ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Н. Харузин. «По горам Северного Кавказа».

Вестник Европы, 1888, № 10

Н. Харузин

ПО ГОРАМ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА

ПУТЕВЫЕ ОЧЕРКИ.

(Цель, преследуемая нашей экспедицией на Кавказ летом 1886 года, была чисто археологическая. Так как, сухой научный материал едва ли мог бы представить интерес для людей, не занимающихся специально археологией, то я и избегал в своем изложении перечня научных результатов, добытых нашей экспедицией. Если я в том или ином месте упоминаю об археологических разведках и находках, то стараюсь это делать лишь постольку, поскольку общие сведения об остатках старины на Кавказе могут интересовать неспециалистов. Главная цель «очерков» познакомить читателя с характером местности и природы в глубине гор, куда почти не проникали туристы, и представить в общих чертах характер и воззрения народов, с которыми читателю, даже бывавшему на Кавказе, приходилось сталкиваться лишь мимоходом. Но и в описании характера и быта пусть читатель не ищет строго научного материала; многих сторон жизни я вовсе не касался, стараясь оттенить лишь черты наиболее выдающиеся.)

Оглавление

Часть 1.

I. От Владикавказа до Шатоя.

II. В горах Чечни.

III. У ингушей.

Часть 2.

IV. У осетин.

V. В Балкарском обществе горских татар.

I.

От Владикавказа до Шатоя.

Наконец, все готово для поездки в Чечню: бумаги выправлены, лошади доставлены. Поездка обещала быть интересной; видеть горцев не в городе, а в самой трущобе гор, со всей их домашней обстановкой, со всеми мелочами жизни — да притом еще чеченцев, прославленных своей дикостью, воспетых русскими поэтами — все это обещало многое впереди. Кроме того, просто хотелось покинуть скучный Владикавказ.

Хотелось новых впечатлений, ощущений неизведанных. [483]

Рано утром уселись мы в почтовые тележки, и сильные, крепкие лошади быстро пронесли нас мимо бульвара, гимназии и магазинов, у которых только что начинали сновать полусонные лица армянских купцов. Наконец, промелькнули и последние здания города. Мы выехали на плоскость, которая, начинаясь далеко на севере, подкатывает свои зеленые травяные волны к могучему кавказскому хребту. Мы направлялись в Грозный. Утреннее солнце обливало ярким светом ровную плоскость, покрытую свежей, зеленой травою, испещренною цветами. Свежий утренний воздух бодрил и вливал силы для предстоящего пути. Необозримая гладь тянулась перед нами: казалось, ей и конца нет; а за нами возвышались могучие вершины главного кавказского хребта — внизу зеленого от девственных лесов, на вершинах покрытого вечными снегами; над всей панорамой гордо возвышал свою голову Казбек; утренние лучи ярко горели на снежных вершинах... Кругом все было мертвенно тихо. Лишь изредка коршун медленно опустится и сядет на телеграфный столб, хищно посматривая вокруг; изредка пролетит степная птица и скроется в густой траве, где копошится иная мелкая, но разнообразная фауна. Иной раз вдали покажется всадник — это горец, спешащий за чем-нибудь в город или из города. Лошадь его бежит шибко и ровно; спокойно и твердо сидит всадник на седле; бурка слегка развевается, изящно накинутый башлык покрывает голову всадника, лица его различить невозможно, но во всей его фигуре столько мужественности и, вместе с тем, столько грации и изящества, что невольно любуешься им. То здесь, то там мелькают мимо нас каменные столбы, поставленные или над могилой, или просто в память какого-нибудь народного героя.

Наконец, вдали показалось ингушское селение; среди домов кой-где мелькают деревья; чаще и чаще встречаешь и обгоняешь спешащих на работы местных жителей. Затем снова ровная местность; вдали по краям виднеются горы, кажущиеся небольшими возвышениями за отдаленностью, в степи встречаются курганы, могильные памятники некогда властвовавшего здесь народа и исчезнувшего теперь, не оставив по себе другого следа кроме огромных курганов. Ни предания, ни песни не знают, кто похоронен здесь, кому принадлежат эти огромные насыпи.

То же безлюдье и тишина. Солнце начинает печь, лошади [484] идут медленнее. Синева неба сгущается и темнеет. Душно, ни ветерка.

— Наденьте бурку и башлык, — говорит наш переводчик ингуш Саадула, который, несмотря на удручающую жару, сидит в бурке, бараньей шапке (папахе) и накрыт башлыком.

Я с недоумением посмотрел на него: и так невыносимо жарко, а он еще предлагает надеть шапку и башлык.

— Как наденете бурку и распахнете ее, солнце будет жечь бурку, а вам будет прохладно, так как будет продувать.

Я послушался и не раскаялся.

Плоскость мало-по-малу изменяет свой характер, хотя тот же простор впереди и те же огромные массы гор за нами, но трава уже не зеленая, нет пестрых цветов; кругом мертво; желтая выгоревшая трава покрывает и плоскость, и холмы, приблизившиеся с левой стороны к ней; холмы тянутся однообразной цепью; вершина цепи уставлена курганами; я насчитал их более 40; направо виднеется речонка, бедная водой, как и большинство рек Кавказа. За рекой синеет в отдалении лес. Изредка попадаются на пути повозки, запряженные волами, лениво везущими казаков с казачками из станицы в город. Встречаются иногда и казаки, едущие из станицы Червленной, славящейся своими красавицами. Женщины в этих повозках из Червленной покрыты большими платками, закрывающими все лицо, за исключением больших голубых глаз, с любопытством сверкающих на проезжающих из-под уродливой покрышки. Проедут — и снова все тихо, безмолвно; лишь изредка выглянет из-за травы голова дикого лебедя, боязливо посматривающего по сторонам; встретите вы в этой безмолвной, безлюдной пустыне массу хищных птиц, вьющихся с карканьем над полурастерзанным телом падшего коня, брошенного всадником.

На всем пути от Владикавказа до Грозного проезжаешь или оставляешь в стороне несколько селений ингушей и кабардинцев и казачьих станиц. Последняя в бытность мою не производили отрадного впечатления: несмотря на чистоту домиков и улиц, вся станица казалась вымершею, казаки ушли на работу; остались только старый да малый, и последних не было слышно: ни звонкого голоса детского, ни веселого хохота: жара заставила и их попрятаться по домам и в полусонном состоянии ожидать наступления вечера, когда снова можно будет [485] выйти на улицу и подышать свежим, прохладным воздухом. Жар мало-по-малу спадает; желтая трава окрашивается косвенными лучами солнца не то в золотой, не то в оранжевый цвет. Вдали виднеются колокольни — это Грозный.

Грязные немощеные улицы, шаблонный бульвар и обыденные безграмотные вывески (в роде: «зал для “стрыжки” и бритья»), бедные, низенькие домики — вот первое, что вы видите при въезде в Грозный. Проезжаешь мост: на мосту стоит группа горских евреев, переселившихся в Грозный из гор; несмотря на то, что горские евреи с незапамятных времен покинули Палестину (задолго до Рождества Христова), они сохранили типичные черты своих соотечественников, живущих в Польше и России; грязновато-желтый цвет лица и грустные черные глаза. Прожив много веков среди гор, евреи не утратили присущего соотечественникам их коммерческого духа, и теперь они держат в своих руках торговлю Грозного и Нальчика. Некоторые из евреев носят европейский костюм, другие — черкески. Но жизнь в горах все-таки наложила на них отпечаток: многие из них прекрасные наездники и неустрашимые джигиты. В Нальчике нам пришлось впоследствии познакомиться с одним молодым горским евреем, считавшимся лучшим и храбрейшим наездником, с которым не могли спорить природные горцы.

Где же остановиться на ночлег? Можно в гостинице, крайне плохой и грязной, или у местной обывательницы, отдающей проезжающим две маленькие комнаты; комнаты низкие, плохо освещаемые маленькими окнами, на которых стоят стереотипные горшки герани; зеркало, обезображивающее черты смотрящегося в него. Потолки выбелены и украшены лепной работой по средине и по углам: среди вычурных извивов орнамента вставлены маленькие пластинки хорошо вычищенной жести, что оттеняет узоры; это произведение персов, которые часто заходят в Грозный и славятся искусством исполнять лепную работу, В общем, комната довольно опрятна, если не считать клеенчатых диванов, в которых гнездятся тысячи насекомых. Вечером и ночью шел проливной дождь; грязные улицы и площади Грозного сделались едва проходимыми.

Я вышел на крыльцо от нечего делать; рядом из лавчонки слышатся веселые голоса и выглядывает на минуту то молодое, то старое лицо чеченца или ингуша. Все они говорят зараз, перебивая друг друга, стараясь как можно скорее [486] высказать свою мысль, и вдруг прерывают ее резким, беззаботным хохотом...

Наконец, лошади готовы, и мы, сидя в повозках, медленно двигаемся по грязным улицам Грозного, направляясь в Шатой. День был светлый. Солнце ярко светит на лазуревом небе. Ехать приходится все еще по плоскости, с желтой, безжизненной травой. Сделав несколько поворотов, дорога идет прямо у подножия довольно высоких холмов. На вершине одного из них возвышается громадный курган.

— Это могила калмыцкого хана, — говорит переводчик, — много с ним похоронено драгоценностей, много золотых, серебряных и медных блюд и чаш. Кабардинцы из соседнего аула пробовали копать и нашли несколько медных вещей.

Мы взобрались на этот холм по скользкой сухой траве, несколько раз скользя и спасаясь от падения только тем, что крепко цеплялись за низкорослый кустарник. Перед нами мелькали разноцветные ящерицы, достигающие здесь довольно значительных размеров, которые, заслышав тяжелый шаг человека, спешили укрыться между корнями кустарника. С кургана открывался вид на большое пространство. Справа — громадная плоскость; за нами ряд непрерывных холмов, а вдали перед нами синеют громады гор. Дальше, влево, виднеется кабардинское селение, а за ним узкая лента светлой Аргуни.

Проезжая мимо кабардинского селения, мы были окружены целой толпой больших и малых кабардинцев, высыпавших из селения с целью посмотреть на проезжих. Мы остановились, чтобы справиться, как нам ехать в Воздвиженскую станицу, чтобы осмотреть могилу калмыцкого хана; мы свернули с почтового тракта. Пока кабардинцы растолковывали нашим ямщикам дорогу, проф. М., глава нашей экспедиции, заметил в руках одного из мальчиков самодельный самострел довольно оригинальной работы. При посредстве переводчика он предложил мальчику продать ему свою игрушку. Мальчик охотно согласился и получил двугривенный. Лицо его засияло, он с восхищением смотрел на новенькую серебряную монету, лежащую на его маленькой загорелой руке.

— Сейчас видно сына мужика, — сказал переводчик.

— Почему это вы узнали его происхождение?

— Разве сын узденя согласился бы продать свою игрушку: он сам предложил бы ее в подарок, видя, что она нравится гостю.

Когда переводчик сообщил о том же кабардинцам, они [487] со смехом обратились к мальчику, который все еще не мог оторваться от вида двугривенного. Услыхав насмешки, мальчик поколебался, сделал даже несколько шагов вперед, чтобы возвратить монету, но не выдержал и, крепко сжав ее в руке, бросился бежать, преследуемый хохотом и старших, и своих товарищей.

От этого селения до Воздвиженской пришлось ехать то по болотистой почве, покрытой мелким ивняком, то по берегу Аргуни, которая, вырвавшись из горных теснин, разделилась на несколько узких потоков, быстро катящих свои волны по каменистому руслу. Наконец, и станица Воздвиженская; теперь уж и горы близки. Переменив на станции лошадей, мы двинулись дальше по гладкой дороге, которую, по мере приближения к горам, обступали все ближе густые кустарники; дикие яблони и грушевые деревья вместе с невысокими грабами и буками составляли почти непроходимую чащу. Горы, по мере приближения нашего, росли. По склону их ясно были видны огромные девственные леса, с вековыми деревьями, листва которых блестела самыми разнообразными оттенками — от темной зелени бука до светло-зеленой листвы ясеней и грабов; дорога, врезавшись в горы, перешла в шоссе. Едва въедешь в горы, как направо круто вьется узкая тропинка вверх; недалеко от шоссе тропинка делает крутой поворот и почти отвесно падает вниз. Мне говорили, что это место ознаменовано кровавым происшествием во время восстания Чечни. Отряд, посланный в Чечню, возвращался из гор на плоскость. Пройдя все препятствия, представляемые горами, отряд спускался по этой тропинке. Впереди шла пехота и благополучно спустилась на плоскость. За пехотой стали спускаться драгуны; они спешились и вели своих лошадей под уздцы. Между тем за поворотом скрылись чеченцы, которые, как только драгун, завернув за поворот, скрывался из глаз своих товарищей, убивали его на месте. Когда это было замечено русскими, они решились вступить в бой, предварительно послав одного из своих в догоню за пехотой с просьбою о помощи. С трудом пробрался посланный из гор и нагнал пехоту, которая тотчас же двинулась быстро на место резни. Но было уже поздно. Она застала лишь окровавленные трупы: все были перерезаны чеченцами, которые, совершив эту ужасную бойню, успели уже скрыться в горах.

Узкое шоссе небольшими, но довольно крутыми изгибами спускается к реке Аргуни, которая здесь, спертая скалами, [488] страшно шумит и мчит мутные волны на плоскость. За прекрасно построенным мостом шоссе начинает подниматься и затем вплоть до Шатоя идет то поднимаясь, то опускаясь, по правому берегу реки, вверх по течению. Незаметно вы поднимаетесь на значительную высоту. Слева отвесная стена, справа — отвесный обрыв, а внизу мрачно шумит Аргунь. За Аргунью снова обрывистые скалы, и только уж за ними виднеются горы, покрытые лесом. В иных местах ущелье переходит в узкую долину, заросшую густой, сочной травой; горы расступаются, скалы пропадают, а вы в очаровательной, хотя и пустынной местности. Потом снова горы сходятся и снова сбоку обрыв. Ничто не оживляет здесь мрачной и вместе грациозной картины: ни шума, ни шелеста, кроме однообразного и могучего шума реки; лишь изредка слышится легкое журчанье горного ключа, который, пробивши скалы, узкой струей падает на землю. Наконец, горы раздвигаются и открывают перед вами широкую долину, справа и слева окаймленную лесистыми горами, круто падающими к Аргуни. Справа на горе, среди леса возвышаются две высокие башни старинной постройки, четырехугольные, суживающиеся кверху, наподобие древне-египетских пилонов. Величественно и мрачно смотрит этот оставленный ныне оплот местных жителей на окрестные горы, на долину и на шумящую под ними реку.

— Что это за башни? — спрашиваем у переводчика. — Это башни двух братьев, — отвечает он. — Рассказывают старики, что в одной из этих башен жили два брата, влюбленные в одну и ту же девушку; красавица полюбила старшего брата, он и женился на ней. Тогда младший не захотел жить с ним в одной башне, он отделился от старшего и построил себе крепость выше крепости брата, чтобы с крыши своего дома видеть жену брата, когда она будет выходить на свою крышу.

Дорога гладкая и мягкая мало-по-малу опускается вниз; перед вами уже зубчатые башни Шатоя. Въезжаете в ворота — грязные, как и в Грозном, улицы; бедные, маленькие выбеленные домики обывателей. Медленно подвигаясь по грязи, приезжаешь к дому одной из обывательниц, сдающей свои комнаты для проезжих. Гостиницы в Шатое нет. По узкому крылечку с галерейкой входишь в небольшую и опрятную комнату. В переднем углу — кивот с образами, на окнах герань и неизменный клеенчатый диван вдоль стены. Хозяйка, казачка-вдова, радушно принимает вас. [489]

— Сколько, хозяюшка, в день за комнату?

— По рублю с человека, — отвечает хозяйка.

— Что дорого?

— Чего дорого, в гостиницах, чай, дороже. Да и сон я уж такой видела, что много мне денег привалит нынче: все будто дождь мне на двор идет, шибко, так шибко! — И рябое, некрасивое лицо хозяйки озаряется при этом воспоминании приятной улыбкой.

Сошлись на полтиннике с человека.

— Нельзя ли чего-нибудь поесть? — обратились мы к хозяйке.

— Дайте денег, поищу, нет ли говядинки, а то уж баранины придется взять. Не всегда, ведь, у нас говядина бывает.

И, взяв деньги, хозяйка пошла по грязным улицам на базар за провизией. Закусив, мы кое-как расположились на полу и забылись сладким, крепким сном.

Завтра предстояла первая экскурсия по чисто кавказским дорогам.

Рано утром мы были разбужены тяжелыми шагами по галерее, проходящей мимо наших окон. Не успели мы еще одеться, как в дверь стали высовываться головы чеченцев, приведших к нам лошадей для поездки на «Чортов мост».

Мы тронулись в путь, предшествуемые проводником. Лошади шли медленно, осторожно ступая по грязи и широким лужам. Обыватели высовывались из окон и дверей, с любопытством осматривая нас. Мы въехали на базарную площадь; здесь вдоль лавок сновали то-и-дело черкески, рубахи, мундиры и ситцевые платья «французского фасона». На площади, то здесь, то там, стояли чеченцы в коричневых, серых и белых черкесках; они о чем-то весело говорили и, завидя нас, мало обратили на нас внимания. Среди их правильных, красивых лиц и фигур изредка выделялась коренастая фигура великоросса в розовой рубахе, с широкой улыбкой на мягких губах. Развязность его манер странно не гармонировала с сдержанными манерами чеченцев.

Наконец, мы пробрались через городские ворота на открытую дорогу. Спустились с горы, переехали речку, снова поднялись и снова спустились, и легкой рысью двинулись по широкой дороге вдоль русла Аргуни, пока не достигли моста, перекинутого через нее; мост стоить на том месте, где Аргунь, выбившись из узкого ущелья, раскидывается по долине, чтобы [490] за Шатоем снова пробивать ущелье в скале и уж окончательно выйти на плоскость.

Наш проводник, человек лет 50-ти, мрачный, молчаливый, остановил свою лошадь и спросил, по какой дороге мы желаем ехать: одна, широкая, делала большой полукруг и огибала пропасть, на дне которой шумела Аргунь. Другая узким карнизом вела над самой пропастью.

— Другая дорога не опасная, мы по ней даже ночью ездим, — сказал проводник, — только русские обыкновенно боятся.

Решили ехать по ней. Представьте себе огромную скалу: отвесная желтая стена поднимается над вами; под вами такая же отвесная стена падает вниз, гладкая, словно обтесанная. Дорожка аршина в полтора ширины делая постоянно крутые повороты, идет над этой пропастью. Внизу где-то далеко вы видите узкую полосу мутной Аргуни и слышите рев ее. По ту сторону возвышается снова такая же отвесная стена.

Роскошное, дикое место, но горе страдающим головокружением: им обыкновенно надевают башлык на лицо, так что они могут смотреть лишь на то, что находится прямо перед глазами, но пропасти со стороны видеть не могут. Лошади уверенно пошли по тропинке: инстинктивно они удалялись от пропасти и старались приблизиться к стене; но тут — новая беда: нога начинает тереться о каменную груду, поневоле направляешь лошадь ближе к отвесу. Впоследствии привыкаешь к этим дорогам, веришь в лошадей и без боязни идешь по ним даже рысью. Но с непривычки несколько страшно; какое-то тупое чувство теснит грудь, нервы напряжены до крайней степени, кровь стучит в висках, и облегченно вздыхаешь, когда, наконец, дорога кончается. И действительно, малейшая ошибка в шаге лошади подвергнет неминуемой смерти и всадника, и коня.

Проводник остановился и слез с лошади; мы последовали его примеру: нам предстоял крутой спуск по гладким каменным глыбам, ступенями падающим к «Чортову мосту».

Чортов мост перекинут через Аргунь над отвесною пропастью. Устройство его таково: положены в землю горизонтально несколько бревен и завалены землей и камнями, над ними еще несколько, концы которых немного выступают вперед сравнительно с нижними, и так несколько этажей; промежуток между краями бревен над рекой покрыт горизонтально положенным плетнем, шириной аршина в два; о перилах нет и речи. Мост при переходе через него сильно качается; двум сразу переходить опасно, так как плетень [491] может не выдержать. Чеченцы, переправляясь через мост, пускают сначала своих лошадей в одиночку, а затем переправляются осторожно один за другим, стараясь не смотреть вниз, так как и с ними, привыкшими к опасностям и горным дорогам, случается иногда головокружение на этом мосту.

— Плохой мост, — говорит проводник, остановившись перед ним, и глубокомысленно поглаживает свою длинную с проседью бороду.

— Что же верхом по нем не ездят?

— Дураки ездят, — мрачно отвечает он, не глядя ни на кого. — Кто хочет показать свою удаль, проедет; зато и глуп он.

— И несчастия бывают?

— Бывают. Два года тому назад шел человек и гнал быка, пошел по мосту с быком; мост провалился; бык, как упал в воду, лопнул, словно из пушки выстрелили.

— А человек?

— Человека совсем не нашли, Аргунь разбила.

— Вам бы мост получше построить.

— Зачем? — апатично прибавляет чеченец.

И действительно, потребности в лучших дорогах и мостах пока у горцев нет.

Мы перешли мост и приблизились к подошве отвесной скалы, которая, начинаясь у вод Аргуни, поднималась стеной, делала уступ, на котором уже успела укрепиться зеленая трава, и затем снова поднималась отвесом вверх, теряясь в синеве неба. На этом отвесе, довольно высоко от зеленой площадки, в выбоине, прилепилась башня, которую не сразу можно было заметить, так как желтый цвет постройки почти сливался с желтым цветом гигантской скалы.

— Что это за башня? — спросили мы у проводника.

— Это галуан старый. — Галуанами чеченцы называют эти старинные башни, имеющие вид усеченных, четырехугольных пирамид. Некогда, сюда спасались женщины и дети, когда приходили враги, а мужчины шли на войну.

Добраться до башни не было возможности, так как гладкая, словно обтесанная, скала, отрывала ее от земли.

Пока бывший с нами художник З. И. Т. набрасывал карандашом вид скалы и башни, мы любовались видом. Кругом желтые скалы с прилепившимися на их отвесах чахлыми кустарниками; под нами грозный поток, а над всем этим — яркая безоблачная синева неба... [492]

Внезапно омрачилось небо, двинулись из-за гор тучи и полил крупными каплями проливной дождь. Едва, едва мы успели укрыться под развесистым деревом и накрыться бурками. Ландшафт сделался мрачным; горы давят и спирают дыхание... Но минут через пять, снова блеснул яркий солнечный луч, дождь перестал и снова над нами синева неба, обливающая ярким светом огромные каменные стены...

Предстояла новая переправа через Чортов мост — грязь на нем превратилась в скользкую жидкость. Скользя и оступаясь, мы снова тем же порядком, один за другим, перешли его. Также скользя по каменным ступеням, мы добрались до лошадей, чтобы проехать в поля и посмотреть каменный древний крест.

Проехав селение по грязным и топким улицам, мы выехали на широкую дорогу. Справа от нас по отлогому склону горы поднимались кукурузные поля. Посреди их поставлен большой каменный, четырехконечный крест грубой работы. Странно было видеть этот христианский памятник среди мусульманской страны, тем более странно, что чеченцы питают и теперь еще некоторый страх перед этим крестом.

— Что это за крест? — спрашиваем у проводника.

— Не знаю, старые люди еще поставили его, — отвечает он.

— Зачем же он стоит среди поля?

— Когда стоит плохая погода, дождь долго идет или засуха, то всем аулом собирались к кресту и перевертывали его: тогда погода менялась. Если нужно дождя — дождь пойдет, нужно солнца — хорошая погода будет. Поэтому и урожай всегда был.

— А теперь не делаете разве этого?

— Старики делали давно уже, а мы нет.

На кресте ни надписей, ни знаков; никто не знает, как он сюда попал.

Мы вернулись в Шатой.

В тот же день мы отправились из Шатоя осмотреть башни двух братьев, предание о которых я привел выше.

