ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./И. Иванюков, М. Ковалевский. «У подошвы Эльборуса».

Вестник Европы, № 1, том I, январь, 1886

У подошвы Эльборуса

Очерк И. Иванюкова и М. Ковалевского.

I.

Посещение малоизвестного народца сванетов было главною целью нашей поездки на Кавказ. Пробраться к сванетам можно двумя путями. Северный путь идет через владения горских татар, далее, по баксанской долине, к восточной стороне подошвы Эльборуса и, отсюда, перевалом через вечные льды горы Донгузоруна, высотою 12,400 футов (1). Путь южный направляется из Кутаиса долиною Кона и Цхенисцхали, через владения имеретинцев, мингрельцев, лечхумцев, и заканчивается Латпарским перевалом в 9,200 фут. высоты, бесснежным в июле и августе и несравненно более удобопроходимым, нежели Донгузорунский.

Заманчиво было проникнуть в неведомую страну через Донгузорун, проехать ее всю в направление с северо-запада к юго-востоку, и Латпарским перевалом, вниз по течению Риона, спуститься в Кутаис. При таком пути нам предстояло увидать грандиозную природу той части кавказского хребта, которая окружает восточную и юго-восточную стороны Эльборуса, и избегнуть двойного проезда по одной и той же дороге через Латпарский перевал.

Тщетно искали мы в Кисловодске проводника через [84] Донгузорун. Нам не могли указать лица, знающего дорогу через северный перевал. Решили было взять проводника лишь до Урусбиевского аула, лежащего близ подошвы Эльборуса, в надежде найти там необходимую для перевала помощь; но доводы отличного знатока Кавказа, отставного полковника Аглинцева, заставили нас отказаться от такого решения.

— Татары, — говорил нам г. Аглинцев, — редко ходят в Сванетию. Весьма возможно, что в это лето никто не ходил через Донгузорун ни из урусбиевского, ни из соседних аулов. Трещины же в глетчерах изменяются ежегодно. Беда, если накануне вашего перехода через перевал выпадет свежий снег, который закроет ту или другую трещину. Только опытный глаз может заметить заваленную снегом трещину. Вообще, позвольте мне, как человеку изъездившему Кавказ вдоль и поперек, дать вам следующий совет: — решайтесь переходить глетчеры, лишь когда найдете таких проводников опытность и знание дороги которых засвидетельствует лицо заслуживающее большого доверия.

Отказавшись от первоначально намеченного пути, приходилось ехать в Сванетию окольной и очень длинной дорогой: — из Кисловодска в Владикавказ, Тифлис и Кутаис. На этом и порешили.

Оставалось три дня до отправления в путь, когда приехал в Кисловодск владетель значительной части баксанской долины, князь Измаил Урусбиев, с которым г. Аглинцев нас немедленно познакомил.

Князь обязательно предложил ехать с ним в его аул отыскать в окрестностях баксанской долины недавно прибывших через Донгузорун сванетов и сопровождать нас через перевал: — Кто выбьется из сил, — прибавил князь, — того мы перенесем на бурках.

Могучая, как бы из железа скованная, фигура Измаила Урусбиева внушала нам бодрость и уверенность в успехе предприятия. — Ваше путешествие начинается под счастливой звездой, — заметил г. Аглинцев: — лучшего путеводителя трудно найти на всем Кавказе.

Запасшись теплым бельем, полушубками, бурками, болотными сапогами, пудом сухарей, чаем, сахаром, коньяком, небольшой аптекой и вьючными сумами, утром 20-го июля, мы тронулись в путь. Путешественников, сверх князя Урусбиева было шесть человек. Мы двое и С. И. Таниев (директор московской консерватории) направлялись в Сванетию; англичане [85] м-р Емс, м-р Смит и тифлисский фотограф Д. И. Ермаков, были нашими товарищами до эльборусского глетчера Азау откуда вернулись назад в Кисловодск. Дорога наша лежала на гору Бармамут.

Мало кто из посетивших Кисловодск не был на Бармамуте. И действительно, вид с Бармамута заслуживает свою славу, а удобный, шестичасовой подъем в экипаже на гору в 81/2 тысяч фут. делает для всех доступным посещение вершины горы.

С Бармамута в ясный день отчетливо виден почти весь снежный кавказский хребет и бесснежные его горы вплоть до Черного моря. В самом центре этой величественной панорамы красуется Эльборус, подавляющий своими гигантскими размерами все соседние горы, некоторые из коих выше Монблана. Полную цепь вечных снегов главного хребта можно видеть в нескольких пунктах Кавказа; но вид с Бармамута едва ли не самый ближайший к цепи и потому в высшей степени великолепен. В высоких горах расстояния скрадываются; когда вы стоите на вершине Бармамута, то сорокаверстное расстояние от этой горы до подошвы Эльборуса кажется пятиверстным.

С небольшой площадки Бармамута мы жадно всматривались в пространство нашего дальнейшего пути. Дорога нам предстояла в направлении к Эльборусу и, затем, по горам, окружающим его восточный, юго-восточный и южный склоны до перевала в Сванетии. Было видно только начало дороги; дальнейший путь терялся в теснинах вечных снегов. Внимание наше особенно привлекала ближайшая к юго-восточной стороне Эльборуса снежная вершина Донгузорун, через которую, сколько известно, переходили не из туземцев пока двое: англичанин Фрешфильд и венгерец Дечи. — И тянула к себе стоявшая перед нами величественная ледяная стена с тысячами вершин, и жутко становилось от неизвестности пути среди самой дикой и самой высокой части кавказского хребта.

