчиков или девочек, а за простолюдинку от одного до двух детей. Дети эти приобретались покупкою, преимущественно из детей-рабов или захваченных в плен, и, за неимением их, часто заменялись соответственным числом рогатого или другого скота (О кавказской линии и проч. Дебу. Зубов. — Картины Кавказского края ч. III. Племя адиге Т. Макарова «Кавказ» 1862 г. № 31. Этнографичес. очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Закубанский край в 1864 году; П. Невский. «Кавказ» 1868 г. № 98. Свадьба у православных черкесов. Д. Ильин. «Кавказ» 1863 г. № 111. Учреждение и народные обычаи шапсугов и натухажцев Л. Люлье Зап. Кавк. отд. Им. русск. географ. общ. кн. VII изд. 1866 г.).

Часть колыма выплачивалась или сразу, или в известные промежутки времени, а другая часть поступала в мехр невесты, ее собственность, которую она получала после брака, в виде приданого. Мехр составляет собственность замужней женщины и даже [355] не засчитывается в наследство, которое ей следует, в случае смерти мужа. После развода, если муж снова пожелает вступить в брак с тою же женщиною, он должен был назначить ей новый мехр и соблюсти известные условия, о которых упоминается в постановлениях пророка. Отказаться от невесты без причины значило нанести оскорбление ей самой и ее семейству. При этом часть колыма, выплаченная женихом, не возвращалась и, кроме того, он должен был к выплаченной части дополнить столько, чтобы составилась половина условленного колыма. Собственно обряд бракосочетания у черкесов-магометан заключался в том, что, после взаимного согласия на брак, брачующиеся, по мусульманскому закону, должны совершить предварительно два рук'эта намаза, с произнесением особой молитвы. Кадий читал словесное объявление согласия и потом молитву.

— Слава тому Богу, — произносил он, — который дозволил брак и воспретил все преступные по прелюбодеяниям действия. Да восхвалят небесные и земные существа Магомеда!

Затем кадий составлял письменный брачный акт, где точно обозначалось количество мехра и прочих обязательств, принимаемых мужем на себя. Акт этот, подписанный свидетелями (не менее двух) мужеского пола, служил неоспоримым доказательством совершения брака. В конце обряда кадий провозглашал: да поможешь Бог! — и читал первую суре (главу) из корана.

В этих действиях и заключался весь религиозный обряд мусульманского бракосочетания. Там, где не было кадия, каждое постороннее лицо могло составить акт и прочесть словесное объявление согласия. При двух свидетелях даже можно было обойтись и вовсе без письменного акта.

После совершения договора, жена передавалась мужу и брак заключается пиром.

Между князьями черкесского народа, в прежнее время, существовал обычай, по которому князь, до свадьбы, отдавал свою невесту одному из почетнейших лиц, из числа своих подвластных, у которого она и жила нередко в течение целого года. Обычай этот, введенный с древнейших времен, имел в то время глубокое значение. В тогдашние времена, князья одного и того же племени были все между собою в близком родстве и, по необходимости, должны были искать себе жен у соседних, часто отдаленных, народов, различавшихся обычаями и нравами. В стране, как например Кабарда, где в былое время князь считался блюстителем [356] обычаев и чистоты нравов, появление молодой девушки могло подать повод к разным толкам, и притом молодая княгиня, как иноземка, не знающая обычаев и условий быта племени, могла навлечь на себя упреки, со стороны народа, за несоблюдение его коренных обычаев. Для ознакомления с ними своей невесты, князь избирал, для временного жительства своей будущей жены, дом почтенного и отличающегося своими нравственными достоинствами человека, в семействе которого она и приучалась к семейным и общественным особенностям народа.

Воспитатель, приняв к себе молодую княжну, кормил ее, богато одевал, задавал беспрестанные пиры и, при передаче ее мужу, одаривал. Несмотря на все эти хлопоты и расходы, охотников на подобное воспитание было очень много: во-первых потому, что оно считалось всегда величайшею честью, во-вторых потому, что доставляло воспитателю связи наравне с кровным родством. Кроме того, князь при приеме жены всегда вознаграждал воспитателя подарками за понесенные им расходы. Такие воспитатели, вообще у черкесов, были известны под именем тей-шаришс, т. е. кума.

Тей-шаришс был и у остальных сословий черкесского народа, с тою только разницей, что пребывание у него молодой не было столь продолжительно. Через трое суток жених отводил невесту к себе в дом, с разными пиршествами и церемонией. Голова и лицо молодой были покрыты нарядным платком, который известное время не снимался, и для снятия его назначался хатех, снятчик. С приходом молодой в дом мужа, отец ее присылал верного своего человека, жемхараса, дружку, который оставался у молодых целый год, а потом отпускался с подарками.

Черкесы смешанной религии руководствовались своими особыми обычаями относительно брака. После обручения и с окончанием переговоров о колыме, жених одевался в самое старое платье, надевал на себя самое дурное оружие и в назначенный день, в сопровождении друзей, отправлялся за невестой. Навстречу ему, из аула невесты, выходила молодежь, срывала оружие, всю верхнюю одежду, отбирала коня, словом обирала жениха так, что тот принужден был брать платье у кого-нибудь из приятелей. Одетый в чужое платье, он достигал до дому невесты, брал ее и отводил домой, где и оставлял под надзором родственников иди друзей, а сам скрывался у кого-нибудь из соседей. Ежедневно, в течение месяца, с наступлением ночной темноты, друзья приводили молодого к жене, с которою ему дозволялось оставаться [357] всю ночь, а с рассветом он тайком удалялся с брачного ложа и скрывался опять из дому.

Вообще у всех черкесов, кроме христиан, мужу дозволялось видеться с женою только тайком, прокрадываясь ночью на свиданье как вор, и, сохрани Бог, если рассвет заставал его в сакле жены. Тогда молодежь, узнавшая об этом, сейчас же начинала в насмешку стрелять по трубе женской сакли и сбивала ее пулями до самой крыши. Обычай этот особенно строго соблюдался в первые дни женитьбы, причем мусульмане, в течение первой брачной ночи, известной под именем шебе-зефаф, обязаны были приступать к супружеским объятиям не иначе, как со словами бисмиллах — во имя Бога!

Видеть жену днем, входить к ней в саклю и разговаривать с нею в присутствии других считалось предосудительным: это мог позволить себе только простолюдин, и то пожилой, но князь и дворянин — никогда.

Отсутствие молодого хозяина в доме не мешало гостям веселиться. Они пировали, варили бузу и запасались вином для окончательного пира, на который приглашались соседи и все жители аула и которым заканчивалась свадьба. Жених возвращался после того в свой дом и вознаграждал своего приятеля, у которого жил во время свадьбы, быком, коровой или чем-нибудь другим. Здесь, на свадьбе, можно было видеть самые лучшие наряды, какие только кто в состоянии иметь; холостые или молодые мужчины украшали себя всеми приобретенными доспехами, девушки — праздничной одеждой. Молодой человек, отличившийся рыцарскими ухватками, проворством и силою, получал одобрение стариков и право плясать с тою девушкою, с которою пожелает. Под звуки туземной музыки и старый и малый пускались в пляс (Мусульманское право Торнау; изд. 1866 г. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен. «Кавк.» 1849 г. № 36. Три дня в горах калалальского общества. «Кавк.» 1861 г. № 84. Закубанский край в 1864 г. Невский. «Кавк.» 1868 г. № 98. Этнографичес. очерк черкесского народа барона Сталя. Эпизод из жизни шапсугов. А. Ржондковский 3-й. «Кавк.» 1867 г. № 70.).

Свадебный обряд черкесов-христиан также имеет особенности, которые нельзя пройти молчанием.

За несколько дней до свадьбы назначается девичник, на котором собираются девушки и пируют присланными женихом съестными припасами. Последнему в этот вечер дозволяется рассмотреть свою невесту в окно, если до того времени ему не случалось ее видеть. [358]

В день свадьбы, часов в шесть вечера, везут невесту в церковь. Когда жених приезжает за невестой, то брат невесты бьет плетью жениха за то, что он, как будто, отнимает у него сестру.

Закрытую с головы до ног тонкой кисеей, невесту сажают в какой-нибудь экипаж, а остальные женщины размещаются на арбах и во всю дорогу играют на бубне. Впереди едет верхом жених; подле него шафер и несколько человек молодежи, которые во время пути в церковь и обратно джигитуют. Наездники хватают шапки со своих товарищей, скачут вперед, те их догоняют; но вот шапка брошена вверх, раздались со всех сторон выстрелы и шапка уже более никуда не годится... Джигитовка эта происходит и во все время совершения брачного обряда; молодые находятся в церкви, а джигиты остаются за оградой.

Джигитовка одна из любимейших черкесских забав. Двадцать, иногда тридцать всадников бешено носятся по полю, показывая свою ловкость и смелость; на всем скаку они поднимают с земли разные вещи и, своими грациозными движениями, привлекают взоры молодых красавиц.

За джигитовкою часто следует игра в палки. Участники игры разделяются на две партии: на конных и пеших. Первые, прикрывшись буркой, вооружаются нагайкой, а последние солидных размеров дубиною, которою и стараются нанести удар своим конным противникам. Те, конечно, увертываются, подставляют под удары бурку и, за палочные побои, платят жестокими ударами нагаек. Игра эта представляет живую картину искусного и в то же время забавного маневра, в котором есть где выказаться и ловкости, и силе, и умению управлять лошадью. Зрители ободряют победителей, смеются над побежденными и игра часто кончается увечьем, а иногда и смертью.

По возвращении из церкви, не доезжая до дома жениха, выносят на блюде полустак: это мука, поджаренная на масле и подслащенная медом, она кладется на тарелки и разрезывается на куски. Тарелку, вместе с полустаком, выхватывает из рук несущего один из ловких джигитов и мчится вдоль аула; за ним скачут в погоню несколько других всадников, стараются отнять тарелку и кончают тем, что тарелка бывает разбита, а полустак растоптан.

Молодые въезжают на двор, где раздаются выстрелы; мужчины идут в одну комнату, женщины в другую; шафер [359] вынимает шашку, рубит на перекладине двери изображение креста — символ счастья, а отец и мать благословляют новобрачных. Жених присоединяется к мужчинам, невеста к женщинам. Она закрыта по-прежнему вуалью и остается так в течение трех дней; на четвертые сутки шафер поднимает концом шашки вуаль и делает молодой подарок.

В то время, когда молодые входят в саклю, с крыши ее один из родственников бросает в толпу народа, окружающего саклю, разные фрукты, а в самых комнатах происходит угощение. Все нары уставлены кушаньями; на одной из них поставлен куст терновника, увешанный фруктами: кто осмелится взять хоть один из висящих орехов, того привязывают веревками к перекладине потолка и держат так до тех пор, пока он не заплатит штрафа, сколько ни потребуют от него, смотря по состоянию.

Посреди нар, прислонясь к одной из стен, сидит жених; около него один из пожилых мужчин, подле которого лежит металлическая тарелка. Стук палочкой по тарелке и звук ее возвещают о появлении гостя, который должен положить на тарелку какую-нибудь монету.

До начала ужина, сваха ведет невесту, шафер жениха в спальню, где они и остаются, не принимая участия в ужине. Жених должен сам раздеть невесту, расшнуровать ей корсет, а если надеется на свою ловкость, то распороть концом кинжала. С уходом молодых, подают ужин, и тут-то начинаются пир и веселье (Свадьба у православных черкесов. Д. Ильин. «Кавк.» 1868 г. № 111.). Вино, выпиваемое в значительном количестве, развязывает и языки, и руки; нетрезвое состояние гостей свидетельствует об общем удовольствии. Пляска делается общею; самые дряхлые старики, при громких одобрительных криках и ружейных выстрелах, пускаются в пляс и выделывают такие па, что молодые с завистью смотрят на их оживленные жесты, вызываемые незатейливой и негармонической музыкой.

Музыкальные инструменты черкесов немногочисленны и неразнообразны: бубен, две или три дудки, род свирели, с круглообразными отверстиями, скрипка, балалайка и нечто в роде лиры, впрочем очень редко встречаемой. Вот и все роды инструментов.

Шапсугский музыкальный инструмент, камыль, состоял из дудки, сделанной из старого ружейного ствола и из нескольких [360] связанных дощечек, о которые по временам ударял играющий. Во время игры на таком инструменте, вместо аккомпанемента, гудели несколько голосов, и несколько человек похлопывали в ладоши.

Балалайка имела два видоизменения и носила два различных названия: пшиннер или пшено и пшедегекуакуа. Пшиннер, длинная балалайка, похожая несколько на виолончель, с двумя натянутыми волосяными струнами, во время игры упирается левою рукою в колено, а в правую руку берется дугообразный смычок, которым водят по струнам, издающим звуки глухие, заунывные и однообразные, по причине патриархальности устройства самого инструмента. Точно такая же балалайка, на которой натянуты три струны, носила название пшедегекуакуа; на ней играли как на гитаре, без смычка.

Несмотря на такую простоту инструментов, небольшой их выбор и незатейливость издаваемых ими звуков, черкесы восторгались своею музыкою, веселились от души и часто, среди разгара пляски, поддерживали свои музыкальные инструменты битьем в такт в ладоши, стрелянием из пистолетов и винтовок. Чем больше было выстрелов, тем больше чести для танцующего (О кавказской линии, Дебу; изд. 1829 г. Воспоминания кавказского офицера, «Русс. Вест.» 1864 г. № 11. От Зауралья до Закавказья Е. Вердеревского. «Кавказ» 1855 г. № 30. Эпизод из жизни шапсугов. А. Ржондковский «Кавказ» 1867 г. № 70.).

Существовали два рода танцев у черкесов: орираша или круг (угг), и кафеныр, род лезгинки, которая танцуется одним мужчиной или одною девушкой.

На середину площадки выходил обыкновенно молодой, шестнадцатилетний юноша, раздавались звуки лезгинки и юный танцор открывал начало народного танца. Сначала кругообразный ход его был медлен, как медленны удары в ладоши всех присутствующих. Потом музыка и удары в ладоши делались все чаще и чаще, а вместе с ними и па танцующего делались быстрее и живее. Можно было любоваться долго воодушевлением танцующего, его диким огнем, неописанной энергией его движений и трудностями па, подражать которым невозможно, не научившись им с малолетства.

Танцующий то становился на острые носки своих чевяк, то совершенно выворачивал ноги, то описывал быстрый круг, изгибаясь на одну сторону и делая рукою жест, похожий на то, как всадник на всем скаку поднимает с земли какую-нибудь вещь. [361]

Но вот, усталый и измученный, он останавливался перед кем-нибудь из окружающей его толпы, делал поклон и тот непременно должен был плясать как умеет: отказ исполнить такое предложение и просьбу считался большою обидою танцевавшему. Таким образом танцующие быстро сменялись друг другом; но черкесы не любили танцевать без девушек, так что на праздниках, где не присутствовали девушки, танцев почти никогда не бывало. Один из танцующих подходил к девушке и делал ей поклон и приглашение. Она выступала на середину круга и стыдливо опускала свои глазки. Танец женщины отличался от танца мужчины: она двигалась по кругу медленно, точно будто плавала или тихо скользила по полу, осторожно изгибалась, а больше держалась в прямом положении, изредка делая умеренные взмахи руками.

Но вот она остановилась, вызвала подругу. Вызванная начала кружиться с самыми милыми грациозными движениями, а вызвавшая, с противоположной стороны, шла, танцуя, к ней навстречу. «Сначала они быстро вертелись в кругу, вдоль рядов восхищенных зрителей, кокетливо нагибаясь, по временам, к которому нибудь из горцев или подруг, смотревших на пляску; потом быстро носились одна за другою, с плутовской улыбкой и веселыми, смеющимися взглядами, сходились и расходились... Казалось, ноги девушек не двигались в то время, когда они, с быстротою стрелы, носились по кругу, с неописанной грацией, взмахивая руками. Ничто не могло сравниться с прелестью этих танцорок, очаровательною мимикою выражавших природные страсти жителей своей полудикой родины»...

Такой жизни и энергии не проявлялось у черкесов в общих танцах, где мужчины и женщины составляли круг, вроде того, как у нас в шестой фигуре кадрили, и, с припевом орираша, потихоньку передвигались с места на место, пока не обойдут весь круг. Танец этот довольно монотонен; все двигались молчаливо, плавно, не делая никаких быстрых движений, а только переступая вправо и влево, с одной ноги на другую.