Дорога шла, то поднимаясь, то опускаясь; пришлось переехать Аргунь по недавно построенному мосту; затем снова подъем, и на площадке кукурузные поля. Бережно ступает лошадь по узкой меже, избегая давить копытом молодые поросли кукурузы. Слева густой кустарник. Наконец, и лес. Оставив лошадей, мы пошли по узкой тропинке, усеянной белым щебнем; [493] дорожка вьется между вековыми стволами буков и грабов, густые ветви которых низко нависли над землей. Свежестью и прохладой дышит в лесу; птицы изредка перелетывают с ветки на ветку; кое-где прошумит быстрая ящерица и остановится под упавшим листом. Часто приходится наклоняться, чтобы пройти под ветвями; часто при подъемах скользишь и падаешь на острые камни, покрывающие тропинку. Еще один подъем, и вы у стены башни. Это башня младшего брата; в нескольких шагах — башня старшего. По узкой тропинке пробираешься к ней, загибаешь за угол, чтобы увидать вход, и невольно схватываешься за стену, чтобы не поддаться головокружению, объявшему вас при виде глубокой пропасти под вашими ногами. Крутой склон горы порос лесом; внизу бурная Аргунь, влево ущелье, вправо — широкая долина, в глубине которой виднеются зубчатые башни Шатоя; а дальше — все горы. На противоположном берегу Аргуни раскинуты в несколько рядов белые палатки солдат; производится упражнение в маршировке, долетают отдаленные звуки военного оркестра, играющего какой-то победный марш; а перед вами руины, могучие башни, над которыми пронеслось не мало веков. Их мшистые стены говорят вам об иной культуре, о давних битвах и осадах, о падших в бою героях... Но время прошло: они пусты, верхушкам их грозит падение и в местах, где жили и защищались обитатели этих башен, появилось иное племя с иными обычаями...

Мы вошли в башни; несколько летучих мышей шарахнулись из углов и, беспокойно ударившись крыльями то об одну стенку, то о другую, вылетали. В башнях ничего не оказалось; по оставшимся углублениям в стенах можно было заключить, что они имели несколько (4–5) этажей; окна узкие, полукруглые; дверь невысокая, с полукруглой аркой, приподнятая над землей аршина на два с половиной. Было время, когда необходимость заставляла людей жить в этих башнях, под постоянным страхом неприятельского нашествия, и не позволяла им даже дверь делать на земле...

Мы сели у стены башни под деревом. Вдали, вдоль дороги, поднимающейся в горы, виднелось несколько каменных могильных столбов, поставленных то прямо, то наклонно.

— Что это? — спросил я у проводника, указав на столбы, чтобы вызвать его на разговор.

— Могилы убитых во время восстания Шамиля; много их было, им и поставили столбы эти. [494]

— А ты помнишь хорошо Шамиля? — спросил я.

— Еще бы, сам воевал вместе с ним, — и лицо старика озарилось улыбкой, и в глазах блеснул огонь.

— Вот недалеко было отсюда, — начал он и стал передавать рассказ об одной схватке чеченцев с русскими, в которой он был ранен. С жаром рассказывал старик; чего он не мог выразить словами, он пояснял жестами; легкий румянец покрыл его загорелые, морщинистые щеки, и он одну за другой передавал нам кровавые сцены кавказской войны.

— Много было убито, много, — заключил он свой рассказ и смолк.

Солнце садилось, пора было домой.

II.

В горах Чечни.

Оседланные лошади стоят у крыльца. Чеченцы не раз приходили заглядывать в комнату, скоро ли все будет готово. Старшина, который должен нас проводить до аула, допивает стакан чая; мы увязываем последние вещи. Наконец, все готово; саквояжи уложены в переметные сумы и привязаны к вьючным лошадям. К нашим седлам привязывают бурки. Наконец, мы тронулись в путь, напутствуемые добрыми пожеланиями хозяйки и любопытными взглядами обывателей. Путь предстоял далекий: через горы на Владикавказ; дорогу нам обещали трудную.

Через несколько времени мы выехали из-за густого орешника на плоскогорье, покрытое зеленой, цветущей травой; застоявшаяся вода, в виде огромных светлых луж, разнообразила местность, отражая в светлых водах синее небо. Слева поднимался хребет; перед нами раскинулся аул. Старики, взрослые и малолетние, все высыпали к аулу, чтобы посмотреть на проезжих. Когда мы подъехали к ним, они окружили нас, говоря какое-то приветствие на своем языке, и ласково пожали нам руки. Когда мы тронулись в путь, они снова проводили нас крепким рукопожатием и пожеланием счастливого пути и того, чтобы их горы и народ понравились нам. Поднимаясь незаметно, мы наконец подъехали к зеленой, огромной горе, крутым спуском падающей на плоскогорье. Едва [495] заметно вилась извилистая, полуаршинная тропинка по ней вверх до самой вершины. По этой тропинке и лежал наш путь. Лошади, скользя по мокрой земле, с трудом переставляли ноги; несколько раз они останавливались и, тяжело дыша, старались освежиться, съедая высокую траву, растущую по склону горы. Медленно, но мы поднимались все выше и выше. Скоро вершина, а за ней, повидимому, снова плоскогорье, где легко будет и лошадям. Еще усилие, и мы на вершине. Но вместо ожидаемого плоскогорья перед нами снова крутой склон горы, падающий далеко вниз. Дорога ведет по вершине хребта узкой тропой, часто пересекаемой каменными гладкими глыбами, по которым лошадь скользит, грозя каждый миг упасть вниз. Справа, внизу под склоном виднеется плоскогорье с аулом; дальше, значительно ниже — все горы, покрытые лесом, а за ними далекая ровная степь и едва приметная станица Воздвиженская. Мы на второй, альпийской цепи кавказского хребта. Степь уходит куда-то далеко, далеко, а горы, которые при въезде в них из Воздвиженского казались громадными, кажутся теперь ничтожными холмами.

Слева — крутой откос, падающий в зеленую котловину, обрамленную громадными зелеными горами; деревьев нет, везде только горы, поросшие травой, а дальше все такие же зеленые верхушки гор без конца теряются в синем небе. Ни души, ни звука, все пусто в котловине и по склонам, точно нога человеческая не бывала здесь. Но какая чудная панорама с обеих сторон! Облако набежит на солнце, и вот тень окрасит ярко-зеленую траву темным цветом; тень движется, колеблется, плывет — и снова ярко блестят на солнце, словно изумрудные, горы.

Чем-то таинственным и сказочным отзываются эти горы. Справа от нас видны людские селения: там жизнь, там люди, там живой и знакомый нам мир. А слева пустыня, без жизни и звука, без людей, одна бесстрастная и роскошная природа.

Свежий воздух вливает в вас бодрость, и вы, крепкие и телом, и духом, продолжаете путь.

Незаметно подкравшись, густое облако заволакивает внезапно и панораму, и небо. Густой туман и вокруг, и над вами. Сырая мгла осаждается мелкими каплями на бурке, пронизывает вас; холод и сырость проникают до костей. Туман сгущается, проводник осторожнее едет; лошади сами ступают как будто более бережно.

— Плохая дорога, — произнес проводник сквозь зубы и замолчал, вглядываясь пристально вперед. [496]

Действительно, дорога плоха — тропинка узкая над пропастью, сырость и холод кругом.

Начался спуск по скользкой тропе. Туман редел; сквозь дымчатую мглу можно уже было различить, как далеко внизу, в котловине ярко горели солнечные лучи, обливая ее светом. Наконец, мы совсем выехали из тучи, и снова роскошный ландшафт открылся перед нами, а над нами снова заблестело синее небо. Лишь вершину только-что нами покинутой горы заволакивала серая туча, края ее колебались, то расползаясь, то вновь соединяясь в плотную массу и, наконец, распадаясь на множество узких, серых полос, ползавших по горе, как гигантские змеи.

Мы остановились у небольшого горного ключа, вытекавшего из горы и производившего легкий, однообразный шум от падения воды на камешки. Узкая струя воды пересекала тропинку и, стекая по склону, терялась в густой траве. Дальше дорога, извиваясь, падала в котловину, поднималась на новую гору и терялась за ней.

Напоив лошадей, мы двинулись дальше.

Спустившись в котловину, все как будто повеселели; наш переводчик Саадула неумолчно болтал то по-чеченски с проводниками, то с нами, подъезжал то к одному, то другому, смеялся и шутил. Саадула, человек небольшого роста; узкое загорелое лицо, выразительные небольшие черные глаза. Остриженный коротко, как и все горцы (носить длинные волосы считается неприличным), он подстригал по-модному свою небольшую бородку. Он был ингуш, кончил курс в горском училище, вынес оттуда некоторое понятие о нашей литературе и преимущественно о Пушкине, которого любил цитировать, и довольно свободно владел русским языком. Он служил переводчиком у вице-губернатора в Владикавказе. Живя в городе, он обтесался, франтовато носил черкеску, папаху и башлык, заменил родные чувяки (туфли из мягкой кожи без каблуков) хорошими болотными сапогами с узким носком и неимоверно высокими каблуками. Живой, вечно двигающийся, даже сидя на лошади, он постоянно вертелся то в одну, то в другую сторону и болтал. Служба дала Саадуле особый отпечаток сравнительно с другими чеченцами и ингушами. Он получил известную выправку и сдержанность в манерах и развил до высокой степени свой природный такт. Теперь, выехав на котловину, где он мог развернуться, Саадула погнал свою лошадь и стал джигитовать, останавливая и поворачивая свою лошадь на всем скаку. Все [497] весело говорили, всем было как-то особенно легко. Мы закурили папиросы; проводники тотчас подошли к нам и попросили их у нас, — лакомство столь редкое среди горцев, курящих обыкновенно махорку. Я, следуя нашему обычаю, подал мой портсигар проводнику и ожидал, что он возьмет одну папиросу. Но не тут-то было; он загреб своими пальцами целых пять, затем потянулся еще и взял столько же; одну он закурил, другие спрятал под шапку, приветливо улыбнувшись и с благодарностью пожав мне руку. Впоследствии я принял другой метод угощения папиросами, боясь совсем остаться без них.

Мы подвигались вперед. Вскоре новые трудности — ряд перемежающихся крутых подъемов и спусков. Тропа то поднималась над пропастями, то круто спадала вниз. Виднелись там и здесь лужайки между двумя скалами, и среди зеленой травы огромные обломки скал, словно брошенных сюда гигантской рукой. Лошади, тяжело дыша, поднимались на горы и, бережно ступая, спускались по каменной дороге.

Спускам и подъемам, кажется, нет конца; только-что поднимешься, снова предстоит спуск; спустишься — уж перед вами вырастает новая скала с такой же тропинкой. И так без конца...

Но зато какие дивные виды открывает вам каждый новый спуск и каждый новый подъем: то светлые лужайки, то мрачные отвесные стены скал; а вдали все те же зеленые горы, манящие к себе. Речка, текущая у подошвы горы, кажется узкой, светлой полоской, зелень кустов сливается с зеленью трав,— выше, все выше. Вот и вершина, покрытая густыми травами и пестрыми цветами. Нужно дать отдых лошадям. Мы располагаемся на бурках; чеченцы забавляются стрельбой из пистолетов, стараясь попасть через пропасть в кустарник, прилепившийся к каменной глыбе; эхо разносит гулкие выстрелы, пока, наконец, рокот не замрет в отдалении.

Дальше все те же горы, те же узкие тропинки, та же сочная зеленая трава, да изредка светлый ключ.

— Скоро ли Нашхой? — спрашиваем у Саадулы.

Это первая цель нашей поездки.

— Сейчас, как гору проедем.

Однако одна гора сменяет другую, подъем сменяется спуском, но Нашхоя не видать. Иногда, глядя с вершины горы, покажется, что внизу лепятся сакли, но подъезжаешь ближе — это огромные каменные глыбы, разбросанные по горе. [498]

Колени болят невыносимо; попеременно вынимаешь то одну, то другую ногу из стремени, чтобы немного расправить окостеневшие члены. Дело в том, что стремена у горских седел чрезвычайно коротки, так что приходится сильно сгибать колени, вследствие чего, по прошествии нескольких часов, страшно начинают болеть ноги в коленках, ломота невыносимая.

Усталость начинает давать себя знать. Виды как-то наскучили и смотреть не хочется на них. Проводники понурили голову, Саадула болтал меньше, — и они, повидимому, устали. А желанного аула все нет и нет.

— Вот Нашхой, — говорит Саадула, указывая на группу саклей внизу под горой.

Все оживились, начались разговоры, лошади пошли быстрее. Спускаясь с горы, мы подъехали к аулу; еще один спуск — и мы на месте.

Въезжаем в аул, толпы любопытных стоят на плоских крышах и улицах; проводник наш, завернув раза два по улице, выводит нас снова за пределы аула.

Мы с недоумением смотрим на Саадулу.

— Куда же едем? ведь мы приехали в Нашхой?

— Это один аул из общества Нашхой, а нам надо в другой, в Хайбах, там живет и старшина.

— А сколько езды до Хайбаха?

— Час, не больше.

Оживление пропало: еще час после восьмичасовой утомительной езды. Темнеет; тень быстро надвигается из ущелий на горы, ползет по ним, заволакивает их склоны густой пеленой. За нами блещут огни оставленного нами аула; мы едем молча, говорить не хочется; все молчит кругом, лишь слышен удар неподкованных копыт наших лошадей о твердую почву.

Наверху, на горе блеснул огонь — это Хайбах. Опять оживление, усталости не чувствуешь; и лошади, чуя близкий отдых, идут быстрее и смело вносят на гору по узкой тропинке всадника.

Мы остановились у ворот дома старшины. Нас встретил старик, окруженный своими семью сыновьями; быстро схватили наши хозяева под уздцы наших лошадей и держат нам стремя, потом снимают с нас бурки, башлыки, берут плети из рук и вводят нас в кунацкую (гостиную), длинную, довольно высокую комнату, с небольшим четырехугольным окном, прикрываемым деревянной ставней. В глубине комнаты, [499] у стены, стоит широкий деревянный диван, на котором обильно лежат тюфяки и подушки; в правой стене камин; с левой стороны — полки, на которых стоит несколько сундуков с имуществом, которое жена при выходе замуж принесла в дом; там же ковры. Хозяин ввел нас в комнату и, следуя местному обычаю, тотчас удалился. Через несколько времени он вернулся с своими сыновьями и, став у дверей, объяснил нам через переводчика, что он очень рад видеть нас у себя, извиняется в том, что не может принять нас как следует, и т. п.

Красив был старик-патриарх, окруженный своим семейством; тонкие, правильные черты лица, белая борода, вид тихий и добрый, не лишенный сознания собственного достоинства. Семь сыновей его, из которых старшему лет 30, а младшему не больше 8, дышут свежестью, здоровьем и весельем.

Старик стоит перед нами; мы попросили его сесть, но он не сразу согласился на это, так как хозяин, по обычаю, не должен садиться без приглашения гостя, а если гость пригласит, то не сразу уступать его просьбе. Сыновья его все время стояли: они не имели права сесть, по обычаю; стояли также десятки чеченцев, любопытствовавших посмотреть на приезжих.

В скором времени подали чай; усталые, мы хотели лечь тотчас же спать, но хозяин стал просить не обижать его и не отказываться от ужина. Пришлось согласиться.

В ожидании ужина я вышел из кунацкой, Из-за горных громад всплывала луна и ярким светом обливала горы, неопределенными очертаниями врезавшиеся в бледное небо, и узкую ленту речки внизу под аулом, и двор, и строения, и громадную узкую башню, гигантским столбом возвышающуюся над низкими строениями аула. Было холодно. Я закурил папиросу и стал всматриваться в ночной ландшафт; вдруг чувствую, что чьи-то маленькие, но сильные руки стараются схватить меня за плечи; я обернулся: передо мной — маленький сын хозяина.

— Что нужно? — спрашиваю его.

— Табак, табак! — кричит он и старался схватить у меня папиросу из рук.

Я его понял и дал ему папиросу, с которой он тотчас же и исчез.

— Неужели он уже курит? — спросил я брата его Чочу, довольно недурно говорившего по-русски. [500]

— Да, балуется, только вы ему не давайте, отец рассердится, — отвечал он.

Чоча помолчал, но по всей его фигуре я видел, что он хочет что-то сказать и ждет.

— Я вас просить хотел, — начал он, опуская в землю глаза: — не попросите ли вы генерала (так называли чеченцы главу нашей экспедиции, проф. М.), чтобы он помог поступить мне в реальное училище. Я теперь в горском училище, — продолжал он, — хотелось бы в реальное, я тогда бы дальше пошел в Москву или Петербург, а теперь хоть во второй класс.

— Вам сколько лет? — спросил я.

— Шестнадцать, да это ничего; и отец хочет, чтобы я поступил, только денег у него нет платить. Нельзя ли попросить генерала, чтобы он помог поступить на казенный счет?

Я, разумеется, обещал передать его просьбу «генералу», и в тот же вечер сообщил проф. М. о просьбе Чочи; он отнесся очень сочувственно и действительно обещался хлопотать и исполнил свое обещание по приезде в Владикавказ.

Я сообщил Чоче, что «генерал» обещался хлопотать за него; у него зашли глаза и лицо озарилось радостной улыбкой.

— Ну, теперь, значит, я поступлю, если генерал будет хлопотать, — сказал он: — и отец сказал мне, что если генерал будет хлопотать — дело устроится.

Бедный Чоча, — не суждено было исполниться его мечтам: несмотря на все хлопоты проф. М., на сочувствие начальника области и вице-губернатора, — ему отказали в приеме, так как возраст его был признан слишком большим для 3-го класса, куда он намеревался поступить; его утешили тем, что обещали добыть ему место переводчика...

Прошел целый час, ужин все еще не был готов. Я вернулся в кунацкую и стал терпеливо дожидаться, когда, наконец, нам можно будет предаться благотворному сну. Наконец, принесли низенький, кругленький столик, на котором было поставлено деревянное блюдо, обложенное кругом кусками жареных бараньих ребер; по средине блюда была насыпана соль; между кусками баранины лежали нарезанные узкими полосками куски хлеба, «чуреки», из непросеянной муки, пресного, крайне тяжелого, но вкусного, пока он мягок. Мы принялись за еду.

Ну, теперь конец; однако нет: унесли этот столик и принесли другой, с таким же деревянным блюдом и с [501] кусками вареной баранины; на блюде красовались баранья голова и курдюк. Пришлось отведать и этого блюда; ели его, как и первое, руками, обмакивая куски в небольшую миску с белым, кислым и довольно вкусным соусом. Гость, если он человек воспитанный, должен непременно отведать от головы, грудинки и курдюка, иначе хозяин есть не будет. Остатки нашей трапезы носились остальным чеченцам, приехавшим с нами. После них остатки посылались женщинам.

После ужина сын хозяина подал нам воды умыть руки и повел нас спать.

Едва мы сели, кто на постель, кто на пол на тюфяк, и стали с себя стаскивать сапоги, как к каждому из нас подскочили сыновья хозяина и услужливо стали помогать нам. Мы было воспротивились.

— Это у нас так всегда, — сказал Саадула: — хозяева снимают сапоги у гостей.

Пришлось покориться — началось торжественное раздеванье. Наконец, мы в постели; сыновья хозяина, пожелав нам доброй ночи и пожав руки, вышли из комнаты. Мы заснули крепким сном измученных дорогою людей.

______

На следующей день нас разбудил постоянный скрип дверей, ведущих в нашу комнату; через щелку выглядывали лица женщин, любопытствующих посмотреть на нас, — удовольствие, которого они были лишены в предшествующий вечер, так как они не имеют права входить в общество мужчин без приглашения.

Вскоре явились сыновья хозяина и началось торжественное одеванье.

Хайбах расположен террасами на уступе горы; внизу в ущелье течет небольшая речонка. Перед аулом возвышаются громадные горы, поросшие мягкой, сочной, зеленой травой. Над аулом у дома нашего хозяина возвышается узкая четырехугольная башня, суживающаяся кверху и покрытая шатровидной крышей. Мы осмотрели ее; она была пуста, лишь множество голубей гнездилось в ней, наполняя пустые своды своим воркованьем.

— Когда эта башня построена? — спросил проф. М. хозяина.

— Давно, много поколений назад, — и старик стал перебирать, сколько поколений прожило и защищалось в этой башне; по расчету оказалось, что ей более четырехсот лет. [502]

Сбоку, у входа в башню, вставлена громадная плита с высеченным на ней изображением руки; над входом еще плита с орнаментами и крестами, выше еще несколько крестов, но все это вставлено в беспорядке; ясно, что башня построена из материала, доставленного из разборки старого здания, по всем вероятиям — церкви. Потомок-магометанин или язычник разобрал христианский храм, в котором некогда молились его предки, и выстроил из них оплот для всего аула, в котором защищались и отсиживались много поколений; грозно и неприступно смотрит башня на лежащее далеко внизу у ее основания ущелье.

За аулом, по склону горы, виднеются развалины нескольких башен; были ли они оплотом для жителей до построения новой башни, остатки ли это прежнего селения, которое, быть может, из узких щелей своих башен обстреливало предков жителей нынешнего Хайбаха — жители сказать не могли. Около башни чистый утрамбованный двор с углублением по средине; здесь расположены конюшни и загон для скота. По бокам невысокие строения, с плоскими крышами, дома обмазаны белой глиной; все замечательно чисто и опрятно. Строения состоят из двух корпусов: один более длинный, имеющий две комнаты; другой прилеплен к первому — это кунацкая.

В одной из жилых комнат, в которой обыкновенно и помещается семья, находится священный очаг с цепью и привешанным к нему котлом. Этот очаг и цепь считаются священными; неуважительное отношение к ним навлекает кровную месть. Очаг составляет вместе с тем и убежище для преследуемых кровниками; убийце стоит вбежать в любую саклю, схватиться за священную цепь, и он считается родственником хозяина, не может быть выдан врагам.

Другая комната тоже жилая; на полках расставлены в изобилии огромные медные блюда, чашки, подушки, тюфяки и т. п. Везде чрезвычайная чистота: длинные утрамбованные полы везде чисто выметены, стены выбелены изнутри, как и снаружи; мало лишь света, который проникает через дверь и через маленькое четырехугольное окошечко без стекол, прикрываемое на ночь деревянной ставней.

Лошади оседланы; хозяин ласково провожает нас и дружески жмет нашу руку. По обычаю, он сам должен был бы проводить нас до следующего селения, но, пользуясь своими летами, он послал с нами двух из своих сыновей. Мы предложили ему денег за ночлег и расходы, которые он [503] понес, кормя нас и наших провожатых баранами. Он отказался, и если бы взял, то навлек бы на себя нарекание всего аула; оставалось ограничиться подарком да раздачей его жене дочерям и маленьким детям серебряной монеты не в качестве платы, а в качестве подарка; монеты эти поступают в собственность получивших их; девушки делают себе из них мониста.

Мы тронулись в путь, то поднимаясь по крутым склонам гор, то опускаясь по крутым тропинкам, извилисто падающим вниз. Здесь я подивился на наших лошадей. Совершив вчера девятичасовой переезд по крайне трудным дорогам, они, как ни в чем не бывало, весело шли вперед, перехватывая по дороге то справа, то слева сочную траву. Еще больше подивился я и на наших проводников. Они, пройдя вчера весь путь почти пешком. шли весело по горам сегодня. Один из них, не садившийся ни разу вчера на лошадь, не жаловался на боль в ногах, хотя острые камни должны были давать себя чувствовать босым ногам; он легко и сегодня взбирался на горы, лишь изредка, для отдыха схватывался за хвост идущей перед ним лошади, которая и вывозила таким образом своего хозяина, к общему удовольствию всех чеченцев.

Проезжая по улицам аула, мы встретили несколько женщин, которые при виде нас тотчас сходили с дороги и, обернувшись к нам спиной, наклонялись, — таков местный обычай выражения женщинами своего подчинения мужчинам.

Мы снова стоим на вершине горы. Под нами широкая долина, на дне которой блещет тихими водами горное озеро; зеркальная поверхность его отражает в себе и синее небо, и зеленую траву. Как приятно было встретить сравнительно большой бассейн воды; отвыкший от больших вод, глаз с жадностью всматривается в это озеро, точно случайно брошенное среди гор. Местные жители, как будто сознавая, что озеро странным образом попало в эту местность, приписывают этому озеру сверхъестественное происхождение; проф. М., расспрашивая местных жителей, узнал, что о происхождении этого озера ходит следующее предание: был некогда божественный бык; запрягать его в плуг считалось грехом; как-то раз, однако, надели на быка ярмо и запрягли в плуг. Бык не противился; когда стали пахать как раз на том месте, где теперь озеро, то случилось чудо: провели борозду — показалась вода, провели другую — стало болото; провели третью — вода затопила местность и образовалось озеро; божественный бык исчез, [504] а озеро считается священным; пить воду его тяжкий грех; рубить деревья, растущие в небольшом количестве на берегу его, тоже грех, за который последует быстрое наказание. И действительно, тихое, как будто коварное и мрачное озеро невольно наводит на мысль, что в нем живет и кроется тайная, неизвестная человеку, сила. Г. Ипполитов, бывший некогда начальником округа, при объезде его записал следующее интересное предание об этом месте:

«Давно, давно пришли через горы сюда на озеро фиренги (так называют чеченцы западных европейцев) и построили на горе у этого озера монастырь, а подле него и селение, и насадили деревья у озера, и чеченцы жили в мире с фиренгами; они учили чеченцев христианству, и те охотно слушали их проповедь и посещали построенный фиренгами монастырь. Так долго жили в согласии чеченцы с фиренгами. Но мало-по-малу отношения взаимные изменились. Европейцы стали притеснять местных жителей, творили насилия над женщинами и девушками, и чеченцы возмутились. Они ополчились на пришельцев, подступили к их селению, завязалась кровавая, долгая, упорная битва. Наконец, чеченцы сломили силу фиренгов, и те принуждены были оставить Чечню и удалиться из гор. Монастырь пришел в развалины, селение их исчезало. Но долго еще местные жители, утратив из памяти учение Христа и заменив его сначала язычеством, впоследствии и магометанством, продолжали с особым уважением относиться к разрушенной святыне христиан. Два раза в году они всем аулом отправлялись на гору и творили жертвоприношения, взывая о хорошем урожае и жизни счастливой. Деревья, растущие у берега озера Галантчеж, считаются потомками тех деревьев, которые были насаждены здесь пришлыми фиренгами».