— Готовьтесь к большим трудностям, — говорит нам Измаил Урусбиев: — но зато вы увидите наиболее грандиозную природу Кавказа.

Было еще время до наступления темноты спуститься верхом в аул Хассаут, лежащий в долине того же имени, где, по нашему маршруту, предполагался ночлег. Но желание видеть Кавказский хребет при восходе солнца побудило нас провести ночь на горе под открытым небом.

На другое утро, при въезде в аул, мы были встречены [86] группой татар, предупрежденной о нашем приезде кн. Урусбиевым. Самый богатый из них, Джерештиев, пригласил нас в свой дом. Войдя в саклю, нам предложили сесть за стол, обильно уставленный национальными яствами.

Пока мы насыщались бараниной в разных видах и молочными продуктами, присутствующие в комнате татары сообщили Урусбиеву, что в 12 верстах от аула находится в высокой скале пещера, в которую можно войти только с помощью лестницы, и что в этой пещере двое из пастухов нашли недавно следы человеческих сооружений. Мы охотно приняли предложение князя посетить пещеру. Сопровождать нас туда собралось до сорока всадников. Материалы для лестницы, топоры, лопаты уложили на телегу, запряженную парою волов. Проехав восемь верст на восток по хассаутской долине, свернули на север в скалистую местность и, поднявшись в гору футов на тысячу, были у подножия изрытой пещерами скалы. Ни одна из них не доступна без высокой лестницы. Татары указали на ту, в которой видели скелеты. От подножия скалы до этой пещеры было не менее четырех сажень вышины.

Татары быстро наладили лестницу. Но что это была за лестница! Два связанные веревкою длинные брусья, шести вершков ширины и четырех толщины, в которые вколочены колья. Страшно было смотреть, когда несколько татар полезли по этой лестнице в пещеру. Сорвись кто-либо из них или, что еще более казалось возможным, переломись лестница, нельзя было бы собрать и костей упавших, так как пещера висела над высоким обрывом. Измаил Урусбиев восхищался храбростью своих земляков; многие из татар, оставшихся внизу, покачивали головой, а один из них, обратившись к нам, проговорил: — давай мне тысяча рублей, моя ходить не будет. Д. И. Ермаков сделал два фотографические снимка: один из них изображает пещерную скалу, другой — восхождение татар по лестнице в пещеру (2).

К семи часам вечера мы вернулись в аул. Нам было предложено вторичное угощение; а вечером на дворе Джерештиева устроились национальные танцы: кафа и лезгинка. Кафа несколько походит на наш хоровод. Лезгинка — танец более оживленный: мужчины и женщины, держась за руки, становятся [87] в круг; в кругу, под звуки дудки, танцует пара нечто похожее на наш «казачок». Окружающие танцоров хлопают в ладоши и напевают под музыку. За спиной пляшущих несколько раз стреляют из пистолета.

Хассаутский аул населен горскими татарами, которые, лет тридцать назад, выселились сюда из Кабарды и Карачая. Главное занятие населения — скотоводство; земледелие — промысел побочный. Пастбища находятся в общественном владении; пахотные земли составляют частную собственность. Если поделить пастбищную землю, то на каждый двор пришлось бы по 96 десятин. Различие в богатстве членов аула обусловливается почти исключительно количеством скота. У кого более скота, тот извлекает и более пользы из общественных пастбищ.

На следующий день, ранним утром, мы принялись за путевые сборы. Наняли до урусбиевского аула шесть лошадей для себя и пять под вьюки, по два рубля в день за лошадь. Князь Урусбиев вынужден был, по важному делу своих родственников, остаться на день, другой, в Хассауте. Он поручил нас своему молочному брату, карачаевцу Азамату, знавшему немного русский язык (3). Простившись с гостеприимными хозяевами, мы продолжали наш путь крутым подъемом на гору Каентюб. Далее шла ровная дорога по альпийскому плоскогорью, на высоте 7,000 футов. Дорога отделяла общественные пастбища кабардинцев от пастбищ карачаевцев. Направо и налево паслись огромные стада баранов, овец, лошадей и крупного рогатого скота. Пастухи любезно предлагали нам утолить жажду кефиром и айраном (нечто в роде простокваши).

Мы приближались к снежным вершинам главного кавказского хребта. Эльборус и окружающие его горы все время перед нашими глазами.

— Пора делать шашлык, — сказал Азамат: — подожди здесь меня, я пойду в стадо за бараном.

На предложение наше взять деньги для покупки барана, он ответил: — денег не надо: татары с гостей денег не берут. Дай табак, пастух любит табак.

Минут через двадцать Азамат вернулся с барашком и на вертеле из палки приготовил нам превкусный шашлык.

Солнце уже заходило за горы, когда мы, зигзагами по крутому спуску, подъезжали к узкой, чрезвычайно красивой балке [88] Ингушли, в которую шумно бегут с гор три речки того же названия.

В балке находился кош, у которого мы остановились на ночлег (4). На высоте 6,000 футов было свежо.

Развели костер, чтобы готовить ужин и погреться. Пока Азамат жарил шашлык, пастухи успели поймать четыре форели. Ужин вышел на славу. Вареная баранина, жареная баранина, форели, сыр — все это, после дня проведенного на коне, в чистом горном воздухе, мы ели с редкостным аппетитом и вкусом. К девяти часам вечера, закутавшись в бурки и положив под голову седла, мы крепко спали на траве, невдалеке от догорающего костра.