Кроме тоге, кабардинцы в настоящее время часто танцуют, так называемый, карачаевский танец, имеющий комический характер. Двое мужчин берут под руки девушку и, под такт музыки и мерного хлопанья в ладоши, в ногу как солдаты, переваливаются из стороны в сторону. То они тесно прижимают девушку к бокам своим, то отнимают ее друг у друга, то комично [362] покачиваются, как будто в опьянении. Такт постепенно ускоряется и пляска оканчивается совершенным изнеможением танцующих (Верования, религиозные обряды и предрассудки у черкесов Л. Люлье. Запис. Кавк. отд. имп. русск. геогр. общес. книга V изд. 1862. От Зауралья до Закавказья Е. Вердеревского. «Кавк.» 1855 г. № 30. Экспедиция в Хакучи 1865 г. А. Ржондковский 3-й «Кавказ» 1867 г. № 99. Свадьба у православных черкесов Д. Ильин. «Кавказ» 1868 г. № 111. Этнографич. очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись).).

Общая усталость прекращала танцы; плясуны усаживались в кружок; на середину выступал певец и, после нескольких прелюдий, затягивал песню. Окружающие хранили почтительное молчание, и свет огромного костра, разложенного в скале, то ярко, то тускло освещая их внимательные лица, представлял оригинальную и замечательную картину...

Черкесы любят поэзию и песни. В прежнее время, у них были поэты, гекоко, слагатели народных песен. Они были по большей части простолюдины и редко знали язык священников — людей грамотных. Такие поэты высоко были чтимы князьями и дворянством; они ходили в бой и были впереди войск. Князья любили иметь при себе певцов и гордились ими. Умение сочинить песню во все времена глубоко уважалось. Замечательнейшие наездники не пренебрегали рифмою и пшиннером. Магомет-Аш, один из первых богатырей за Кубанью, был отличнейшим импровизатором. Песни, особенно старинные и притом о родных героях, составляли для черкесов святыню. Едва разнесется по горам весть о смерти героя, как в честь его тотчас же слагалась песня. Родственники умершего собирали к себе всех известных певцов. Вдохновение требует уединения, и потому певцов на время удаляли из аула в ближайший лес, снабдив их всем необходимым для жизни.

«Каждое утро певцы оставляли свое общее временное жилище и расходились в разные стороны леса, где, в уединении, слагали свои песни в честь героя. Вечером они сходились вместе и каждый представлял собранию все, что ему дало вдохновение дня. Из этих отдельных песен, особенно хорошие места служили материалом для составления одной общей песни».

Составив песню, певцы отправлялись в аул, где к тому времени приготовлялся пир. Песня выслушивалась, певцы получали награды и разносили новую песню по всему пространству, обитаемому черкесским племенем.

С принятием магометанства, муллы и эфендии совершенно [363] изгнали стихотворцев, и гекоко более не существуют. Теперь между черкесами появляются одинокие странствующие барды, передающие песни, предания старины, и импровизирующие стихи на новые происшествия. Черкесы чрезвычайно впечатлительны, легко воспламеняются песнью и рассказом. Этою чертою народного характера весьма часто пользовались люди, желавшие овладеть народным мнением и занять степень военных начальников и предводителей в борьбе с русскими. Задумав какое-нибудь предприятие, они отправляли по краю преданных им импровизаторов, которые, прославляя их ум и дела, увлекали народ в их пользу. Одним певцам принадлежало исключительное право рассказывать подвиги черкесских героев, потому что сами они, из скромности, никогда не говорили о своих подвигах.

Песни слагаются большею частью или про храбрецов, или трусов, но преимущественно в них проглядывает молодечество наездов и похищение красавиц.

Появление поэта-импровизатора на празднике составляет истинное удовольствие для народа. Густая толпа тотчас же окружает странствующего барда. И вот среди двора садится, поджав под себя ноги, старик с загоревшим лицом и обнаженною грудью; утвердив на колене свой инструмент, он извлекает из него монотонные звуки и подпевает такую же монотонную свою песню.

«Красавицы гор, — поет он, — на порогах саклей, за рукоделием, поют про подвиги храбрых. На крутых берегах кипучей Лабы, питомцы брани вьют арканы, а Темир-Казек, с небес в ясную ночь, указывает им сакли врагов. И не на ладьях, а грудью бурных коней рассекают они Кубани шумные воды и пустыни безбрежных степей пролетают падучею звездою. Вот перед ними древний Дон плещет и седые волны катит; над волнами стелется туман; в мглистой выси коршун лишь чернеет, а по берегу лишь робкие лани бредут...»

Для потехи публики, в особую подставку инструмента певца вдета палочка, к которой прикреплен деревянный конек-горбунок, вершка в три, связанный в суставах ног ниточкой. Когда певец водит по струнам пальцами, к которым привязан шнурок от палочки, конек выделывает в такт уморительные штуки и движения. Старик тянет свою заунывную песню, а толпа помирает со смеху (Племя адиге. Т. Макарова. «Кавк.» 1862 г. № 34. Наезд Кунчука. Султан-хан-Гирея. «Кавк.» 1846 г. № 37 и 38. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен. Шах-бек-Мурзина. «Кавк.» 1849 г. № 34. Пятигорский сазандарь. «Кавк.» 1846 г. № 17. Воспомин. кавк. офицера. «Рус. Вестн.» 1864 г. № 11. Письмо с Кавказа Ф. Юхотникова. «Русское слово» 1861 г. № 4. Этно-графичес. очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись).) [364]

Часто певец-импровизатор не употребляет вовсе инструмента. Он начинает свой рассказ довольно медленно, мерно ударяя черенком ножа в какую-нибудь звонкую вещь; потом такт ускоряется, голос его усиливается, и тихий речитатив переходит в звонкую песнь, воспевающую, например, подвиги Керзека-Шрухуко-Тугуза, натухажского дворянина (Получением этой песни, как и многих других материалов, я обязан А.П. Берже, которому и приношу глубочайшую благодарность.).

— Ах была когда-то блестящая пора света! — говорит импровизатор, — тогда-то и первенство благородного удальства находилось в руках дворян Керзеков (Молодое поколение, — говорит султан Крым-Гирей, которому принадлежит перевод этой песни, — хорошо помнит натухажских дворян первой степени, каковы были: Супако, Куйцук и Керзек. Из этих фамилий замечательнейшим представителем был из Керзеков Шрухуко Тугуз, и на Кавказе не часто бывали такие молодцы, как этот 70-ти летний старик. Натухажцы воспевали старика, и песни о нем не переставали волновать молодежь до переселения натухажцев в Турцию. Предлагаемая песня относится к 1824 году, к роковому году валаусского поражения.).

«Старый Шрухуко-Тугуз горит пылкой отвагой. Мрак ночи для него то же что лунная ночь, а лунная ночь — верх всякого блестящего дня. Он обожаем толпой поклонников, всегда густо теснящихся вокруг него. Находясь в обществе с добрыми молодцами, старый Шрухуко-Тугуз заставляет своих завистников сгорать от досады, а врагов пресмыкаться и льстить себе.

«Шрухуко-Тугуз надоедает своей молодой жене беспрерывными приношениями шелковых тканей.

«В несчастный день калаусской битвы, Шрухуко-Тугуз, на белом вихревом коне, опередил спутников и прежде их очутился на противоположной стороне реки.

«Не сопровождаемый войсками падишаха и не дожидаясь позволения анапского паши, Шрухуко-Тугуз решается на подвиг беспримерный, за что, впрочем, впоследствии получает вместо благодарности выговор от начальника янычаров — Яничар-аги.

«Ружейную стрельбу начинает прежде других, присоединяется к обнажившим шашки, не оглядываясь назад, разит вперед, опустошает бастион, учится славе...

«Любя мусульман, презирая в лицо генерала всех русских, Шрухуко-Тугуз упояется громом боя. [365]

«В сражении Шрухуко повторяет пример кровавой сечи славного Озермеса, сына Еркена, а в храбрости уподобляется младшему брату Озермеса, Темиркану (Озермес и Темиркан были знаменитые кабардинские герои. Новейшие герои только уподобляются им, но не пользуются самобытной репутацией.).

«Шрухуко-Тугуз потрясает копытами своего коня русский стан, снова обнажает вековую саблю и мчится на генерала... Потом переселяет ближайшую русскую станицу, оставленную без защиты испуганными воинами, освобождает плененных собратьев и, замеченным героем, возвращается на родину.

«Гассан-паша (Старики-натухажцы вспоминают имя Гассан-паши с уважением.), великий начальник Анапы, усыновляет Шрухуко-Тугуза и представляет его народу, как сына. Седр-азам (Так называют черкесы турецкого военного министра.), племянник Гассан-паши, льстя себя мыслью взглянуть на героя, присылает к Тугузу пригласительные письма. Шрухуко склоняется на просьбу седр-азама и отправляется на корабле в Стамбул. Знаменитый почитатель Шрухуко-Тугуза приветствует его на падишахской пристани в виду сераля. Султан приказывает войскам отдавать всюду честь Шрухуко-Тугузу. Шейх-ислям привстает при появлении героя в стенах золотого сераля. Герой осыпан драгоценностями. Он не утруждается поднимать неосторожно роняемые алмазы. Падишах и Стамбул ликуют в честь Шрухуко-Тугуза...

«Так проходят дни... но храбрый черкес уже тоскует по родине: в Стамбуле нет ему равного, и он собирается в обратный путь. Провожать его до падишаховой пристани объявлено по Стамбулу обязательным для всех, а неподарившие Тугуза осмеяны всенародно.

«Быв так почтён османами, Шрухуко-Тугуз, наконец, возвращается, и с радостным восклицанием вступает в искони родную землю».

Человеку постороннему трудно уловить у черкесов то, что мы называем народной поэзией. Затруднение увеличивается от того, что новые песни быстро сменяют старые; каждый подвиг, каждый новый бой рождает новую песню. Герой подвига восхваляется по заслугам; быть упомянутым с похвалою в песне считается лучшею наградою. Импровизаторы, еще и теперь по просьбе родных, часто сочиняют стихи в похвалу наездникам, убитым в делах. Как только появится в горах новая песня, она быстро облетает весь Закубанский край, но ее никто не списывает [366] и песня скоро забывается. Замечательно, что черкесы не пренебрегают и своими врагами, отличившимися храбростью или смелостью; про них также слагаются песни. Так, черкесы воспевают подвиги генерала Вельяминова, которого называют кизил-генерал, или генерал-плижер, т. е. красный генерал, по причине его рыжеватых волос; славят дело Круковского у станицы Бекешевской 1843 года и подвиг генерала Засса на Фарзе в 1841 году (Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Военно-ученый архив главного штаба.).

«Дети, не играйте шашкою» — поют они про Вельяминова — «не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок!

«Близко или далеко, генерал-плижер знает все, видит все: глаз у него орлиный, полет его соколиный.

«Было счастливое время: русские сидели в крепостях за толстыми стенами, а в широком поле гуляли черкесы; что было в поле принадлежало им; тяжко было русским, весело черкесам.

«Откуда ни взялся генерал-плижер и высыпали русские из крепостей; уши лошади вместо присошек, седельная лука вместо стены; захватили они поле, да и в горах не стало черкесам житья.

«Дети, не играйте шашкою, не обнажайте блестящей полосы, не накликайте беды на головы ваших отцов и матерей: генерал-плижер близок.

«Он все видит, все знает. Увидит шашку наголо, и будет беда. Как ворон на кровь, так он летит на блеск железа. Генерал-плижер налетит как сокол, заклюет как орел, как ворон напьется нашей крови (Воспоминания кавказского офицера. «Русский Вест.» 1864 г. № 11.).

Старинные песни про нардов (гигантов, богатырей) и про прежних рыцарей глубоко уважаются, но они очень редки; большая часть их забыта народом.

Из исторических песен народа одна воспевает сражение при урочище Каз-бурун, а другая о взятии Дербента черкесами и татарами. Первая пелась за Кубанью, вторая у шапсугов.

Каз-бурун составлена длинным размером, в роде гексаметров, и поется с аккомпанементом пшиннера. Вот ее содержание. Князья большой Кабарды, потомки Капарта, старшего сына Иналова, хотят посадить для княжения над бесленеевцами одного из своих князей, но у бесленеевцев остался наследником малолетний князь, [367] потомок Беслана, младшего сына Инала, и потому бесленеевцы сопротивляются. Князья большой Кабарды вооружаются; бесленеевцы, как слабейшие, приглашают на помощь все закубанские черкесские племена и крымского хана. Собираются все представители закубанские и здесь поэт делает описание всех народов и князей, участвовавших в союзе, перечисляет дворянские роды. Союзники поднялись и двинулись в большую Кабарду. Кабардинцы также собрались, заняли укрепленную позицию на реке Баксане и укрепили ее опрокинутыми арбами. Завязывается бой; темиргоевцы и бзедухи показывают чудеса храбрости, растаскивают арбы, врываются в укрепление. Победа остается за закубанскими черкесами и кабардинцы отказываются от своих притязаний.

Песнь, которую поют шапсуги, описывает взятие Дербента (Демир-хану). Черкесы, по вызову крымского хана, пошли на Дербент. В составе ополчения было все лучшее черкесское дворянство, и князья Болотоковы отличились в этом походе такою храбростью, что крымский хан дал им право на черного хана (кара-хан, или кара-султан), т. е. что Болотоковы имеют все права настоящего хана над народом, везде, где, он сам, белый хан, т. е. повелитель Крыма, не управляет лично народом. Черкесы говорят, что эта песнь есть родословная книга их дворянства, так что те фамилии, которые непоименованы в песне, не принадлежат к коренным дворянским фамилиям.

У шапсугов еще недавно существовала песня о вражде их с крымскими ханами.

С древнейших времен крымские ханы, которым повиновалась тогда вся нынешняя кавказская область, населенная нагайцами и калмыками, которые, таким образом, огибали с севера горы своими владениями, постоянно стремились утвердить свою власть в горах. Из народных преданий и песен видно, что крымские ханы, в течение двухсот лет, вели войну с черкесами, желая покорить их своей властью, что много народа погибло в кровавых сечах, но ханы не успели ни совершенно, ни на долго оставаться повелителями черкесского народа. Беспрерывные восстания уничтожали только что упрочившуюся власть крымских ханов и всегда были одно или два поколения черкесского народа, которые, сохранив свою независимость, успевали и других своих соплеменников вызывать к восстанию.

Война была кровопролитна; некоторые поколения черкесского народа, например хегайков, совершенно истреблено в этой борьбе, [368] другое, жанеевцы, до того потерпели в войне, что и по прошествии ста пятидесяти лет не в состоянии были оправиться и составляют весьма небольшое племя среди шапсугов.

Черкесские народы, жившие на подгорных равнинах, хатюкайцы, темиргойцы, бесленеевцы и даже кабардинцы, некоторое время покорялись крымским ханам; но шапсуги никогда не находились под властью Крыма и были покровителями всем своим единоплеменникам, желавшим освободиться из-под чуждой им власти. Война крымских ханов против шапсугов была всегда неудачна. Хан Девлет-Гирей, вторгнувшийся в их землю, был разбит на реке Ишаде шапсугским предводителем, князем Немира-Шубс. В этом деле, по словам песни, сам крымский хан был взят в плен и, по предложению предводителя черкесов, посажен на верблюда, привязан лицом к его хвосту и отправлен в Джимите, по дороге в Крым.

— Поезжай себе в Крым, — сказал Немира-Шубс плененному хану, — но так как ты любишь шапсугов, то мы тебя так посадили на верблюда, что бы ты, ехавши в Крым, все смотрел на наши горы.

У кабардинцев существует песня про хана Селим-Гирея; она относится к тому времени, когда большая Кабарда была под властью крымских ханов.

Хан Селим-Гирей, со своими войсками, собирался идти на Дербент, желая завладеть им. Он прибыл, с частью своих войск, в большую Кабарду, которая должна была выставить милицию. Кабардинцы сделали заговор, истребили татар, убили самого Селим-Гирея и сняли с него панцырь. В песне, в виде насмешки, говорится, что «кабардинцы с крымского хана сняли кожу». Панцырь этот и до сих пор хранится в фамилии князей Мисостовых.

В одной песне, которую поют у шапсугов, сохранилось описание кровавого эпизода борьбы жанеевского племени против крымских ханов. Неоднократно побеждаемые в битвах с татарами, жанеевцы, узнав, что против них опять собираются крымцы, решились победить или погибнуть до последнего. Каждый из жанеевцев должен был участвовать в бою и взять с собою малолетнего ребенка своего, чтобы, защищая его, не отступать и шагу назад. Один из жанеевцев, не имея детей, взял свою невестку и поставил за собою. Невестка, в песне, спрашивает, что будет с нею во время битвы, в случае смерти деверя. [369]

— Если я паду в бою, — отвечает ей жанеевец, — то труп мой спасет тебя и народ.