Мы спустились к озеру; вблизи оно еще лучше, чем издали; какие чудные, тихие, зеркальные синие воды; озеро недвижно, таинственно. По другую сторону его виднеется высокая пирамидальная гора, покрытая зеленой травой, а на самой вершине горы, далеко под небесами, виднеются какие-то развалины. Не остатки ли это монастыря фиренгов?..

Еще крутой спуск, переезд через речку — и мы в Галантчеже. Говоря об аулах, я должен упомянуть о расположении жилых мест в Чечне. Едете вы несколько часов — ни души, ни постройки не встретите на пути. Все пусто, нет признаков человеческого жилья, и не будь узкой дорожки, по которой вы едете, можно было бы думать, что никогда человеческая душа [505] не заходила сюда. Потом вдруг блеснут перед вами стены саклей, башни цельные и полуразрушенные, и вверху, и внизу, то по одну сторону речки, то по другую. Вы в каком-нибудь горском обществе; оно носит название, напр., Нашхой, Галантчеж и т. п. и делится на несколько аулов, из которых многие населены исключительно родственниками... Ясно, что жители, расселяясь из одного аула, не решались уходить далеко друг от друга и старались жить, имея в виду своих соседей, что станет понятным, если вспомнить, как небезопасна была жизнь в Чечне еще в столь недавнее время. Постоянные войны, междоусобия заставляли тесно сплачиваться родственников в единое плотное тело, защищать друг друга, отстаивать, выручать из беды...

Мы находились теперь в галантчежском обществе. Аулы лепились недалеко друг от друга, то по склонам гор, то по их уступам, то возвышали гордые головы своих башен на вершинах холмов.

Аул Галантчеж, куда мы направлялись, расположен на правом берегу небольшого горного потока; он весь представляет из себя груду полуразрушенных башен. К их стенам лепились небольшие, низкие здания саклей, где обитают потомки владельцев древних башен. Издали Галантчеж представляет большую развалину, точно остаток большой некогда крепости. Подъезжаешь ближе и видишь, что каждая семья владеет своей башней, что каждая семья считала нужным иметь свою крепость. Мы остановились у ворот дома старшины; ворота — не что иное, как стена существовавшей здесь некогда башни; полукруглая арка, выложенная из больших камней, поражает своей прочностью, стены башен построены из небольших неотесанных или плохо отесанных камней, скрепленных известью, перемешанной с мелкими камнями. Прочно строили предки современных чеченцев; не одно поколение прошло, но твердыни стоят незыблемо; если многие из них и разрушены, то не время заставило стены их пасть: потомки разобрали прадедовские крепости, чтобы из готового материала построить себе убогие, плохо скрепленные стены саклей.

За Галантчежом поднимается отлогим склоном гора, которая на половине обращается в отвесную неприступную скалу, широкой стеной заслоняющей от нас виды и теряющейся справа и слева в извилинах ущелья. На склоне поля и дальше — аул, а у самой подошвы отвеса — башня, грозно смотрящая на окрестность. [506]

В кунацкой темно и душно; мы вышли на галерейку перед домом и сели на низкие скамеечки. На дворе толпились чеченцы. Они что-то оживленно говорили между собой и недоверчиво посматривали на нас. Между ними особенно выделялся один, красивый брюнет, с окладистой, раздвоенной внизу, черной, как смоль, бородой, с серыми, жесткими энергичными глазами. Он выступил вперед и стал через переводчика спрашивать у проф. М. о цели его поездки. Тот объяснил, насколько возможно понятным для него образом, что он едет с археологической целью.

— А правда, говорят, генерал, — начал он, — что скоро всех чеченцев в солдаты брать будут? Если это будет, скажи ак-падишаху, когда увидишь его, что мы не хотим быть солдатами; служить мы готовы, но в солдаты не пойдем: лучше уйдем к султану, чем служить в солдатах, — мрачно закончил он.

Нужно заметить, что чеченцы, ингуши и осетины, насколько я мог видеть, питают какое-то инстинктивное отвращение к службе в «солдатах». Служить в милиции они всегда рады. Мне передавали случаи, что чеченец или ингуш ждет по целым годам вакансии, чтобы поступить в милицию, и когда заветная мечта осуществляется, радость бывает для всей семьи. Поступивший на службу считается выше, лучше своих собратий, на него все смотрят с уважением, да и он сам считает себя за нечто в роде покровителя семьи. Но служить в «солдатах» считается позорным, недостойным свободолюбивого узденя, как называют себя чеченцы, в среде которых нет сословий, так как все считаются равными.

— А правда, генерал, — продолжал все тот же чеченец, — что на нас наложат подать по душам, по 7 рублей с человека? Мы бедны, посмотри вокруг себя, — и при этом он красивым жестом указал на голые скалы, возвышавшиеся перед нами: — хлеб у нас не родится, везде камень, чем мы будем платить? И теперь тяжело нам, едим плохо, а тогда что будет. Лучше же нам оставить наши дома и идти к султану. Так и скажи ты все ак-падишаху, когда увидишь его, генерал.

В этом роде разговор продолжался долго. Наконец, некоторые чеченцы обратились к нашему «сахиб (господин) Саадуле» и просили передать проф. М. извинения, что они уйдут: они помогают одноаульцу строить саклю и спешат кончить работу. Дело в том, что если кто строит саклю и видит, что не скоро ему управиться с работой, он приглашает [507] одноаульцев помочь ему. Отказаться от такого приглашения считается позорным. Все помогают строящемуся: кто перетаскивает камни, кладет их; кто соединяет их глиной и застилает мелким щебнем. При дружных усилиях постройка скоро поспевает. Получивший подмогу от своих одноаульцев обязан отблагодарить их угощением, для которого обильно режутся бараны и пекутся чуреки.

На дворе осталось несколько чеченцев, в том числе и черный, который вел разговор с проф. М.

Пользуясь свободным временем, проф. М. стал наводить справки относительно засвидетельствованных г. Ипполитовым остатков монастыря и предания о нем. Черный чеченец отвечал за всех: ничего подобного у них не бывало, никогда они таких вещей не слыхали и от стариков; а что касается того, что они или когда-нибудь их отцы ходили куда-нибудь на поклонение кроме Мекки, то этого никогда не бывало; мало ли что говорят про них люди и т. п.

Проф. М. спросил, что за развалины виднеются высоко на горе, которая возвышалась за озером. Чеченец привел преданье, что жили здесь три брата, которые занимались тем, что, построив себе жилища на разных местах дороги, поджидали убийцу одного из своих родственников, чтобы кровью смыть кровь. Потом это жилище одного из братьев запустело наверху на горе, и никто туда не ходит не только с поклонением, но и просто без всякой молитвенной цели. Так и не было возможности добиться толку от черного чеченца. Решено было лично посетить эту гору и осмотреть ее развалины.

Утром рано мы отправились на гору, на вершине которой виднелись развалины. Нашими проводниками были старик и черный чеченец; поехал с нами и Чоча. Дорога оставила слева озеро Галантчеж, справа несколько развалин, башен и разоренных, покинутых ныне селений. Несколько раз приходилось сходить с лошади и, ведя ее под уздцы, сводить по каменным, ступенеобразным спускам. Наконец мы подъехали к подошве желанной горы. Наверх не вело ни дороги, ни тропинки; мы поехали зигзагами вверх, пролагая новую дорогу и оставляя за собой узкий след от смятой копытами лошадей сочной травы. Труден был подъем для лошадей; они часто останавливались, отказываясь идти далее, дико смотрели вниз и тяжело дышали.

Наконец мы видим перед собой уже вблизи развалины здания и ограды; но подняться верхом к ним было невозможно. [508] Огромные каменные плиты, то гладкие и отлогие, то обрывистые, затрудняли последний подъем. Пришлось слезать с лошадей и, карабкаясь по камням и цепляясь за их выступы, тянуть за собой лошадь, которая, напрягая все силы, цеплялась, скользила и спотыкалась, иногда почти вертикально вися над камнями.

Но дивный вид открылся нам с вершины: внизу у ног наших сверкало как зеркало синее озеро с аулом на горе, дальше — Галантчеж, еще несколько аулов, слева серебряная нить реки, а дальше — извилистое ущелье, уходящее куда-то далеко. За нами громады гор, а на горизонте, резко отделяясь от синего небосклона, покрытые снегом вершины.

Развалины, на которых мы стояли, состояли из полуразрушенных стен продолговатого четырехугольника с окном на восток. Кругом невысокая полуразрушенная ограда с тремя покрытыми арками воротами. Пока мы занимались осмотром развалин, старик, черный чеченец и Чоча сидели на груде камней, упавших со здания, покуривали и с аппетитом жевали сочный стебель высокого растения, находившегося среди развалин в изобилии; они находили этот стебель очень вкусным. Старик начал что-то рассказывать с воодушевлением; черный чеченец что-то резко заметил ему, и старик замолчал, не докончил своей речи и принялся снова за стебель.

— О чем они говорят? — спросил я Чочу.

— Так, о своих делах, — отвечал он покраснев и нерешительно.

Уже приехав в Галантчеж, мы еще раз спросили Чочу, о чем была речь между стариком и черным чеченцем. Тот признался, что ему пришлось солгать нам.

— Старик начал рассказывать про это место, но другой запретил ему говорить, боясь, что я передам вам.

— Что же он рассказывал?

— Говорил, что это место называется Мизир-богу, и гора и развалины; что здесь стоял давно уже идол Мизир-богу, к которому все жители приходили на поклонение. Да здесь и запретил черный старику продолжать!

Так больше и не удалось нам узнать преданий об этом интересном месте, несмотря на все самоотвержение Чочи, старавшегося всеми силами разузнать подробности.

Мы выехали из аула, направляясь в Вауги. Опять подъемы и спуски, пропасти то справа, то слева, узкие тропинки и зеленые, испещренные цветами склоны гор.

Вауги расположен террасами по уступам горы. В нем [509] две башни — одна полуразрушенная наверху, другая целая, еще с крышей, внизу при въезде; на последней красуется изображение креста, образовавшееся из искусно оставленных в стене отверстий, не заложенных камнем. Дом и двор нашего хозяина, старшины, находятся на предпоследнем уступе. За аулом тянется огромный, гладкий уступ горы, опирающийся в стену скалы.

Мы сели на дворе в ожидании чая, окруженные толпой любопытных. Проф. М. показал им бумагу, которую он имел с собой, открытый лист, написанный обязательным начальником округа в Шатое, по-арабски. Позвали муллу, чтобы разобрать ее. Через несколько времени среди чеченцев показался молодой, высокий, светлый блондин с окладистой бородой, с серыми, добрыми, ласковыми глазами. Он взял бумагу и начал ее разбирать; это и был мулла. Он был одет как и все чеченцы: серая черкеска, черная папаха. По внешности он не имел вида духовной особы; он считался одним из лучших наездников и одним из первых джигитов окрестности. Не скоро он разобрал бумагу — трудно давалась ему арабская грамота; через полчаса он кончил разбирать ее и начал слово за слово переводить ее чеченцам, которые все время хранили глубокое, сосредоточенное молчание.

В это время наш хозяин, не обращая внимания ни на нас, ни на собравшихся на дворе всех жителей аула, растянул на дворе небольшую шкуру дикой козы и стал творить намаз (молитву), безмолвно повторяя заученные жесты.

Мы вошли в кунацкую и терпеливо ждали ужина. Черный чеченец, провожавший нас из Галантчежа в Вауги, сидел веселый, улыбающийся; его суровые обыкновенно глаза блестели весельем. Он болтал и смеялся, и на вопрос проф. М., какие памятники древности находятся вокруг Вауги, первый стал отвечать и обстоятельно рассказывал все, что знал. Саадула спросил его, почему он не хотел в Галантчеже говорить ничего, а здесь указывает на памятники.

— То был свой аул, а здесь чужой, — ответил он и лукаво и вместе с тем добродушно улыбался и продолжал передавать все, что знал о древностях Вауги.

Взошел месяц; осеребрились горы и светлые волны речки внизу, засверкали снежные вершины вдали. Все безмолвствовало, лишь изредка слышался сонный топот привязанных в конюшне лошадей, да из кунацкой, полной народа, доносился громкий шум и изредка взрыв смеха. [510]

Проф. М. зажег магний и устроил иллюминацию аулу. Нужно было видеть, какое удовольствие испытывали все чеченцы; они радовались как дети, а из дверей соседней сакли то и дело высовывались головы любопытных женщин, желавших хоть издали посмотреть на диковину. Мулла пришел в экстаз: он стал просить дать ему кусочек магния, и когда проф. М. отломил большой кусок — он радовался как ребенок.

Мулла был ученый человек, знал коран хорошо, но этим не ограничивалось его превосходство над остальными чеченцами. Он любил богословские споры, но, зная только букву корана, не мог выдерживать их долго. Сначала он начал расспрашивать проф. М. о Магомете и его жизни, желая проверить его сведения, но в скором времени сын ислама и учитель народа стал в отношении к проф. М. в роль ученика: он удивлялся познаниям «генерала», не мог понять, откуда у него, христианина, столько познаний о Магомете и его религии.

— Много у ак-падишаха мусульман в подданных? — спросил мулла: — только на Кавказе они или еще где?

Проф. М. ответил ему. Мулла прищелкнул языком — звук общий всем кавказцам для выражения удивления.

— А много всех подданных у ак-падишаха?

— 100 миллионов.

Снова щелканье языком.

— А что такое миллион? — переспросил затем мулла.

Долго бился проф. М., чтобы объяснить мулле слово: миллион, но, кажется, цифра была слишком велика, и мулла все-таки не вынес ясного представления.

— Вы из Москвы? — спросил он.

— Да.

— Большой аул Москва?

— Большой.

— Жителей сколько?

— Тысяч 800.

Снова щелканье языком. И долго длился разговор в таком роде.

На следующий день нам предстояло осмотреть развалины крепости недалеко от Вауги. Мы отправились, сопровождаемые стариком хозяином и муллой. Всю дорогу шел веселый разговор; старик подсмеивался над муллами, говоря, что мулла все смотрит, как бы кусок получше получить: режешь барана — мулле давай голову и курдюк; режешь курицу — мулле [511] крылышко. Мулла нисколько не обижался и весело смеялся над шутками своего приятеля.

Проехав небольшой аул с полуразрушенной башней, нам вскоре пришлось оставить лошадей и идти по узенькой тропе карнизом, выложенной над глубоким отвесом. Тропа шла кверху, часто прерывалась, образуя обвалы; на этих местах были переложены жердочки, засыпанные землей, так что образовался род трясучего, сильно колеблющегося моста. Через низкие ворота входишь вовнутрь крепости, прилепленной к стене в том месте, где отвес образует глубокую, полукруглую выбоину в стене. Несколько могучих башен и крепкие доселе стены составляют крепость.

Наверху под навесом скалы каким-то чудом сохранился деревянный балкон разрушенной теперь сакли; едва различаешь лежащий на полу балкона плетень; насколько это высоко, можно судить по тому, что чеченцы забавлялись бросаньем камней на этот балкон снизу; и, несмотря на свою опытность в этом деле, только немногие достигали камнем до балкона.

Ходит преданье, что крепость была жилищем сильного человека, ходившего каждую ночь в набег. Жена его с балкона своей сакли каждое утро высматривала приход своего мужа. Однажды, поджидая, она увидала, что его несут мертвым; набег не удался, он был убит. Жена, не желая пережить своего мужа, бросилась с балкона вниз и погибла. С тех пор башня и крепость опустели.

Возвращаясь, мы были остановлены в ауле любезным хозяином, который просил нас зайти к нему позавтракать, уверяя, что через полчаса мы будем уж снова на лошадях. Но не скоро поспел завтрак; более 11/2 часа ждали мы, пока нам подали барана. В продолжение этого скучного времени, хозяин старался развлекать нас, играя на местной трех-струнной скрипке (пандырь) разные местные мотивы. Они просты, но сыгранные с душой производят впечатление. Особенно удалась нашему хозяину песнь взятого русскими в плен чеченца: слышится в мотиве и тоска по родине, и жажда свободы, и томление в цепях, и желание мести врагам. В заключение хозяин сыграл нам мотив какой-то русской песни, Бог знает где и от кого слышанной хозяином. Странно было слушать русскую песню, выходившую из-под смычка чеченца среди суровых каменных громад Кавказа.

После завтрака стали заниматься стрельбой в цель из [512] пистолета. Саадула, бывший с нами, подсмеивался над кремневыми пистолетами чеченцев, которые нередко давали осечку.

Особенно несчастлив в этом отношении был мулла. Его пистолет пять раз подряд дал осечку. Глаза его разгорались, и он, направивши пистолета кверху, выстрелил.

— Ты мулла, так твой пистолет только в небо стреляет, — смеялись над ним чеченцы.

На дороге к Вауги стоит высокий, двух-саженный, каменный обелиск — монолит. На нем, на самом верху изображена детская фигура, под ней — нечто в виде цветов, ниже — шашечки, и, наконец, на самом низу — три руки с простертыми кверху ладонями. Что это за памятник, кто его поставил, что значит он — чеченцы нам не могли объяснить. Они не признавали его даже своим...

На следующее утро мы покинули Вауги, чтобы ехать в страну ингушей, племени близко родственного с чеченцами.

Проводы были торжественные. Весь аул высыпал провожать нас, а лошадь супруги проф. М. взяли под уздцы несколько женщин, одетых в праздничные яркого цвета платья, и свели ее с ближайшей горы за пределы аула — высшая почесть, которую могли оказать нашей спутнице. Она своим обхождением, любезностью снискала любовь чеченок, которые бесцеремонно трогали ее волосы, рассматривали прическу и платье. Кстати о женщинах чеченских: они скоро стареют и рано принимают тот облик, который обыкновенно считается за тип старой колдуньи. Одеваются они по большей части бедно; в обыкновенные дни они носят длинную рубаху, с длинными, покрывающими кисть рукавами; цвет рубахи красный. В торжественные дни они поверх этой рубахи надевают полукафтанье, доходящее до колен; цвет его обыкновенно белый; полукафтанье делается обыкновенно из шелковой материи. На голову они накидывают платок, не закрывающий однако их лица. На улице ли, дома ли, я не видал, чтобы женщины ходили покрытые «по восточному». [513]

III.

У ингушей.

Подъемы и спуски без конца. Кой-где по склонам виднеются черные и белые движущиеся точки: это овцы местных жителей, громадными стадами пасущиеся в горах. Стада эти выгоняются на целое лето в горы. Бараны — почти мерило благосостояния местных жителей; многие из них имеют по нескольку сот голов; другие — трех, четырех баранов, иные и совсем их не имеют. Богатые люди нанимают пастухов, каждый для своего стада; бедные складываются и нанимают на общие средства одного пастуха.

— Скоро перевал, — говорит Саадула, — и граница чеченской земли.

Дорога, все вздымаясь, идет по отклону горы, кончающейся огромными скалами, давно сбросившими с своих каменных кряжей гигантские глыбы, которые лежат теперь в беспорядке, иные глубоко внизу, иные прямо над нами.

На перевале стоят несколько ингушей, приехавших к границе своей земли встретить нас; начинаются взаимные приветствия; старшина аула Цори, высокий, худой, черный высказывает желание, чтобы и ингушская земля и народ понравились нам так же, как понравилась нам земля чеченская, и предлагает нам позавтракать здесь на границе, чтобы со свежими силами въехать в область ингушей.

Мы расположились на перевале. Внизу далеко пасется стадо овец; сбегаются пастухи и подпаски и приносят нам молока, овечьего сыра и чуреков. Около нас стоит пастух и держит в руке свирель.

— Сыграй что-нибудь, — говорит Саадула. Пастух начал играть, и простой, незатейливый мотив разнесся по горам от самодельной свирели. Пастух оживился. За этим мотивом следует другой, третий. Он видимо доволен своей игрой; он знает, что он лучший игрок в околотке. Веселье и жизнь так и блещут от загорелых лиц пастухов; весело внизу блестят на солнце горы своей зеленой травой, — лишь за нами грозно вздымаются могучие, голые, безжизненные скалы.

Вид на Цори редко красив.

По обеим сторонам реки расположены аулы; на правом — небольшой, а на левом главный аул. Масса башен самых [514] разнообразных; шатровидные крыши высоких башен-могил делают его похожим на средневековой город; башни лепятся друг к другу, как бы стараясь превзойти одна другую своей вышиной, а у их подножья сакли цоринцев, небольшие, бедные, как и у чеченцев. А за аулом, словно город мертвых, стоят по склонам новые кащи (могилы четырех-угольные, с плоской крышей вышиной не более сажени), чисто выбеленные, дальше — мрачное ущелье, теряющееся у подножия лесистых гор, за которыми вздымаются снежные вершины.

Мы остановились в доме родителей невесты Саадулы. Стариков не было дома; молодая хозяйка, девочка 12-ти лет, должна была, по обычаю, за отсутствием родителей сама выйти к нам и приветствовать нас. Невеста Саадулы не достигла еще того возраста, когда ей можно было выходить замуж, ей приходилось ждать еще два года, и Саадула терпеливо ждал, накопляя калым. Саадула имел уже жену, в чем он однако почему-то стыдился признаться, но женили его на ней, когда ему было 17 лет, по воле родителей. Жена его вскоре состарилась и поблекла от непосильного труда, который выпадает на долю ингушских и чеченских женщин. Он не любил ее, и вот после 10-ти летней брачной жизни он снова решился жениться на молодой девушке, на этот раз уже по собственному выбору.

Вошла в кунацкую эта невеста, красивая девушка, одетая в малиновую шелковую рубаху и белый толковый полукафтан. На голове тонкий белый кашемировый платок, вокруг шеи — монисто. Она быстрыми шагами подошла к супруге проф. М. и подала ей руку. Но вдруг, увидав целых пять незнакомых ей лиц, в невиданных ею костюмах и прическах, она оробела, прижалась к стене и опустила на землю красивые черные испуганные глаза; она тяжело дышала, хотела что-то сказать, но приветствие ей не удалось; она не скоро пришла в себя и решилась боязливо осмотреться кругом и взглянуть на невиданных ею доселе русских.

Саадулы не было в комнате; жених не имеет права видеть свою невесту до свадьбы. Но он не любил слишком рабски подчиняться прадедовским обычаям и то-и-дело входил в комнату как бы случайно, а на самом деле, как он после сам признался для того, чтобы видеть свою невесту.

Внезапно в кунацкой потемнело; в отдалении загремел зловещий гром; вот осветился двор огненной полосой молнии, и снова загремел гром, но уже ближе и громче; гроза быстро надвигалась; свинцовые тучи заволокли небо, хлынул обильный [515] дождь; молния все чаще и чаще сверкала то красным, то синим огнем, змеей пробегающим по тучам. Гром гремел неумолчно, дождь лил проливной.

В кунацкой приютилось много чеченцев и ингушей, частью наших проводников, частью зашедших нас посмотреть, и застигнутых внезапно грозой. В углу сидел старик. Его-то проф. М. попросил рассказать сказки, какие он знает. Старик не противился, подсел к нам и дряблым голосом, полузакрыв глаза, стал передавать одну за другой свои национальные сказки. Саадула переводил. Рассказывал старик и про злую жену, и про прекрасную царевну, и про сказочных богатырей, из которых один на плечах вынес целый аул с башней. Ингуши, в безмолвии, сосредоточенно внимали повествованию старца...