Еще не взошло солнце, как наше общество было уже на ногах. В пять часов утра мы начали крутой подъем по зеленой мураве горы Кизил-Колбаш, стоящей у северо-восточного угла Эльборуса. Погода обещала быть прелестной: ни облачка на небе, и воздух прозрачнее предыдущих дней. По мере восхождения на Кизил-Колбаш, постепенно одна за другой показывались ярко блиставшие в солнечных лучах вершины центральной части хребта, и, в то же время, более и более открывался Эльборус. Д. И. Ермаков несколько раз слезал с лошади, устанавливал фотографический аппарат и делал снимки.

Роскошны были открывавшиеся здесь картины природы, но все они оказались бледны перед тою панорамою, которую мы увидели, достигнув вершины горы (9,000 ф.). Под нами пропасть, тысячи в три футов — это узкое, мрачное ущелье Малки; реки не видно, слышен только шум ее. Противоположная нам сторона ущелья представляла собой гигантскую стену снеговых гор, от Дихтау до Эльборуса, скалистое подножие которой исчезало во мраке ущелья. В изумлении остановились мы перед сказочной обстановкой. «Удивительно, поразительно!» — раздавалось среди нас. Путники слезли с лошадей и улеглись на краю обрыва. Напоминания Азамата, что надо ехать, что путь [89] на сегодняшний день еще длинен — не действовали. Только часа два после торжественного созерцания мы двинулись дальше.

Дорога в ущелье шла по краю обрыва. Спуск был настолько крут, что Азамат приказал нам спешиться. По мере углубления в ущелье шум Малки становился сильнее. К полудню мы были на дне ущелья и остановились перед бешено скачущей через камни рекой. Азамат отыскал место для переправы. Он сел на самого сильного коня, принадлежавшего одному из наших товарищей с наибольшим весом, и, собираясь ехать вброд, просил нас внимательно следить за тем, как он переправится. Он поставил лошадь против течения, опустил свободно поводья и, во все время переправы, сильно хлестал ее плетью. Лошадь то выходила совершенно из воды, становясь на большие камни, то опускалась в воду по самое седло. Переправившись, Азамат положил на берегу камень и сказал нам, чтобы при переправе не смотреть вниз, иначе закружится голова, и пробираться в направлении положенного им камня. По одиночке переезжали мы бурную реку при неистовых криках Азамата: — «держи вправо, вправо, бей лошадь, не смотри в воду, не тяни лошадь, пускай ее, пускай». Стоявшие на берегу испытывали некоторую ажитацию, и не без основания: м-р Емс, не сумев удержать указанное направление, едва не погиб. Это была первая переправа через большую горную реку. Потом-то мы попривыкли.

После переправы немедленно пришлось ползти по каменным выбоинам на противоположную скалистую стену ущелья. Усталые, выбрались мы из него; здесь, на скате горы, решили отдохнуть и дождаться вьючных лошадей с погонщиками, которые вели барана. Пока мы ожидали вьюки, небо стадо заволакивать. Прежде всего скрылись в облаках снеговые шатры Эльборуса, затем вершины других гор, и вскоре мы очутились в таком густом тумане, что в двадцати шагах ничего не было видно. Напрасно прождали мы часа три прояснения погоды. Вечерело; а потому, несмотря на усиливавшийся дождь, приходилось ехать дальше. Азамат утешал нас тем, что мы скоро спустимся в долину реки Шаукам, где менее холодно, и где мы найдем кош с шалашом.

Караван наш тронулся. Впереди Азамат, за ним гуськом вьючные лошади с погонщиками. У всех на головах бараньи шапки и башлыки. В одной руке повод, другая рука придерживает бурку от распахиванья. Начался спуск в долину. Но, окутанные облаками, мы не видели более как [90] несколько квадратных сажень вокруг. В караване слышится ропот: — «Полдня путешествий вычеркнуты: а что если и завтра такая погода; едешь и не знаешь, что тебя окружает. Досадное настроение путешественников имело тем более основания, что поразительные красоты природы настоящего дня настроили нас на ожидание необычайной картины, как только мы достигнем точки перевала и увидим Шаукамскую долину. Подтверждал наше ожидание и Азамат, не только словами, а также зажмуриваньем глаз и чмоканьем. Да и не мудрено было иметь такого рода чаяния: — ведь мы уже врезались в первую цепь снежных гор, а с вершины Шаукамского перевала должны были увидать вторую цепь; мы были уже между Эльборусом и окружающими его с восточной стороны великанами, словом, мы вступали в самый центр ледяного хребта.

Спустившись к реке Шаукам и проехав некоторое время по ее левому берегу, увидели стоявший на склоне горы кош. Огромные стада овец, крупного рогатого скота и лошадей принадлежали Измаилу Урусбиеву. Предположение Азамата найти кош с шалашом не сбылось; между тем дождь не переставал. Опытный в путешествии Д. И. Ермаков предложил приняться за работу устройства шатра из пледов. Благодаря найденным нами у пастухов длинным палкам, минут через двадцать шатер был готов, а вблизи его запылал такой огромный костер, что его не мог затушить сильный дождь. Сидя в шатре мы сушили нашу обувь и платье.