Завязывается упорный рукопашный бой; крымцы одолевают. Один татарин налетает на жанеевца, прикрывающего своим телом невестку, и убивает его. Но в то самое время, когда он схватывает беззащитную женщину, чтобы увлечь ее в плен, лошадь поскользнулась на трупе жанеевца и татарин падает с лошади. Жанеевцы убивают татарина и снимают с него доспехи: это был момент оборота битвы. Жанеевцы ободряются, татары робеют, и, разбитые, отступают...

Вон еще одна песня, потерянная в целом, но сохранившаяся частями, в виде предания, у шапсугов, темиргойцев и кабардинцев. По содержанию ее, кабардинцы и темиргойцы считают себя выходцами из Арабистана. По преданию, кабардинцы и темиргойцы, до прибытия своего на Кавказ, перекочевали в Крым, где и жили очень долгое время. Недовольные ханами, они перебрались через Таманский пролив и поселились на Джимитейском острове — в устье Кубани. После упорной войны, они удалились в бакинское ущелье, на р. Адагуме. Крымцы и прочие горцы вытесняли их и оттуда. Тогда кабардинцы поднялись целым народом, двинулись к Каменному мосту, на р. Малке, и поселились на местах ныне ими занимаемых. На пути от Адагума кабардинцы, следуя по подгорию, были постоянно преследуемы неприятелем, так что, не имея отдыха, не могли похоронить умершей своей княжны и везли ее тело. От этого путь отступления кабардинцев, от бывшего Ахметовского укрепления до укрепления Хумары, получил название хадах-тляхо, т. е. путь покойницы.

Что же касается до мотивов песен, то «пение горцев», говорит Вердеревский, «еще оригинальнее их музыки. Представьте себе, что четыре певца хором тянут четырехнотную гамму, например с до, останавливаясь на фа и потом опять спускаясь к до; в это время пятый, главный певец, резкой фистулой поёт, во всю силу своего голоса, какой-то речитатив в лад, но не в такт аккомпанемента своих товарищей; в это же самое время пшено (пшиннер) делает свое дело — и изо всего этого выходит удивительная разногласица, в которой однако же, мало по малу, привыкающее ухо европейца может, наконец, различить какой-то мотив, какую-то смутную музыкальную мысль» (От Зауралья до Закавказья Е. Вердеревского. «Кавказ» 1855 г. № 30, Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись).). [370]

Мотивы старинных песен похожи на грегорианский церковный напев, доказывающий, что музыка здесь родилась из церковных песнопений. Христианство исчезло между черкесами, но мотивы его молитв остались...

V

Внутренний быт черкеса и его семейная жизнь. — Неограниченность власти мужа над женою, отца над сыном. — Положение в семействе черкесской женщины. — Разводы мужа с женою. — Целомудрие женщин. — Рождение и воспитание. — Аталычество. — Похороны.


Внутренняя жизнь черкеса была всегда встревожена, всегда взволнована: какой-нибудь вопрос да занимал общество. То народное собрание подымало на ноги весь народ, или в ауле происходило какое-нибудь разбирательство; то ходила в народе ложная, преувеличенная весть о грозящей опасности; то сбор партий, то набег; то действительное вторжение наших войск в их пределы, или, наконец, появление в горах шейха (святого), проповедывавшего покаяние.

В последнем случае, народ, в припадке набожности, начинал с воплем каяться, приносил в жертву черных баранов, молился Богу, налагал на себя пост и собирался слушать проповеди шейха.

На большой поляне, где-нибудь в лесу, недалеко от аула, собиралось до трех тысяч черкесов, образовавших обширный полукруг. Стоя на коленях, в снегу, с поникшими головами, они жадно следили за молитвой, произносимой громкими голосами нескольких эфендиев в белых чалмах и такого же цвета длинных мантиях, накинутых поверх черкески. Воткнутые перед ними палки, с полумесяцем, означали ту сторону, где лежит Мекка. После молитвы, проповедник читал главу из корана и говорил проповедь, убеждавшую народ не сближаться с гяурами и драться с русскими до последней капли крови. Яркие картины проповедников, обещавшие райские утехи павшим в бою с русскими и адские муки, ожидавшие тех из них, которые покорились, так были хорошо приноровлены к понятиям и характеру черкесов, что сильно поражали их воображение.

Впечатление, производимое проповедником на предстоявших, было очень велико: это можно было видеть по быстро изменявшимся выразительным их лицам. Но этого ему казалось недостаточно: он кончал проповедь только тогда, когда, своими словами, вызывал [371] всеобщее восклицание собравшейся толпы. Перечисляя все грехи, принимаемые на душу черкесскими племенами, признавшими над собою силу русского закона, проповедник замечал, «что, по дошедшим до него слухам, они — от чего да избавит Аллах каждого правоверного, чаящего вечной жизни — даже едят свинину, без чего гяуры не стали бы им покровительствовать. Этого не вынесли черкесы: они затрепетали от досады; неистовые крики омерзения и проклятия вырываются из толпы...

— Харам! харам! (нечисто, запрещено) — кричит толпа, покрывая последние слова проповедника.

Довольный действием своей речи и необузданною ревностью своих слушателей, проповедник благословлял собрание и все расходились по домам. Проходило два-три дня, самое большее неделя, и все забыто... опять другой вопрос занимает всех. В жизни черкеса нельзя указать ни одного момента, чтобы он сидел смирно; всегда есть какое-нибудь происшествие, занимающее общество и, преувеличенною вестью, обегающее весь край. Только ненастные дни, бури, да ночь заставляют каждого сидеть дома и греться у огня, домашнего очага, развалившись на разостланной полости.

Простая домашняя обстановка черкесов убаюкивала их сильные ощущения; в сакле было ему тесно, душно и грязно.

Дома без деревянных полов; недостаток белья и одежды, отсутствие теплых бань и скудная пища порождали между туземцами неслыханную нечистоту и самые отвратительные накожные болезни. «Кроме чесотки», говорит очевидец, «и всякого рода злокачественных нарывов, я не раз встречал настоящую проказу, видел детей, у которых шея и плечи были покрыты наростом, похожим на рыбью чешую».

Черкесы вообще неопрятны; носят, не снимая с плеч, бешметы испещренные заплатами и нагольные тулупы с множеством разного рода насекомых; в их бараньей шапке содержится чуть не целый воз сена, щепок, отрубей и множество других веществ. Бедность и недостаток в одежде так был велик у абадзехов, что только половина из них имела рубашки, а остальные носили одну черкеску, не снимая ее с плеч. Дети до десятилетнего возраста, особенно у крестьян, ходили или голыми, или в одной рубашке. В теплой одежде и в шубах нужда была так велика, что из трехтысячного сборища абадзехов, для набега на нашу линию, достигали до р. Лабы не более тысячи человек, а остальные принуждены были возвращаться домой с половины пути. Одежда [372] абадзехов состояла, по преимуществу, из грубой бумажной ткани, вымениваемой ими у турок на женщин и детей.

При такой бедности нельзя было и помышлять об особенной чистоте. Черкесы высшего класса и люди богатые держали себя гораздо чище и между ними не встречалось накожных болезней. Во всех же сословиях черкесского народа женщины отличались большею опрятностью, чем мужчины, несмотря на то, что исполняли почти все домашние и грязные работы. За неимением бань, женщины беспрестанно полоскались в больших, совершенно плоских, медных тазах и содержали свою одежду в исправности и чистоте. Непривлекательность обстановки была отчасти причиною, что черкес редко проводил время в сакле, посреди семейства; только наступление ночи и вечерний сумрак пригонял его домой, где хозяйка хлопотала об ужине, мешая беспрестанно в котелке, висящем на железной цепи над ярким костром. Оборванные ребятишки ползают на четвереньках по полу и с криками протягивают свои ручонки, ловя за полы свою мать, переливающую из ведер в корыто только что надоенное парное молоко. Захлопотавшаяся женщина сердито прикрикивает на детей и гонит их прочь.

— Не до вас мне теперь, — говорит она, — подите вон, к нему.

Лежащий перед костром отец семейства считает неприличным пускаться в интимную беседу со своею дражайшею половиною. Он ограничивается сухими, угрюмыми фразами, кидаемыми нехотя через плечо, и очень похожими на мычание быка. Жена никогда не дерзает назвать мужа по имени, ни в глаза, ни за глаза, точно так же как и муж не снисходит до этого. Названия он и она заменяют в семейном быту черкеса собственные имена мужа и жены.

— Подите к нему! — говорит женщина своим детям, указывая на отца.

— Видите, что она занята, — кричит отец, унимая детей. Приласкать детей, поцеловать жену считается предосудительным.

Вообще поцелуй у черкесов есть принадлежность только брачного ложа.

Черкесский дворянин проводил жизнь на лошади, в воровских набегах, в делах с неприятелем или разъезжал по гостям. Если же был и дома, то проводил весь день в кунахской, где лежал или чистил оружие, поправлял конскую сбрую, а чаще [373] ничего не делал. В минуты совершенного безделья, он стругал ножом палочку или напевал песню, аккомпанируя на пшиннере. Ему и дела не было до того, что происходило в семье, с которой он редко виделся и ходил к жене только вечером. На последней лежала обязанность смотреть за хозяйством. Она ткала сукно, холст и одевала детей и мужа с ног до головы. Если у черкеса было несколько жен, то каждая из них, занимая отдельное помещение, имела особое хозяйство, и поочередно обязана была готовить для мужа пищу и относить ему в кунахскую.

Княгиня днем сидела за шитьем и тканьем галунов; сакля ее наполнена была женщинами и девушками, занимавшимися под ее руководством. В присутствии княгини работающие с нею женщины соблюдали строгий этикет; за неприличное слово, даже движение, строго взыскивалось. Жена одного из конвойных князя позволила себе, в присутствии княгини Темиргоевской, жены Джембулата Айтекова, какое-то незначительное неприличие. Княгиня, не сказав ей ни слова, тотчас приказала вооруженным прислужникам идти на выгон и взять пару быков, принадлежавших этой женщине. Быки были приведены на княжеский двор, убиты и отданы на съедение княжескому двору и прислуге, наполнявшей комнаты.

Черкешенки отличаются замечательным искусством в работах; скорее износится и разорвется самое платье, чем лопнет шов сделанный их рукою; серебряный галун черкесской работы крепок и изящен. Во всем, что работали женщины, виден тонкий вкус и отличное практическое приспособление. Умение хорошо работать считалось, после красоты, первым достоинством для девушки и лучшею приманкою для женихов. Замужних женщин никто не видел; они сидели дома, занимались детьми и хозяйством. Им дозволялось принимать у себя своих родных обоего пола, но коран воспрещает вход в чужой дом, без согласия на то хозяина.

Мужу предоставлено господство над женою, так как на него возложено содержание жен. «Господь охраняет жен», говорит коран, «через покровительство мужа, и потому жена должна повиноваться мужу и сохранять всякую тайну». Мужья считают своих жен рабынями, существами безответными, которым даже не дозволяется жаловаться на мужа. Такое рабство происходит от обычая платить колым родителям за невесту.

По коренным магометанским законам, кроме мужа никто не [374] имеет власти над женою. Муж, желающий наказать свою жену, обязан делать ей сначала словесные наставления, потом, оставляя ее одну на супружеском ложе, воздерживаться от сношения с нею и, наконец, наказывать телесно, но без причинения увечья или ран. В последнем случае, жена может жаловаться кадию, и тот подвергает мужа телесному наказанию.

Семейные отношения у черкесов были вообще грубы и деспотичны; отцовская власть на семейство неограниченна. Глава семейства имел право не только лишить сына наследства, но убить его, не подвергаясь за то, ни перед кем, никакой ответственности. «Та же неограниченная власть признается за общиною, которая имеет право жизни и смерти, в отношении каждого своего члена».

Сын при отце, младший брат при старшем говорить не смели. Молодой человек самого высокого происхождения обязан был оказывать почтение каждому старику, вставать перед ним, не спрашивая его имени уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кротко и почтительно отвечать на его вопросы. Уважение к старшим по летам распространялось часто и на невольников, которые не исключались из этого правила. «Хотя дворянин и каждый вольный черкес не имеет привычки вставать перед рабом» — говорит очевидец — «однако же мне случалось нередко видеть, как они сажали с собою за стол пришедшего в кунахскую седобородого невольника» (Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Воспоминания кавказского офицера. «Русский Вест.» 1864 г. № 10, 11 и 12. Записки русского офицера бывшего в плену у горцев. Барона Торнау. «Кавк.» 1852 г. № 1 и 2. «На Холме». Каламбия. «Русский Вест.» 1861 г. № 11. Беглые очерки Кабарды, П. Степанова «Кавк.» 1861 г. № 82. Три дня в горах калалальского общества. Кр-ий. «Кавк.» 1861 г. № 84. Мусульманское право Торнау; изд. 1866 г. Обычаи шапсугов и натухажцев Л. Люлье. Запис. Кавк. отд. Им. рус. геогр. общества, книга VII, изд. 1866 г.).

Жена могла беседовать с мужем только ночью, во время супружеских свиданий; присутствие же мужа в ее покоях днем считалось предосудительным. Жена не имела права проститься с умершим мужем; ей не позволялось быть в той комнате, где лежал покойник. Мертвого сына матери дозволялось видеть, но близко подходить к нему или проститься с ним — нельзя. Женщины, в определенных по закону случаях, могли быть свидетельницами как по гражданским, так и уголовным делам, но показания их принимались только при одинаковости показания нескольких мужчин. Показания одних женщин, как [375] свидетельниц, принималось исключительно в вопросах относительно рождения, физических недостатков женщин и родства по кормилице. Женщины могли быть поверенными в делах о браке, разводе; могли быть назначаемы опекунами, если не было в виду мужчин благочестивых и достойных. Над беременною женщиною воспрещалось совершать кровомщение и подвергать ее телесному наказанию до разрешения от бремени.

Кроме мужа, женщина может показывать лицо только отцу, сыновьям, братьям, сыновьям брата и сестры, тестю, сыновьям мужа от другой жены и детям, непонимающим еще различия полов. Даже и между собою женщины должны соблюдать, в этом отношении, некоторого рода приличия. По суровым и воинственным правам черкесов, считалось неприличным мужу показываться вместе с женою вне дома, а отцу ласкать детей своих при посторонних.

Несмотря на такое незавидное положение женщины, она все-таки могла считаться счастливою, в сравнении с женщинами других горских народов. Хотя у черкесов на долю женщины и выпадали самые тяжелые домашние работы, но это явление принадлежало к обычаям народа, а не происходило от жестокости нравов. Случаи сурового обращения с женщинами бывали очень редки, и там, где они встречались, почти всегда виною тому бывала сама женщина. У черкесов, если женщина и не пользовалась самостоятельностью, зато пользовалась ролью прихотливо оберегаемой игрушки. Она была сыта, одета всегда лучше мужа и прочих членов семейства, занималась рукоделием и зачастую муж работал вместе с нею в поле.

Черкесы чрезвычайно щекотливы относительно женской добродетели, ее нравственности, и мстили за оскорбление женщины жестоко. Обида, нанесенная семейству обесчещением женщины или девушки, могла быть, впрочем, покончена миролюбивым соглашением и тогда обидчик платил пеню из двадцати четырех голов крупного скота; в противном случае, одно оружие смывало бесчестие, и все способы для удовлетворения обиженного были дозволительны.

В отношении поведения и прав на целомудрие, черкесы разделяли женщин на три категории: девушек, замужних женщин и вдов. Самая строгая нравственность требовалась от девушки, и наблюдение за этим возлагалось на родителей, перед которыми девушка и отвечала; женщина отвечала только перед мужем, а вдова не отвечала ни перед кем, могла делать что ей угодно, [376] лишь бы только не нарушала общественной стыдливости. Вдова имела право жить как ей угодно, и никто не вправе был вмешиваться в ее дела, если не было нарушено приличие. Если она была знатна, хороша собою и богата, то и в полудикой Черкесии могла надеяться скоро выйти замуж, даже после многих любовных грешков и похождений. По обычаю народа, если женщина овдовеет, один из братьев покойного мужа может на ней жениться; но это не было обязательно, и брак, в случае, взаимного несогласия, мог и не состояться. Вдове предоставлялась в этом случае полная свобода.

Потеря невинности девушкою считалась не преступлением, а несчастьем. Черкесы всю вину относили на соблазнителя, которого ожидала непременная смерть, если только он не мог или не хотел жениться на соблазненной им девушке. Такой человек лишался прав на гостеприимство; ему не было пощады. Чтобы спасти свою жизнь, обольстителю оставалось одно средство: оставить свой аул и бежать к соседям или в какое-либо отдаленное племя.