Дом, в котором мы поместились, похож был на настоящую крепость. Представьте себе большой четырех-угольный двор, вымощенный огромными плитами, обнесенный высокой каменной стеной; невысокие ворота соединяют двор с дорогой; слева, у самых ворот — кунацкая, за нею башня, в нижнем этаже которой помещается семья; узкая каменная лестница со ступенями шириной в 2–21/2 вершка ведет наверх. Там тоже огромная жилая комната; из этой комнаты дверь ведет на галерею, пристроенную ко второму этажу хозяйского дома. В комнатах верхнего этажа башни во всю длину стены висит огромная, тяжелая железная цепь, прикрепленная одним концом к массивной каменной стене; на другом конце цепи — широкий железный ошейник.

— Что это за цепь? — спрашиваем через Саадулу у ингуша.

— Здесь сажали русских пленников; наденут на него ошейник и держат так, пока не выкупят его родственники.

Саадула сообщил проф. М., что среди находящихся в ауле ингушей, приехавших посмотреть на нас, есть один, который говорит, что в его ауле есть башня, в которой хранятся железные старинные кресты, и что он готов их привезти. Он поехал; долго пришлось ждать его возвращения; наконец он вернулся и заявил, что крестов не нашел. Уже в дороге впоследствии мы узнали от Саадулы, который слышал разговор провожавшего нас старшины с ингушами, что посланный привез кресты с собой, но что старшина запретил ему давать их нам на том основании, что если начальство [516] узнает, что они некогда были христианами, то их снова заставят принять христианство.

Вообще относительно религии, как чеченцев, так и ингушей, должно заметить следующее. Некогда оба эти народа были язычниками, но уже давно, в эпоху наибольшего расцвета сил Грузии, когда грузинские миссионеры, проникая в самую глубь гор, старались просветить жителей христианским учением, чеченцы и ингуши приняли христианство. Много сохранилось у них церквей, теперь уже в развалинах; на одной из них сохранились даже грузинские надписи. Христианство, однако, вскоре извратилось у них; все языческие верования, языческие обряды при свадьбах, при похоронах сохранялись в среде народа. Языческая мифология совершенно свободно уживалась с верой во Христа, и мало-по-малу языческие верования получают все больший и больший перевес и, наконец, окончательно затемняют и извращают христианство. В таком полуязыческом состоянии застал чеченцев и ингушей Шамиль, который и старался всеми силами водворить в их среде магометанство. Ему удалось это. Теперь оба эти народа — ревностные мусульмане, строго исполняющие постановления Магомета; в их среде встречаются лица, доводящие учение Магомета до крайних пределов; так, например, нам показывали в ауле Хайраке (хамхинского общества) одного ингуша, который наложил на себя пожизненный магометанский пост, т. е. он не ел ничего в продолжение целого дня до заката солнца; молился он также всегда в определенное кораном время, где бы и с кем бы он ни был. «Хоть гора падай на него во время молитвы, — говорили про него ингуши, — он не подвинется, пока не окончит своей молитвы».

Мусульманство действительно вытеснило многие обряды, жившие прежде среди чеченцев и ингушей; так, например, похороны, которые прежде сопровождались положением в могилу покойника сосудов с пищей и платьем и любимых вещей покойника, заменились теперь похоронами по обряду магометанскому. Но и теперь еще в мыслях чеченцев и ингушей живы многие чисто языческие верования, жива своя мифология, которая ведет к различным обрядам. Христианство тоже не осталось без следа в их верованиях. Развалины христианских святынь и теперь чтутся ими; совершаются к ним торжественные шествия во время христианских праздников. Я говорил уже о таких ходах и жертвоприношениях на Мизир-богу, и мы еще не раз встречались с подобными святынями в земле [517] ингушей. Присяга самая торжественная приносилась до последнего времени на развалинах христианских святилищ. Обвиняемый являлся к часовне какого-нибудь святого и, сняв с себя шапку, обращаясь к небесам, говорил: «если я повинен в том, в чем подозревает меня такой-то, то пусть накажет меня и моих родственников такой-то святой (тот, которому часовня посвящена) и все святые; да лишусь я потомства, если говорю неправду». И на принесшего такую присягу жители смотрели с ужасом и избегали с ним встречи (Сборн. сведений о Терской обл., вып. I, 1878 г., под ред. Благовещенского, стр. 281.). Как на интересный пример живучести обрядов, можно указать еще то, что чеченцы и ингуши, входя в развалины христианских храмов своих, утративших в настоящее время свое первоначальное значение, снимают и теперь шапки.

Кроме развалин церквей и часовен христианских, они считают священными местами еще те, где некогда, по преданию, стояли кресты, к которым в стародавнее время ходили молиться; и теперь мимо многих подобных мест, хотя от этих крестов не сохранилось и следа, местные жители ходят с суеверным страхом, набожно снимают шапки и кланяются. Считаются у ингушей священными и многие леса — это священные рощи, посвященные тому или иному святому; входят в них со страхом, рубить деревья строго запрещается. Таковы, например, священные деревья около озера Галантчежа в Чечне и роща за аулом Мецхалем, в земле ингушей.

Упомянув о религиозных верованиях чеченцев и ингушей, о тех наслоениях, которые постепенно, веками складывались у них, уступая то учению христианства, то корана, но никогда окончательно не исчезавших и продолжающих доныне сохранять свою жизненность и силу, я позволю себе привести здесь и интересный обычай, записанный у чеченцев Аргунского округа г. Ипполитовым. Новобрачная остается несколько дней после свадьбы в доме и никому не показывается; по прошествии пяти-шести дней после свадьбы, она, взяв кувшин и чашку с блинами, отправляется в сопровождении женщин к реке; во время шествия все поют песни и играют на местных инструментах. Придя к реке, новобрачная прокалывала один за другим блины и бросала их по одному в реку, после чего она черпала воду и возвращалась домой. После этого [518] обряда, сохранившего в себе несомненные следы древних жертвоприношений, новобрачная считалась вполне хозяйкой и получала право ходить за водой с прочими хозяйками аула (Ипполитов. Этногр. очерк Аргунск. окр. См. Сборн. свед. о кавказских горцах, I, 1868, стр. 10, 11.).

Встречаются у чеченцев и ингушей и гаданья, которыми, конечно, преимущественно занимаются девушки, желая отгадать своего суженого. Более других распространено, повидимому, гаданье в зеркало, которое совершается следующим образом: зеркало кладется в камин на пол и с крыши через трубу смотрят в него две-три минуты. Иногда лицо суженого сразу показывается в зеркале, и девушка уходит успокоенная; если же в зеркале его не удается увидать, то девушка, сойдя с крыши, берет немного земли, либо из каждого угла комнаты, либо со двора, по направлению четырех сторон света, завязывает ее в узелок и кладет ее на ночь под подушку. Суженый должен после этого непременно явиться во сне девушке (Там же, стр. 17.).

Наконец, нельзя не отметить того почтения, которое чеченцы и ингуши питают к семейным могилам; нет более тяжкого оскорбления для всего рода, как оскорбление могил.

Священна и грозна присяга у могилы предков; ложно присягающему или нарушающему присягу грозит тяжелое, жестокое наказание. Страшна и другая присяга, которая долго сохранялась среди местного населения. Обвиняемый посылал к истцу свою мать или жену с собакой. Обвинитель выходил из своей сакли с обнаженной шашкой и начинал рубить ею приведенную собаку, которую посланная должна была держать в это время. При каждом ударе он приговаривал: «если твой муж (или сын) виновен в том, в чем я его подозреваю, то пусть эта собака будет посвящена вашим покойникам». Никто из действительно виновных в преступлении не решался послать своих родственниц с собакой к истцу, так сильна, была боязнь среди населения в действительность этой присяги (Сборн. свед. о Терской обл., I, 1878, стр. 281.).

Теперь присяга у могилы предков, как и только-что описанный вид присяги с посвящением собаки покойникам обвиняемого, заменены присягой пред кораном. Мусульманство, уничтожив эти виды присяги, не уничтожило, однако, религиозного воззрения на могилы предков, которые до настоящего времени считаются священными местами. Забота о принесении пищи [519] покойникам, лежащая на обязанности женщин и исполнявшаяся прежде буквально посредством положения на могилы съестных припасов, под влиянием мусульманства превратилась в следующий обряд, записанный и у чеченцев Аргунского округа г. Ипполитовым (Сб. свед. о кавк. горц., I, 1868, стр. 15.). Женщины каждого хоть сколько-нибудь зажиточного семейства, пекут блины и относят их каждую пятницу в мечеть, раздают их там бедным, чтобы последние за этот дар поминали всех усопших данного семейства.

Я привел несколько обрядов, уничтоженных или извращенных мусульманством, чтобы подтвердить, что мусульманство не осталось без влияния на религиозные воззрения народа. Но влияние это все-таки не так сильно, чтобы искоренить окончательно все языческие и оставшиеся от христианства предания, верования и обряды, которые до настоящего времени живы в народе. С каждым годом однако это влияние усиливается: многие обряды, некогда священные, теперь возбуждают смех у молодежи, так что истинных мусульман, пожалуй, легче встретить между молодым поколением, чем среди стариков.

От Цори до аула Хайрака (хамхинского общества) дорога ведет то вздымаясь, то опускаясь по огромным скатам зеленых гор. Безлюдье, мертвая тишина, как и везде по горам, по которым нам приходилось ехать в Чечне и земле ингушей. Мало-по-малу, однако, характер местности изменяется; скаты гор заменяются серыми скалами; узкая тропинка теряется, и вы едете по склону скалы, засыпанному мелким истертым шифером; лошадь ступает бережно, сама пробивая тропинку: шифер поддается напору копыт и осыпается по скату.

Вот вырастает перед вами скала, такая же серая, такая же мертвая, как и все вокруг. Крутым подъемом вы поднимаетесь выше и выше; шум речки внизу, на дне ущелья, становится менее явственным. Шифер твердеет под вами и образует уже не рассыпчатую массу, а огромные пласты один над другим, поднимающиеся и образующие, таким образом, эту массивную скалу.

Перед вами карниз, круто поднимающийся вверх, затем некоторое время идущий горизонтально и, наконец, снова падающий вниз крутым спуском, пока, наконец, не потеряется снова в рассыпчатой массе шифера. Лошадь скользит, оступается, с трудом поднимаясь по гладким глыбам, [520] приседает, спускаясь по ним. Под вами огромная, гладкая, серая стена, оканчивающаяся глубоко внизу, у берега речки, которая сильно шумит, несмотря на свое мелководье.

Крутой поворот и ущелье расширяются. Слева поднимается небольшая гора, вся заросшая лесом, частью лиственным, частью сосновым; резко выделяется яркая зелень грабов и ясеня среди темного, мрачного цвета хвойных деревьев. Еще поворот и новая гора, заросшая лесом, вырастает перед вами, а справа мрачно стоят крутые, безмолвные, мертвенные серые скалы.

Чем дальше, тем больше и больше лесистых гор поднимается слева, тем выше и выше вырастают мрачные скалы справа. Внезапно скалы прерываются, ущелье широким устьем впадает в большую, поросшую ярко-зеленой травой, котловину. Слева все те же покрытые с подошвы до вершины лесистые горы; затем леса редеют, поднимаясь по склону, наконец пропадают совсем, а голый скат, поднимаясь все выше, оканчивается снежными вершинами.

Пять ущелий впадают в эту котловину; два из них образуются рекой Асси, грозно катящей свои разъяренные мутные волны по каменному дну; остальные три образуются небольшими речками, с светлой водой, резко отличающейся по цвету от вод Асси. Ущелья, кроме того, из которого мы выехали, обросли по склонам густым лесом, окрашивающим их то в темную, то в светлую зелень. Одно из этих ущелий ведет в Чечню, два — вглубь земли ингушей, четвертое — к Владикавказу; пятое — в полудикую Хевсуретию.

Этот уголок, в котором мы находимся в настоящее время, представляет и на Кавказе, столь изобилующем роскошными, разнообразными видами, — редкое явление: здесь сошлись вместе и снежные вершины, и голые гранитные массы, и девственные леса, и роскошные пастбища, орошаемые четырьмя реками. Неудивительно, если уже давно этот уголок сделался местом сравнительно густо населенным. Из аула Хайрака видно до 15 аулов, расположенных по берегам рек; высокие, стройные башни, в большом количестве теснящиеся среди саклей, указывают на древность поселков. Несколько полуразвалившихся башен, оставленных селений, лепящихся по склонам гор, свидетельствуют, что некогда в далекие времена население было еще больше.

С правой стороны этой котловины расположены развалины старинной христианской церкви, большим продолговатым [521]  четырехугольником из желтого камня; она называется местными жителями Тхабай-эрды (т. е. «2000 святых»). Древние обитатели гор умели выбирать красивые места для постройки своих храмов, то на вершине огромных неприступных вершин, как Мизир-богу, то в очаровательных котловинах, как здесь; и трудно решить, какое из двух мест может больше возбуждать молитвенное настроение: там ли, где церковь стоит на безмолвном, уединенном пике, или в местах, где так щедро разбросаны дары природы, как в этой котловине.

Развалины церкви одни из самых богатых: масса остатков капителей византийского стиля, орнаментов, остатков барельефных изображений святых, некогда украшавших храм, разбросаны вокруг нее. И на стенах самой церкви сохранилось много орнаментов и изображений, а на западной стороне храма невредимо стоят барельефные фигуры нескольких святых и ангелов, и над головой одной фигуры мужчины (вероятно строителя) изображен вид храма, который он, должно быть, имел некогда во время господства христианства в земле ингушей. Сохранились на стенах и грузинские, высеченные на камне надписи, повествующие вероятно о времени построения, о имени строителя. Внутренность храма пуста и засыпана землей; на стенах, кой-где, сохранились капители пилястр, украшавших его; четыре низкие купола без барабанов венчают храм изнутри, а алтарь покрыт грандиозным полукуполом.

За церковью, вверх по подъему холма, тянутся рядами десятки могил — больших подземных фамильных склепов (длиною 3–5 арш., вышиной аршина 11/2), в которых покоятся кости предков-христиан. В каждом из таких подземных склепов лежат более 10 покойников, в головах у которых стоят сосуды с пищей — остаток языческого погребения. Ясно, что христианство не так скоро уничтожает народные обряды, как это делает мусульманство. Теперь эти могилы заброшены, церкви грозит полное разрушение; но уважение к этому священному месту сохранялось до наших дней среди ингушей. Каждый год они сходились сюда для приношения жертв; резались здесь и быки, и бараны, жертвенною кровью кропились здесь стены храма, и ингуши без шапок в благоговении присутствовали при жертвоприношении; головы жертвенных животных пригвождались к церковным стенам и оставались здесь до последнего времени. Тут же подле церкви, по преданию, находится пещера, которая, по словам г. Грабовского, не показывалась жителями посторонним; в этой пещере хранилась, [522] по словам окрестных жителей, громадная человеческая кость, длиной 21/2 аршина, и этой-то кости приписывают чудодейственную силу. Стоит ли засуха, и посевам грозит погибель — местные жители всем составом отправлялись к священному месту, Тхабай-эрды, и один из стариков отваливал камни от входа в пещеру, брал оттуда священную кость и, торжественно сопровождаемый толпою народа, шел вниз к реке и опускал ее в воду. После чего все снова возвращались, и тот же старик, вложив кость в пещеру, снова заваливал вход в нее (Сб. свед. о кавк. горцах, III, 1870, стр. 16, 17.). Этот рассказ был подтвержден и нам местными жителями. Но изменились времена, не та стала молодежь ныне, — говорили старики. — То, что составляло предмет веры и религиозной боязни для дедов и для отцов, стало предметом глумления для сыновей и внуков. Жертвоприношения в Тхабай-эрды прекратились, и неверующие в чудодейственную силу священной кости сыны, к великому неудовольствию стариков, показали нам то место, где хранилась она. Могильный склеп, в котором хранилась, по преданию, кость, был раскопан проф. М.; вход действительно был завален камнями и этим отличался от других могильных склепов, вход которых закрыт плитой и залит известью. Камни были отворочены; вход в пещеру открылся, и все ингуши с нетерпением ждали, когда появится рывшийся в пещере проф. М. с чудодейственною костью. Ингуши напряженно молчали, и все, несмотря на свое неверие в рассказы стариков, ждали чего-то... Молва и предание преувеличивали размер кости: берцовая кость лежала в могиле на каменной полке, но величина ее была обыкновенная. Ингуши недоумевали и были недовольны — ожидания их обманулись...

Мы приехали в Хайрак к вечеру; хотели остановиться в нем, но оказалось, что не только жители этого, но и всех окрестных аулов ушли в другой на похороны. На погребение сходятся и родственники, и соседи, и знакомые, и незнакомые из близких и дальних селений; причина этого — поминки, пир, который устраивается после обряда похорон родственниками умершего; режутся в изобилии бараны, пьется в большом количестве пиво и арака; угощают всякого, кто только желает помянуть покойника, — как же не пойти на даровое угощение, тем более, что даже состоятельные люди не часто [523] режут баранов для себя, а питаются преимущественно чуреками, хлебом из кукурузы, молоком и овечьим сыром.

Кстати о хлебе из кукурузы; есть его почти не представляется возможности для людей непривыкших: он приторен и безвкусен. Говорят, что наши солдаты в последнюю войну переносили все кушанья, которые им приходилось есть в Закавказье, но к кукурузному хлебу, который употребляется и там, не могли привыкнуть.

По обычаю, в отсутствие хозяина невежливо входить в его дом, поэтому ждали возвращения хозяина с похоронного пира. Наконец он явился.

Аул Хайрак расположен на вершине холма, отлого поднимающегося зеленым скатом от берега Асси и довольно круто падающего шиферной скалой к берегу маленькой речки. С первого взгляда Хайрак напоминает развалины старинных рыцарских замков: несколько четырех-угольных башен, с небольшими постройками по средине, возвышаются на холме. Невысокие ворота, обращенные к каменному скату, ведут во внутренние дворы. Внутренность Хайрака, в котором живут всего две-три семьи, еще более напоминает средневековой замок, как мы привыкли представлять его из истории и романов: один двор впадает в другой; кругом гладкие стены башен, в которых живут обыватели Хайрака; узкие лестницы с узкими галерейками ведут во внутренность башни: двор кончается широкой четырех-угольной ямой глубиной сажени в 11/2—2, которая отделяет вас от соседнего жилья; в яме устроен загон для скота. Чтобы войти в соседнее жилье, приходится переходить яму по положенному через нее полуобтесанному бревну — другого сообщения между соседями внутри аула нет.

Наш хозяин — старик; он пользуется большим влиянием на все местное общество, он же считается лучшим знатоком адата в околотке. Знание адата важно, и кто больше знает его, тот и пользуется большим уважением: адатом называется на Кавказе народный юридический обычай, в отличие от шариата — писанного права мусульман. На основании адата постановляются наказания в третейских судах и в горском словесном суде, за исключением дел о наследстве, разводе и т. д. которые в последнем решаются на основании шариата. Так как адат, несмотря на все усилия Шамиля вытеснить его и заменить исключительно шариатом, крепок до сих пор, и так как к третейскому посредничеству чеченцы и ингуши [524] прибегают очень часто, то естественно выбирают в посредники (а также в депутаты в горский словесный суд, где нужно знание адатов) исключительно лиц, хорошо знающих адаты; быть судьей или депутатом считается почетным.

Хозяин принял нас радушно, долго извинялся, что не мог предвидеть нашего приезда и не остался дома, тем более, что покойник был уж очень хороший человек и приятель его; он не может угостить нас так, как ему бы того хотелось, и просит за это извинить его. Долго длился обмен приветствий, но, несмотря на всю любезность хозяина и на его многократные извинения, в его приемах не было ничего заискивающего, подобострастного. Напротив, он говорил свои извинения ласково, но с чувством собственного достоинства. Обыкновенное долгое ожидание ужина; продолжительность ужина, прощанье с хозяином и проводы в комнату, отведенную для нас на ночь. Нас повели по извилинам двора, через широкие ворота к башне, затем по узкой наружной лестнице через галерейку второго этажа башни, по крыше нижнего этажа, над которым, наконец, помещалась дверь, ведущая в нашу комнату.

С крыши дома, на которую выходила наша дверь, открывался чудесный вид.

Луна освещала всю котловину; серебристыми лентами вились из ущелий узкие реки, впадающие в Асси; сама она серебряной гигантской змеей, выходя из ущелья, крутым поворотом терялась за горами. Вдали — аулы с громадными башнями, словно разбросанные по склонам укрепленные города, облиты, как все окружающее, серебряным светом; ущелья, казавшиеся столь заманчивыми днем, смотрят теперь таинственно и мрачно своими устьями из-за светящихся, покрытых лесами гор.

На следующее утро мы покинули Хайрак. Еще с вечера проф. М. обратил внимание на особый инструмент, на котором местные девушки чистят позументы.

— Мы его с собой и возьмем, — сказал Саадула, — что с ним говорить долго. — И действительно исполнил свое слово, и при укладке вещей захватил и эту вещь с собой. Хозяин не только видел и знал все это, но и помогал еще укладывать Саадуле взятую у него вещь, конечно с предупреждением, что эта вещь берется «им». Об этом похищении мы узнали уже впоследствии. Но Саадула поступил в этом случае вполне по обычаю всех горцев. Дело в том, что правила гостеприимства свято чтутся у всех горцев. Гость имеет полное право просить у хозяина любую вещь, лежащую у него в [525] кунацкой, или любое животное из его стада или табуна. Так поступил наш Саадула, и с горской точки зрения поступил правильно. Гостеприимство развито не у одних чеченцев и ингушей: оно широко применяется и везде на Кавказе. Гость всегда является желанным; для него немедленно закалывают барана, если гость почетный; хозяин старается сделать ему приятным время пребывания под его кровлей; он устраивает пляски, заставляет играть на пандыре, одним словом делает все, чтобы гость не скучал. В Осетии, в сел. Кобани мне пришлось видеть кунацкую большую, просторную комнату, где по стенам висело несколько шкур медведей, а затем пустые гвозди. Я спросил хозяина, отчего у него так много гвоздей набито в стене. Он объяснил, что недавно еще вся стена была увешана медвежьими шкурами, так как его брат был известный охотник; но теперь осталось уж шкур немного, а все остальные взяты гостями. Рассказывали мне также, что нередко богатые семьи кабардинских и горских князей беднеют вследствие необходимости исполнять все правила гостеприимства.

Придет какой-нибудь гость, поздоровается с князем, отправится затем в кунацкую, живет несколько дней, ест, пьет и молчит. Затем соберется уходить; пойдет к князю прощаться и попросит у него корову или лошадь. И князю приходится исполнять требование гостя, чтобы не прослыть скупым.

Гость — особа священная для хозяина, он должен оберегать его, как у себя дома, так и до тех пор, пока он не приедет к другому хозяину; за несчастия, которые могут случиться с гостем, отвечает хозяин; он должен мстить его убийцам.

Гость должен быть также вежливым и любезным по отношению к своему хозяину. Попросит хозяин у него что-нибудь из его вещей — он должен исполнить просьбу хозяина; конечно, обязательства нет, и гость может всегда отказать хозяину в исполнении его просьбы — но все-таки воспитанный человек поступать так не должен. Если кто-нибудь при первом проезде своем в какой-нибудь аул остановится у одного хозяина, а при приезде во второй раз — у другого, то прежний хозяин считает это за обиду себе, значит, не угодил гостю, не накормил его досыта, не позабавил его как следует, да сам не понравился.

Дорога от Хайрака в Койрах идет то по зеленым скалам гор, то по шиферным склонам скалистых вершин. При выезде из Хайрака внезапно подул сильный ветер, резкий, [526] проникающий сквозь бурку, леденящий до костей. Но не надолго: поворот за гору, и вы вне полосы ветра, и снова все тихо. Поднимаясь на вершину какой-нибудь горы, вы видите те же чудные ландшафты с лесистыми горами, над которыми возвышаются снеговые горы. Тучи заволакивают небо: вершин многих гор не видать, но вот тучи прорываются, и перед вашими глазами вырастает громадная шапка Казбека за хребтом, словно грозное привидение, смотрящее на вас среди туч. Но лишь на миг, и снова густые облака закрывают его от вас.

Наконец с вершины горы вы видите внизу аул Койрах, приютившийся на маленьком мысе, образуемом от слияния двух речек. Предстоит спуск по извилистой тропе. Спуск этот считается ингушами опасным. Действительно лошади, которым приходится спускаться по гладкой почве в продолжение более чем получаса, сильно утомляются и нередко скользят и падают, губя и себя, и седоков.