Ночь провели не покойно. Сон прерывался прыгавшими в шатер и на нас овцами; сырой холод с земли, проходивший сквозь бурку, заставлял выходить из шатра и греться у пылавшего всю ночь костра. Пастухи и погонщики спали так близко огня, что мы боялись как бы они не сгорели. Вопросительно посматривали мы на небо, и оно посылало нам надежду: туман рассеивался, звезд являлось более и более.

Светало. Бодрствующие весело будили спящих: — «вставайте, смотрите, что за дивное утро и какая прелесть окружает нас». Оказалось, мы провели ночь в узкой котловине, окаймленной восемью снежными горами. Из них всего ближе была к нам чрезвычайно красивая гора Кынчыр-Сырт.

В горном путешествии, в путешествии среди грандиозной природы, есть только одна забота и один стимул вашего настроения — эта забота и этот стимул: — погода. Хороша погода — вы жизнерадостны, вы наслаждаетесь до восторженности. Непрерывно сменяющийся калейдоскоп дивных красот приковывает [91] все ваше внимание. Прошлого и будущего как бы не существует, живете только настоящим моментом. А в этот настоящий момент существование ваше наполнено одним лишь возвышающим душу созерцанием. О! — как хорошо чувствуешь себя в недрах величественной природы, как отдыхают нервы вне почт, газет и цивилизации. А живительный горный воздух! Какие трудные пути вы в состоянии совершить только благодаря чистоте и прохладе этого воздуха. Четыре, пять часов сна в горячем воздухе вполне восстановляют силы. После длинного и трудного дневного путешествия, сильно усталый, сошли вы с лошади, подложили под голову седло или какой-либо вьюк, и через несколько минуть крепкий сон уже охватил вас; проснулись чуть свет и чувствуете себя бодрым и снова готовым на все трудности пути.

Наш караван уже подымался на соседнюю с Кынчыр-Сырт гору, когда первые лучи солнца упали розовым светом на ее глетчеры. Дорога шла по каменному водоему едва журчащего ручья, обращающегося весною в бурную, несущую огромные камни реку. Проехав версты две по водоему, мы были на уровни глетчеров Кынчыр-Сырт и в часовом от них расстоянии. Как ни манили они к себе, мы отказались посетить их. Надо было беречь время и силы, так как наше намерение было доехать к вечеру до Урусбиевского аула. Путь предстоял длинный, да еще с Кертыкским перевалом в 10-ть тысяч фут. высоты.

К девяти часам утра мы были на высшей точки перевала. Перед нами стояла вторая линия вечных снегов и Эльборус во всем своем величии и великолепии. Чем ближе подходишь к этому гиганту, тем сильнее он захватывает. Кажется, будто с куполообразных шатров его виден весь мир. Как ни изумительно эффектна с Кертыкского перевала снежная цепь, с ее тысячами многогранных конусов, с ее глубокими, разнообразных форм и положений глетчерами, а все-таки Эльборус более приковывает к себе ваш взор и как-то фантастически настраивает ваше воображение. Казалось, вечно сидел бы перед ним.

Спуском средней крутизны по дикому ущелью, окаймленному высокими горами, въехали мы к полудню в Кертыкскую долину. Правую сторону долины составляет виденная нами с перевала цепь вечных снегов, почти отвесно спускающаяся к извивающейся реке Кертык. Горы левой стороны долины покрыты роскошными бархатистыми пастбищами, над которыми [92] высятся по крутым склонам могучие хвойные леса. С запада долину замыкает величественная гора Су-баши, грозящая сбросить с себя громадный глетчер. Из-под глетчера с шумом вырывается масса воды — это начало Кертыка, вбирающего в себя в дальнейшем течении сотни падающих с гор ручейков.

Не сбылись надежды наши найти в долине кош. Остались только следы его недавнего здесь пребывания. Пришлось удовольствоваться одними сухарями.

Пища эта показалась нам тем более скудной, что, по словам Азамата, расчеты встретить кош в этот день должны быть оставлены. Аулов же не имелось от самого Хассаута вплоть до Урусбиевского селения по той причине, что пройденная нами местность слишком высока для успешного на ней земледелия. Оставив Хассаут, мы ни разу не спускались ниже шести тысяч футов.

Часа два ехали мы долиной по берегу реки. Затем Кертык круто поворачивает на юг и бежит в тесном ущелье вплоть до Урусбиевского аула, где впадает в Баксан. Дорога здесь, то подымаясь над пропастями, то опускаясь к реке, извивается узкою тропою в каменной стене. Нависшие над ущельем скалы, едва пропускают солнечный луч. Грозно смотрят эти скалы и кажется, вот, вот грохнутся они и раздавят вас. Ощущение жуткости от грандиозно-мрачного характера ущелья еще более усиливалось глухим ревом яростно-мечущейся реки. В сосредоточенном настроении, гуськом, томительно следя за каждым шагом лошади, медленно двигалось наше общество но узкой тропе... После трех часов пути, ущелье стало расширяться, и нам открылась третья линия снежных гор, спускающихся в Баксанскую долину. — Перевалить эту цепь — и мы в Сванетии. Но перевалить ее, как оказалось, было не легко.

По выходе из ущелья, мы очутились на горе. Под нами широкая Баксанская долина и множество саклей урусбиевского аула, лежащего на высоте 5,200 футов. Впереди, в пурпуровом свете от заходящего солнца, цепь вечных снегов, прорываемая двумя круто подымающимися с долины ущельями рек Адыр-су и Адыл-су. С ледяных великанов сползают глетчеры сюда. Справа долина замыкается горами Тхотитау и Эльборусом; а прямо перед нами уходила в небо семью острыми конусами одна из самых красивых и высоких гор Кавказа — Курмычи-баши.