Нарушение супружеской верности замужнею женщиною считалось тяжким преступлением, которое влекло за собою нередко смерть женщины, а иногда рабство. Участника в подобном преступлении также убивали. Казнить преступную жену предоставлялось самому мужу. В прежнее время, он обрезывал жене кончик носа и выгонял из дому. В этом отношении, виды наказаний женщины были чрезвычайно разнообразны и вполне предоставлены своеволию мужа. Он имел право убить преступную жену, не навлекая на себя кровомщения и не делаясь ответственным перед ее родственниками. Он мог просто развестись с женою, не подвергая наказанию. Разводы допускались у черкесов и обыкновенно исполнялись отсылкою жены к ее родственникам и требованием возврата колыма. Развод, впрочем, требовал фактического доказательства виновности женщины. Муж, не доказавший виновности своей жены, терял право получить обратно весь колым: он мог требовать только одну половину его и лишался права требовать другую. Сверх того, муж, не доказавший виновности своей жены, подвергался кровомщению ее родственников. Если жена сама бросала мужа и, возвратившись в родительский дом, отказывалась жить с ним, то колым возвращался мужу весь сполна. Все затруднения, сопряженные с разводом, делали то, что мужья, как неограниченные властелины своих жен, [377] чаще всего продавали их вместе с незаконнорожденными детьми туркам. Так поступали и родители с девушками, впавшими в прелюбодеяние, с тою целью, чтобы как-нибудь предать забвению позор, падавший на родных, а более потому, что для таких женщин, и в особенности девушек, не было уже возможности выйти замуж в своем крае (Обычаи шапсугов и натухажцев Л. Люлье. Записки Кавказс. отд. Им. русского геогр. общес. книга VII, изд. 1866 г.).

Наконец был еще один вид наказания женщины за прелюбодеяние — суд шариата, отличавшийся, в первое время, необыкновенною строгостью и кончавшийся почти всегда смертною казнью. Вот один из примеров такого суда, сохранившийся в памяти народа и выраженный в народной легенде.

В большой Кабарде, вверх по правому берегу р. Баксана, там, где оканчивается долина и начинаются Черные горы, есть мыс или выдавшаяся гора, названная народом Кыз-бурун (Девичий мыс). Гора эта высока и крута к стороне реки, имеет обрывистый уступ, покрытый изредка зеленью и крючковатыми колючками терна и шиповника. На ней, в древние времена, происходили собрания кабардинцев, приносились жертвы богам, творился суд и расправа над осужденными и виновными, которых сбрасывали со скалы в пропасть (Беглые очерки Кабарды П. Степанова «Кавказ» 1861 г. № 82.).

Вырываясь из ледяных ущелий, мелководный Баксан спускается к Черным горам, и, подойдя к Кыз-буруну, как бы с негодованием отстраняется от него в противную сторону, потом опять поворачивает к скале, с шумом протекает у самой ее подошвы, выходит на долину и далее течет тихо и спокойно.

Ниже этого мыса находились некогда аулы одного из первостепенных владельцев, князя Мисостова.

Один из сыновей князя Мисостова, Али-Мирза, женился на прекрасной Зюльми, дочери князя Атажукова, человека не менее знаменитого и богатого в большой Кабарде.

Будучи еще молодою девушкою, во время народных праздников и увеселений, красавица Зюльми обращала на себя внимание всех молодых князей и первостепенных узденей.

Большие черные глаза ее, с длинными ресницами и тонкими дугообразными бровями, обворожали каждого, кто имел несчастье встретиться с ними; улыбка розовых губ открывала перламутровые [378] зубы белизна лица и шеи спорили с белизною покрывала. Собираясь на праздник, где могла присутствовать Зюльми, каждый из мужчин надевал лучшее вооружение и старался, своим удальством и ловкостью, обратить на себя внимание красавицы.

Множество молодых людей были пленены красотою Зюльми, по никто не был в состоянии уплатить колыма, назначенного корыстолюбивым отцом, знавшим цену достоинствам своей дочери. Три панцыря, со всеми приборами, три шашки лучшие в Черкесии, три коня и шесть кобылиц, лучших во всей Кабарде, да двести юсликов (турецкая монета, около 5 рублей 67 копеек) — вот колым, который был назначен за дочь князя Атажукова.

Более всех полюбил прекрасную девушку Канамат, один из первостепенных узденей; но все его имущество не составляло и половины того, что требовал отец за Зюльми, очарованной также Канаматом.

Зюльми любила смотреть на стройный стан Канамата, на его быстрые, огненные глаза, орлиный нос, красивые усы и кудрявую бороду. Она любовалась, когда он, в малиновой черкеске, садился на серого коня, и как вихрь летая на нем, стрелял — всегда без промаха — в брошенную вверх шапку, или когда, под звуки туземной музыки, отличался в национальной пляске.

В такие минуты Зюльми не спускала глаз с Канамата, который, видя это, только и думал о том, как бы овладеть красавицею. Но колым был слишком велик, и напрасно Канамат ласкался к отцу и братьям своей возлюбленной, напрасно старался вступить с ними в куначество и, через своего воспитателя, соглашать на уменьшение колыма — старый князь Атажуков был непоколебим, как гранитная скала.

Другим поклонником прекрасной Зюльми быль знаменитый хищник и джигит Девлет-Мирза, человек жестокий, угрюмый, но пылкий. Девлет был так беден, что не мог и думать о том, чтобы приобрести красавицу ценою колыма, и потому решился добыть ее силою.

Пользуясь тем, что двоюродная сестра его, Фатима, была наставницею Зюльми, Девлет избрал ее орудием к выполнению своих намерений. Открывшись в своей страсти, Девлет просил Фатиму узнать мнение о нем красавицы, и, если оно благоприятно, то предложить ей побег.

Фатима принялась за работу. Однажды, будучи наедине с Зюльми, Фатима заговорила с нею о замужестве. Она перебирала по [379] именам всех князей, которых считала достойными быть женихами своей воспитанницы. Фатима выхваляла достоинства каждого, а сама зорко следила за лицом красавицы и за впечатлением, производимым на нее тем или другим именем. Зюльми оставались спокойною, пока имя Канамата не коснулось ее слуха. Молодая девушка вздохнула и, как бы стыдясь своей слабости, покраснела. Хитрая Фатима стала еще более выхвалять Канамата.

— Перестань, Фатима! — отвечала Зюльми, — я не могу быть его женою.

— Почему? — спросила хитрая воспитательница.

— Он беден.

— Но он тебе нравится.

— Зачем такой вопрос! — отвечала смущенная девушка.

— Я пошутила, чтобы полюбоваться твоим румянцем, —сказала Фатима... А заметила ли ты Девлет-Мирзу?

— Нет, — отвечала Зюльми.

— Напрасно. Он лучше всех князей и узденей; он превосходит Канамата если не лицом, то стройности, ростом, проворством и силою. Он отлично владеет конем, смело бросается с утесов в стремнины, шашка его рубит железо, меткая пуля его снимает голову с быстрой ласточки. Его страшатся все джигиты, боятся завести с ним ссору. Слава о нем носится от Эндери до Анапы, куда он не раз водил для продажи своих пленных, и если бы ты знала как он тебя любит!..

— Оставь меня, Фатима, я никогда не буду и его женою.

— Почему?

— Он страшен, — отвечала побледневшая девушка.

— Так тебе не нравится?.. Я пошутила, чтобы полюбоваться твоею бледностью...

Девлет-Мирза и Фатима видели, что попытка их не удалась, и вскоре должны были покинуть мысль о похищении.

Зюльми вышла замуж за Али-Мирзу, сына Мисостова. Молодой Али, оставшись после смерти отца богатым наследником, влюбился в Зюльми, внес на первый раз половину колыма и стал обладателем красавицы.

Али-Мирза был сухощав; всклокоченная борода, кривые брови, широкие губы и дикое выражение глаз делали из него что-то зверское. Сравнивая его с Канаматом, Зюльми не могла не отдать преимущества последнему. Она не любила Али, а тот, заметив ее холодность, стал ревновать. [380]

Недолго пользовался Али-Мирза своим счастьем. Девлет-Мирза решился отомстить Зюльми и воспользовался своею дружбою с Али-Мирзою.

— Знаешь ли что, — сказал однажды, во время охоты, Девлет Али-Мирзе, — Канамат, который везде прячется от нас, крадет из твоего огорода тыкву.

— Как так? — спросил озадаченный Али-Мирза.

— Да, он надеялся прорезать своим кинжалом тот корсет, который тебе достался... теперь же думает заменить это тем, что по вечерам лазит в гарем твой.

Али-Мирза не верил; Девлет уговоривал его убедиться в истине его слов.

— Скорее хочу потерпеть разорение от уруса (русского), нежели видеть это, отвечал Али-Мирза.

Девлет знал, что Али-Мирза видел нелюбовь к себе Зюльми, что ревность нашла давно место в его сердце, а потому решился довести дело до конца.

— Зачем не сказал мне прежде, — говорил он Али-Мирзе, — что хочешь иметь Зюльми? Все знали, что она любит Канамата, что тот хотел взять ее без колыма. Я бы никогда не посоветовал тебе, без уверенности в расположении девушки, покупать ее хотя бы за пару подков. Нет радости для нее пить из одной чаши с тем, кого она не любит, а для тебя нет удовольствия обнимать ту, которая любит другого. Такой союз — холодный труп тляги (мертвеца), привязанный к телу живого, с которым надобно жить и умереть, если не хватит мужества разорвать цепи союза.

Али-Мирза слушал все это с мрачною задумчивостью. Он не возражал на советы своего коварного друга прогнать неверную жену к отцу ее, но готов был отдать еще двойной колым за то только, чтобы приобрести любовь прекрасной своей супруги.

— Девлет! — сказал он после долгого раздумья: ты открыл мне такую тайну, которой верить было склонно мое сердце, но я страшился думать о том... Змея, ты скоро почувствуешь всю силу моей над тобою власти!.. Но если это ложь, Девлет, то, за нарушение моего спокойствия и за вмешательство в домашние тайны, ты будешь отвечать мне своею жизнью.

— Али! — отвечал разлучник; не забудь что я умею владеть оружием, и кто грозит мне гибелью за правду, тот сам пострадает от неправды... [381]

Мнимые друзья расстались. Али был увлечен охотою, а Девлет круто повернул своего коня и скоро приехал к аулу своего друга, на Баксан. Остановившись у своего знакомого, он вызвал из сакли Али-Мирзы преданного себе слугу, переговорил с ним и приказал позвать к себе Фатиму. В мужском костюме, с кинжалом у пояса, явилась она к своему родственнику и, после коротких переговоров, ушла обратно в гарем Али-Мирзы, а Девлет уехал домой.

Почти в полночь, мрачный и задумчивый, возвратился домой Али-Мирза. Дворник Шегень, тот самый, что был вызван Девлет-Мирзою, бросился к нему принять лошадь.

— Не приезжал ли кто сюда без меня? — спросил Али.

— Кто смеет, повелитель мой, отвечал вкрадчиво слуга, топтать, в отсутствии твоем, ногами коня сень гарема? — но...

— Что? — перебил его Али... — говори.

— Может быть, нечистая сила шайтана (черта) в человеческом образе с наступлением ночи приходила и уходила отсюда...

— А где он был? — спросил сердито Али-Мирза.

— Вот там, — сказал Шегень, указывая на саклю, где жила Зюльми с Фатимою и с другою старою женщиною.

— Кто еще видел его?

Шегень указал на двух других прислужников, которые подтвердили, что ночью какой-то черкес входил в гарем и выходил из него.

Подозрение Али-Мирзы усилилось и, казалось, готово было подтвердиться. Желая однако оставить своих суеверных слуг в предрассудке о появлении дьявола, он приказал призвать на другой день муллу для очищения своего гарема от нечистой силы.

Бессонница мучила всю ночь Али-Мирзу; ревность грызла его сердце. С ранним рассветом он послал на реку Чегем, в аулы Джанхота, за эфендием Бешегуром, который пользовался доверенностью Мисостовых. Едва только Бешегур приехал, Али тотчас же повел его в саклю жены. Зюльми и Фатима шили для Али кафтан из шелковой ткани. Подозреваемая женщина слышала уже рассказ о вчерашнем появлении шайтана в образе человека. Зюльми видела в этом недоброе. Она поражена была просьбою Али-Мирза, чтобы эфенди прочел молитву об изгнании нечистой силы из его гарема и призвал на помощь пророка Магомеда, ниспослать ему мир и спокойствие, очистить жену от дурных помышлений, внушить в ее сердце любовь и верность к мужу. [382]

Больно было Зюльми слышать такое подозрение мужа, которому она старалась быть послушною, как вернейшая раба. Смиренно стала она на колени и, вместе с другими, выслушивала страшные заклинания, от которых бледнела и терзалась. Али не спускал с нее ревнивых своих взоров и в бледности лица жены, ее тихих вздохах, способен был видеть только одно — измену.

— Прощай, — сказал он ей после молитвы, — я вижу твое беспокойство; мое присутствие для тебя тягостно: ты меня не увидишь более; я еду и даю тебе время успокоиться...

Али был в необыкновенном волнении.

— Смотри, — сказал он, обращаясь к Фатиме, — ты погибнешь, бажа (лисица), если...

И, не договорив последних слов, он оставил саклю. Созвав к себе узденей, Али объявил им, что едет на Кубань на несколько дней, и просил Бешегура сопутствовать ему хотя до реки Малки.

Зюльми осталась в своей сакле, пораженная как громом последними словами мужа, а Фатима продолжала с твердостью начатое дело. Она подозвала к себе Шегеня и поручила ему, от имена Зюльми, звать Канамата на свидание. Шегень оседлал коня и ускакал.

Али-Мирза, во время ночлега на Малке, открыл эфендию свои подозрения о неверности жены, признался, что только для большего убеждения себя распустил слух о мнимом отъезде своем на Кубань и просил Бешегура, оставаясь с ним, быть свидетелем всего того, что может случиться. Получив согласие, Али-Мирза в следующую же ночь поехал с Малки обратно. Вдвоем с Бешегуром, скрытыми путями, добрались они в полночь до аула; привязали лошадей своих к плетневому забору, а сами, пробравшись тихо через задние огороды, засели так, что могли видеть все происходившее во дворе и в сакле-гареме.

Стояла мрачная осенняя ночь; луна, то показываясь из-за облаков, то опять скрываясь за них, слабо освещала землю. Из ущелья дул порывистый ветер; Баксан, вздымаясь полноводьем, перевертывая камни, стремился с таким шумом, какой редко слыхали его обитатели.

В ауле давно все спали; спал под буркою и старый Бешегур, завернувшись в сухие листья кукурузы. Не спал один Али-Мирза; он давно вынул из чехла свою винтовку и ждал незваного гостя. Али сознавал, что, решившись на такое предприятие, поступил крайне неблагоразумно; что если ожидания [383] будут напрасны, тогда стыд станет последствием его необдуманности. Али готов был прямо и открыто идти на двор, но вдруг услыхал лошадиный топот, потом скрип ворот и увидел человека, тихо вошедшего во двор. Али стал пристально всматриваться. Незнакомец украдкой пробирался к сакле, где жили жены, тихо постучал, и оттуда скоро вышла женщина без покрывала; лица мужчины заметить было невозможно, но в лице женщины князь узнал Фатиму.

Ревнивый муж наскоро взвел курок, хотел направить в них смертоносный выстрел, но темное облако задернуло луну и все скрылось в густоте ночного мрака. Али-Мирза пополз к месту, где предлагал встретить разговаривающих, но, по неосторожности, ударил ружьем о камень так, что произвел искры; разговаривающее переглянулись и, поняв друг друга, бросились в разные стороны; но едва только незнакомец подошел к воротам, как луна осветила его фигуру. Али прицелился... выстрел грянул и незнакомец пал на месте.

Как бешеный зверь бросился Али на свою жертву, топтал ее ногами, добивал прикладом и, нагнувшись над ним, узнал Канамата. С большею еще яростью бросился он с обнаженном кинжалом в саклю Зюльми, думая, прежде всего, поразить преступную Фатиму, но той уже не было в сакле. По первому звуку выстрела, она бросилась в дальний огород, села на приготовленную ей Шегенем лошадь и ускакала вместе с ним. Али-Мирза вошел к Зюльми и, схватив ее за волосы, стащил с постели. Не обращая внимания на ее слезы, он повлек ее на двор к телу Канамата. Али занес уже кинжал, чтобы поразить неверную, но явившийся Бешегур и подвластные князя остановили разъяренного мужа. Эфендий советовал предать несчастную духовному суду. Али-Мирза согласился с предложением, в знак вечного разрыва с женою обрезал ей волосы, наложил на руки цепи, одел в рубище и, толкнув в грудь ногою, в знак презрения, приказал посадить ее в яму.