Койрах — родина Саадулы. Здесь его отцовский дом, здесь он провел свое детство, здесь же живет его семья и жена. В ауле на конце мыса стоит полуразвалившаяся башня предков Саадулы. Койрах — небольшой и бедный аул. Громадная шиферная гора с одной стороны и такая же гора с другой загораживают от него свет божий. В нем узкие улицы, низкие дома с плоскими крышами, как и повсюду в горных аулах. Сакля Саадулы стоит над крутым обрывом, падающим к небольшой реке, которая не носит определенного названия; местные жители называют ее просто «Хи», что значит вода. Но, несмотря на то, что эта речка и мелка, и русло ее узко, она сильно шумит своими волнами, быстро, как у всех горных рек, катящимися по усеянному большими камнями руслу. За речкой высокая гора, которая поднимается от самого русла реки. По крутому скату ее с замечательною легкостью и искусством бегают мальчики-пастухи, соперничающие в этом отношении с искусством пасомых ими овец, которые легко поднимаются и спускаются по крутым, осыпающимся скатам.

Саадула оказался любезным хозяином. Он делал все, чтобы время прошло приятно для нас под его кровом. Относительно его дома должно заметить, что в нем чувствовалось веяние городской культуры. Низкие трех-угольные столики, употребляемые повсюду в Чечне и у ингушей, были заменены нашими, обыкновенными столами. Окна в комнату не запирались у него одностворчатой ставней; в них были вставлены стекла, которые Саадула с большим трудом привез из [527] Владикавказа через горы. Народная пандырь заменялась русской гармоникой; к столу Саадула достал вилки и ножи.

Саадула любезно угощал и закармливал нас и вечером устроил для нас пение и пляску. В комнату вошло несколько девушек в шелковых костюмах; потупившись, они прошли в угол и сбились в одну кучу кружком, глубоко наклонив головы, наподобие стада овец, заночевавшего в поле. Саадула попросил их спеть; принесли для них циновку и постлали около них. Девушки, не поднимая голов, также кружком уселись. Некоторое время они переговаривались относительно того, что петь; наконец одна из них взяла резкую ноту, другие подхватили, и песня огласила комнату. Девушки пели горлом, мотив однообразный и скучный. Не помню теперь, что пели нам у Саадулы, но в Вауги, где мы также слышали пение девушек, они славили приехавших к ним гостей, каждого отдельно, и приписывали прославленным такие подвиги, о которых тот никогда и не подумал бы: одному из них они пели хвалу за то, что он смело грабит табуны и переплавляет их темною ночью через Терек; другому, как он храбро сражается с врагами и кладет на месте сотни их единой своей стрелой; третьему (нашему молодому спутнику В. Н. А.) они пели совсем иное: они не воспевали его подвигов, они желали, чтобы он вечно остался с ними, что если он должен уйти, и они готовы следовать за ним, хотя бы для этого следовало полететь им за облака. По всем вероятиям в этом же роде пелось и в доме Саадулы девушками, так как песни обоих народов почти одинаковы. Мне говорили, что эти славления производят сильное действие на местных жителей: нередко случалось, что ингушская молодежь, наслушавшись вечером девичьих песен, отправлялась ночью на разбой и осуществляла на деле слова песни.

За песнью последовала пляска; под звуки пандыря и под такт однообразного хлопанья в ладоши пляшут ингуш и чеченец: содержание пляски заключается в том, что мужчина преследует девушку, которая старается уйти от него, мужчина преграждает ей путь то рукой, то становясь внезапно перед ней на колени. Главная роль в пляске выпадает на долю мужчины, пляска которого отличается большею живостью и разнообразием в телодвижениях; и чем живее движения, тем большим одобрением пользуется мужчина со стороны окружающих. Роль женщины в пляске: плавное движение, грациозное движение рук, [528] то закрывающих лицо от взгляда преследующего ее мужчины, то откладыванье их в сторону, то за спину.

Таков характер пляски как у ингушей, так и у чеченцев, насколько мне удалось наблюдать ее в ауле Галантчеже и Койрахе.

Из некоторых вышеприведенных фактов читатель уже мог увидать, что женщины находятся в угнетении. Все домашние работы лежат на ней; мужчина берет для себя все удобства, оставляя для женщин весь труд тяжелой жизни в семье полуобеспеченной.

Бывают такие факты, например, что мужчина едет верхом, а женщина тащит за ним на спине тяжелый сундук. О знаках подчинения женщины мужчине я говорил уже выше; теперь замечу только, что по воззрению ингушей и чеченцев, и мужчины, с своей стороны, обязаны оказывать знаки уважения женщине: встретившись с ней, он должен проехать так, чтобы оружие его не было обращено в сторону женщины. Требуется также, чтобы мужья хорошо обращались со своими женами; но это правило нередко нарушается; встречаются также и убийства жены мужем, причем муж весьма часто не подвергается мести со стороны ее родственников, и дело обходится примирением.

В часе езды от Койраха находится высокий холм — это старинное кладбище; весь холм изрыт могильными склепами. Вид, открываемый этим холмом, заслуживает внимания: здесь соединяются три ущелья, образуемые лесистыми темными горами; светлые речки, шумя и журча, вытекают извилинами из них; одна, минуя холм, теряется в широкой долине, которая ведет к Владикавказу; слева ущелья ведут в самую глубь гор, по склонам рассыпаны стада; слышится их блеянье, громкие удары кнута пастухов и веселые крики подпасков. Жизнью и радостью дышит это место; и молчаливые могилы, и развалины часовен наверху не гармонируют с жизнью, кишащей у их подножья. А выше развалин и лесов, расползшихся по скатам, стоит снеговой хребет с его покрытыми вечным снегом вершинами; бесстрастно, величественно смотрят они вниз на глубокие долины у их подножья. И здесь развалины часовни, и здесь, как и в других местах Чечни и земли ингушей, древнее христианское святилище обратилось в языческое капище. Сюда сходятся местные жители: старик, одетый в белое платье, держа в руках шест, увешанный колокольчиками, торжественно обходит развалины; толпа женщин следует за ним [529] с песнями. Это место, повидимому, было облюбовано старинными обитателями; мало видно здесь поселков, зато много остатков священных мест. Около могильного холма на вершине другого поднимаются снова остатки часовни. Масса рогов оленьих, турьих и козьих грудой лежит подле развалин. Каменная стенка неправильным четырехугольником образует двор. В стенке с внутренней стороны проделаны ниши; подле каждой из них лежит камень.

— Что это? — спрашиваем у Саадулы.

— А здесь, когда празднуют, так обедают, — говорить он: — всякий приносит с собой съестных припасов, и хозяин каждого двора садится в нишу, а на камень ставит пищу. Вокруг него становятся все его домашние и обедают.

Возвращаясь в Койрах, мы были остановлены хозяином одного из дворов находящегося тут поселка, — он просил нас позавтракать у него. Пришлось согласиться; в деревянной чашке нам подали мелкий истолченный творог в масле, принесли хлеба и молока. На прощанье хозяин пожелал нам благополучно добраться до Владикавказа и не забывать ингушей.

Пошел дождь; шиферный скат сделался еще неудобнее для проезда; серые скалы смотрели еще мертвеннее. Закрытое густыми облаками небо как нельзя более гармонировало с серыми скатами шиферных гор. Общий вид был безотраден, уныл.

На следующий день мы выехали из Койраха во Владикавказ. Чем выше мы поднимались на горы, тем более и более обступали нас тучи, густым туманом заволакивающие от нас виды; мы поднимаемся еще выше, и вот туча уже над нами: пол-аршинная тропинка ведет по скату, почти у самой вершины горы, над глубокою пропастью, которую от наших взоров заволакивают густые свинцовые тучи. Сыро, холодно, безлюдно, уныло; вдруг где-нибудь порыв ветра разорвет пелену туч и выглянет внизу аул, облитый яркими солнечными лучами; ярко горят стены его вековых башен, блестит изумрудная трава; под вами глубоко — жизнь, вокруг вас — мгла и бесприветные скалы. Снова порыв ветра, и панорама закрывается; но вот туча прорвалась в другом месте — виднеются внизу леса, Реки, еле приметной светлой нитью бегущие среди зелени; затем опять серые тучи под вами. Дальше снова откроется вид в долину; увидишь то башню, то стадо, но все это лишь на миг.

Спуск скользкий и длинный. Затем и аул Метухаль; по грязным улицам пробираешься между стен башен и домов, [530] проезжаешь через ворота башни. Спуск, затем новый подъем, и вы уже на хорошей, широкой дороге.

— Кончился путь, — говорит Саадула, — теперь пойдет настоящее шоссе до самого Владикавказа. — И он быстро погнал свою лошадь вперед.

Вскоре забушевал у наших ног Терек. С страшным гулом катил он свои волны по огромным камням, ворочая и перекидывая их. — Нельзя теперь переехать его, — говорить Саадула, — теперь унесет; ни одна лошадь не справится с ним. — Сильный дождь промочил нас, когда мы подъезжали к Владикавказу. Лишь поздно вечером мы въехали в его грязные, размытые дождями улицы. Но каким прекрасным показался нам этот город после долгой поездки по горам, каким многолюдным и каким красивым!

Н. Харузин

Вестник Европы, 1888, № 11

ПО ГОРАМ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА

ПУТЕВЫЕ ОЧЕРКИ.

Окончание.

IV.

(См. выше: сент. 482 стр.)

У осетин.

— Пора будет ехать, — проговорил, входя в нашу комнату, Василий, наш проводник, который должен был сопровождать нас в Саниба, осетинское селение, расположенное почти тотчас по выезде из ущелья, образуемого рекой Фридоном (Кобаною).

Мы тронулись в путь; было семь часов утра, но солнце пекло уже сильно. Оставив за собой Владикавказ, мы выехали на плоскость, на которой уже красовались стоги сена; общий зеленый оттенок ее прерывался иногда желтыми, длинными и широкими полосами засеянных полей. За нами виднелся Владикавказ, узкой полосой растянувшийся по плоскости; кой- где среди массы домов поднималась колокольня городской церкви и ярко горела золотым крестом под палящими лучами солнца. С другой стороны видна была, точно оазис среди пустыни, утопающая в густой темной зелени немецкая колония.

Справа и слева на полях убирали сено осетины в белых [155] войлочных шапках с широкими полями и невысоким верхом. Эти белые шапки носятся почти исключительно одними осетинами; пользуясь тем, что войлок, из которого эти шапки сделаны, принимает легко ту форму, которую хотят ему придать, осетины меняют постоянно фасон своей шляпы самыми разнообразными способами; они загибают поля шапки то кверху, то книзу, то поднимают правую сторону ее и опускают левую; иногда поднимают поля спереди, иногда загибают их под верх шляпы, оставляя открытыми то лоб, то затылок, одним словом, изменяют ее по произволу.

Осетины, видя проезжих, приостанавливают работу на миг, чтобы закричать нам какое-нибудь приветствие, и затем снова принимаются за работу под жгучим солнцем.

Впереди длинным хребтом тянутся горы, теряясь справа и слева вдалеке, в безграничном просторе плоскости. Горы кажутся издали черными, они покрыты густым лесом. Слева видны верхушки снежных гор, поднимающиеся гигантскими столбами и грудами к синему небу.

Вправо мы оставляем большое осетинское село с красивою, большою церковью. Горы все приближаются, они растут и кажутся теперь огромными. Слышится шум Фридона, многими руслами текущего по обширной каменной лощине. Горные реки, большие и бурные обыкновенно только в половодье, вытекая из гор на плоскость, разбиваются на много потоков, текущих по большому, широкому руслу. Это происходит от их маловодья. Но когда снег, тающий под жаркими летними лучами на горных вершинах, стекает вниз по склону массами ручейков, которые впадают в реку, то река быстро вздувается, бурно и сердито катит волны по ущелью, ворочая большими камнями. Эта масса воды, по выходе из стесняющих ее узких рамок ущелья на плоскость, грозным потоком разбегается по маленьким руслам ручьев, вздувает их, заставляет выйти из берегов, и, соединившись, они образуют поток, который быстро, широкою лентой, катится по плоскости до иной более обширной реки или до самого моря.

В то время, когда мы подъезжали к Фридону, разлив не вступил еще во все свои права; потоки вздувались, некоторые из них уже успели соединиться в один более широкий и бурный, чем остальные. По всему широкому руслу виднелись длинные каменистые полосы незанятых пока еще водой частей русла. Мы переправились на другой берег. Высокая трава, переполненная то иван-чаем, то валерганом, украшала и [156] разнообразила место; по склонам гор и у подошвы их рос густой лиственный лес. Громадные кусты орешника, дикие яблони раскидывали свои ветви по долине, оставляя темные полосы тени на ярко-зеленой траве. Жужжали тысячи насекомых, сновали то в одну сторону, то в другую изящные ласточки, ловя представителей мелкой фауны; комаров, мух, оводов было в этой цветущей долине видимо-невидимо. Овода грузно садились на лошадей, и те судорожно отмахивались от них, потрясая гривой и хвостом. Солнце пекло; деревья стояли недвижно.

Мы въехали в рощу густого орешника; ветви низко наклонялись над землей, густая, высокая трава занимала промежутки между кустами. Не было слышно здесь жизни, не видно здесь ни птиц, ни насекомых; нередка только просверкнет чешуей своей змейка, встревоженная топотом копыт трех лошадей в своем сладком оцепенении на солнце.

Новая переправа через Фридон. Дорога идет между стволами деревьев, постоянно огибая их, лошади спотыкаются о пни и выступившие наружу корни, скользят по грязи, еще не успевшей высохнуть после недавних дождей. Горы с боков возвышаются постепенно.

Опять переправа через Фридон. Здесь только два потока, лошадь медленно вступает в воду; мелко — она осторожно бредет по воде; вдруг ступень — и лошадь погружается в воду выше колен; она напрягает силы, чтобы бороться с течением, которое ее постепенно отбрасывает в сторону. Если в это время смотреть в воду, то кажется, будто стоишь на месте и не подвигаешься ни на шаг вперед, лишь волны клубятся, шумят, проносятся быстро под вашими ногами. Случается, что лошадь не справится с течением— оно уносит ее, пока среди камней не изломает ее; та же участь грозить и всаднику, если он, поддавшись головокружению, упадет с седла — спасти его нет возможности.

Мы въезжали в ущелье; скалы сошлись так близко, что оставляли свободным места лишь для реки и неширокой дороги, на которую брызгали и падали волны Фридона. Справа и слева поднимались отвесные скалы огромными стенами, по скалам ютились светлые, ярко-зеленые кусты, кой-где трава; виднелась то справа, то слева огромная пещера, черная, зияющая своим отверстием в стене. Иногда вход в такую пещеру почти закрыт обильным кустарником, иногда ползучие растения, приютившись у входа пещеры, сползали вниз по стене, цеплялись за камни и небольшие выступы и роскошной гирляндой [157] украшали голую скалу. В общем, в этом ущелье голых скал было мало: лишь изредка желтела местами скала среди роскошной растительности.    У входа в ущелье на выступе скалы стоит полуразрушенная одинокая башня — остаток существовавшего здесь некогда укрепления, запиравшего вход в ущелье. Действительно, место для крепости выбрано удачно: узкая дорога, по которой можно проехать только один за другим, отделяет крепость от реки, кругом стены скал, на которые и взобраться нет возможности.

Несколько раз дорога пересекает реку по узким мостам, перекинутым через нее; мосты из плетня, заваленного землей; ненадежный мост трясется и качается, когда переезжаешь через него, как и обыкновенно по горным мостам, один за другим.

Встречаются изредка выбоины в скалах, по которым сочится маленький горный ключ, обдавая проезжающего сыростью; изредка стены прерываются зелеными откосами, поросшими мягкой, сочной травой. На одном из таких откосов мы сделали небольшой привал.

Наконец, скалы стали расходиться, ущелье расширялось; еще поворот — и перед нами на холме, красиво раскинув по склону дома, башни, церковь и могилы, стоит Саниба. Минут двадцать осталось до селения, но не суждено нам было благополучно добраться до него; снова тучи, снова дождь, и мы, мокрые, все в грязи, добрались до дома старшины.

У нас было письмо к одному из местных обитателей, Азамату-Гирею, но Василий сказал, что вежливость требует заехать предварительно к старшине. Мы послушали его.

Бедно жил старшина; его кунацкая — маленькая, низенькая, неуютная и грязноватая комната, где и повернуться было негде, деревянный диван еле держался и качался при немного резком движении. Сам старшина — толстый человек среднего роста, с большой седой, окладистой бородой, — имел добродушный вид. Он вошел к нам; мы попросили его сесть и предложили ему рюмку водки; он отказался, говоря, что водки не пьет вовсе, но под конец согласился, выпил и глаза его заблестели, а рот сложился в улыбку, ясно выражавшую, что водка производит на него приятное впечатление.

Затем он стал расспрашивать нас, для чего мы приехали к ним. В это время вошел его родственник, тоже старик, хорошо говоривший по-русски. Узнав о цели нашего приезда, он помолчал и затем многозначительно спросил нас: — А бумага у вас есть? [158]

Мы показали. Он тогда стал уверять, что он готов бы был помочь нам в отыскании старых могил, но что у них в селении ровно ничего нет, что могло бы быть для нас интересным и т. д. Начинало надоедать его уверение в своей готовности помочь, сожаление, что мы приехали не в удачное для нашей цели место, и рассказы о том, что и до нас приезжали сюда с этой же целью, но только ничего не нашли. Мы спросили, дома ли Азамат-Гирей.

— Он на покосе еще и едва ли вернется сегодня, — отвечали нам.

Родственник старшины оставил нас; мы стали терпеливо ждать, когда нам можно будет пойти к Азамату-Гирею. Дождь лил проливной, в кунацкой сыро и темно.

Три часа мы ждали у старшины; несколько раз посылали спрашивать, пришел ли Азамат-Гирей, но ответ был один и тот же: нет и нет его. Терпение наше, наконец, истощилось, и после одного из таких неудачных вопросов, на который мы получили опять ответ, что Азамат-Гирей не приходил, мы решили идти к нему, несмотря на все доводы, что неудобно идти к человеку, когда его дома нет, и на уверения старшины, что он был бы счастлив, если бы мы заночевали у него, что он прикажет сейчас приготовить самовар и т. п. Мы пошли. У сакли стоит сам Азамат-Гирей в полушубке и смотрит на улицу. Мы поздоровались.

— Нам старшина говорил, что вас дома нет и что даже не придете к вечеру, — сказали мы Азамату-Гирею.

— Давно я дома сегодня, я рано вернулся с работ.

— Да к вам посылали несколько раз узнать, дома ли вы или нет, и нам все говорили, что вы не приходили.

— Ни одного раза ко мне не присылали, — ответил Азамат-Гирей.

Мы прочли ему письмо от его родственника в Владикавказе, объяснили ему цель нашего приезда и выразили надежду, что он будет нам содействовать. Он охотно согласился.

— Почему же нас к вам не пускали? — спросили мы его потом.

— Боятся, что я покажу могилы, — отвечал он и махнул рукой.

Азамат-Гирей — человек с культурой. Его родственники — на службе в Владикавказе; имея с ними постоянные сношения, он многое перенял из города хорошего, утратил многие предрассудки, но не изменил ни своему образу жизни, ни обычаям [159] своего племени. Он — магометанин, как и большинство осетин, принадлежащих к высшему сословию. Это человек среднего роста, сухощавый, с небольшой, кудрявой, темной бородой. Татарское происхождение, хотя и в далеком прошлом, отразилось на его лице: широкие скулы, небольшие глаза и некрасивый, несколько приплюснутый нос. Но лицо его дышало добротой.

Большая, хорошо убранная кунацкая его производила приятное впечатление; устройство ее такое же, как и у чеченцев: те же сундуки стоят на полках, те же ковры или шкуры висят по стенам.

Дом Азамата-Гирея был расположен по двум сторонам улицы. По одну сторону помещалась кунацкая и огород, на другой большая, старинная башня такой же формы, как и чеченские галуаны, только без шатровидной крыши. Башни эти носят у осетин название масыг. Масыг Азамата-Гирея возвышался посреди двух стен, за которыми находился внутренний двор и жилые помещения хозяина и его семьи.

На следующий день мы были разбужены Алиханом, мальчиком-ингушем, находившимся в услужении у Азамата-Гирея. Дождь, шедший всю ночь, к утру перестал, погода была ясная; благодаря этому удалось осмотреть хорошенько Саниба. Он расположен по склону довольно высокого холма, омываемого двумя реками, сливающимися у его подножия. В нем было несколько башен, из которых одна гордо вознеслась на одном из горных уступов. С другой стороны белела церковь, новая, довольно простой постройки. Рядом у церкви возвышались своими шатровыми крышами древние языческие могилы осетин.

Справа и слева виднелись аулы по скатам гор, а впереди поднимались высокие склоны, на вершинах которых белел снег по лощинам.

Хозяин наш повел нас к могильному холму, на котором мы предполагали производить раскопки. Дорога, пересекши небольшую речку, сразу переходила в узкую тропинку, которая шла по желтевшим уже полям; затем она круто поднималась и выводила на вершину холма, на котором и был расположен могильник.

Рабочих мы не нашли, так как большинство ушло на сенокос, многие не хотели копать могил — работа, которая считается позорной для всякого осетина. Пришлось поэтому просить Василия копать; хозяин же предоставил в наше распоряжение Алихана; последний, несмотря на свои 16 лет, копал гораздо лучше и живее Василия, который то-и-дело обтирал свой лоб [160] да посматривал на кирку. При находке вещей Алихан приходил в восторг и беспрестанно щелкал языком в знак своего удивления. Живой, вечно либо бегающий, либо сидящий за какой-нибудь работой, он представлял резкий контраст с Василием. Могилы в Саниба представляли резкую противоположность склепам чеченским и ингушским. Большие шиферные плиты покрывают каменные ящики, в которых покоятся засыпанные землей костяки древних насельников Саниба. При костяках стояли стеклянные или глиняные сосуды; много лежало вокруг скелетов бус, браслетов, металлических зеркал и т. п. Нашли мы в одной из могил сердоликовую печатку с красивым резным изображением сирены, греческой работы. Судя по способу изображать сирену, эту печатку можно было отнести ко временам до-христианским.

Возвращаясь в аул, мы остановились у речки, чтобы вымыть руки, так как входить с замаранными могильной землей руками в дом мусульманина было бы крайне неприлично. На другом берегу играло несколько девушек; они, увидав нас, стали нам кивать головой, кланяться, улыбаться, и одна даже стала манить нас к себе, приглашая принять участие в их пляске; все это меня тогда поразило, так как ничего подобного мне не приходилось встречать ни у чеченцев, ни у ингушей, у которых девушки гораздо более загнаны, чем у осетин. Впоследствии, впрочем, поклоны встречавшихся девушек, конечно незнакомых, стали не в редкость. Вообще, насколько я мог заметить, девушки гораздо свободнее у осетин, чем у чеченцев и ингушей.

Мы вернулись домой; хозяин угостил нас пирогом, начиненным творогом — мы не были достаточно почетными гостями для него, чтобы для нас жертвовать бараном.

Вечером, по указанию хозяина, мы отправились осматривать пещеру, находящуюся недалеко от входа в ущелье. Пришлось идти сначала вдоль реки и за священным грушевым деревом подниматься на гору. О религиозных верованиях осетин мне придется говорить ниже; теперь замечу только, что у них некоторые деревья считаются священными и им делаются жертвоприношения. К таким-то священным деревьям принадлежало и грушевое дерево, одиноко растущее на берегу Фридона у подошвы горы, на которую нам предстояло взобраться.

Узкая тропинка по усеянному мелким камнем скату вилась к тем скалам, которые отвесно падали на гору; у подошвы горы чернели две пещеры — одна у самой подошвы, другая [161] повыше. Василий и Алихан привязали свои чувеки травой, чтобы они не сползали с ног при подъеме и забили в них травы, чтобы ногам не было больно от острых камней. Подъем был длинен и труден; Василий отставал от всех нас и первый устал; зато Алихан бодро шел вперед и ни разу не остановился, чтобы перевести дыхание; не отставал от него и наш спустник З. П., который, как ни в чем не бывало, поднимался по тропинке. Наконец, мы достигли нижней пещеры. Чтобы взобраться до верхней, пришлось лезть, сначала по приставленной узкой доске и затем карабкаться по отвесу. Первый вскарабкался, конечно, Алихан; он снял чувеки и ловко, словно кошка, легко поднялся наверх.

От пещеры видны были, словно случайно заброшенные среди утесов, круто спадающие лужайки, на которых смелые косцы убирали сено.

— Как свозят сено вниз? — спросил я у Василия.

— Свяжут стог, скрепят шестами, привяжут крепко и сбросят вниз. Дороги нет.