— Нерон не мог бы избрать себе лучшего места, — сказал [93] один из наших товарищей. Все члены нашего общества были хорошо знакомы с Швейцарией, и все мы соглашались, что таких красот, такого величия природы, какие мы видели в последние два дня, не найдешь в Швейцарии.

Семья князя была предупреждена о нашем приезде. Как только увидели нас, спускающихся с горы, в ауле раздались выстрелы, и несколько всадников выехали к нам навстречу.

Нас принял брат Измаила Урусбиева, Магомет (5). Через час прибыл и глава дома, Измаил Урусбиев. Он застал половину нашего общества за обильным ужином; остальные спали, — усталость превозмогла голод.

Въезжая в аул, мы рассчитывали пробыть в нем не более двух дней, но погода задержала нас здесь четыре дня. Почти все время пребывания в ауле мы посвятили ознакомлению с бытом местного населения.

Прежде чем рассказывать читателю о быте горских татар, познакомим его с личностью нашего гостеприимного хозяина и с его хозяйством.

______

Дед Измаила Урусбиева пришел из Кабарды в незаселенную никем Баксанскую долину и положил здесь основание нынешнему Урусбиевскому аулу. Из князей Урусбиевых в ауле живет теперь один Измаил. Брат его командует полком, а сыновья учатся в высших учебных заведениях. Измаилу Урусбиеву 54 года, но он смотрится гораздо моложе. Его статная фигура дышит жизнью и цветущим здоровьем. Князь не помнит был ли он когда болен. Вся жизнь его прошла на Кавказе; в Петербург и Москву ездил один раз и не надолго. Ни в какой школе князь не учился, читает только по-арабски и, тем не менее, имеет весьма обстоятельные сведения по истории. Книги читают ему сыновья, когда приезжают в аул. Князь отличный знаток народных преданий и легенд, и голова его кишит гипотезами о заселении Кавказа и об его [94] прошлых судьбах. Память у князя феноменальная; однажды беседуя с нами о русской литературе, он, в доказательство своей мысли, цитировал несколько мест из Добролюбова. У горских татар нет имени более популярного, как имя Измаила Урусбиева. «Кто может сделать лучше Измаила», «во всем Измаил первый», вот выражения, которые мы обыкновенно слышали от татар, когда речь заходила о князе. «Он первый джигит, первый танцор, первый музыкант, первый кузнец, первый сапожник, столяр и токарь» и мн. др. Особенно же преклоняются татары пред его находчивостью и умом. Князь любит горских татар и несколько идеализирует их. В отношениях его к народу необычайная простота. Двери его дома всегда настежь и в день перебывает несколько десятков человек для совета с князем по самым пустым житейским делам. Однажды, в дождливый вечер, князь играл на кобузе, а С. И. Танеев переводил его игру на ноты; в комнату входил всякий, желавший послушать музыку; к концу вечера набралось человек до сорока; слушатели с любопытством и недоумением смотрели на нотные знаки и приходили в неописанное изумление и восторг, когда С. И. Танеев напевал, по записанным им нотам, только что сыгранную князем мелодию.

Вот одна из заметок С. И. Танеева о музыке горских татар.

______

«Материалами для настоящей заметки послужили:

1) Музыка, сопровождавшая танцы, виденные нами в Хассауте и Урусбиевском ауле, 2) старинные песни горских татар, петые князем Урусбиевым.

Танцы сопровождались пением мужского хора и игрой на дудке; хор пел унисоном, повторяя по нескольку раз одну и ту же двухтактную фразу, иногда с буквальной точностью, иногда с небольшими вариантами.

Эта унисонная фраза, имевшая резкий, определенный ритм и вращавшаяся в объеме терции или кварты, реже квинты или сексты, представляла собою как бы повторяющийся бас (basso ostinato), служивший основанием для вариаций, которые один из музыкантов исполнял на дудке. Вариации состояли из быстрых пассажей, часто изменялись и, по-видимому, зависели от произвола играющего. Дудка называется «сыбысхе». Длиною она около аршина и сделана из ружейного ствола, в котором просверлено шесть отверстий. Звук необыкновенно резкий. Объем [96] около децимы, приблизительно от а до е. Эти дудки делаются также из тростника. Участвующие в хоре и слушатели отбивали такт, хлопая в ладоши. Хлопанье это соединялось с щелканьем ударного инструмента, называемого «харс» и состоящего из деревянных дощечек, надетых на веревку. По-видимому, хлопаньем в ладоши выражается особое внимание к танцующим. Когда мы смотрели танцы в Хассауте, то кн. Урусбиев, обращаясь к нам, сказал: «теперь нужно всем хлопать в ладоши, потому что будет танцевать хозяйская дочь».

Князь сообщил мне сведения о горских танцах. По его словам горские татары имеют один свой танец: «аяк бюкент тепсеу». Прочие танцы заимствованы ими у кабардинцев и называются: «каффа», «сандрак» и «абезех». Последний танец, по мнению князя, есть остаток старинного священного танца: «тегерек тепсеу», который в языческие времена исполнялся народом на курганах во время жертвоприношений. Его кабардинское название: «тхашхо хажуит». Наряду с этим у осетин сохранился до сих пор танец «лоппа», существовавший у горских татар и кабардинцев ранее принятия ими магометанства. Этот танец исполнялся с целью умилостивить бога грома, в тех случаях, когда гром убивал человека или животное.