На следующей день собрались члены шариата. Обвиняемая потребована к допросу. Две старые женщины под руки ввели подсудимую. Никто из судей не мог видеть, что выражало скрытое под покрывалом лицо несчастной. Кадий раскрыл алкоран и заклинал обвиняемую показать истину.

— Знаешь ли ты Канамата? — спросил он.

— Знаю, — отвечала Зюльми со слезами. [384]

— Любила ли ты его?

— Любила, до замужества.

Кадий улыбнулся, заметив что она, должно быть, очень хитра, если думает уверить присутствующих судей, что, полюбив кого-нибудь до замужества, можно разлюбить его, сделавшись женою другого.

— Сколько раз ты виделась с ним будучи женою? — спросил опять кадий.

— Ни разу, — отвечала подсудимая.

— К кому же, думаешь ты, приходил он ночью?

— Я не видала.

— Был ли он у тебя в последнюю ночь?

— Я спала и ничего не знаю.

— Но ты знаешь Канамата, перебил ее кадий, и любила его, а что он посещал тебя, это доказывает труп, лежащий у ног твоих. Итак ты виновата.

Подсудимую снова отвели в сырую яму и скоро объявили приговор шариата: преступницу сбросить живую с высокой горы.

Двух черных быков впрягли в легкую арбу. Осужденную одели в белую пелену, окрутили голову белым покрывалом и, сложив на груди ее руки, обвязали так крепко, что она не могла пошевелиться. Младший мулла сел в арбу и держал несчастную между колунами, как обыкновенно отвозят умерших на могилы. Арба выехала со двора, окруженная конвоем и сопровождаемая членами шариата, направилась в баксанское ущелье, к ближайшему мысу Черной горы. Али-Мирза, с кровавою жаждою мести, спокойно ехал за верною жертвою своей ревности.

Арба въехала на крутой мыс. Почти полумертвая, поставлена была осужденная на краю пропасти. Мулла прочел отходную молитву... казнь свершилась...

Падая с уступа на уступ, с камня на камень, прекрасная и верная мужу Зюльми скоро очутилась на дне пропасти, сделавшись жертвою мстительного самолюбия Девлета, обманувшего мужа. Посланные подняли труп и принесли его опять на гору, чтобы предать земле на месте казни.

Едва только хотели зарывать труп, как вдали послышались вопли, поразившие присутствующих, и сквозь толпу ворвалась женщина с распущенными волосами. Раздирая себе лицо и грудь, захлебываясь собственною кровью, она голосила как исступленная: [385]

— Постойте, злодеи! — не режьте ее...

Ах! сжальтесь над нею, невинна она!

В ней сердце так чисто, как светла струя;

Душа непорочна, как в небе звезда;

Язык непричастен преступных речей,

Смиренна, как голубь, незлобна она —

Добрее овечки, вернее всех жен...

О, прелесть ты света! о радость души!

Ни черные очи, ни сладость в устах

Тебя не спасли от погибели злой...

Зверь Али! омойся в невинной крови!

Коварный Девлет! Ты посмейся ему!

Сестру ты обманом в злодейство введи,

С Шегенем лукавым учите меня, —

Пусть я призову Канамата к себе;

Ревнивого мужа пусть кровь закипит;

Пусть мщением лютым он гнев утомит,

И крови напьешься невинной жены...

Ах! режьте злодеи! — Терзайте меня!

Я, я погубила... невинна она!

Ах! дайте отраду, — убейте меня!

О, дочь моя! где ты? иду я к тебе —

С тобой неразлучно жила — и умру,

Тебя погубила, и гибну сама.

Певшая женщина бросилась к ближайшему черкесу и, выхватив у него кинжал, мгновенно поразила себя, и пала, умирая, на ту, которую погубила невинно. Это была Фатима.

Надгробная песнь Фатимы поздно убедила Али-Мирзу в невинности жены. Ему оставалось только оплакивать свою участь, заплатить пеню фамилии князя Атажукова за бесчестие жены, и с трудом примириться с раздраженными братьями погибшей.

Девлет-Мирза скрылся; мщение стало невозможным.

Али-Мирза, терзаемый грустью и упрекаемый совестью, оставил свой дом и, переселившись из Кабарды к абадзехам, водил их партии в русские пределы. Жители аула, считая место это нечистым от влияния злого духа, переселились с реки Баксана на Уруп, а ту гору, где две насыпи скрывают прах двух погибших женщин, назвали Кыз-бурун (Девичий мыс), как свидетельство невинности погибших (Кыз-бурун И. Радожицкого. Отечествен. Записки 1827 года, т. 32.).

Прошло много лет с тех пор; в устах кабардинцев [386] осталась только песня Фатимы, да рассказ о Кыз-буруне, вечном памятнике кровавой сцены и людской злобы...

Жестокое наказание за прелюбодеяние, относительно мужчины и женщины, существует почти у всех народов, стоящих на низкой степени развития. Подобное наказание сообразно вполне и с духом магометанского учения, которому следует большинство черкесского народа.

Мусульманское право повелевает за прелюбодеяние подвергать виновных смертной казни, побиению каменьями, зарытию в землю живыми, и только в редких случаях допускает возможность ограничиваться телесным наказанием. То же право признает однако, что дети не должны отвечать за вину родителей, и потому не устраняет их совершенно от наследства. Дети, признанные заведомо незаконными, и то не теряют права на наследство, если прочие наследники соглашаются на предоставление им права ходатайствовать по наследству. В этом отношении, участь и положение подобных детей по мусульманскому праву лучше обеспечена, чем на основании других законоположений.

Рождение ребенка не составляло у черкесов ни особенной важности, ни особенной радости; оно не сопровождалось и никакими особенными церемониями.

При рождении младенца его оставляли одни сутки на воздухе, без всякого призрения. Один из ближайших соседей, родственников или приятелей, дарил счастливому отцу корову, лошадь или овцу, смотря по состоянию, приносил хлеб, вино и другие съестные припасы и получал за то право дать имя новорожденному.

Имена новорожденным даются совершенно произвольно. Влиятельные и богатые люди часто дают имена по названиям тех племен, у которых воспитывается их сын или живут сами: так встречаются имена Беслений, Убых и другие. Давший имя ребенку, у некоторых племен черкесского народа, считался как бы вторым отцом новорожденного. На принесенные им кушанья затевалась пирушка, которая собственно и обозначала семейную радость в обыденной жизни горца.

Если новорожденный был первенец, то отец мужа снимал со своей невестки носимую ею на голове небольшую шапочку, с околышом из смушек, повязывал ей голову косынкой и дарил молодым скотом или другим имуществом.

После родов, муж не имел сближения с женою около полутора года, до тех пор пока ребенок не начинал ходить; [387] поэтому почти у каждого имелась в запасе любовница, по большей части из рабынь. По прошествии года, новорожденному мужеского пола подносили оружие, и если он его принимал, то это считалось признаком его воинственности, составляло истинное наслаждение для родителей и часто служило поводом к празднествам и различного рода увеселениям.

Бедные черкесы воспитывали детей дома, и тогда мальчик до семилетнего возраста находился при матери, а после этого поступал в распоряжение отца, который учил его владеть ножом, кинжалом, верховой езде и военным упражнениям.

Князья и дворяне, тотчас после рождения, отдают мальчика на воспитание одному из достойнейших своих подвластных, а чаще всего к одному из лиц, принадлежавших другим обществам. Воспитатель ребенка носит название аталыка и охотников взять на себя эту обязанность бывает очень много, и тем больше, чем знаменитее и уважаемее отец новорожденного. Многие хлопочут об этом за месяц до рождения ребенка. Младенец находится еще в утробе матери, а желающие быть его воспитателями оспаривают друг у друга право принять его в свое семейство и назваться аталыком новорожденного.

В такие споры родители будущего ребенка не вмешиваются, считая это предосудительным. Претенденты, разобравшись между собою, решают, кому быть воспитателем, и последний ожидает рождения ребенка, как праздника, с большим нетерпением. Он отправляет заблаговременно в дом родителей бабку и заготовляет все для пиршества. Как только получит сведение о рождении, пирует с родственниками и знакомыми дня два или три, и затем уже принимает к себе новорожденного.

Часто, между желающими быть аталыком, возникают такие споры, что примирить их нет возможности, и тогда князь принужден бывает согласиться, чтобы сын его, пробыв некоторое время у одного аталыка, переходил потом ко второму, а от него к третьему.

Так, Аслан-бек, сын Джембулата Болотокова, темиргоевского князя, имел трех аталыков. Первый был Куденетов, кабардинец, приближенный друг Джембулата; после, по добровольному согласию отца и Куденетова, Аслан-бек был взят абадзехским старшиною, Аджи-Аджимоковым. Между тем, шапсугский дворянин Хаджа-Берзек, бывший некогда аталыком самого Джембулата украл его сына, Аслан-бека, у Аджимокова и воспитывал его у [388] себя. По этому поводу произошла кровавая вражда между Аджимоковым и Берзеком; наконец обе стороны предались на суд народный, началось разбирательство, на котором сказано было много речей. Молодой Аслан-бек был отнят у Берзека и возвращен Аджимокову, с тем, чтобы через несколько лет быть снова переданным Берзеку, у которого он и окончил свое воспитание.

Принявший ребенка на воспитание приобретал все права кровного родства, и потому понятно, отчего так много являлось лиц, желавших породниться с влиятельным или богатым князем. Связь по аталычеству считалась у черкесов священною. Не только семейство аталыка становилось родным своему воспитаннику, но часто случалось, что жители целого селения, общества и даже страны считали себя аталыками воспитанного между ними ребенка знатной фамилии. Так, все медовеевцы называли себя аталыками князя Карамурзина, а все абадзехи аталыками темиргойского владетеля, Джембулата-Айтеки.

Обычай аталычества много способствовал примирению и сближению между собою разноплеменных горских семейств. Кроме того, при таком способе воспитания, дети приучались говорить на чужих наречиях, что, при существовавшем разноязычии, для них бывало весьма полезно впоследствии. Женщины с особенною нежностью заботились о своих питомцах, а дети привязывались к своим кормилицам, и тем сильнее, чем менее знали своих родителей. Заботливость воспитателей о своих питомцах происходила от народного убеждения, что вред, сделанный аталыком своему питомцу, навлекает неотвратимое несчастье на все семейство аталыка, преимущественно на кормилицу.

Главное воспитание состояло в обучении отлично владеть оружием, уметь выезжать боевого коня, быть ловким на хищничества, уметь уйти от погони и неожиданно напасть на неприятеля; словом, всему тому, что могло сделать из питомца отважного хищника и храброго джигита.

Аталык, нося на плечах своего питомца, напевал ему удалую песню, в которой высказывал свои желания и качества, которыми должен обладать в жизни его питомец.

— Баю, баюшки, мой свет, — пел он младенцу, — вырастешь велик, молодцом будь, отбивай коней и всякую добычу, да не забывай меня старика.

Аталык обязан был вскормить питомца, выучить его стрельбе в цель, приучить к безропотному перенесению бессонницы, голода, [389] труда и опасностей. Когда воспитанник подрастал, то получал в подарок от друзей махлуф — оружие и лошадь, и с ними отправлялся, в сопровождении надежных людей, на хищничество, сначала легкое, а потом и более трудное. Как младший в партии, он должен был ночью караулить лошадей, заботиться об их продовольствии, услуживать хищникам и терпеливо переносить их обращение. С ним обращались с некоторой аффектацией, стараясь показать ему не только неуважение, но полное пренебрежение как к мальчишке, не доказавшему еще ни храбрости, ни хищнической способности.

На обязанности аталыка лежало также ознакомление своего воспитанника с религией и народными обычаями, для чего он водил его на народные собрания и разбирательства. В этом заключалось почти все воспитание черкеса. По отсутствии грамотности на черкесском языке, познания народа были крайне ограничены. Письменность их производилась на арабском и частью на турецком языках. Большая часть князей и старшин не знали письменности этих языков, а потому муллы и эфендии, знающие кое-как арабский и турецкий языки, были единственными представителями грамотности в народе, и на народных собраниях и разбирательствах имели большой вес.

Понятия черкесов о самых обыкновенных вещах была невежественны, и к тому же они с трудом перенимали все постороннее. Будучи в беспрерывном столкновении с нами, она не понимали что такое Россия и не признавали наших порядков. Случалось часто, что старшины, увлеченные личным расположением к одному из наших частных начальников, заключали с ним мирный договор, но хищничали в пределах другого соседнего начальника. Не понимая общей связи и устройства государственного правления, они считали начальника, которому покорились, самостоятельным князем и находили весьма естественным разбойничать в пределах другого русского князя. Обыкновенно, когда рассказывали им о могуществе России, о пространстве ее земель, то они весьма недоверчиво качали головою.

— Странно, — замечали они, — зачем же русским нуждаться в наших горах, в нашей маленькой земле? Нет, видно им негде жить.

Точно такое же понятие черкесы имели о французах (франги), англичанах (инглис), немцах (немце) и полагали, что эти государства (краля), нечто в роде их маленьких горских обществ. [390]

О турецком султане, о Египте, об Аравии имели большие понятия, потому что их богомольцы бывали в Турции, Египте и Аравии, но ни границ, ни средств этих государств не знали. Мегмет-Али-пашу египетского и султана турецкого считали самыми могущественными царями в свете и были уверены, что рано или поздно они выгонят русских с Кавказа. Черкесы были чистосердечно убеждены, что Турция самая могущественная держава в свете, по своему населению и пространству. Они верили, что султан повелевает всеми европейскими государствами, что, начиная последнюю войну с нами, он не хотел беспокоить своих мусульманских подданных, а приказал французам и англичанам придти и выгнать русских. По словам черкесов, он отправил с этим приказом своего посланника во Францию и в Англию.

— Собаки вы, неверные, — сказал им посланник султана, — если вы тотчас же не придете, мой государь прикажет потушить огни в ваших кухнях.

Устрашенные угрозою, французы и англичане тотчас же явились в Севастополь выгонять русских из Крыма (Поездка к кавказским горцам 1863–1864 г. Еж. пр. к Р. И. 1865 г. № 21.).

При такой низкой степени развития и нежелании обогащать свои познания, воспитание черкеса было немногосложно. Родители, во все время воспитания сына, делали аталыку частые и значительные вспомоществования и, кроме того, два раза богатые подарки. Первый раз дарили тогда, когда он привозил своего питомца напоказ, а второй, когда сдавал окончательно на руки родителям. Еще большее вознаграждение получал аталык, когда воспитанник его в первый раз, как говорится, вкладывал ногу в стремя. Отправляясь тогда с визитами к своим родным и приятелям отца, молодой человек получал от них щедрые подарки, которые почти целиком поступали в пользу аталыка.

Во все время воспитания, родители не должны были позволять себе ни малейшей нежности и ласки к своему ребенку, и при свидании не показывать даже виду, что узнают его. Подавляя в себе прирожденное чувство любви к детям, черкесы избегали видеть детей своих до их совершеннолетия. Причина та, что родительская нежность считалась делом в высшей степени неприличным, и служила выражением слабости, недостойной мужчины и воина. По понятию черкесов, при воспитании детей следует избегать всего, что может изнежить юную душу.

Когда аталык считал воспитание молодого князя совершенно [391] оконченным, и когда воспитанник его достигал до известных определенных лет, тогда он собирал всех своих родных и задавал пир.

Абадзехский старшина Магомет-Касай, окончив воспитание Шерлетуко Болотокова, по случаю возвращения его к отцу, задал пир на весь закубанский край. За две недели до дня пиршества созваны были девицы и молодые люди со всего края; составился огромный общий крут. В то время, когда молодые танцевали, князья и наездники производили бешеную джигитовку в середине круга. В течение десяти дней, аталык кормил на славу всех прибывших к нему многочисленных гостей.

Подаривши своему питомцу коня, наделив его хорошим вооружением и одеждою, аталык отводил его в дом родительский, в сопровождении музыканта, которому обыкновенно отец воспитанника дарил лошадь. С этого времени аталык считал свою обязанность оконченною, но воспитанник часто так привязывался к аталыку, что любил его больше, чем своего отца. Бывали случаи, что в ссорах отца с аталыком молодой человек принимал сторону аталыка, которому часто отдавал все, что только мог, и исполнял все его желания.

По приеме сына, отец дарил аталыка и вознаграждал его за труды и расходы. Богатство и щедрость князя определяли меру вознаграждения. Обыкновенно князь давал аталыку несколько штук скота, лошадей, разных вещей, а иногда два или три семейства крестьян, что составляло за Кубанью значительную сумму.