В верхней пещере находился четырех-угольный сколоченный из дубовых брусьев гроб; кости покойника лежали в беспорядке, крышка от гроба была отвалена. Очевидно, могила была разграблена каким-нибудь смельчаком-осетином, имевшим силу побороть в себе страх, который внушают могилы всякому горцу.

Вечерело. Мы вернулись домой; ночь надвигалась быстро; на небе заблестели тысячи звезд; словно дорогой покров налег на горы. В селении было тихо, все безмолвствовало. Здания все слились в одну плотную, бесформенную массу, лишь церковь белела, да башня против кунацкой неопределенным силуэтом выделялась на темном фоне неба... Мы стали расплачиваться с Алиханом, который заменил нам рабочего, а Гирей начал протестовать.

— Зачем вы даете ему денег? это мне обидно! — говорил он.

Мы представили ему свои доводы, что, если бы не было Алихана, нам пришлось бы заплатить рабочему ту же сумму. Наконец, хозяин уступил, говоря: — Пусть берет, он не мой; если бы он был мой, ни за что не позволил бы ему взять.

Алихан все время молчал, пока его участь решалась, но, получив разрешение взять свои деньги, принял 10 двугривенных и радостно убежал. Потом я, на следующий уже день, видел, как он, стоя на крыльце, любовался ими. [162]

На следующий день, раскопав на могильнике еще три могилы, мы выехали из Саниба — снова по каменистой дороге ущелья: лошади бережно ступают по острым камням, спотыкаются; снова постоянные переправы через Фридон. Наконец, и роща из орешника; быстро несутся лошади по гладкой дороге среди густых кустов; едва успеваешь наклонять голову, чтобы избавиться от удара ветви, нависшей над дорогой; прохладой и свежестью дышит в перелеске и лошади, словно чуя отдых, ускоряют свой бег.

Еще переправа через Фридон, и мы уже на плоскости. Степь залита красноватым светом; залиты заходящими лучами и горы; красивыми силуэтами вырисовываются они на светлом небе и упираются в него причудливыми верхами. Но дальше от гор, силуэты их смешиваются, теряются, только заметно их общее очертание. Ближе и ближе Владикавказу узкая линия его растет и расширяется. Видны уже и церкви, и кресты, ярко горящие при косвенных лучах заходящего солнца.

______

Через день по возвращении из Саниба мы собрались в Куртатинское ущелье. Извилинами тянется дорога мимо станции Архонки до самого Кадгарона, осетинского селения, недавно образовавшегося из выселившихся на плоскость из гор осетин. По улицам бегают мальчики и девочки, первые в белых войлочных шляпах, вторые с заплетенными небольшими косичками, болтающимися у них на шее. Кой-где из-за забора выглянет желтая шапка подсолнечника, мерно покачивающаяся на легком ветре; дома белые, чисто вымазанные; новое здание школы, огороды, расположение селения, дома — все это делает Кадгарон более похожим на казацкую станицу, чем на поселение недавних горцев. Учитель кадгаронской школы передавал нам, что у местных осетин чувствуется сильное стремление отдавать своих детей в школу для обучения русской грамоте. Сами дети охотно посещают школу. «Просто отбою нет, — говорили нам про кадгаронских обывателей, — так и просят принять в школу». В нашу бытность в Кадгароне число учащихся в школе достигало, по словам учителя, до 300 человек.

Мы остановились в ожидании лошадей у одного из кадгаронских обывателей. Большой двор нашего хозяина граничит с трех сторон строениями (жилым помещением, кунацкой и сараями), с четвертой стороны за забором виднеется огород [163] и сад; кунацкая, оставшаяся по форме той же, как и в горах, изменилась несколько во внутреннем убранстве под влиянием Владикавказа: на стенах висят лубочные картины наряду с фотографическими портретами; камин, который в горах отличается самым примитивным устройством, заменен камином по европейскому образцу. Маленькое четырех-угольное окно, без рамы, заменяется довольно большим двустворчатым окном, в раму которого вставлены стекла. У окна стоит крашеный крепкий стол, тоже европейского образца. Одним словом, влияние города сильно сказывалось во всем убранстве комнаты.

Долго нам пришлось ждать лошадей: за ними послали в поле. Наконец, привели их, мы тронулись в путь верхом, сначала по плоскости, затем, после переправы через небольшую реку, мы въезжаем в вековой лес, нетронутый еще разрушительной рукой человека.

Ко мне подъезжает наш проводник осетин и начинает со мной разговор: спрашивает о воинской повинности, о том, не будет ли скоро войны, говорит о плодородии своих земель, которые, по его словам, так богаты, что если бы даже никогда дождь не орошал их, и то они давали бы хороший урожай хлеба и сена, расспрашивает наконец и о цели нашей поездки и недоумевает, зачем, по доброй воле, нас могло завести сюда.

— На свои деньги едешь? — спросил он.

— На свои.

Он пощелкал языком, как бы не понимая, что за охота терять свои деньги на путешествие; потом он задумался и, наконец, заметил:

— Хорошо делаешь; деньги даны от Бога на удовольствие; поэтому проживать их нужно при жизни, а не копить; в могилу с собой их не возьмешь, а если возьмешь, они пользы не дадут тебе по смерти. Смотри, смотри! — вдруг, улыбаясь, сказал он, и указал мне на едущего впереди проф. М., который в это время ударил свою лошадь плетью: — генерал, а лошадь не умеет бить.

Действительно, дойти до того искусства в способе нанесения ударов нагайкой лошадям, каким обладают все местные жители, нам, русским, не легко; с особенной ловкостью поднимают они нагайку над своей головой и ударяют лошадь, причем конец ногайки описывает в воздухе правильный, большой полукруг.

Мы въезжали в лес; кругом нас толпились могучие стволы [164] буков, низко наклонивших свои ветви над дорогой; справа лес тянулся по ровной площади, и серые стволы постепенно переходили в отдалении в серую, сплошную массу, конца которой, казалось, не было; над головой темно-зеленая листва нависла огромной шапкой, сквозь промежутки которой виднелось синее, ясное небо; слева стволы закрывали наполовину пропасть, в глубине которой шумел Фиагдон; за рекой поднимались снова горы, а на них такие же могучие леса. Лес, которому, казалось, не было ни начала, ни конца, весь охватывал вас своей массой деревьев, которые то распространялись по ровному выступу горы, то круто спадали вниз к Фиагдону, чтобы тотчас же за ним снова расползаться по склонам десятков гор, покрытых собой до самых верхушек. Много зверей живет в этих лесах: волков, лисиц, медведей, кабанов; о мелких зверях и говорить нечего. И как не множиться здесь всякому зверю, когда на сотни верст распространился дремучий лес, прерываемый то поляной, сочную траву которой пригревает яркое солнце, то темные овраги, в которые и свету проникнуть невозможно; есть где разгуляться зверю. Дорога в лесу широкая, мягкая, грязная, часто прерываемая черными огромными лужами от недавних дождей; не скоро просушит их здесь палящее на плоскости солнце; лошадь бережно старается избегать этих луж, осторожно огибая их; если же нет возможности обойти их, она осторожно вступает в воду и бредет по ней медленно, скользя по гладкому дну их.

Дорога сворачивает то вправо, то влево, то углубляется в чащу, то приближается к краю обрыва, то поднимается, то круто падает вниз. Почти все время приходится нагибаться, чтобы проехать беспрепятственно под ветвями.

Спуск, каменистый и крутой, выводит из леса к берегу Фиагдона. Вечереет; мгла закрывает от взглядов и реку внизу, и скалы по сторонам. Туман сырой и холодный окутывает горы, и дорогу, и проезжих. Слышится только топот копыт наших лошадей, да направляешь путь по неясному силуэту едущей впереди белой лошади проводника; внизу, глубоко, пенится река, сжатая каменными стенами. Лошади идут осторожно, избегая слишком близко приближаться к пропасти. Все темно; вдруг над нами разлился красивый свет горящего костра; свет колеблющийся, осветивший перед нами скалы сверху, и неопределенную форму гор слева; разбегаясь по склонам и отвесам, лучи пали и вниз, в глубину ущелья, и окрасили сотнями искр воды Фиагдона. [165]

— Это пастухи ночуют в пещере, скот загнали, а сами, должно быть, готовят себе ужин, — говорит проводник.

Но полоса света бледнеет, вот мы уже за пределами ее, и снова перед нами и вокруг нас мрак непроглядный. Шум реки мало-по-малу затихает; мы оставили ее в стороне; к мраку присоединяется еще тишина. Но вот снова шум реки, на этот раз уже справа: это приток Фиагдона.

Крутой поворот и гладкий, крутой спуск. Шум явственнее, он приближается; вот ощущаешь, как лошади стучат копытами по мосту, хотя моста не видишь; еще несколько шагов, и уже сквозь туман блестит огонь; мы в Дзивгисе.

Следующее утро позволило нам осмотреться в селении.

Дзивгис расположен на выступе горы, которая круто спадает к реке, а за Дзивгисом поднимается отвесной каменной стеной, на которой прилепилась старинная крепость, с полуразрушенными стенами и башнями — жилище древних насельников этих мест. Дома нынешних обитателей в большинстве случаев просторны; у многих домов вставлены стекла в оконные рамы, ставни расписные.

Дом нашего хозяина двух-этажный; внизу помещаются кладовая, наверху — жилые комнаты и кунацкая; в последней пол крашеный, она меблирована столом и стульями крепкими, довольно красивыми, местной осетинской работы. Вокруг дома идет крытая галерея, открывающая с каждой стороны своей новые виды: с нее видны скалы, поднимающиеся за домом, река, текущая у подножия селения, и горы, то серые, то зеленые, по другую сторону реки; видно с галереи, как горы слева мало-по-малу теряют свой зеленый оттенок и все более и более принимают грустный, унылый вид серых мертвенных скал.

Дальше за аулом на уступе поднимается четырех-угольное строение, обнесенное оградой: это дзуар. Под словом дзуар разумеется всякое священное для местных жителей место, будь то новая христианская церковь, или языческий храм, или священное дерево; это же слово служит для обозначения святых. В данном случае перед нами был языческий храм, или, точнее говоря, древняя христианская церковь, обратившаяся мало-по-малу в языческий храм. Четырех-угольное здание с алтарным выступом, маленькая деревянная звонница с двумя колоколами, на которых сохранились грузинские надписи, все это с первого взгляда не гармонировало с массой рогов, накиданных грудой у ограды, с чашами и другими жертвенными [166] принадлежностями. Этот дзуар был посвящен св. Уастерджи (св. Георгию), одному из наиболее почитаемых осетинами святых. В ноябре совершается празднество у этого дзуара, который носит название Уастерджи-кувен-дон. Собираются к нему в день праздника местные жители, режут торжественно быков и баранов и пируют на крытом дворике около церкви. Рога закланных в честь св. Уастерджи животных складывают все вместе в кучу; сюда складываются и рога убитых на охоте животных. Всякий счастливый охотник из жителей считает долгом своим принести рога в дар св. Уастерджи, и горе тому, кто осмелится взять их себе. Таким образом лежат и гниют здесь десятки прекрасных оленьих и турьих рогов.

Женщинам запрещается вход за ограду священного места; дети моложе трех лет также не имеют доступа к святилищу, но когда мальчику минет три года, его ведут торжественно к храму, где он и приносит в жертву святому одну из своих детских игрушек; с этого времени он может входить за ограду и присутствовать при жертвоприношениях и празднествах. Поэтому-то масса детских игрушек лежит у двери храма. Нас ввели в ограду; пришел дзуарлаг, хранитель дзуара, старик с худым и морщинистым лицом, с седой длинной бородой. У него хранились ключи храма; дзуарлаг стал отпирать замок, но замок не давался; долго возился старик у двери и объявил наконец, что сломан замок и он отпереть не может. Нарочно ли он придумал такой исход, чтобы избегнуть необходимости вводить чужих людей в столь святое место, или действительно замок был сломан, не знаю. Во всяком случае нам тут же стали рассказывать, что это такое священное место, что, когда однажды соседний священник, осматривая дзуар, взял из него какую-то чашу, он ослеп.

Входят осетины, как в самое здание дзуара, так и в ограду его без шапок, крестясь; с суеверным страхом смотрят они на священное место: ведь это жилище самого могущественного из святых, без него все плохо пойдет, и урожаи будут плохи, и пошлет он за непочтение мор скота и болезнь на людей.

Следует заметить, что осетины исповедуют христианство за исключением большинства лиц, принадлежащих к привилегированному сословию; последние — мусульмане; это объясняется тем, что большинство родоначальников осетинского [167] господствующего сословия пришли из разных стран уже мусульманами. Семейные предания привилегированного сословия выводят своих родоначальников то из Крыма, то из Кабарды, то, наконец, из Аравии или местностей Кавказа, в которых мусульманство утвердилось уже давно. Они сохранили веру своих предков, смешав ее с языческими верованиями осетин, среди которых им пришлось жить много веков и с которыми они ассимилировались.

Осетины-христиане, получив учение Христа из Грузии, сохранили его, но христианство у них ужилось совершенно свободно с языческими представлениями. Их мифология, разработанная довольно подробно, смешалась с христианством; деятельность, характер, свойства языческих богов слились в личности того или другого христианского святого. И теперь нередко можно встретить в селении осетинском новую христианскую церковь, а рядом с ней старую, обратившуюся в языческий храм. В первой служит священник, нередко грузин; в нее ходят по воскресеньям и большим праздникам к обедне, причем весьма часто хождение в церковь отбывается точно повинность — по очереди. Женщины в церковь не допускаются. К старинному дзуару сходятся в определенные дни; место священника занимает старик, который и приносит святому в жертву баранов и быков. То — одна церковь, это — другая, но обе священны, только в одной служат обедню, а в другой приносят жертву.

Высшее существо, управляющее всем миром — Бог — по-осетински Хуцуа иди Хцау: он живет на небе; выше его никого нет, от него все зависит. Насколько определенно это понятие о Боге, можно заключить из того факта, который мне довелось слышать от одного осетина-куртатинца. Несколько лет Хцау не давал урожая ни на хлеб, ни на сено; осетины терпели, но, наконец, их терпение истощилось; они собрались всем обществом и решили написать от имени всего общества прошение к дзуарам (святым), чтобы они, посоветовавшись между собой, сместили Хцау и поставили на его место другого, который бы был к ним милостивее. Приговор был привязан к ласточке, которую затем и пустили, чтобы она отнесла прошение общества к дзуарам.

Кроме Хцау есть еще целая масса божеств, из которых каждое имеет свои обязанности. Наиболее почитаемыми являются Уацилла (св. Илья) и Уастерджи (св. Георгий). Первый — бог громовержец, от него же зависит урожай. Уацилла [168] поражает того, кого хочет взять к себе, молнией; умерщвленного ею хоронят на месте смерти. Если после этого бывает ненастье, то похороненного вырывают из могилы, кладут в арбу, запряженную быками, и пускают быков идти, куда они хотят. На том месте, где они остановятся, и хоронят его.

Уастерджи ездит на белом коне; он покровитель всех мужчин, он же преследует воров и клятвопреступников и карает их. В честь Уастерджи пьется и последняя чаша пива или араки перед отъездом в путешествие. Уастерджи, повидимому, один из самых любимых святых; ему посвящено много легенд и рассказов, где он является то покровителем и спасителем, то гневным, карающим за преступления. Он же нередко защищал людей в собрании дзуаров, когда последние, раздраженные за людские беззакония, за малое количество приносимых им жертв, хотят послать какое-нибудь бедствие на людей — войну, голод или мор; тогда Уастерджи выступает ходатаем за людей и просит дзуаров потерпеть еще их грехи на некоторое время, чтобы дать им время раскаяться. Нередко при этом Уастерджи приказывает одному из жителей ходить по селениям и проповедывать покаяние, грозя от его имени бедой в случае неповиновения.

Дом, имущество, здоровье и жизнь осетина находятся в руках разных богов, святых. Тутырь (по догадкам, Феодор), властвует над волками; нужно приносить жертвы и ему, чтобы раздраженный бог не послал своих волков и не истребил стада. Над овцами властвует Фалвара — он можете их охранять от хищных слуг Тутыря. Фалвара плохо видит левым глазом, так как Тутырь предательски ударил кулаком по нем, чтобы волки могли беспрепятственнее грабить стада. Над домашним очагом властвует Сафа; он охраняет священную цепь над очагом. Цепь, как символ домашнего очага, играет у осетина такую же важную роль, как было описано выше у чеченцев и ингушей. Прогневит осетин Рыныбардуага — он пошлет болезни на него и на скот, так как это божество имеет власть посылать все болезни и избавлять от них (Вышеприведенные сведения об осетинских, божествах см. в «Осетинских этюдах» Вс. Миллера, II, стр. 240–254.). Охота не будет удачна, если предварительно не умилостивить Авсати, властителя над всеми дикими животными, который посылает их к чтущим его и удаляет от непочтительных. Вечером, накануне дня охоты, осетин приказывает своей жене [169] испечь три маленьких сырника. На следующий день, отправившись на охоту, осетин берет эти сырники с собой и, придя к месту охоты, просит Авсати дать ему одного бедного оленя или козла, просит принять его в жертву сырники. В воде живет Донбытырь — бог воды, в лесу — Сау-дзуар; в самом доме в кладовой поселился Бынаты-хцау, являющийся то в виде мальчика, то в виде старухи, то в виде белого барашка. По смерти, осетину придется давать ответ в своих делах Аминону, стражу у врат в подземное царство; минует душа Аминона, владыка над мертвыми Барастырь укажет новоприбывшему место в аду или в раю. Воровство не будет удачно, если не принести жертвы покровителю воров Суабарегу. Вот главные божества; каждое требует жертвы себе, каждому нужно угодить. Кстати упомянем о некоторых обрядах осетин, рисующих их религиозное мировоззрение. Почти в каждом селении или около него возвышается на камне невысокий четырех- угольный столб, сложенный из небольших камней. Этот камень и столб носят название Мади-Майрам (Мать Марии). При свадебном обряде молодую подводят к этому камню. Мальчики бросают в камень пулями и камешками, крича: «Вот столько мальчиков, сколько камней и пуль, и одну синеокую девочку подай, Майрам, нашей доброй невестке». Умрет кто-нибудь в доме — справят богатые поминки, зарежут баранов, наварят пива и араки; чем больше будет гостей, тем лучше для души усопшего; все, что поедается на поминках, все это идет впрок не гостю, а умершему, так что сыт будет он, иначе умрет он с голоду на том свете. Во избежание вторичной смерти требуется кормить умершего сытными поминками, что нередко разоряет даже богатые семьи, если в один год случится в семье несколько покойников.

Могилы свято чтутся; копать их грех, и ни один старик, и ни один молодой в присутствии стариков копать их не решится.

По мнению лиц, хорошо знающих Кавказ, осетины — самое даровитое племя из всех кавказских горцев; они веселы, добродушны, ласковы; в них нет той постоянной замкнутости, какой отличаются чеченцы и ингуши. Гостеприимство их не имеет границ; не имеет границ и их веселье и остроумие, в особенности когда сила горского пива начинает влиять на них; их характер добродушный, смелый открытый, сказывается тогда во всей своей силе. Отличаются осетины и [170] своим красноречием, и нередко произносят за обедом тосты, поражающие искусным построением и богатством сравнений.

Не лишены они и поэтического творчества: у них много песен, легенд, сказок. Большинство их рисует перед нами осетина, как человека с богатой фантазией, живо изображающего простым языком свои идеалы и задушевные мысли.

Вокруг Уастерджи-кувен-дон находится старый могильник; это старое кладбище тянется, почти не прерываясь, вверх по горе и упирается в скалу, стеной поднимающуюся над Дзивгисом. Наиболее интересными оказались могильные пещеры под самым отвесом скалы. В одних из пещер костяки лежали в деревянных гробах; в других кости были разбросаны, так что определить положение костяка было невозможно. В отношении вещей — эти пещеры дали нам обильную жатву: много бус, бронзовых дутых браслетов, колец и серег, много металлических зеркал, из которых одно имело крышку с прекрасными изображениями грифонов, пряжек с различными изображениями, глиняных сосудов (довольно грубой работы).

К вечеру мы выехали из Дзивгиса в Далагкау, езды часа 11/2. За поворотом показался аул, построенный у самого берега реки. Белая, обширная церковь армяно-грузинского стиля резко выделяется среди темных, низких саклей. За аулом, в который въезжаешь по шаткому мосту, вьется тропинка в гору, на широком уступе которой расположен двор хозяина, у которого мы думали провести ночь; белый, с железной крышей, с разноцветными ставнями, он смотрел дворцом с возвышенности, у подножья которой лепятся убогие сакли бедных жителей.

Хозяин вводит нас в кунацкую: в углу обширной комнаты стоит диван; вдоль стен стулья и несколько столов, покрытых вязаными салфетками; на полу постланы хорошие ковры, а на стенах висят портреты друзей и знакомых хозяина; лежит на столе и альбом — невиданная вещь в горах. Хозяин принимает нас радушно и ласково. Он заставляет свою дочь, девушку лет 15-ти, одетую в шелковую красную рубаху и серый шелковый с отливом кафтан, подавать нам крепкий чай и различные печенья домашнего приготовления. После чая мы хотели лечь спать.

— Нет, уж ужинать нужно, без этого никак нельзя, — настаивает хозяин: — для вас уж мы зарезали бычка.

Через несколько времени вносят в комнату столы, сдвигают их и накрывают чистой скатертью. Затем ставятся и [171] тарелки, ножи и вилки, одним словом, стол накрывается не так, как обыкновенно у горцев.

Для закуски нас угостили аракой — местной водкой, плохо очищенной, с неприятным запахом и очень невкусной. Затем начался ужин: одно блюдо сменялось другим; за жареным бараном подали баранину вареную; жареная говядина с картофелем последовала за вареной говядиной; все это сопровождалось еще различными пирожками, замечательно хорошо приготовленными искусной рукой хозяйки. Блюдам, казалось, не было конца. Наконец, еще принесли огромные козьи рога с пивом, — рог длиной аршин с четвертью; в него входит более бутылки пива; осушать его приходилось одним духом, не отнимая ото рта, и если кому из нас не удавалось исполнить это, веселый смех встречал неудачу. Касательно горского пива следует заметить, что оно чрезвычайно крепко и вкуснее нашего. За рогом следовал другой, третий; пили за здоровье всех; говорились осетинами красноречивые спичи, произносились добрый пожелания... и так до поздней ночи.

Пока мы пировали в комнате, давно уже наступила ночь.

Утро было прекрасное. Наш хозяин повел нас осматривать свой огород и пчельник. Огород — редкость в горах. Долго сомневались сажать овощи и фруктовые деревья на такой высоте, боясь, что тяжелый труд пропадет даром.

Хозяин наш первый рискнул, ему сулили неудачу: никто ведь раньше этого не делал. Но хозяин наш не испугался; посадил несколько фруктовых деревьев, вскопал грядки и насадил огурцов и прочих овощей; отыскал на склоне горы небольшой ключ и провел по всему огороду небольшие канавки, по которым вода орошает сад. У каждого дерева сделано углубление, где вода и останавливается пока не наполнит его. Чтобы прекратить орошение, стоить только закрыть маленькое русло канала доской и вода потечет по главному руслу. Прошло 6 лет, и теперь огород и фруктовый сад процветают; овощи получаются хорошие, фрукты вызревают. Хозяин радуется, показывая свое любимое, выхоленное им детище.

Добрым примером послужила энергия нашего хозяина; теперь уже многие заводят фруктовые сады.

Из Далагкау мы поехали в селение Гули, расположенное на противоположной горе, чтобы осмотреть старинный дзуар. Проезжая через лежащее внизу селение, мы остановились для осмотра могилы Тугаура и Куртата, родоначальников двух [172] осетинских обществ, Тугаурского и Буртатинского. Могилы в виде больших четырех-угольных каменных зданий, покрытых шиферными плитами на два ската, стоят рядом. Эти гробницы считаются особенно священными — в них покоятся кости двух родоначальников.

За селением дорога все поднимается в гору, пока не доезжаешь до Гули. Само селение ничем не отличается от прочих аулов: те же убогие сакли, те же извилистые переулочки, те же башни-руины. При въезде в селение стоит дзуар: он меньше, чем дзуар в Дзивгисе, но так же, как и в том, здесь набросаны кучами рога, так же стоят на полках в крытом дворике священные сосуды. На дверях прикреплены два рога серны; на каждом из них висит по небольшому колоколу.