У горских татар есть люди специально занимающиеся игрой на инструментах и пением и живущие своим искусством. Они называются «гегуако». На свадьбах и праздниках они получают весьма щедрое вознаграждение. Жених дарит им часто лошадь или деньги. От гостей гегуако также получают подарки.

Незадолго до нашего путешествия, мы были на празднике Байрама в кабардинском ауле, около Кисловодска. Для музыканта, игравшего на дудке, собирались деньги. Присутствующие объяснили нам, что ему деньги необходимы. У него только что умерла жена и деньги были нужны для того, чтобы приобрести себе новую.

Кроме упомянутых инструментов, сыбысхе и харса, у горских татар и кабардинцев есть еще два струнные; один в роде арфы, деревянный, длиной в 3/4 арш. с 12 струнами из конских волос. Он называется у горцев: «каныр кобуз», и встречается также у осетин и сванетов. У последних он имеет только шесть струн и называется «чанг». Другой инструмент — смычковый кобуз в роде скрипки с 2-мя струнами, состоящими каждая из 10–12 конских волос, настроенных в чистую квинту в одночертной октаве. В [96] прежнее время строй инструмента был в кварту. Резонатор узкий, оканчивающийся острым концом. Верхняя доска его делалась прежде из бараньей кожи, теперь из дерева. Объем кобуза приблизительно в 11/2 октавы от e до h. Смычком служит небольшой, согнутый в виде лука, прут с натянутыми конскими волосами. Смычок натирается варом, которым с одной стороны обмазан и сам инструмент. Звук кобуза слабый, жалобный, напоминающий скрипку с сурдиною. У меня до сих пор не изгладилось чрезвычайно поэтическое впечатление той ночи, когда мы, перед перевалом через Донгузорун, расположились на ночлег у костра, на горе Тхотитау, и засыпали под жалобные звуки кобуза, на котором старый князь учил своего сына горским песням.

Я записал двадцать песен, продиктованных мне князем Урусбиевым. По словам горцев, он один из немногих знатоков старых кавказских песен, мало по малу исчезающих из памяти народа. Теперь почти не существует людей, которые могли бы петь их со словами. Мелодии этих песен князь играл на кобузе, подпевая при этом, без слов, лишь второй, сопровождавший их, голос. Вообще двухголосный склад составляет характеристичную особенность горской музыки. Каждый из двух голосов имеет свое название. Главный голос называется «башчилик» (у кабардинцев — «урэд»), сопровождающий голос — «ежу». Новейшие песни поются со словами; мне случилось два раза слышать их в хоре. При этом главную мелодию (со словами) пел только один человек, часто без определенной высоты звука, как бы декламируя; остальные пели без слов второй голос, двигавшийся сравнительно медленными нотами и имевший несложный ритм.

Князь Урусбиев сообщил мне свои предположения о времени происхождения горских песен. Он делит их на четыре группы.

Первую группу составляют самые древние песни. Сюда относятся: — «овсаты джир», которая поется при отправлении на охоту и заключает в себе обращение к богу зверей с просьбой сделать охоту успешною; «долай», которую поют, когда сбивают масло; «фирей», когда молотят хлеб; и «инай», которая поется женщинами во время тканья.

К второй группе относятся песни нартские и, воспевающие подвиги старинных богатырей — нартов. Имена этих богатырей: Урызмек, Шауай, Созоруко, Сибильши, Гильхсетан, Пук, Пугалу-Батырмарза, Хамиц, Рачкау и Ачемис. [97]

Третью группу составляют, так наз., старые песни, «эскиджир», исторического содержания. В них описываются войны, воспеваются герои. Князь полагает, что они сочинены за 300 или 400 лет тому назад.

К последней группе принадлежат новейшие песни: «джианги джир». Некоторые из этих песен описывают войну с русскими, другие имеют любовное содержание.

Песни, петые кн. Урусбиевым, я записывал, за немногими исключениями, на оба голоса. В контрапунктическом отношении соединение мелодии двух голосов часто представляется весьма неизящным. Встречаются неприготовленные диссонансы, прямое движение к приме и октаве, параллельные квинты. В гармоническом же отношении двухголосный склад этих песен представляет большой интерес, ибо он дает нам понятие о той гармонизации, которая для горских татар является наиболее естественной. Несомненно, что второй голос, петый Урусбиевым, составляет необходимую принадлежность каждой данной песни. Когда присутствовавшие при пении князя начинали подтягивать ему, они пели тот же второй голос без всяких изменений. В большинстве случаев этот голос не имеет самостоятельного мелодического значения и только обрисовывает общую гармонию. Ритм его всегда менее сложен, чем ритм главного голоса, и он движется нотами большей длительности, образуя иногда педали (выдержанные ноты) в несколько тактов. В некоторых песнях второй голос имеет мелодическое значение и представляет собою как бы повторяющийся бас (basso ostinato), на котором верхний голос строит вариации. Верхний голос, исполнявшийся князем Урусбиевым на кобузе, отличается большой подвижностью. В нем встречаются быстрые последования звуков, скачки на большие интервалы, трели и другие украшения. Ритмические рисунки необыкновенно разнообразны и причудливы. Встречаются синкопы, триоли, смена длинных нот короткими, остановки и акценты на слабых частях такта. В одной и той же песне попадаются полуноты, четверти, восьмые и триоли. Ритмическая конструкция также очень сложная; часто сопоставляются фразы из различного числа тактов, встречаются отделы в 5, 7 и 9 тактов. Все это придает горским мелодиям своеобразный и непривычный для нашего слуха характер.