Князь мог отдать своего сына на воспитание человеку низшему по происхождению, но сам мог воспитывать у себя только княжеского ребенка. Дворяне, как и князья, отдавали своих детей на воспитание аталыкам. Женский пол княжеского происхождения тоже отдавался, в прежнее время, на воспитание к посторонним лицам. Девушки воспитывались в чужих домах до 12 или 13-ти летнего возраста, а иногда оставались там до замужества, и тогда колым за невесту принадлежал аталыкам.

Аталычка учила девушку женским работам, объяснила ей будущее ее положение и обязанности, и, принадлежа по большей части к лицам низшего происхождения, она отдавала первенство своей княжне-воспитаннице и соблюдала при ней во всем строжайший этикет (Дебу — О кавказской линии и проч. издан. 1829 г. Зубов. — Картины Кавказского края, часть III; замечания на статью «Законы и обычаи кабардинцев» Хан-Гирея «Кавк.» 1846 г. № 11. О быте, нравах и обычаях древних атыхейских племен Шах-бек Мурзина «Кавказ» 1849 г. № 36 и 37. Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Воспомин. кавк. офицера «Рус. Вест.» 1864 г. № 10 и 11. О политическом устройстве черкесских племен Карлгофа. «Рус. Вест.» 1881 г. № 16. Закубанский край. П. Невский. Кавк. 1868 г. № 100.). [392]

И при возвращении девушки в родительский дом задавались пиры, на которых ели и пили до-отвалу. Вообще угощения и общественная тризна сопровождали все важные события в жизни черкеса, не исключая и похорон.

Когда черкес умирал, то в саклю сходились все родственники и знакомые умершего, оплакивали его, били себя в грудь и голову, царапали лицо и тем высказывали свою горесть. Жители прибрежья Черного Моря, и вообще немагометане, не сопровождали похорон никакими религиозными обрядами. Покойника зашивали в холст, относили на кладбище, головою вперед, и зарывали без всякой молитвы.

Абадзехи закрывали покойника доскою, засыпали ее землею, а поверх ее наваливали каменья. По понятиям их, каменья, положенные на могиле покойного, «помогут ему затушить вечный огонь, в день страшного суда, в который предназначено всем камням превратиться в воду».

Присутствующие на похоронах возвращались в саклю покойного, в которой, на том месте, где он умер, расстилали циновку, клали на нее подушки, и, если покойник был мужчина, то на подушках размещали оружие и кисет с табаком. Желающие приходили во всякое время оплакивать покойника, набивали трубку даровым табаком и, покуривая ее, проводили так время, сидя или лежа на циновке. Эта церемония продолжалась, смотря по состоянию родных умершего, иногда неделю, месяц, а иногда и год, словом до тех пор, пока родные успевали приготовить достаточный запас для последних поминок, продолжавшихся по большей части около трех дней.

Обычай оплакивания существовал прежде и между черкесами-магометанами, но в последнее время духовенство запретило громкие изъявления горести и преследовало песни, поминки и джигитовку.

Теперь, после смерти магометанина-черкеса, его тотчас же обмывают, покрывают белым саваном и, по истечении двадцати четырех часов со времени кончины, зарывают в могилу. Совершаемые по умершем поминки бывают без тризны и имеют чисто религиозный характер. На поминки собирают сколько можно более [393] мулл и эфендиев, творят продолжительный намаз и угощают званых гостей, между которыми должны находиться все соседние бедняки. Раздача при этом милостыни составляет главный акт поминок.

Между тем, над могилою покойного ставят каменный или деревянный столб с шаром наверху или с изображением чалмы и с надписью имени и отчества покойного. Больших кладбищ не было; покойников хоронили там, где он назначал сам умирая, и для этого выбирались самые живописные места. Если же и встречались кладбища, то лишь из нескольких могил. Вблизи могилы почти всегда вкопано сухое дерево с ветвями, где проезжающий черкес может остановиться, зацепив поводья лошади за ветви, совершить у ближайшего источника омовение и, разостлав у гробницы бурку, на коленях помолиться за упокой души усопшего. Молиться на гробе шагида (мученика), убитого в сражении с русскими, по внушению мусульманского духовенства, было великою заслугою, и помолившийся на подобной могиле мог сподобиться такой же благодати, как бы он сходил в Мекку на поклонение гробу пророка.

В Кабарде существует обыкновение класть на могилу умершего вырезанное из дерева небольшое изображение того, чем занимался покойник при жизни. Так, если он был воин, то изображается из дерева оружие; если он приготовлял арбы, то кладут на его могиле маленькую арбу; если же он был кузнец, то маленький деревянный молоток и т. п. Над могилами князей, похороненных в прежнее время, ставились памятники из камня или каменные доски с надписью, или же небольшая, в три аршина вышины, конусообразные памятники с доскою, на которых вырезана молитва. Такие памятники встречаются и за Кубанью.

По правому берегу р. Мдзымты, за главным хребтом, на прибрежье Черного Моря, есть историческое урочище Кбаада, на котором закончилась кавказская война. На одной из площадок этого урочища, «испещренной красивыми полевыми цветами, говорит очевидец, разбросаны были могилы горцев, сохранявшиеся весьма тщательно, что доказывают устроенные над ними павильоны и памятники из тесаного камня».

В последнее время, памятники и тризна при похоронах вышли из моды у черкесов.

Одним из последних лиц, похороненных по древним обычаям, был темиргоевский князь Мисоуст Болотоков. Похороны были произведены скромно, при ближайших только [394] родственниках, оплакивавших его девять дней. В продолжение целого года постель покойного была застлана, кругом нее развешано его оружие: панцырь, лук, колчан и седло — знак, что родные готовы принять покойника. У кровати стояли красные чевяки, а на маленьком столике положены были хлеб, соль и поставлена в подсвечнике потухшая свеча — символ угасшей жизни. В течение целого года, родственники, приезжая навещать, делали ходаг — печальное почтение. Ровно через год, родственники и аталык покойного съехались на тризну. Собравшись на могилу, где на столбе были развешены все доспехи покойного, вывели оседланную лошадь, среди густых залпов обвели ее семь раз кругом могилы и отрубили ей шашкой уши. То же сделали со своими лошадьми и все присутствующие, так что на могиле Болотокова были отрублены уши 280 лошадям. Местные поэты пели импровизацию про подвиги Болотокова. После пения, наступила джигитовка, а затем разделили между собою платье, оружие и лошадей покойного. На угощение было зарезано четыре быка и пятьсот баранов; певцам сыновья покойного подарили одиннадцать душ крестьян (Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукопись). Закубанский край в 1864 году. П. Невский. Кавказ 1868 г. № 100 и 101. Дебу «О кавказской линии» и проч. изд. 1829 года. Воспомин. кавк. офицера «Рус. Вест.» 1864 г. № 12. Бассейн Псекупса. Николай Каменев. Кубанские войсков. ведомости. 1867 г. № 2.).

Военный сборник, № 6, июнь, 1870

VIII.

(См. «Военный Сборник» 1870 г. №№ 3–5.).

Военная организация и военные действия черкесов и убыхов.


Особенности социального устройства черкесского племени и убыхов отразились и на военной организации этих народов.

Народ, по преимуществу, военный, черкесы и убыхи вооружены были все поголовно ружьями или винтовками, пистолетами, шашками и кинжалами. В княжеских и в дворянских домах сохранились еще от предков панцыри, шлемы, луки, стрелы и дамасские сабли, но вооружение это надевалось не для боя, а в особенных только случаях, для обозначения происхождения.

Кабардинцы, темиргоевцы, бесленеевцы и беглые кабардинцы, живя на более равнинной местности и владея большим числом лошадей, образовывали отличную конницу. С ними могли равняться одни ногайцы, живущие на левом берегу реки Кубани, да наши коренные линейные казаки. Шапсуги не любили жечь много пороха, а абадзехи, живущие в стране покрытой лесами, и все прочие общества черкесского народа, разбросанные по горам и ущельям, лучше дрались пешком, чем на коне.

— «Шапсуг рубака» говорили сами про себя закубанские жители; «абадзех стрелок, а чеченец за завалом крепок».

Ни в одном из племен черкесского народа не существовало никакой военной организации, о которой они и понятия не имели; не было никаких установлений относительно обязанности жителей в исполнении военного долга. У убыхов, как увидим ниже, были некоторые постановления, относившиеся до военных действий, но у черкесов каждый действовал по своему усмотрению, как считал [310] лучшим. При появлении врагов внутри края, понятия о чести и достоинстве требовали, однако, чтобы все участвовали в защите отечества, под опасением всеобщего презрения, в случае неисполнения кем-либо этого долга чести и обязанности. Когда заблаговременно было известно о сильном вторжении неприятеля, тогда черкесы предпринимали и общие меры к обороне края: портили дороги, делали завалы и избирали предводителей, вокруг значков которых собирались партии обязанных действовать по их указаниям.

В поле черкесы действовали более врассыпную и редко наступательно. Причиною тому было сознание в превосходстве над собою русских отрядов. Черкес, как и каждый горец, был храбр и слыл отличным стрелком, но, несмотря на то, в деле с русскими вся невыгода была на его стороне. Заряжая ружье, он загонял пулю в ствол молотком, мог попасть в цель на значительном расстоянии, но, пока он заряжал и производил выстрел, русский солдат, по меньшей мере, успевал сделать пять выстрелов. Для верного выстрела, черкес опирал свое ружье на сошку, тогда как русский солдат не терял на это времени. С тех пор, как пресечены были всякие сношения черкесов с Турцией, они стали ощущать недостаток в порохе, дорожили патронами и, боясь истратить даром свой порох, стреляли только в таком случае, когда уверены были в своем выстреле; наш солдат не жалел зарядов, хотя и стрелял не всегда наверняка. Выстреливший черкес на несколько времени был пропадший человек: можно было делать с ним что угодно, пока он снова заряжал ружье. Он сам сознавал это, и потому почти никогда не тратил времени на вторичное заряжание.

Ко всем этим сравнениям надо прибавить еще и то, что кавказский солдат соединял в себе, вместе с дисциплиною, ловкость черкеса. Он так же шибко умел бегать по открытым кустам, так же ловко взбирался на крутизны и горы, ложился за кустарники, высматривал неприятеля, был развязен и зорок.

Все такие качества и преимущества русских отрядов заставляли черкесов только в самых крайних случаях действовать наступательно. В последнем случае, они наскакивали на противника с плетью в руке; шагах в двадцати от нашего строя, наездник выхватывал ружье из чехла, делал выстрел, перекидывал ружье через плечо, обнажал шашку и рубил.

В больших массах черкесская конница любила действовать холодным [311] оружием, и то только тогда, когда была значительно сильнее нас числом и замечала в нашей цепи или в рядах беспорядок. Но если черкесы видели свою слабость, то искусно скрывались за деревьями, за камнями и за другими местными преградами и почти никогда не встречали наши войска с фронта, а нападали на боковые цепи и на арьергард. С фронта они действовали только тогда, когда местность особенно способствовала преграждению пути завалами. Пешком черкесы дрались у себя в лесах и в горах, защищаясь от натиска русских войск, и в этом случае метко стреляли из-за деревьев, камней или с присошек, чтобы вернее целить своими длинными винтовками.

В оборонительной войне, они отлично умели пользоваться местностью и, при малейшей оплошности со стороны наступающего, вырастали как из земли, чтобы нанести неожиданный удар. Это происходило обыкновенно в лесу или в ущелье. Завязывалась горячая драка; лес был весь в пороховом дыму, «перестрелка звучала в нем лучше всякой симфонии»; но едва только отряд выходил на чистое поле, как неприятель исчезал в одно мгновение, точно сквозь землю проваливался.

— Такая уж у них удача! — говорили черноморские казаки, — вырастают несеянные и пропадают некошенные!

У черкесов было несколько орудий, но они не умели их употреблять. Опасаясь потерять орудия в открытом бою, они обыкновенно ставили их на таком дальнем от нас расстоянии, что выстрелы не наносили нам никакого вреда. Как только замечали, что против орудий направлены войска, черкесы тотчас же свозили их с позиции и скрывали.

Русский отряд, двигавшийся в земле черкесов и убыхов, почти никогда и нигде не видал неприятеля; но там, где он проходил по местности закрытой или пересеченной, там сыпались на него пули градом и свидетельствовали о близком присутствии невидимого врага. Поворачивать отряд в ту сторону, откуда направлены были выстрелы, считалось, с нашей стороны, бесполезным и не ведущим к цели, потому что, с поворотом отряда, черкесы исчезали и появлялись с боков и с тыла. Таким образом, действуя наступательно, отряд принужден был обороняться со всех сторон, двигаться продолговатым ящиком, в середине которого были обоз и артиллерия, а по бокам войска, и для нанесения вреда неприятелю ему оставалось одно средство: идти вперед, по раз [312] избранному направлению, разорять на пути аулы и истреблять запасы сена и хлеба.

Черкесы и убыхи не укрепляли своих аулов и защищали их только при нечаянном нападении, а в противном случае выселялись заранее в горы и леса. Турлучные постройки дома туземцу ничего не стоили, и потому он бросал их без защиты и сожаления. Абадзехи переселялись даже и не дождавшись нашего нападения, а периодически, с наступлением каждой осени. Сознавая, что русские с успехом могут сделать набег в их землю только осенью и зимой, когда все реки проходимы вброд, и обнаженный от листьев лес не скрывал более неприятеля от атакующих войск, пограничные абадзехи уходили на зиму с берегов Курджипса и Схагуаши (Белой) в глубину лесов и ущелий. Там они строили себе временные аулы по неприступным оврагам, лежавшим далеко в стороне от дорог, удобных для движения артиллерии, без которой действовать против них было невозможно. С наступлением лета, недостаток воды заставлял их снова переселяться на прежние места, на берега больших рек; но тогда они поселялись около них смело, не боясь нападения, обеспеченные защитою полноводья и непроницаемою зеленью своих громадных лесов. Переселение на зимние места начинались после жатвы, перевозимой прямо в лес, на новые места. Уложив свои небольшие пожитки и выломав двери, окна и столбы, подпиравшие крышу сакли, абадзех готовился к переселению. С наступлением ночи, запрягались в арбы волы, и аул переселялся. Передвижение делалось всегда ночью для того, чтобы кто-нибудь не подсмотрел арбяного пути, ведущего к месту переселения. На арбах везли имущество, жен и детей, а по обе стороны поезд сопровождали пешие и конные черкесы. Перед утром арбы останавливались в глухом лесу, где-нибудь на дне глубокого оврага, по которому протекает небольшой ручей. Переселенцы весь первый день употребляли на разбор привезенного имущества и кое из чего делали навесы для женщин и детей; сучья, солома, ковры и бурки — все пускалось в ход. С наступлением утра следующего дня, топоры стучали по деревьям: черкесы рубили лес и строили сакли.

Подобного рода сооружение не требует ни большого труда, ни долгого времени. Установили ряд столбов — рассказывает очевидец — образующих параллелограмм, от десяти до пятнадцати шагов в длину и восемь или десять шагов в ширину; промежутки между этими столбами забрали плетнем, обмазанным глиной, перемешанною с [313] рубленою соломой; на столбы положили балки для утверждения на них стропил; крышу покрыли камышом или соломой — и дом готов. Потолка и деревянных полов не было. Вместо пола служила земля, убитая глиной и песком. Лицевая сторона дома обозначалась дверьми и небольшим окном, помещаемыми по обоим концам стены; между ними устраивалось полукруглое углубление в земле, которое заменяло очаг, с привешенною над ним высокою плетневою трубой. Возле окна, вдоль короткой стены, пол имел небольшое возвышение: это было почетное место, предназначенное для гостей».

Устроив все это, черкес находил, что ему и тут так же хорошо, как и на прежнем месте, и потому редко защищал аул, зная, что еще найдется много мест, удобных для поселения. Защиту аулов от набегов наших войск они считали делом весьма обыкновенным и неважным, от которого освобождались только дряхлые старики, да женщины, обязанные спасать детей и укрывать имущество в соседнем лесу.

Существенное наказание достигало своей цели только тогда, когда наши войска, предав пламени строения, угоняли в то же время скот. В таком случае, черкесы старались вознаградить свою потерю кражею или отгоном скота у казаков и затем, построив сакли в более глухих и отдаленных местах, забывали о бедствии, нанесенном им разорением аула.

Во время наступления наших отрядов, черкесы, скрывшие свои семейства, имущество и скот в лесах, переводили их с места на место, смотря по движению наших отрядов. Поставленные на всех высотах пикеты их наблюдали за движением отряда и извещали окрестность, которой угрожала опасность, посредством огней на тех высотах, по направлению которых двигался русский отряд.

Когда же мы возвращались, то черкесы, успокоенные на счет целости того, что составляло их имущество, стекались со всех сторон и сильно напирали на отряд. При отступлении в особенности необходима была, с нашей стороны, большая осторожность, потому что черкесы всегда преследовали отступающих с истинным бешенством.