Весь аул собрался около дзуара, чтобы посмотреть на нас. Пришел дзуарлаг и, набожно перекрестясь, стал отворять дверь. Входя в самое здание, он еще раз перекрестился и ввел нас во внутренность храма. Церковь была пуста; свет едва проникал через небольшое узкое окно на восточной стене. Этот робкий луч света позволял разглядеть на западной стене небольшую нишу, в которой лежала масса старинных бронзовых круглых пуговиц наподобие бубенчиков, — это приношения благочестивых древних обитателей Гули.

Кому посвящен этот дзуар — неизвестно; но празднество совершается также в ноябре, как и в соседнем Дзивгисе. По всем вероятиям и этот дзуар выстроен в честь великого Уастерджи.

Мы вернулись в Далагкау. Хотели-было ехать дальше, но хозяин нас не пустил без «легкого» завтрака. Этот «легкий» завтрак опять состоял из барана и бычка, араки и многих козьих рогов горского пива. Распростившись с хозяином, мы двинулись в путь.

Дорога, минуя несколько селений, поднялась вверх и повела нас по засеянным полям; июль был уже в половине: жатва начиналась. Везде, справа и слева, среди колосьев, вырисовывались красивые фигуры жниц в красивых рубахах и белых кафтанах; при нашем проезде они останавливались и, прикладывая ладонь ко лбу, чтобы защититься от ярких солнечных лучей, смотрели на нас, изредка выкрикивая нам какое-нибудь приветствие. Красивую картину представляли эти рассеянные по полям группы жниц; на лице их не было еще написано угнетения от суровой беспощадной судьбы, столь немилостивой к женам горцев. Они были веселы, здоровы, они еще [173] наслаждались своей девичьей волей. Для многих из них, быть может, это было последнее веселое лето.

Начался спуск к речке, затем новый подъем к селению Латц. Латц стоит на выступе горы, круто падающей вниз к речке. Он весь состоит из башен, близко пристроенных одна к другой, оставляющих место только для узких улиц, извилисто огибающих углы их.

К нам подходит один из хозяев с просьбой зайти к нему и отдохнуть.

Едва мы успели усесться в кунацкой, как он внес огромную деревянную чашу с пивом. Чаша имела форму потира; вышина ее была более 10 вершков; пришлось пить, и сколько ни пили мы из этой чаши, хозяину кажется, что все мы пьем мало. Общими усилиями, при помощи сопровождавших нас осетин, удалось-таки, наконец, осушить ее. Хозяин остался доволен.

Мы прошли посмотреть на дзуар, находящийся возле Латца; этот дзуар носит название Хцау-дзуар; по форме он не отличается ничем от виденных раньше, это тот же продолговатый четырехугольник с двускатной крышей. Около дзуара собралась толпа; был праздник. Дело в том, что в середине июля все жители сходятся к дзуару для жертвоприношений перед началом жатвы: иначе жатва кончится неблагополучно, польет, пожалуй, дождь и уничтожит или испортит сжатый хлеб, или ударит молния, и небесным огнем спалит достояние непочтительных к святилищу людей. Пришел призванный для нас дзуарлаг, чтобы показать нам внутренность храма, старик сгорбленный, морщинистый. Страшно и грешно, по мнению населения, входить в дзуар во время непраздничное и вводить в него людей посторонних, которые, пожалуй, осмеют святыню. Наказание постигнет дерзкого, проникающего таким образом в храм; но вина падет на того, кто отворит двери храма; поэтому старик, повидимому глубоко верующий в старые предания, долго возился у замка, не решаясь отказать нам во входе в храм и страшась также гнева божества. Наконец, он решился примирить эти два чувства и с одной стороны угодить нам, с другой избежать гнева святых: долго провозившись, он предложил, наконец, проф. М. попробовать отпереть самому дверь, как бы рассуждая: «коли хочешь войти в дзуар, отвори сам; рассердится святой — покарает тебя, а мое дело тут сторона, не я открывал».

Мы вошли в храм: деревянная рама некогда бывшего [174] здесь иконостаса делит дзуар на две части. В алтаре сохранился престол в виде четырехугольной, правильно обтесанной каменной глыбы. На престоле стоят две иконы, недавно пожертвованные кем-то; тут же стоят две чаши: одна с медом, другая с пивом; с северной стороны алтаря висит тяжелая железная цепь на стене.

— Что это за чаши? — спрашивает проф. М. у дзуарлага.

— Эти чаши всегда стоят здесь; каждый год в тот день, когда празднуют, наливают их одну медом, другую пивом; — объясняет наш дзуарлаг. — Вот, если кто захворает, дают меда и пива больному — исцеляет.

— А цепь?

— Цепь тоже святая; если кто заболеет, придут в дзуар и отскоблят кусочек железа, кладут в воду и дают выпить больному.

— Давно построен дзуар?

— Царицей Тамарой построен, — говорит дзуарлаг.

Постройка большинства старинных церквей, которые нам приходилось встречать в Чечне, у ингушей и осетин, по народным преданиям приурочивается ко времени царицы Тамары. Просветительная деятельность Тамары, оставшись в памяти у многих кавказских племен, заставляет приписывать ей постройку большинства старинных церквей.

Мы продолжали путь к Харискину. На левом берегу реки, на возвышенности, стоить Харискин с древней башней, словно грозный замок, оберегающий вход в расположенное тотчас за ним ущелье. Крутой подъем ведет к селению. У дверей нас встречает хозяин, старик с добродушным видом; широкая, седая борода лопатой как нельзя более гармонирует с его широким, полным, веселым лицом.

Он повел нас в свой сад: сад его расположен по склону горы, поднимающейся уступами за аулом; масса фруктовых деревьев, яблонь, груш, была в этом саду. Горный ключ светлой сильной струей бил из горы и с шумом падал в бассейн, искусственно устроенный в почве для того, чтобы отсюда можно было спускать воду к корням деревьев по небольшим канавкам, прорезанным среди сочного газона. Между деревьями был устроен стол из камней и такие же каменные скамьи. Сад кончался у речки, за которой поднимались огромные горы.

Темнело; нас позвали в комнату; по узкой лестнице мы поднялись на второй уступ горы, где помещались жилые [175] помещения, кроме кунацкой, которая находилась внизу. Небольшая опрятная комната была завалена книгами: хозяин был книжный человек и любил в часы досуга почитать не только божественное, но и светское.

Мы вышли на галерею около башни: внизу у наших ног шумела река, вытекающая из ущелья, темного, пустынного. Это ущелье по мрачности своей подало повод к легенде, что здесь, среди скал, является дух какого-то святого, который то пугает прохожих своим сверхъестественным видом, то предостерегает их от несчастий, то грозит им гибелью за неповиновение святым и недостаток жертвоприношений.

Тьма сгущалась. Гор над нами не видно было вовсе, только там, далеко наверху, на самой вершине одной горы, ярко сиял, словно гигантский фонарь, костер, разложенный пастухами, слабо освещая одну из причудливых скалистых вершин. Нас позвали ужинать; ужин был также обилен, как и в Далагкау; как и там, подали рога с пивом; разница была в том, что на этот раз рога были турьи, вмещающие в себя еще больше, чем козьи. Выпить рог одним духом было нелегко; сын хозяина объяснил нам способ, при котором было легче осушить рог; следовало держать его так, чтобы изгиб рога с внутренней стороны был обращен к груди. Действительно при таком способе удавалось осилить рог.

На следующее утро, осмотрев старый дзуар недалеко от Харискина, мы собрались ехать в обратный путь; хозяин не отпустил нас, однако, без завтрака, обильного и сытного, как и вчерашний ужин. После нескольких рогов пива пришлось еще выпить большую чашу пива в честь св. Уастерджи, чтобы он охранил наш путь от всех неприятностей.

Подъезжая к Далагкау, мы снова были задержаны одним из хозяев, который просил нас заехать к нему на полчаса отдохнуть. Но когда мы собрались в путь, нас не отпустили, пришлось завтракать снова. Далагкауский хозяин наш, у которого мы провели первую ночь, заявил нам шутливо, что мы должны ему теперь заплатить козленка; остановившись не у него, мы нанесли ему тяжкую обиду, за которую ему и следует получить с нас козленка. Таков местный обычай.

После завтрака, мы продолжали путь на Кобань. Тропинка, извилисто поднимавшаяся вверх по горе, круто спустилась вниз и снова поднялась вверх к широкой дороге, которая карнизом шла над рекой. Ущелье было очень узко; в иных местах камни, обрушившиеся со скал, образовали нечто в виде [176] циклопических мостов, которые глубоко внизу соединяли одну каменную стену скалы с другой; в других местах река особенно пенилась и шумела, как бы стараясь пересилить нежданно поставленную ей преграду из упавших в воду камней.

Перед нами каменные ворота: огромные обломки скал, Бог знает когда обрушившиеся с высоты друг на друга, образуют ворота; около камней уже успели вырасти вековые деревья; да и в скважинах, среди самих мшистых утесов, образующих ворота, приютились уже кустарники, достигавшие значительной вышины.

Мало-по-малу лес расступается, он уходит от нас влево, — мы на зеленой высокой площадке. Эта площадь свеже изрыта кабанами, которых много в девственных лесах Осетии. Наконец, справа показалось селение; проезжая его, мы остановились у одного дома и попросили воды, и опять встретили любезное гостеприимство и неизбежные угощения.

Ночь уже спустилась, когда, наконец, мы выехали из этого селения; нужно было доехать до Кобани в эту же ночь. Тропинка нередко пересекалась болотами, по которым лошади шли осторожно, в темноте находя сухие места, на которые им можно было безопасно поставить ногу; иногда они скользили и падали в мокрую тину, увязали в ней копытами и снова с трудом поднимались на сухое место. Покажутся то справа, то слева неопределенные силуэты деревьев и быстро наклоняешься, чтобы избежать удара ветви, нависшей над дорогой. Затем, снова подъемы и спуски, то скользкие и крутые, то отлого спадающие вниз к речкам.

Наш кобанский хозяин, осетин, проводящий зиму в Петербурге, приехал на лето к себе на родину. Его дом представлял смесь городского культурного дома и горской сакли. В одной комнате стоит прекрасный письменный стол с различными пресс-папье, бронзовыми подсвечниками, заваленный книгами. В кунацкой, убранство которой не отличается ничем от прочих горских кунацких, висит по стенам шкура медведя, убитого его братом, который за свою удачную охоту и прозван «сыном Авсати» (бога охоты). Хозяин наш, привыкший в Петербурге к другой, более роскошной жизни, соблюдал у себя на родине дедовские обычаи; он позволял себе нарушать их настолько, насколько это было необходимо для культурного человека; так он завел себе особый кабинет для работы. В остальном, на первый взгляд, он ничем не отличался от прочих осетин. [177]

Он предложил нам поужинать; мы просили его не принуждать нас к еде и рассказали ему, как часто за эти дни нам пришлось обедать и завтракать; он понял нас, вник в наше положение и отпустил нас спать.

На следующее утро мы осмотрелись в Кобани; наш любезный хозяин показал нам все свои владения, свой новый двор и новые постройки, которые он начал выводить у себя для разных хозяйственных целей. Дом нашего хозяина находился в Верхней Кобани; недалеко от этого селения расположена Нижняя Кобань. Эта последняя замечательна своим могильным полем, давшим большие результаты археологам. Могилы в Кобани расположены по уступам горы Харудат; так как поверхность горы представляет ровное поле, то могилы долго не были замечены. Но вследствие разливов реки, берег в некоторых местах стал отваливаться и обнаруживать кости и некоторые бронзовые предметы. Это было замечено владельцем поля, Хабом Капуковым, который и принялся за раскопку могил. Она велась довольно хищническим образом: выбирались из могил лишь золотые вещи, бронзовые бросались. Выкапываемые вещи продавались любителям. Но когда археологи обратили внимание на сокровища, хранящиеся в могилах Кобани, то и раскопки стали производиться более правильно. Самые вещи, даже самые незначительные, которые недавно еще отбрасывались владельцем поля, как негодные, поднялись до огромной цены. Из археологов, бывших в Кобани, впервые исследовал могилы г. Филимонов; кроме того раскопки производились гр. Уваровым, гг. Антоновичем, Вирховым и Шантром. Много из найденных вещей в могилах продано владельцем г. О-скому, археологу-любителю в Владикавказе, обогатившему этими покупками свою огромную коллекцию; много вещей продано также в Берлин. Предметы, выкапываемые из кобанского могильника, принадлежат к бронзовой культуре, которая, как известно, довольно долго длилась на Кавказе. В каталоге собрания древностей гр. Уварова, где также находится много кобанских вещей, мы видим большой перечень разнообразных предметов, частью найденных, частью приобретенных покойным гр. Уваровым для своей коллекции: бронзовые булавки, зеркала, пряжки с изображениями оленей, изображения животных, как-то: лошадей, оленей, туров бараньих голов (частью дутые, частью литые); фибулы дугообразные, ножные браслеты, кольца, глиняные сосуды — все это было находимо в Кобани в изобилии. Много [178] было находимо и поясов из листовой бронзы, топоров бронзовых с орнаментами, таких же кинжалов в два лезвия с изящными рукоятками, изображавшими иногда фигуры животных, и т. п. Г. Антонович при раскопках в Кобани нашел молоток с изображениями перевивающейся змеи, солнца, рыб и грифона персидского характера. Одним словом, редкое место на Кавказе давало столь обильные результаты, как могильное поле в Кобани (Каталог Собр. Древностей гр. Уварова, 1887; Кавказ, гр. Уваровой, стр. 77.).

Мы тронулись в путь, чтобы к ночи достигнуть Владикавказа.

Дорога, минуя несколько полян и густой орешник над рекой, выводит в лес, где лошади быстро бегут, предоставляя всадникам искусно уклоняться от ударов нависших ветвей.

За лесом снова обширная, волнистая поляна; узкая тропа, медленно спускаясь, приводит, наконец, к крутому спуску; справа видно иссохшее русло реки, покрытое огромными белыми камнями. Эта каменная река извилисто уходит в горы. Весной этот поток непроходим: бурно шумят его волны, стремглав катящиеся вниз с гор к Тереку, сильно вздувая его и без того шумящие воды. Но прошла вода, и поток мало-по-малу суживается и затихает; это лишь узкая струйка. Наконец и та пропадает от палящих лучей солнца, и от недавно еще столь бурного и грозного потока остаются только набросанные друг на друга глыбы камней.

Еще несколько минут, и мы въезжаем на военно-грузинскую дорогу.

V

В Балкарском обществе горских татар.

Сытые, крепкие лошади быстро несут почтовые тележки по плоскости от станции железной дороги к Нальчику. Впереди виден весь Кавказский хребет, огромною цепью застилающий небосклон. Справа и слева цепь теряется в бесконечном пространстве плоскости. Над нею возвышаются снежные вершины; сколько их — счесть невозможно. Прямо перед нами Эльбрус гигантской снежной широкой верхушкой поднимается выше всех [179] окрестных снеговых вершин, кажущихся маленькими и ничтожными сравнительно с его громадой. Дальше, влево, непрерывной цепью идут снежные вершины одни за другими, и далеко влево поднимается узким конусом Казбек.

Дорога все приближается к горам.

Мы подъезжаем к какому-то селению; белые, чисто выбеленные хаты, у которых за изгородью цветут подсолнечники; у ворот волы; изредка у дороги баба, продающая дыни и арбузы; наконец, попадаются в селении и мужики, одетые по-хохлацки. Изумляешься невольно, при виде этой малороссийской картины в глубине кабардинской плоскости.

- Как называется деревня? — спрашиваем у ямщика.

— А Цигулеевка, всего второй год здесь, — отвечает он.

— Как же хохлы попали сюда?

Оказывается, несколько семейств малороссов выселились из своих родных мест на Кавказ, купили землю у помощника начальника Нальчинского округа г. Цигулеева и основали здесь поселок, который и был назван в честь прежнего владельца — Цигулеевкой. Несмотря на то, что поселок существует только второй год, малороссы успели уже устроиться, обзавестись огородами и бакчами и, кажется, насколько можно судить на вид, живут порядочно.

Жители были в поле. Проезжая дальше, мы встречали сплошь и рядом огромные стоги сена, у подножия которых мирно спали хохлы. Попадаются справа и слева курганы, заросшие кустарником; это единственно разнообразит ровную местность, да телеграфные столбы стоят по прямой линии, теряющейся вдали. Вот слева вытянулась длинная линия кабардинского селения.

Наконец, словно оазис, показался вдали Нальчик, издали кажущийся утопающим среди зелени. Встречаются чаще и чаще телеги, управляемые то горским евреем, то немецким колонистом; попадаются чаще и гарцующие кабардинцы. Ближе к городу видны огромные скирды хлеба, словно большие здания самых разнообразных форм.

Нальчик считается слободой, но он постоит за любой уездный город. В нем несколько мощеных улиц; многие улицы обсажены деревьями; есть сад, в котором в определенные дни играет музыка. Нальчик ведет довольно обширную торговлю, которая находится, впрочем, в руках горских евреев, живущих в слободе в большом количестве и имеющих еще свою колонию подле самого Нальчика. Население [180] слободы крайне смешанного характера: кроме русских (чинов администрации и казаков) здесь живут и кабардинцы, и балкарцы, и евреи, и, наконец, немецкие колонисты. Дома Нальчика одноэтажны и невелики, по большей части деревянные, оштукатурены и окрашены в белый цвет. При многих дома находятся фруктовые сады, иногда довольно обширные. Лавки обывателей невелики: в них можно найти все предметы первой необходимости, а в иных и предметы роскоши, понимая, конечно, последнее слово относительно.

Мы остановились в доме одного старого казака, сдающего две комнаты для проезжих по очень умеренной цене. Комнаты низки, малы, с окнами, выходящими на галерейку, построенную над небольшим грязным двором, в глубине которого стоят грязные сараи и конюшни. В комнате жужжат целые сотни мух. Днем, когда крыша дома накаляется, в комнате до того душно, что оставаться в ней долго невозможно; выйдешь на галерею — там не так душно, зато солнце печет немилосердно.

Вечером, осматривая улицы Нальчика, я вышел к соборной церкви, большому белому зданию; еще два шага — и вы уже за пределами слободы; берег падает к реке отлогим склоном; за рекой поляна, на которой возвышаются, стараясь опередить одна другую, массы гор, покрытых густыми лесами; кой-где среди леса выделялись желтые полосы гранита; все это горело и блестело при заходящих лучах солнца; приятное впечатление произвел на меня сам Нальчик, еще более приятное — вид на горы за чертой его, и мне казалось в тот миг, что жить в Нальчике должно быть не особенно скучно. Я ошибался — впоследствии я узнал, что жизни здесь так же мало, как и в большинстве наших уездных городов, что и здесь, как и везде, почти все объято глубоким сном. Впрочем, небольшая группа интеллигентных людей, заброшенная сюда судьбой из разных краев России, сумела образовать кружок тесный и дружный.

Нальчик принял нас радушно: мы встретили здесь самое широкое гостеприимство. Доктор К. настоял на том, чтобы мы перебрались к нему, и благодаря ему время в Нальчике текло незаметно. Познакомились мы и с семьей доктора Д., и с балкарской семьей Аб. — везде самый радушный прием; особенно было приятно встретить этих любезных, образованных людей в местности, где можно было менее всего ожидать их найти. Много пользы приносит этот кружок и Нальчику. Заброшенные [181] в глухой уголок Кавказа, они из всех сил работали, каждый по своей специальности.

Мы собирались ехать из Нальчика в Балкар, почти вовсе не посещаемый путешественниками. Нам говорили и про трудную дорогу, и про известную всему Нальчику «Чортову лестницу».

Помощник начальника округа, г. Цигулеев, распорядился относительно доставки нам лошадей и представил нам, в качестве переводчика, Селяха Маныщева, кабардинца, хорошо знающего Балкар и вполне свободно говорившего по-русски. Селях представлял редкое исключение из всех переводчиков, с которыми нам приходилось ездить до тех пор, именно тем, что был человек относительно развитой, интересующийся наукой и литературой; кроме того в поездке он был еще веселым товарищем.

Рано утром мы сидели уже на лошадях. Несколько времени приходится ехать по плоскости. Нальчик со своими садами и домиками вытягивается в узкую полосу. Еще некоторое время, и он уже кажется снова веселым оазисом, случайно брошенным сюда среди безлюдья и безмолвия.

Мы спустились к реке.

Дорога, пересекши реку, поднимается в гору, оставляет в стороне несколько болотцев, покрытых высокой осокой, и входит, наконец, в густой буковый лес. Это один из тех лесов, который, начинаясь у подошвы какой-нибудь горы, застилает своими вековыми деревьями весь ее склон до самой вершины, затем спускается с противоположной стороны и поднимается снова с одной горы на другую, все выше и выше, до тех пор, пока не подойдет до высоты, выше которой лес расти не может; здесь он словно обрывается; за ним тянутся уже травяные зеленые скаты вплоть до скал, за которыми поднимаются снежные вершины.

Наконец, лес остался позади. Мы уже среди альпийских пастбищ, раскинувшихся по горам на необозримое пространство. Поднимаясь и снова спускаясь, мы достигаем, наконец, места, за которым уже начинается спуск в долину, раскинувшуюся зеленым ковром у наших ног. По средине долину прорезывает широкая лента Балкарского Черека; за ней поднимаются снова лесистые склоны гор; вдали, в глубине долины, виднеется ущелье, за которым лежит Балкар. Справа склоны гор то безжизненные, белые, на которых растут чахлые дубы, то [182] покрытые роскошной травой. Внизу селение Кашкатау чернеет группой своих невысоких домиков.

Мы стали спускаться; лошади скользят по гладкой, плотной почве; несколько раз приходится слезать и сходить по каменным ступеням, извилистой, огромной лестницей падающим вниз. Наконец, мы в долине. Быстро несут нас лошади к Кашкатау. Подъезжаем к селению — оно пусто, лишь кой-где из-за двери выглянет старуха, с любопытством осматривая нежданных гостей, да изредка пробежит через дорогу маленькая девочка или мальчик. Оказывается, жители все ушли на работы, — остались в селении только старые и малые.

Не скоро мы нашли старшину, не скоро добыли нам свежих лошадей, необходимых для поездки в горы, да и то из четырех лошадей привели одну хромую, а из седел одно было деревянное.

Кашкатау — поселок недавний; он основан выселившимися сюда крепостными после освобождения. Жители бедны; они еще не успели достигнуть на новом месте благосостояния, которого, впрочем, не имели и в бытность свою в горах: постоянные поборы владельцев тяжело отзывались на экономическом положении подвластного населения.

Мы двинулись дальше. Наш проводник, толстый, коренастый человек с окладистой жесткой бородой вокруг загорелого, красного лица, ковылял на хромой лошади, держа в руках купленного нами в Кашкатау барана; нужно отдать справедливость его лошади: она, несмотря на то, что была хрома, шла быстрее наших, которых никакими средствами нельзя было побудить ускорить шаг.

Мы подвигались по долине, вверх по течению реки, все приближаясь к ущелью.

Солнце уже садилось: доехать до Балкара в этот день не было возможности. Красная полоса неба за ущельем ярко вырисовывала на своем фоне контуры гор; разнообразные, причудливый формы верхушек их определеннее и резче вычерчивались на ясном небосклоне.

Пока мы осматривали находящееся у дороги кладбище, потянул ветер из ущелья и нагнал на небо густые свинцовые облака. Мало-по-малу все небо, недавно еще столь ясное, покрылось тучами, и хлынул дождь. Нужно было искать себе пристанища на ночь: возвращаться в Кашкатау взяло бы много времени, да и было бы неудобно, так как мы отсрочили бы таким образом наш приезд в Балкар; наш проводник [183] сообщил нам, что в часе езды от Хуламского Черека (притока Балкарского Черека), реки, пересекающей дорогу, по которой мы ехали и у которой мы находились в настоящее время, стоит мельница, где все-таки будет нам лучше, чем под открытым небом; мы отправились к мельнице; по дороге к нам пристало несколько балкарцев, которых ночь также застала недалеко от ущелья.

Под проливным дождем прибыли мы к мельнице. Мельник, человек бедный, отвел нас в кунацкую, в которой вместо обычного в кунацких дивана лежала наклонно поставленная широкая доска.

Развели огонь в камине. Наши неожиданные спутники зарезали нашего барана, чтобы приготовить и для себя, и для нас ужин.

Подложив седла под головы и накрывшись бурками, мы легли спать. Сырой, холодный воздух прорывался через незакрытое ставней небольшое окошечко, широкой струей наполнял собой всю комнату с такой силой, что теплота от тлеющих в камине угольев не было заметна.