Восемь из двадцати мелодий без модуляций; — одна из этих мелодий принадлежит нашей мажорной гамме, остальные церковным ладам. Далее, одна мелодия в эорийском ладе, две [98] в фригийском, две в микеолидийском, три в холийском. Остальные песни с модуляциями; за немногими исключениями модуляции представляются нашему слуху чрезвычайно дикими и неестественными.

В трех песнях гармония до такой степени странна, что кажется совершенно фальшивою. В них встречаются хроматические изменения, не вполне соответствующие величине наших интервалов. Я слышал повышения и понижения менее, чем на 1/2 тона. Когда, думая что это ошибка исполнителя, я просил князя проиграть мне несколько раз эти места, то он повторял их всегда одинаково. Надо, при этом, заметить, что князь отличается замечательной верностью интонации. Таким образом, я должен был заключить, что у горских татар встречаются гаммы с интервалами, меньшими полутона. Известно, что подобные гаммы существуют у восточных народов. В данном случае особенно интересно то обстоятельство, что эти песни исполнялись в два голоса. Подобное соединение мелодий, кажущееся для нас совершенно невозможным, является для горцев естественным и вполне понятным. Есть ли возможность выработать для этой музыки систему гармонии — это вопрос, заслуживающий особенного внимания».

______

У князя Урусбиева два дома. В одном живет он с семьей, другой дом, из трех больших комнат, назначен для приема гостей. Мебель гостинного дома состоит из простых лавок и столов; на ночь приносят матрасы и стелят их на полу. Дом, в котором живет князь, разделен на два отделения: мужское и женское. В женской половине мы не были; мужское отделение состоит всего из двух комнат, украшенных низенькими диванами, коврами, оружием и турьими рогами.

Земли у Измаила Урусбиева до 80-ти тысяч десятин, а удобной для эксплуатации не более шести тысяч. Из них 300 десятин находятся под посевами, остальные составляют пастбища и леса. Пахотная земля отдается из половины урожая; за аренду пастбищ берется со ста пасущихся баранов один. Десятина пахотной земли стоит 1000 рублей, пастбищной — 50 руб., лес почти не имеет цены. В хозяйстве князя считается скота: крупного рогатого 300 штук, лошадей — 200, баранов и овец до 1,500. Почти весь свой доход князь получает натурою, живет сытно, принимает много гостей, [99] делает, по обычаю, подарки родственникам и князьям другого рода и потому продуктов для продажи остается мало. Денежный доход князя ничтожен, едва хватает на воспитание сыновей. Лично князь в деньгах не нуждается; чай, сахар, свечи, соль — вот почти и все продукты, покупаемые в его хозяйстве; все остальное делается домашними и населением аула. В ауле 294 двора с 2,200 душ. Аул владеет пахотной землей и сенокосами в размере 200 десятин и пользуется даром лесом из громадного баксанского урочища, состоящего в споре между казною и кн. Урусбиевым. Пастбищ аул не имеет и арендует их у князя. Пахотная и сенокосная земля состоит в семейной собственности. Двенадцать дворов имеют только усадебную землю.

Скотоводство служит важнейшим источником благосостояния аула. Крупного скота и лошадей насчитывают в нем 4,860 штук, баранов и овец до 48,000. У самого богатого найдется до 200 штук крупного скота и 5,000 баранов; у самого бедного менее 2-х коров, одной лошади и 300 баранов не бывает. Скот овса не получает; летом он кормится на траве, зимой имеет тоже подножный корм и немного сена. Скот кормит горских татар, скот одевает их и он же дает возможность получать в обмен на его произведения некоторые нужные им предметы.

Почти все предметы первой необходимости урусбиевцы приготовляют сами. Они выделывают из шерсти сукно и шьют себе из него платье и шапки; приготовляют кожу и делают из нее обувь, седла и уздечки; из имеющихся под руками леса, глины и железа устраивают себе мебель и домашнюю утварь. На излишки сукна, барашковых шкурок, бурок, кожи, они выменивают полотно, ситец, шелк, привозимые горскими евреями и грузинами; излишний сыр отдают за хлеб живущим на низовье кабардинцам и казакам; лишь небольшую часть продуктов они продают на деньги, которые им нужны почти исключительно для уплаты податей. Урусбиевцы живут сытно, налогами обложены не обременительно, и никто не уходит из аула на заработки.

Подати распределяются сельским сходом, состоящим из поселян в возрасте от 25-ти до 90 лет. Ни один двор не платит более 5 руб. и менее 1-го руб. государственного налога, более 1 р. 40 коп. и менее 50-ти коп. земского сбора. Экономическое положение других аулов горских татар весьма сходно с положением урусбиевцев. [100]

Указав на условия экономического быта горских татар, скажем, теперь, об их обычаях и юридических отношениях (6).

Страна, заселенная в наши дни горскими татарами, по всем признакам была занята до их прихода народом арийской крови — осетинами.