Не защита аулов и имущества составляли славу черкеса, но слава наездника, и эта слава, по мнению народа, приобреталась за пределами родины. Отдавая преимущество набегу перед защитой, редкий горец не участвовал в составе хищнической партии. Самое главное достоинство они приписывали себе в набегах на нашу линии, и надо сознаться, что подобными набегами долго и удачно [314] тревожили русские пределы. Малые партии их были для нас гораздо опаснее, чем сбор в несколько тысяч человек. О больших скопищах мы всегда узнавали заранее, имели время собрать войска, и потому победа всегда оставалась на стороне русских. Сами черкесы не любили действовать наступательно большими массами, потому что подобные предприятия редко им удавались при той разрозненности, которая существовала у них не только между племенами, но и между отдельными родами. Если бы все племена черкесов соединились вместе, то, при взаимном согласии, могли бы выставить около 50 тысяч всадников, и, при единодушном действии, могли бы нанести нам много вреда; но единодушия у них и не было. Привыкнув к политической раздельности, черкесы подчинялись только своему предводителю и не признавали власти другого из соседнего общества. К тому же сбор малой партии не губил времени на совещания, и в случае удачи каждый участник мог рассчитывать на большую долю добычи. Оттого в больших сборищах уже при самом начале редко встречалось согласные; в них было столько же голов для совета, сколько рук для боя. Дюбоа-де-Монперё говорит, что на подобных совещаниях князья и дворяне употребляли только им одним известный язык, называемый шакобза и неимеющий никакого сходства с обыкновенным разговорным языком. Народу не позволялось говорить на этом языке.

Большое сборище, от трех до четырех тысяч человек, ежегодно и аккуратно собиралось два раза в год: один раз весною, другой осенью, в октябре или в ноябре. Для этого необходимо было довольно значительное время: ранее трех недель сбор не мог состояться. Недостаток продовольствия заставлял партии скоро расходиться, но бывали случаи, что скопище оставалось в сборе до шести недель. Большие партии преимущественно являлись на Лабу; главною же целью всех их стремлений был ставропольский или баталпашинский участок.

В наступательных действиях черкесов, в их вторжениях в наши пределы обыкновенно участвовали только одни охотники. Для хищнических набегов партии собирались или по взаимному соглашению участников, или по вызову охотников лицами пользовавшимися военною известностью, удальством и верными военными соображениями. Задумав набег на наши станицы или нападение на какой-нибудь русский отряд, искатель приключений возвещал о том или рассылал повсюду гонцов, приглашая храбрых джигитов (витязей) принять участие в славном и богоугодном [315] деле. Подобные предводители партий, чтоб собрать возможно-большее число участников, отправляли часто по краю певцов и импровизаторов, которые, воспевая славу их пославшего, воодушевляли народ до такой степени, что он толпою спешил под знамена вызывавшего. Только испытанный в счастье наездник, хорошо знакомый с местностью оборонительной линии и привычками казаков несших кордонную службу, мог назваться таматой — старшиной или дзепши — предводителем партии.

Охотники попытать счастье собирались в тот аул, где жил предводитель, и размещались по соседним саклям; почетные наездники были гостями самого предводителя. Последний приводил собравшихся к присяге на коране в том, что они будут ему повиноваться, не покусятся на измену и станут довольствоваться равною добычею. Тут, с одной стороны, являлась власть, а с другой добровольная подчиненность, понимаемая черкесами по своему, совершенно иным образом. Партия составлялась из числа желающих; все они отправлялись охотно, без принуждения, и потому полагали, что от доброй воли каждого зависело участвовать в походе или отказаться от него. В этом отношении у черкесов не существовало никаких побудительных мер. Оттого часто случалось, что многочисленная партия собравшихся на хищничество, еще во время движения к предназначенной цели, «таяла как ком снега», потому что каждый считал себя в праве покинуть ряды, когда ему вздумается, и пуститься на новое предприятие, по его собственному усмотрению. Таким образом из одной партии образовывалось иногда несколько партий и задуманное, по понятиям черкесов, громадное дело оканчивалось или ничем, или неудачею. Кабардинцы и убыхи, предоставлявшие своим предводителям право наказывать ослушников, стояли на высшей степени военного развития, чем все остальные племена черкесского народа.

Набеги черкесов на нашу линию были не что иное как частные предприятия для добычи, невоспрещаемые народными постановлениями, но, вместе с тем, и не служившие выражением политического действия целого народа. Каждый человек, имевший право употреблять оружие по своему произволу внутри края, тем более имел право употреблять его против неприятеля. «Только большие народные предприятия, решаемые в народных собраниях, как, например, нападение на наши укрепления и станицы, составляли, в собственном смысле, проявление общей народной воли и действия политического права войны». [316]

В частных предприятиях партий, лицо, вызвавшее охотников и принявшее на себя предводительствование партией, по обычаю черкесов, должно было держать в тайне все свои намерения и отвечало за успех предприятия. К сохранению тайны приучили горцев их же собственные лазутчики, которых среди народа легко было добыть и иметь нашим начальникам постов и линии. Корысть, родовая месть или канла, ревнивость к славе своего товарища, сплошь и рядом были достаточными причинами, чтобы выдать своего соотечественника и предупредить русских о его намерениях вторгнуться в наши пределы.

В день выступления хищнической партии в поход, предводитель (дзепши или тамате) давал обед, угощал своих сотоварищей и производил гадание на кости. Если гадание было благоприятно — партия выступала; если нет, то ожидала лучших предсказаний.

Условившись со всеми о месте последнего привала, поблизости наших границ, тамате прощался с партией на правой стороне реки Белой и отправлялся в гости к одному из своих предводителей-кунаков, живших в мирном ауле. Здесь он скрывался от множества глаз русских лазутчиков.

«Собрав нужные сведения относительно предпринятого хищничества и пригласив мирного горца в соучастники, тамате делал значительный заворот от аула в камыш или трясину, где поджидали его товарищи».

Отдельные хищнические предприятия совершались или пешими партиями от 5 до 10 человек, или конными от 20 до 30 всадников. Первые, пробравшись незамеченными кордоном в наши пределы, скрывались по нескольку дней в лесах, растущих по Кубани, выжидали там удобного случая и довольствовались захватом нескольких штук скота или пленением нескольких человек. Конные же партии прокрадывались, для совершения хищничества, в нескольких десятках верст от кордона, как, например, в ногайских степях. Пешие партии преимущественно появлялись с апреля и по сентябрь; конные же, большею частью, в сентябре, октябре и даже декабре, когда вода в реках бывает не так высока, а ночи длинны и темны. Но из этого не следовало, чтобы хищники не появлялись и в другое время. Только то время года, когда на Кубани шел лед, или когда река замерзнет, но не крепко, считалось безопасным от хищнических нападений. После же сильных морозов, когда Кубань [317] замерзнет столь крепко, что сообщение по льду делается безопасным по всем направлениям (Замерзание Кубани до такой степени, чтобы можно было ходить или ездить по льду, бывает весьма редко. Значительная партия закубанцев, сделавшая в 1849 году нападение на станицу Васюринскую, прошла через Кубань по льду.), число хищнических партий значительно увеличивалось.

Собираясь в набег, черкесы отлично подготовляли лошадей для производства дальних и быстрых передвижений — подъяровывали их как для призовой скачки. За несколько дней до предполагаемого трудного похода, черкес переставал кормить свою лошадь сеном или давал его очень мало; ежедневно лошадь водили под попонами и купали по нескольку раз в день. От такой гигиены лошадь становилась тонка, жилиста и способна к перенесению значительных трудов в походе. Второю заботою черкеса, собиравшегося в поход, было заготовить побольше патронов и осмотреть швент — бурдюк или тулук. Употребляемые черкесами бурдюки были преимущественно бараньи или козьи, обращенные шерстью внутрь, а снаружи или осмоленные, или обмазанные жиром, или покрытые каким-нибудь другим веществом, не пропускающим воды. Такой бурдюк имел два отверстия: одно для надувания его, другой для вкладывания одежды, оружия, чуреков или другой пищи. Конные черкесы всегда брали с собою по два бурдюка, а пешие шли иногда и с одним.

Во время набегов, хищники избегали встречи с нашими войсками, нападали на одиночных людей или на небольшие партии, чтобы взять пленных или отбить скот. По большей части, ночью они прокрадывались через реку Лабу на Кубань. Главным путем вторжения было волнистое пространство, ограниченное на реке Лабе бывшим Ахметовским укреплением и Подольским постом, а на Кубани укреплением Каменною Башнею и Беломечетскою станицею.

Подойдя ночью на довольно-близкое расстояние к берегу Кубани, партия скрывалась днем где-нибудь в балке и никогда не приступала тотчас же к переправе через реку, но, предварительно, засевши в скрытых местах, осматривала берега реки, место удобное для переправы и наблюдала за действиями кордонной стражи. Наблюдения преимущественно заключались в высматривании, где ложатся секреты и когда посылаются наши разъезды, на что иногда употреблялось черкесами по несколько суток, в особенности если лес, балка или кустарник дозволяли незаметно укрываться.

Подобные наблюдения лежали на обязанности предводителя. Он [318] был полный глава и распорядитель. Он ехал впереди всех, а по бокам его несколько сотоварищей; остальная партия, разделившись на кучки, ехала произвольно. Предводитель партии то скакал вперед, приникнув к седлу, или поднявшись на стремена, то из-за кургана окидывал местность привычным и опытным глазом, то вдруг прикладывал к губам палец — и вся партия останавливалась. Предводитель указывал на землю — и все слезали с коней; махал к себе — и вихрем скакали к нему наездники.

Успех партии давал предводителю две доли из добычи, славу, знаменитость и доверенность; неудача была позором для него и, случалось, влекла за собою смерть предводителя.

С приближением к цели предприятия, предводитель, заметив что-либо сомнительное или подозрительное, слезал с коня, взбирался ползком на ближайший курган, с которого осматривал окрестности, и если замечал наши пикеты, то бросал вверх свою шапку, а сам кубарем скатывался с кургана. Эта хитрость употреблялась с целью ввести в обман наши пикеты и заставить их думать, будто птица слетела.

При отдыхе, когда партия располагалась в лощине и окрестная местность не дозволяла скрыться сторожевому черкесу, из травы приготовлялся сноп, под прикрытием которого караульный полз на удобное место и, спрятавшись в траве, лежал незамеченным.

Во время ночных движений, порядок марша изменялся: боковые патрули съезжались к партии и все держались близко друг друга, из боязни растеряться: один только предводитель, в нескольких сотнях шагов впереди, ехал со взведенным курком, прислушиваясь к малейшему шороху и не сводя глаз с ушей своего чуткого коня. Глухой свист, по условию, распоряжался всеми движениями партии. Во время ночных отдыхов, партия окружала себя караульными, которые, залегши по тропинкам и дорогам и приникнув ухом к земле, отлично отличали бег лани от конского топота.

Переход через Кубань совершался преимущественно по ночам.

С наступлением ночи начиналась переправа, которая производилась различно, смотря по тому, сколько у каждого из хищников было с собою бурдюков. Если их было по два, то, уложив в них исподнее платье, чуреки и другую пищу, через особо-назначенные для того отверстия, которые, накрепко завязав и надув каждый швент через другие узкие отверстия, привязывали под [319] передние лопатки лошадей. Когда это было исполнено, черкесы в полном вооружении, имея ружья на изготовке в правой руке а боевые патроны заткнутые вокруг папах, надетых на головы садились на своих коней и начинали переправу, следуя один за другим и имея впереди себя тамате.

Пешие черкесы и конные, имевшие с собою по одному бурдюку переплывали реку, привязывая их к своим спинам. В бурдюке пешего черкеса, кроме платья и пищи, укладывались кинжал, пистолет и патроны; ружья вкладывалась только по замок, ствол же оставался снаружи, а иногда привязывался, вместе с шашкою поверх бурдюка. Чтобы вода не могла попасть в дуло ствола, он затыкался и обвязывался. Бросившись в воду, хищники, течением воды, в несколько минут выносились на правый берег реки, причем конные иногда тащили за повод и своих лошадей. Те же из пеших хищников, которые брали с собою по два бурдюка, почти никогда не имели ружей, а имели шашку, перекинутую через плечо, пистолеты и кинжал, уложенные в бурдюках, которые подвязывались или под мышками, или по бокам.

Первым делом после переправы было одеться, вооружиться и осмотреть окружающую местность. Переправа партии через Кубань и проход незаметно мимо секретов составляли дело самое трудное и опасное. Здесь-то выражались вполне ловкость, смелость и предприимчивость. С какой тишиной должно было все это совершаться! Малейший плеск воды, фырканье лошадей — в особенности при изменении направления — лишний секрет, выставленный на берегу, не только уничтожал замысел хищников, но и наносили им конечное поражение: одни тонули в реке, другие погибали от пуль и шашек казаков.

В апреле 1834 года, двадцать восемь человек пеших закубанцев задумали переправиться через Кубань, с целью пробраться на воровство в наши пределы между станицами Невинномысскою и Барсуковскою.

Была темная, мрачная ночь; нависшие тучи усиливали темноту; по временам блеск молнии освещал окрестную местность. Дождь падал редкими, но большими каплями. Несмотря на ненастье, донские казаки Жирова полка, занимавшие кордон по Кубани, бодрствовали, и удвоенные секреты, как бы по предчувствии, до того были настороже, что даже имели ружья на изготовке. Такие меры предосторожности, переходившие даже за пределы обязанности кордонной службы, были основаны на положительных сведениях [320] наших лазутчиков, которые определили не только время, но и место переправы хищников.

Было за полночь. Черкесы начали переправу против нашего главного секрета, состоявшего из шестнадцати человек, поставленных в том месте, где Кубань делает изгиб. По быстроте течения Кубани в этом месте и крутизне берегов, хищники не могли иначе выйти на берег как несколькими саженями ниже, и потому в том месте был положен другой секрет из десяти казаков. Большая часть партии была уже у нашего берега, когда молния осветила не только хищников, но и ружья наших казаков. Раздались, почти одновременно, два враждебных взаимных залпа, а вслед за тем крики ура! нижнего залога, бросившегося в Кубань.

Передние хищники, поражаемые шашками и кинжалами наших казаков, бросившихся в воду, а задние пулями, все погибли, за исключением четырех, успевших переправиться обратно; с нашей же стороны два казака были убиты и три ранены.

Для переправы через Кубань черкесы избирали обыкновенно самые ненастные и бурные ночи, когда свист ветра и шум волн заглушали все их действия.

Переправа совершена удачно. По выходе на берег, тамате обязан был удостовериться, нет ли где-нибудь, поблизости от переправы, секрета заложенного кордонным начальством. Для этого он употреблял всевозможные хитрости: покрикивал разными голосами лесных птиц или зверей, бросал вперед, вправо и влево камешки или небольшие комья грязи, и, обратившись весь в слух, прислушивался, не пошевельнется ли или не заговорит ли где-нибудь поблизости человек. Ничего не слышно... Партия прошла незамеченною нашими секретами и не осталось никаких следов ее переправы; дождь залил их сакму или путь следования, так хорошо отличаемый нашими линейными казаками. Если бы не дождь, то бдительный разъезд, посылаемый с каждого поста на рассвете для осмотра местности, обратил бы на это внимание и открыл бы переправу. Залегши в кустах, черкесы ожидали наступления ночи. Днем хищники не предпринимали нападений даже и в том случае, если бы, к их счастью, казачий табун находился на самом близком расстоянии от места засады. Но как только наступали сумерки и табунщики располагались ужинать, хищники садились на коня, производили несколько выстрелов, и поднятый табун стремглав летел в Кубань за [321] вожаком — уазе, имевшим сноровку сразу попасть на заранее избранное место переправы. Первый привал делался только за Лабой, в месте безопасном, где-нибудь на лесной поляне, поблизости источника.

«Группа измученных дорогою пленных» — говорит г. Каменев, описывая бивуак горцев — «в числе которых взрослые мужчины были связаны, сидела окруженная кострами; женщины, захваченные без детей, рыдали, утешаемые, на непонятном языке, караульными; те же, у которых были дети, скрепя сердце утешали и баюкали плачущих детей. Рогатый скот и лошади, оцепленные также караулом, теснились в кутку поляны, лишенные, в видах сохранения здоровья, воды и корму. Положив морды друг другу на спину, животные жадно втягивали сырой лесной воздух и стояли как вкопанные. Возле прочих костров лежали на бурках раненые хищники, раны которых уже были перевязаны; далее, в неосвещенном месте бивуака, под деревьями, на сучьях которых повешено было оружие, лежали трупы убитых хищников, завернутые в бурки и тщательно увязанные; их окружали товарищи одноаульцы. По прибытии всей партии, дзепши (предводитель), обезопасив бивуак секретами, отдавал лошадь, снимал оружие и шел к убитым — почтить их славную смерть поклонением. Посидев возле каждого трупа несколько минут с поникшей головой, он уходил опечаленным. После него то же благоговейное поклонение мертвым делалось и другими наездниками всей партии. Самым оживленным местом бивуака было то, где зарезанная во имя Аллаха скотина, едва выдержавшая перегон, раздавалась приходящим».