На следующее утро, напившись сваренного в котелке чаю, мы тронулись в путь, сначала по долине, все приближаясь к ущелью, затем, поднявшись немного, дорога убегала в лес. Горы с обеих сторон долины сблизились, оставляя, однако, еще довольно широкий промежуток между своими склонами. Здесь среди леса находится небольшое горное озеро; синие спокойные воды его отражают, как в зеркале, скалистые вершины, поднимающиеся за ним; деревья на берегу стоят недвижно, словно застывшие, отражаясь также ясно до мельчайших подробностей в чистой воде. Вода здесь так чиста, что если бросить в нее камень, то долго можно следить за его падением. Говорят, это озеро отличается своей глубиной, и, по мнению некоторых балкарцев, даже совсем дна не имеет. Это озеро, столь спокойное, имеет в себе что-то особенное, привлекательное, таинственное; его спокойные воды словно недобро сулят тем, кто решился бы войти в него для купанья или поплыть по нем. Народ считает это озеро почти священным: оно произошло сверхъестественным путем; по преданию, наверху горы, поднимающейся за озером, было давно одно большое озеро, потом разразилась однажды страшная гроза над этою местностью, сотряслись окрестные горы, и озеро на горе разделилось на три части: две части его остались наверху, образовав небольшие озера, а третья опустилась вниз и залегла у [184] подошвы горы, образовав третье озеро. Быть может, народное предание сохранило воспоминание о некогда бывшем здесь вулканическом перевороте. Само озеро сделалось жилищем страшного чудовища, форму и вид которого рассказчик не мог описать; чудовище это сидело глубоко в озере, но стоило только кому-нибудь спуститься в воду, чтобы искупаться, или даже наклониться, чтобы выпить воды, как чудовище быстро поднималось со дна и пожирало смельчака, дерзнувшего нарушить покой его. Впоследствии это чудовище опустилось в озеро и с тех пор не появлялось уже на поверхности. Много лет прошло с тех пор, говорил рассказчик; но несмотря на то, что даже самые древние старики не запомнят, когда чудовище явилось в последний раз, все-таки озеро служит для местных жителей, в том числе и нашего рассказчика, предметом суеверного страха. За озером дорога, извилинами пересекающая лес, незаметно вступает в ущелье. Справа тотчас у дороги падает отвесная стена вниз; такая же стена поднимается с противоположной стороны; внизу шумит спертая в гранитных отвесах река Черек. Над каменными стенами, словно на гигантских пьедесталах, возвышаются крутые склоны гор, поросшие лесом. Дорога зигзагами то поднимается вверх по склону, то круто спадает вниз к самому обрыву.

Дальше все лес непроглядный, темный, огромными стволами своих буков обступивший нас со всех сторон. Наконец выезжаешь из леса. Мы на значительной высоте; у наших ног под крутым, почти отвесным склоном пенится и бурлит темной полосой Черек; внизу виден мост, перекинутый над ним, и огромные черные пещеры, образуемые скалами на противоположном берегу.

— Вот и Чортова лестница, — говорит Селяк.

Чортова лестница представляет собою крутой, длинный спуск, спадающий с вершины к мосту; каменные огромные глыбы представляют ступенеобразные выступы во всю длину спуска. Эта устроенная природой гигантская лестница идет над отвесною пропастью к Череку; здесь самое узкое место ущелья; глубоко внизу, где течет Черек, горы так сближаются, что образуют лишь крайне узкий пролив для бурливой реки; к тому же она идет извилинами, вследствие чего и без того спертые и кипящие воды реки, ударяясь о каменные стены, при постоянно крутых поворотах, страшно клокочут и ревут. Природа здесь дикая, подавляющая своим величием и красотой: над каменными стенами возвышаются новые стены, голые, [185] бесприютные; по ним текут десятки больших и малых, выбившихся из камня, горных ключей, то узкими струями сочащихся по камням, то ниспадающих каскадами. Огромные пещеры, зияющие своими отверстиями из глубины скал, еще более усиливают дикий характер ущелья. На другой стороне реки вздымаются огромные вершины гор, по склонам которых среди обломков скал растут могучие буки, своей темной листвой придающие мрачную окраску горам.

На половине Чортовой лестницы, спускаться по которой приходится пешком, находится в скале, в выбоине, довольно высоко от спуска, надпись. Кем и на каком языке она была писана, не знает никто. Еще недавно эта надпись была цела, так как каменный навес сохранял ее от разрушительного действия непогоды; теперь едва сохранились следы нескольких букв. Дело в том, что в 70-х годах несколько англичан, путешествовавших по Кавказу, поднимавшихся на Эльборус, заехали и в Балкар. На Чортовой лестнице они стали стрелять из револьверов; когда им, наконец, надоело стрелять без цели, они выбрали себе целью эту надпись и испортили ее так, что теперь остались лишь незначительные следы ее.

За Чортовой лестницей дорога, проходя Черек по мосту, минует пещеры и идет карнизом над рекой. Нередко надо слезать с лошади, пробираясь по скользким плитам, образующим то небольшие подъемы, то спуски; нередко орошает проезжего влажная пыль падающих с гор каскадов; иногда целая узкая струя холодной ключевой воды обдаст вас, если вы вовремя не сумеете отклонить вашу лошадь в сторону.

Мало-по-малу начинается новый, продолжительный подъем по узкой тропинке, вьющейся то над отвесом, то по зеленому скату, то, наконец, по усеянному мелким шифером склону мертвенной серой скалы. Слева огромные, крутые горы, падающие к реке, справа причудливые утесы; они поднимаются, то словно гигантские колонны, то широким шатром, то образуют огромный человеческий профиль, то, наконец, острой иглой упираются в небо.

Горы мало-по-малу расходятся врозь, образуя вдали широкий проход. Скоро и Балкар.

Серые ската шиферных гор мало-по-малу заменяются покрытыми зеленой травой крутыми откосами. Кой-где на таких откосах видны косцы, смело работающие косой над такими крутизнами, что непривычный человек, поставленный на место косца, не знал бы, как держаться, а не то что косить сено. [186] Дорога все вьется карнизом, огибая подножие скал. Селений еще не видать. Справа поднимаются прямо над дорогой два огромных столба из глины и небольших камней; на каждом из этих столбов лежит по большому гладкому камню. Это интересное явление мне приходилось видеть в первый раз. Разъяренные воды, текущие с гор весной, образовали эти два столба, которые являются как бы пограничными столбами перед въездом в Балкар; дорога, проходящая у их подножья, делает крутой поворот, за которым виден Зими, первый балкарский аул в горах.

Зими по внешности ничем не отличается от общего типа всех горских аулов: те же сакли с плоскими крышами, построенные одна подле другой; те же кунацкие, та же теснота улиц и те же крутые извилины их.

На уступе скалы, возвышающейся тотчас за аулом, сохранилось старинное обширное укрепление с башнями и хорошо уцелевшими стенами. Эта крепость — обиталище бывших владык Зими в те времена, когда, господствуя из-за стен крепостей над туземным, покоренным населением Балкара, они не решались еще сойти вниз в незамиренную страну, где им грозила гибель от недовольных новыми пришельцами прежних насельников.

Хозяина, у которого мы хотели остановиться и к которому один из балкарцев, живущих в Нальчике, дал нам рекомендательное письмо, мы встретили у ворот его дома, как раз в ту минуту, когда он собирался уезжать.

Он остановился, слез с лошади и ввел нас в кунацкую; мы просили его не стесняться с нами и продолжать путь, тем более, что мы остановились лишь на несколько часов в его ауле. Хозяин объяснил нам, что он ехал в Нальчик, чтобы купить несколько яблоков, так как их во всем Балкаре найти нельзя; яблоки же ему нужны для его больной матери-старухи. Долго хворала его мать желудком, долго лечили ее знахари, и наконец объявили, что больной должны помочь свежие яблоки. Для покупки их и предстояло теперь нашему хозяину ехать через горы в Нальчик; как же был рад он, когда мы ему объявили, что яблоки у нас есть с собой: мы захватили их из Нальчика десятка два.

Хозяин повел нас осмотреть большие курганы, возвышавшиеся на крутом берегу Черека. Страшно было видеть эти две огромные гробницы среди гор. Курганы эти пользовались особым почтением и даже суеверным страхом местных [187] жителей. По преданию, в давние времена умерло шесть женщин в ауле; у каждой из них было по ребенку, умерших одновременно с матерями. Их похоронили вместе с детьми в одном из этих курганов; но тела их не сгнили, и теперь они и их дети лежат, как будто живые, в обширной гробнице кургана. Много вокруг них лежит драгоценностей, похороненных вместе с ними. Есть и ход в кургане, заваленный землей и камнями, но никто не знает, с какой стороны он находится за исключением старухи, самой пожилой в ауле, которая помнит еще то время, когда на кургане приносились жертвы.

На восточном склоне кургана лежит в беспорядке несколько каменных отесанных плит. Некогда эти плиты лежали в порядке одна подле другой. Сюда собирались местные жители для приношения жертв; эти плиты считаются почти священными, взять их с кургана было бы тяжким грехом. Один местный житель — рассказывали нам — покусился на эти плиты; хотелось ему взять их себе на постройку дома, так как отесанных плит нигде не было в окрестности. Темною ночью он перетащил их с кургана к себе во двор; но наказание не замедлило: он сам и все его домашние захворали, и он, увидав в этой болезни наказание за свое преступление, обещался, что, если он и домашние его поправятся, тотчас отнесет эти плиты обратно. Он выздоровел и тотчас исполнил свой обет. Перетаскивая плиты, он, однако, не клал их в порядке, а бросал на курган, как попало; с тех пор эти плиты и не были приведены в порядок. После такого случая верующие жители не решаются прикасаться к святыне. Особенно священной считается северный склон кургана, но почему именно северный, нам объяснить не могли.

Напившись чаю и оставив яблоки хозяину, мы отправились дальше, чтобы до ночи поспеть в аул, в дом Хаджи Шаханова, у которого мы собирались ночевать.

Тьма быстро надвигалась; лошади рысью бежали безошибочно среди темноты по узкой тропинке над обрывом; изредка попадался подъем, усеянный мелким булыжником, лошади, напрягая силы, выносят нас снова на ровную тропинку; мы слышим только, как глубоко падает камень, сброшенный копытом в отвес.

Показалась из-за гор луна; местность, озаряемая ее лучами, изменила тотчас свой характер: засверкал Черек внизу, [188] засветились серебристым оттенком горы и утесы. Светлой полоской видна и тропинка, извивающаяся по склону горы.

Внизу зачернело что-то огромною площадью: это аул; он расположен у подошвы высокой горы, на вершине которой поднимается огромный силуэт полуразрушенной башни, господствующей над аулом; это тоже развалины крепости, откуда завоеватели держали в своих руках покоренных туземцев.

Мы спустились еще несколько шагов вдоль русла небольшого потока, впадающего в Черек и загороженного здесь у мельницы; две доски, положенные через поток, составляют мост; по этому шаткому, узкому мосту лошади, однако, идут так же смело, как они это делают и по карнизам, возвышающимися над пропастями, и по хорошей, ровной дороге.

Несколько поворотов по узким улицам аула, и мы у дверей кунацкой дома Шахановых, одной из наиболее родовитых семей в Балкаре. В ожидании сына хозяина мы сели подле кунацкой. Ярко блестел месяц, обливая лучами окрестные горы и узкие улицы аула, по которым двум всадникам в ряд проехать нельзя. Аул уже спал; все было тихо, не слышно было даже лая собак.

Вошел сын Хаджи, человек лет тридцати, и пригласил нас в кунацкую, предварительно извинившись, что отец его уже спит и только поэтому не выходит сам встречать гостей. Несмотря на наши усиленные просьбы, он принудил нас поужинать, прежде чем лечь спать.

На следующее утро мы выехали из аула, чтобы провести день в осмотре башен в аулах Шканты и Кунным, расположенных несколько дальше.

Мы подъехали к Шканты, расположенному при впадении реки Иртышки в Черек. Аул большой и густо населенный; среди аула возвышается огромная башня семейства Абаевых, на двух сторонах которой видны углубленные в стене четырех-конечные равносторонние кресты. В этом ауле утвердилась некогда семья Абаевых, одна из наиболее влиятельных семей в Балкаре. Как Шахановы и Абаевы, так и несколько других семей балкарских производят себя от общего родоначальника Бассиата. До покорения русскими края и до уничтожения крепостной зависимости, весь Балкар был поделен между этими семьями, представители которых считались князьями; но русское правительство не оставило за ними этого титула, хотя за такими же владетелями в соседних горских обществах титул князя бывал утверждаем. Это объясняется тем, что [189] те общества, в которых титул князя был утвержден, были покорены русскими раньше, когда правительство было более щедро на раздачу этого титула местным владельцам.

Постройка башни Абаевской приписывается преданием какому-то греку. По внешнему виду башня ничем не отличается от того типа, который в столь большом количестве рассеян по кавказским горам: и балкарские башни, как большинство других — четыре-угольные, усеченные пирамиды; и в них также дверь приподнята над землей.

Пока З. П. зарисовывал вид башни, успела собраться толпа из мужчин и девушек; те и другие смотрели с любопытством как на нас, так и на карандаш З. П., набрасывающий на бумаге башню. Мужчины смело подходили к нему и внимательно следили за работой; девушки держались в отдалении, довольствуясь и тем, что могли, хоть и не так близко, видеть приезжих. Они были одеты в ярко-красные или малиновые рубахи, шелковые и ситцевые, и в полукафтаны белые и серые. Редко можно было встретить такую массу красивых девичьих лиц, как здесь; трудно представить себе более красивую группу, чем эти девушки, стоявшие на небольшом возвышении. Положение женщин здесь такое же тяжелое, как и в Чечне. Они пользуются здесь гораздо меньшей свободой, чем у осетин, и обычай, обязательный для женщин в Чечне и у ингушей, сходить с дороги при встрече с мужчиной и наклоняться, не встреченный нами в Осетии, господствует и в Балкаре.

За аулом тянется огромный древний могильник, огороженный каменной стенкой; посреди небольших возвышений могил простых балкарцев поднимаются огромными зданиями три гробницы предков Абаевых: две из них, крытые большими куполами, принадлежат двум братьям: Созрану и Али-Мурзе, полусказочным богатырям, оставившим по себе живое воспоминание в народных песнях балкарцев; третья гробница принадлежит одной девушке из семейства Абаевых, умершей еще в молодых годах. Могилы Абаевых еще ограждены особой стенкой от прочих могил. Владетели не желали быть похороненными наравне со своими подвластными, и по преданию приказали тому греческому зодчему, который построил для них башни, воздвигнуть и эти гробницы, в которых под каменным полом в обширных склепах и покоился долго прах их, пока в недавнее время менее благочестивые потомки их бывших подданных не разграбили их могил.

На противоположном берегу Черека по склону горы [190] поднимается амфитеатром аул Кунным, среди которого возвышается также башня, принадлежащая Абаевым.

Кунным считается древнейшим аулом. Здесь основался Бассиат, когда он покорил Балкар. Мы отправились в Кунным, чтобы осмотреть башню и надпись, которая, по словам нашего проводника, сохранилась в одной из выбоин в скале.

Чтобы добраться до скалы, на которой была надпись, приходилось подниматься в гору сначала по крутому склону, усеянному мелкими, острыми камнями. Проводник наш снял свои чувеки и, несмотря на острые камни, быстро поднимался вверх, словно его босые ноги не чувствовали никакой боли. Наконец склон пройден, мы у подножья скал, уступами поднимающихся вверх; цепляясь за камни, нависая над более или менее высокими обрывами, мы продолжали подниматься, между прочим по небольшим карнизам, которые бывали так узки, что по ним можно было пройти только боком, придерживаясь руками за выступы утеса; затем снова подъемы по скользким выступам скал. Наконец проводник наш остановился перед довольно широкой выбоиной в скале, но надписи не было видно; впрочем, при более внимательном осмотре можно было еще различить следы истершейся надписи белой краской; но время и дожди уничтожили ее настолько, что кроме едва видных следов некоторых букв ничего различить нельзя было. Никто не мог нам сказать в Балкаре, на каком языке была сделана надпись; мулла, который лет десять тому назад видел эту надпись, тогда еще довольно целую, уверял, что она написана не на арабском языке. Балкарцы, по крайней мере, не признавали надпись своей; предания не сохранили даже имени того народа, который начертал на Чортовой лестнице и здесь высоко на скале эти загадочные письмена.

С высоты, на которой мы находились, был виден почти весь Балкар: обширная долина делилась Череком на две половины. По обеим сторонам его расползались аулы вверх по горам, образуя то маленькие кучки домов, то занимая огромные площади, как Шканты и Кунным. Прямо перед нами виднелся Шканты с башней и гробницами; последние казались с высоты ничтожными. Под ногами у нас Кунным с едва заметными фигурами людей. Влево снова аулы, большие и малые; иные лепились по склонам гор, иные почти скрывались за утесами. А от аула до аула роскошные площади зреющих полей, волнистых, словно огромное желтое море. Справа вздымались горы, покрытые вечными снегами; на них — граница [191] балкарской земли; по ту сторону живут уже сванеты, нередко смелыми, неожиданными набегами наводившие ужас на балкарцев. Против них строили несколько крепостей на горах; на памяти многих не особенно старых балкарцев, ставили по горам сторожевых ратников, которые должны были в случае опасности заблаговременно предупреждать жителей. Много рассказов ходит в устах жителей о взаимной вражде обоих сопредельных народов; рассказываются и кровопролитные набеги балкарцев на сванетов, когда первые, выведенные из терпения разбоями своих соседей, ополчались на них, переходили через хребет и мстили сванетам за их набеги, разоряли их аулы и победоносные возвращались с добычей и пленными в Балкар.

Мы начали спускаться; проводник провел нас мимо развалин башен и построек бывшего некогда здесь селения, уже с незапамятных времен оставленного; на этом-то месте среди неприступных скал основался Бассиат, покорив Балкар. Впоследствии, когда его потомки достаточно укрепились в покоренной стране, они спустились ниже по склону, ближе к воде, и прежнее жилище предка, основателя их могущества, пришло в забвение и мало-по-малу разрушилось.

В Кунныме один из местных обитателей пригласил нас к себе и за чаем рассказывал нам предания о Бассиате и его роде. Лишь позднею ночью мы вернулись к Хаджи Шаханову.

На следующее утро явился к нам сам Хаджи, извиняясь, что раньше придти не мог, так как он стар и ложится рано, а мы оба дня приезжали к нему ночью. Хаджи было лет 90, как он сам говорил; он плохо видел, но сохранял еще бодрость и ходил хотя медленно, но прямо. Белая борода красиво обрамляла его худые щеки; по его чертам можно было заключать, что он был некогда редко красив. Он носил папаху, обернутую белым полотенцем внизу, в виде тюрбана, в знак того, что он был в Мекке; на белую черкеску Хаджи надевал бледно-голубой широкий турецкий халат. Хаджи был человек ученый, он знал коран и преподавал его толпе учеников, аккуратно посещавших его уроки; славился он и тем, что лучше всех помнит предания балкарцев и знает их адаты, что, как я говорил уже выше, доставляет всегда большую долю уважения среди местного населения.

Он сел с нами, и после нескольких фраз приветствий начал расспрашивать, зачем мы приехали, кто нас послал [192] и т. п. После такого разговора, длившегося с полчаса, мы попросили его рассказать нам о заселении Балкара, об их преданиях. Хаджи не противился; он начал тихо, плавно передавать нам о том, как предок их Бассиат приехал из Крыма, как долго странствовал и как, наконец, он основался в Балкаре. Жителей туземцев он покорил и долго властвовал над Балкаром, пока наконец под старость не почувствовал тоски по родине; тогда, оставив сыновей в новопокоренной им земле, возвратился сам в Крым; как от сыновей его произошли все знатные семьи балкарцев, как, прослышавши про славу Балкара, многие князья из Сванетии и из кумыкских степей приезжали к ним и увеличивали собой число аристократов в стране; рассказывал он и о том, как предки его расселяли местных жителей по горам, основывая новые аулы, вследствие чего разрослось такое число поселков.

Затем старик стал рассказывать про сословные отношения, существовавшие в стране до освобождения крепостных. Несмотря на наши усилия возвратить его к преданиям об истории края — нам это не удалось; Хаджи попал на свое больное место.

Вот что сообщал нам Хаджи Шаханов о сословном устройстве балкарцев. Весь Балкар был поделен между потомками Бассиата и знаменитыми выходцами из Сванетии, кумыкских степей и других мест, пришедшими в Балкар. Представители этих семей были господствующим классом, это были князья, в большей или меньшей зависимости от которых находились жители. Население делилось на узденей, чагаров и касагов.

Уздени произошли частью из потомков тех дружинников, которые вместе с первыми насельниками балкарцами помогали Бассиату и его потомкам в покорении страны, и из туземцев, которые, изменив своей родине, содействовали тем покорению Балкара. Они получали землю от князей и несли за то разные повинности. Один день в году уздени должны были отдавать свой труд на косьбу княжеских лугов; один день для жатвы; кроме того каждый был обязан явиться с двумя быками на уборку сена и также на уборку хлеба; в том и другом случае они отдавали князю только один день. Князь мог заставить своего узденя пасти баранов, и уздень не имел права отказаться. Они должны были также свозить с гор для князя лес, который рубился чагарами. Когда наступала зима, уздень был обязан взять к себе на корм одну из коров [193] князя; когда наступала весна, он должен был в продолжение одного дня пахать княжескую землю. Приезжал ли кто к князю в гости, уздени должны были брать к себе лошадей приехавших и кормить их. Если князь уезжал куда-нибудь, один уздень должен был непременно сопровождать его повсюду; если в путь отправлялась жена князя или его дочь, также один уздень и одна из родственниц его должны были провожать ее. Далее, если князь покупал себе холопов, уздени должны дать князю корову или несколько баранов с тем, чтобы облегчить затрату на покупку холопа. Уздени, наконец, были обязаны давать князю одного барана в год со двора, носить ему каждую весну известное число припасов и известное количество бузы. Если уздень выдавал свою дочь замуж, он платил князю две коровы. Когда уздень резал барана или варил пиво, он приносил часть ребер и несколько сосудов пива князю.

От всех этих повинностей князь мог освободить узденя; но случаи освобождения бывали редко. Иногда в благодарность за свое освобождение, князь требовал, чтобы уздени дали ему все свое имение.

Если уздень был убит кем-нибудь, то часть выкупа поступала к князю; выкуп производился обыкновенно передачей в семью убитого трех рабов, ростом первый в четыре четверти, второй в пять четвертей и третий шесть четвертей; среднего брал себе князь. Иногда выкуп людьми заменялся отдачей известного числа голов скота или выдела земельного участка; в том и другом случае известная доля приходилась князю.

Чагары, как и уздени, имели свою, данную им князьями землю и свои сакли: они несли также целую массу повинностей по отношению к князю; они также должны были уделять из своего времени несколько дней на производство работ на княжеских полях; они высылали своих женщин (одну от каждого двора) на жатву к князю. Чагары считались ниже, чем уздени, и переход в сословие узденей был для них невозможен.

Если чагар или уздень умирал, не оставив наследников, то наследовал князь. Если княжеская семья делилась, она наравне с прочим имуществом делила чагаров и узденей, не говоря о холопах «касагах», которые собственности не имели и жили в доме у князя. Впрочем холоп, если он выслуживался у своего господина, мог быть им повышен в звание чагара; тогда ему давалась земля и сакля. Неисполнение тех повинностей, которые лежали на чагарах и узденях, навлекало на них штраф, который выплачивался ими князю в размере [194] 10 рублей деньгами или скотом за первую вину; за вторую размер штрафа удваивался.

Понятно, что хорошо жилось князьям до освобождения подданных из-под их власти. Понятно также, что Хаджи, воспитанный в известных традициях, считал эту реформу несправедливой. Он слишком привык к беззаботной жизни, чтобы на старости лет самому думать о своей семье.

Простившись с Хаджи, мы тронулись в обратный путь. Вечером мы были в Кашкатау. На следующее утро до восхода солнца наши лошади быстро несли нас по плоскости, вдоль по течению Черека. С зарей мы были уже в кабардинском селении, узкой полосой вытянувшемуся по берегу реки. Далее подъем на плоскогорье, извилистая дорога среди кустарника, слева громада леса, который мы оставили на этот раз в стороне, и перед нами вытянулся Нальчик со своими светлыми, уютными домиками среди зелени.

Николай Харузин

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Н. Харузин «По горам Северного Кавказа».
«Вестник Европы», 1888 №№ 10, 11.

© Текст — Н. Харузин
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2011
© Сетевая версия — A.U.L. 02.2011. a-u-l.narod.ru
© Вестник Европы, 1888