По черкесским военным установлениям, если бы партия была застигнута и окружена, то предводитель должен был скорее погибнуть, чем бежать, оставляя своих товарищей на произвол судьбы. Так погиб, окруженный казаками, Магомет-Аш, в 1846 году, хотя имел полную возможность уйти один. Предводитель, всегда следовавший впереди партии, при проходе через наш кордон, в случае открытия хищников, первый поражался пулею или шашкою казака. По этой причине, черкесы постановили правилом, при разделе добычи, уступать предводителю больший и лучший пай.

Бегство открытой партии не считалось у черкесов стыдом, лишь бы только она, при первой возможности, оправилась и, [322] занявши удобную позицию, опять начала драться. Зато считалось постыдным, если партия, застигнутая врасплох, отдавала без боя добычу, или, вступив в дело с неприятелем, не выносила из боя тел убитых своих товарищей.

Попасть в руки противника живым и быть взятым в плен считалось верхом бесславия, и потому нам весьма редко удавалось брать пленных.

Набеги черкесов малыми партиями отличались удивительною быстротою и смелостью. Однажды братья Карамурзины, в длинную осеннюю ночь, переправились, с десятью только всадниками, через Кубань у Прочного Окопа, и проскакав за Ставрополь к селению Донскому, на Тагиле, к рассвету очутились опять за Кубанью, близ Невинномысской станицы, сделав, в продолжении четырнадцати часов, более ста шестидесяти верст.

«Абреки, решавшиеся на подобные дела, были люди известные своею храбростью и ловким наездничеством: казаки знали их и сильно опасались. По кавказскому обыкновению, при появлении неприятеля в каких бы то ни было силах, казаки с ближайшего поста должны были завязать с ними перестрелку, следить за ними неотступно и, своим огнем, обозначать направление партии. Казаки из ближайших станиц и со всех окрестных постов скакали во весь опор на тревогу и немедленно вступали в дело».

Таким образом, в продолжение десяти или двенадцати часов, на каждом пункте кордона могли собраться от шести до восьми сот казаков.

«Бывало, сотня или две линейных казаков смело бросались в шашки и врезывались во вдвое сильнейшую неприятельскую толпу; но случалось, что те же сотни не решались атаковать холодным оружием несколько десятков абреков и стреляли в них издали, зная, что в рукопашном бою их жизнь можно купить лишь дорогою ценой. Окружив абреков, казаки истребляли их до последнего человека; да и сами абреки не просили пощады. Видя отрезанными все пути к спасению, они убивали своих лошадей, за телами их залегали с винтовкою на присошке и, отстреливаясь пока было возможно, выпустив последний заряд ломали ружья и шашки и встречали смерть с кинжалом в руках, зная, что с этим оружием их нельзя схватить живыми».

По черкесскому взгляду на военное дело, всадник, потерявший лошадь, не жилец на этом свете: он будет драться пеший до [323] последней возможности и с таким ожесточением, что заставит наконец убить себя («Об образе войны вообще на Кавказе и в особенности на кавказской линии», рукопись обязательно доставленная мне П.В. Кузьминским. — Краткое описание восточного берега Черного Моря Карлгофа (рукоп.). Текущ. дела шт. Кавк. воен. округа. — Новейшие географичес. и историч. сведения о Кавказе С. Броневского ч. II изд. 1823 г. Воспомин. Кавказ. офицера «Русский Вестн. 1864 г. № 10 и № 11. О политическом устройстве черкесских племен Карлгофа «Русский Вест.» 1860 г. № 16. О натухажцах, шапсугах и абадзехах Л. Люлье. Запис. Кавк. от. Рус. геогр. общ. кн. IV изд. 1857 г. Бассейн Псе-купса. Николая Каменева. Кубанские Войсковые Ведомости 1867 г. № 49. Очерк горских народов правого крыла кавказской линии. «Воен. Сбор.» 1860 г. № 1.).

На укрепления черкесы редко отваживались нападать; но на восточном берегу Черного Моря бывали примеры отчаянных их штурмов, особенно убыхами. Так, в 1846 году они днем напали на форт Головинский тремя партиями, которые были посажены по два всадника на каждую лошадь. Две из этих партий, подскакав к самому укреплению, под картечным огнем — одна партия девяти, а другая трех орудий — спешились, перебрались через волчьи ямы, ров, палисад и вскочили на бруствер, но были отбиты.

Убыхи вообще отличались в набегах своею дерзостью, и между черкесами были известны как люди необыкновенно храбрые и энергичные. Славу свою они поддерживали постоянным хищничеством у разных племен черкесского народа. Перевалившись через главный хребет, они хищничали у махошевцев и у верхних абадзехов. У убыхов существовала особое сословие хищников: унару, доморазрушители. Пария унару, в пять или шесть человек, ночью врывалась в аул, бревном выбивала двери сакли, резала сонных жителей, забирала их в плен, грабила имущество, и пока соседи проснутся, унару уже исчезли и с пленом, и с добычей.

Слава и военная репутация убыхов поддерживались благодаря лучшей их военной организации, дававшей им превосходство при всех столкновениях с соседями. Перед выступлением своим в поход, что бывало обыкновенно зимою, в составе большой партии, убыхи выбирали себе предводителя. Последним мог быть только человек известный своею храбростью, который бывал уже в нескольких походах в звании простого воина, потом, предводительствуя небольшими партиями, от десяти до тридцати человек, показал мужество и распорядительность. Предводитель должен был быть крепкого телосложения, в состоянии переносить холод и голод, чтобы служить примером для всех остальных.

Во время похода предводитель пользовался безусловным [324] повиновением своей партии; каждый член ее обязан был следовать за ним всюду. Предводителю предоставлялось действовать по своему усмотрению и не открывать заранее никому своих намерений. Каждый терпеливо переносил от него брань и даже побои, на которые, в обыкновенное время, убых, не признававший никаких властей, ответил бы кинжалом.

Местом сбора партии назначалось обыкновенно необитаемое ущелье, неподалеку от последней деревни, за которою начиналось владение той страны, куда предназначен набег. Только дряхлые старики и малые дети не участвовали в походе. Каждый обязывался иметь с собою необходимую одежду, состоявшую из бурки, башлыка, полушубка, двух или трех пар обуви из сыромятной воловьей кожи, двух или трех пар толстых носков, сшитых из войлока или из толстого горского сукна. Продовольствие такой партии обыкновенно составляли: гомия (пшено), копченое мясо, сыр, масло, перец, соль и тесто вареное на меду. Все продовольствие каждый, кроме предводителя, нес на себе, на целый месяц.

Когда, бывало, партия соберется и составит скопище от 800 до 3,000 человек, тогда предводитель отправлялся на место сбора, где осматривал платье и провизии собравшихся. Тех, у которых оказывался недостаток в одежде и положенном числе продовольствия, изгоняли из отряда самым постыдным образом. Вмести с тем, поверялось число людей в партии. Предводитель пропускал всех поодиночке между двух человек, поставленных друг против друга и державших палку, поднятую выше головы. По мере того как воины проходили поодиночке под палкою, предводитель их считал: это называлось подпалочною поверкою. Иногда же, вместо такой поверки, предводитель приказывал прислать к себе от каждой партии одного селения столько камешков или зерен, сколько находилось в ней человек, и, по числу камешков, определял общий состав сборища. После поверки прежде всего назначались люди в состав авангарда и арьергарда.

Собранная партия делилась на части: люди одной деревни, числом от десяти до ста человек, составляли особую часть или, по выражению убыхов, отдельный огонь, получавший название по имени деревни или целого околодка. Каждый отдельный огонь имел своего старшину, обязанного делать наряды, вести очередь и, в важных случаях, приходить к предводителю за получением приказаний и для совещаний. Отделение или огонь выбирали и назначали из среды себя кашеваров, дровосеков и род вестовых, [325] посылаемых каждое утро и вечер к предводителю, для получения от него приказаний и распоряжений. Кашевары, кроме стряпни, обязаны были нести на себе котлы, в которых варилась пища для целого отделения; дровосеки заготовляли дрова, расчищали места занесенные снегом, строили на них шалаши, и вообще исполняли все работы по разработке дорог. Молодые люди, по обычаю, прислуживали старикам, потому что прислуги никому иметь с собою не полагалось.

Кашевары принимали ежедневно провизию от каждого отдельного воина, поровну, и приготовляли общую пищу для всех лиц, составлявших отдельный огонь. Пищею служили крутая пшенная каша, суп из мяса и пшена, приправленный стручковым перцем. Суп этот, в котором чувствовалось изобилие перца, заменял убыхам водку, согревал и укреплял их организм. Расходовать провизию, без ведома целого отделения, строго воспрещалось, а кто расходовал ее тайком, тот подвергался большому стыду; подобные поступки, по народному суеверию, считались вдобавок дурным предзнаменованием неудачи или какого-нибудь несчастья.

В походе убыхи следовали в две шеренги или, лучше сказать, по два человека рядом, одна пара за другой довольно близко и плотно. Переход с места на место строго воспрещался.

В местах безопасных, авангард и арьергард следовали вместе со всею партией; в противном случае отделялись на полверсты, а иногда и более. Авангард высылал тогда вперед себя еще нескольких человек для осмотра дороги, леса, оврагов, и высланные люди о всем замеченном доносили авангарду, а последний предводителю. В случае затруднения в пути от свежевыпавшего или таящего снега, пять или шесть рядов с правого фланга надевали лыжи (они должны были быть у каждого) и ими протаптывали дорогу для остального отряда.

Места ночлегов определялись заранее, до выступления в поход, преимущественно в местностях малодоступных, гористых, где были лес и кустарник. С прибытием на ночлег, если он находился в безопасном месте, все снимали с себя тяжести, устраивали шалаши, заготовляли дрова и разводили огонь. «Шалаши всегда устраивались в виде четырехугольника, наподобие нашего каре, и наружную их сторону оставляли открытою, чтобы, в случае тревоги, можно было без замешательства стать в ружье».

Если партия проходила по таким местам, где можно было ожидать неприятельского нападения, то, версты за четыре от места [326] назначенного для ночлега, она останавливалась и посылала разузнать и осмотреть местность. Только по донесению посланных о совершенной безопасности, партия отправлялась на самое место.

Авангард и арьергард тотчас же образовывали пикеты и занимали все проходы; они оставались на этих местах до тех пор, пока люди, назначенные в ночной караул, не обогревались и не насыщались. Предводитель, осмотрев предварительно пункты назначенные для пикетов, собирал к себе караульных, сам разводил их на посты и спускал с постов авангард и арьергард. Летом или в небольшие морозы зимою, караулы оставались всю ночь без смены; в противном случае, сменялись два или три раза.

С рассветом, партия выступала в поход; дневки делались очень редко и только при ненастной погоде, и тогда выжидали ведра, оставаясь на месте иногда несколько дней и даже целую неделю. Благоприятною же для походов погодою убыхи считали ясные дни и крепкие морозы.

Подойдя к месту назначенному для грабежа, партия останавливалась в расстоянии одного усиленного перехода, выбирала хорошую позицию, и если вступила на нее перед вечером, то не оставалась ночевать, а отдохнув немного и поужинав отправлялась далее. Но если прибывали на ночлег поздно вечером, так что до рассвета не успевали дойти до места грабежа, то останавливались ночевать и выступали уже на другой день вечером. Убыхи делали нападение только ночью, за полчаса до рассвета. Перед нападением предводитель делил всю партию на три части; первые две предназначались для нападения и составлялись из самых отборных, а третья часть, из стариков, молодых, кашеваров, дровосеков и т. п., образовывала резерв и оставлялась на месте ночлега, со всеми лишними тяжестями. Из первых двух частей формировались авангард, арьергард и собственно часть для грабежа. Убыхи всегда действовали массою и особенно хорошо дрались в открытом поле. Они атаковали всегда рядами в две шеренги, имея впереди авангард, по середине грабителей, а сзади арьергард. Подойдя к деревне, авангард разделялся направо и налево, обходил беглым шагом деревню и останавливался, составив около деревни густую цепь.

Партия грабителей, разделившись на кучки, человека по четыре в каждой, бежала в дом, вязала, резала и грабила. Нападения убыхов бывали непродолжительны. Через полчаса или через три [327] четверти часа, начиналось отступление: авангард обращался в арьергард и удерживал натиск неприятеля, а бывший арьергард составлял сплошную массу для прикрытия добычи.

С пленными убыхи поступали человеколюбиво, давали им свою одежду и обувь; при остановках партии на ночлег или дневку, отделяли мужчин от женщин, и поручали последних надзору добросовестного старика и в помощь ему назначали караул. Лекарь осматривал раненых, давал лекарства, а предводитель назначал людей к носилкам раненых и убитых. Обязанность носильщиков считалась почетною и от нее никто не отказывался.

Достигнув сборного места, партия делила добычу.

Из толпы выходил старый седой воин и произносил благодарственную молитву за дарованную победу и хорошую добычу, а затем начинался дележ. Произносившему молитву выдавалась одна из лучших вещей; предводитель выбирал себе пленного или пленницу, и по одной вещи из ограбленных предметов одного рода. Остальная добыча делилась поровну; но кашевары и дровосеки получали менее. На долю убитых или взятых в плен, назначались две части и передавались их родственникам. Остатки от раздела назначались на поминки убитых и на выкуп пленных. Никогда не случалось, чтобы убыхи захватили в плен столько человек неприятелей, сколько было участников похода, и тогда, для раздела пленных, партия делилась на столько частей, сколько пленных, и каждая часть получала по одному. В таких случаях, пленный обыкновенно продавался и вырученные деньги делились поровну между лицами, на долю которых достался пленный.

Черкесы не держались этого правила. По их установлению, тот, кто, во время боя, первый овладеет пленным, тот и считался полноправным его владельцем. Если этот пленный будет пойман кем-нибудь во время бегства из дома своего господина, то возвращается сему последнему, а поймавший его в вознаграждение получает быка (цю).

В обращении с пленными черкесы не отличались, подобно убыхам, особою гуманностью. Если пленный был русский, и притом из дворян, то его сажали в яму, держали в цепях и кормили весьма дурно. К этому их побуждала, с одной стороны, надежда получить выкуп, а с другой опасение, чтобы пленный не убежал.

— Не огорчайся тем, — говорил черкес своему пленному, — что я хочу тебя приковать. Если бы ты был девка, так мы отдали бы тебя караулить женщинам; но ты мужчина: у тебя есть усы и [328] борода; ты будешь стараться обмануть нас... Мужчину, который родился не рабом, можно удержать в неволе только одним железом.

Черкесы были убеждены по опыту, что русский дворянин, как они звали наших офицеров, не забудет никогда своего происхождения и места занимаемого в обществе, и потому за пленными такого рода наблюдали весьма бдительно. Точно так же строго следили они и за пленным линейным казаком, зная, что он не оплошает и не уступит черкесу в ловкости и в умении убежать. Что же касается до крестьян взятых в плен, то черкесы обращали их в своих пастухов и земледельцев, а в случае принятия ими магометанства, женили и водворяли на хозяйство.

— Земледельцу, — говорили черкесы, все равно пахать, — что у русского, что у нас; а дворянину не все равно: он или умрет, или убежит.

Подходя к своим деревням с пленными и добычею, как черкесы, так и убыхи пели песни, стреляли, в знак победы и удачи (Этнографический очерк черкесского народа барона Сталя (рукоп.) Зимние походы убыхов на абхазцев. С. Завалбай. «Кавказ» 1852 г. № 33. Учреждения и народные обычаи шапсугов и натухажцев Л. Люлье. Запис. Кавк. отд. И. Р. Г. Общес. кн. VII изд. 1866 г. Воспомин. кавказского офицера. «Русский Вест.» 1864 г. № 11.).

У убыхов существовал особый способ сообщать родственникам об убитых. Один из односельцев, подойдя к сакле убитого или взятого в плен, становился на возвышенном месте и вызывал родственника убитого.

— Возвратился ли такой-то из похода? — спрашивал он вызванного.

Это означало, что того, о ком спрашивают, нет в живых, и тогда в семействе убитого начиналось оплакивание.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Н. Дубровин. «Черкесы».
«Военный сборник» № 3–6, 1870

© Текст — Н. Дубровин
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2008
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1870