В быте современных татар можно найти тому немало указаний. Названия гор и рек, как и названия месяцев доселе остаются осетинскими. В разговорном языке постоянно слышатся осетинские слова (7) в народных суевериях проглядывают следы того культа, которым осетины-христиане окружали Божью Матерь. Самое название тех мест, которые слывут у народа за священные, указывает на их осетинское происхождение. Таков, например, так называемый Байрам около Чегема, куда татарки, отличающиеся бесплодием, в определенные дни в году приносят жертвенные пироги, моля о даровании им детей и произнося причитанья, смысл которых для них самих утрачен. — Фаллическая форма (8) недавно стоявшей здесь скалы, в связи с обрядом обнажения некоторых частей тела, заставляют думать, что мы имеем здесь дело с остатком какого то весьма древнего языческого культа. Таким же полуязыческим осетинским обрядом было то гаданье, какое, по преданью, совершали на Пасху предки теперешних чегемцев. Татары, живущие в Чегеме, совершали этот обряд до прибытия к ним из Дагестана, в конце XVII века, посланных Шамхалом Тарковским, ревностных [101] проповедников мусульманства, которые насильственно вывели его из употребления. Обряд этот состоял в том, что в день, обозначаемый татарами осетинским термином «Хцаубон» (что значит Божий день), выводили в поле наперед откормленного быка, название которому также осетинское «хыцауаг» (достойный Бога). Если бык начинал мычать, поднявши голову вверх, то поздравляли друг друга с хорошим урожаем, употребляя при этом опять-таки осетинское слово «хардар» (обильный); в противном случае раздавались громкие жалобы на неминуемый недостаток в хлебе. Наряду с этими остатками древнего язычества, полуприкрытого позднейшими наслоениями христианства, доселе попадаются и несомненные следы последнего, в форме высеченных в скалах полуразрушенных часовен и каменных крестов, нередко в полтора аршина длины. Такой крест, между прочим, найден был нами вблизи аула Хассаут, населенного в наши дни выходцами из Кабарды и Карачая, но сохранившего память о том, что, задолго до прихода в эту местность татар, здесь жил многочисленный, разноплеменный с ними народ, соорудивший те кресты, какие по временам попадаются на полях.

Ко всем этим прямым или косвенным указаниям на то, что прежними обитателями тех мест, где живут теперь горские татары были осетины христиане, прибавляются еще те, которые дает разрытие находимых в крае могил. Могилы эти двоякого типа: это или курганы, подобные тем, какие рассеяны по всему югу России — хотя значительно меньшей величины, — или высеченные в скалах пещеры. И те, и другие виды сооружений находятся в одной и той же местности. Желая определить их народность, мы произвели две раскопки: — одну у подножья так называемой Рим-Горы, вблизи Абуховского (кабардинского) аула, в 16 верстах от Кисловодска; другую — в окрестностях Хассаута.

Предметом первой раскопки был курган вышиною в две с лишним сажени, принадлежащий к целой группе однохарактерных с ним насыпей, расположенных у самого входа в Эшкаконское ущелье. Наметив три главных кургана, мы выбрали из них один, наименее высокий. На глубине двух аршин и три четверти от его вершины мы нашли груду камней по своей формации однохарактерных с теми, какие составляют русло протекающей здесь реки Бургустан. Когда эти камни были разобраны, то на глубине 4-х аршин от поверхности, вместо обычного свода, найдены были совершенно [102] истлевшие деревянные доски, а под ними, на песке остов человека с перебитыми костями и при полном отсутствии каких-либо предметов.

Совершенно иные результаты дало посещение нами одной из пещер, расположенных в окрестностях Хассаута. Местные жители давно уже заметили присутствие могильных сооружений в скалах, расположенных по левому берегу реки Хассаут; но религиозные предрассудки, а также отсутствие каких-либо тропинок, облегчающих доступ к могильным сооружениям, причина тому, что до прошлого лета не было произведено здесь никаких изысканий. Но слухи о том, что в могилах находят золото и драгоценности, в конце концов превозмогли всякая опасения. В ущелье Сулухор, на высоте шести с лишним тысяч фут, пасшие скот пастухи не побоялись прошлым летом взобраться по лестнице к тому самому месту скалы, в котором вымазанные глиною четырехугольник указывал на присутствие каких-то человеческих сооружений.

Отбивши глину и разобрав правильно сложенные каменные плиты, они проникли в грот, в котором нашли несколько трупов, а также различного рода предметы, часть которых ими была унесена. Вот этот-то грот нам и предложено было осмотреть.

По всей дороге к гроту, на том же левом берегу реки, мы замечали признаки существования в скалах подобного же рода пещер, а на вершинах гор следы полуразрушенных башен и укреплений. Правый берег, на котором расположена в настоящее время обильные пастбища для скота, спускается к руслу правильными террасами, довольно близкими по характеру с теми, какие показывал одному из нас в Гичине, близ Лондона, известный английский экономист Зебом. Террасы эти, известные в Англии под названием «lynches», признаны в настоящее время результатом постепенного углубления почвы,, вследствие ее распашки.

Мы останавливаем внимание читателя на этих фактах, потому что видим в них подтверждение той мысли, что некогда население этой долины занималось земледелием; но теперешние жители Хассаута решительно не помнят того, чтобы кто-либо из их отцов или дедов разводил хлеб на этих террасах. Из этого можно заключить, что террасы возникли до поселения в местности карачаевцев и кабардинцев, что они созданы тем самым народом, который строил башни и [103] сооружал могилы и что, следовательно, народ этот был народом земледельческим.

По прибытии в Сулухор, сопровождавшие нас рабочие устроили на скорую руку лестницу и поднялись по ней в грот, из которого и вынесли нам для образца труп с сохранившимся вполне костюмом, и ряд предметов, совершенно однохарактерных с теми, какие были найдены В. Ф. Миллером при производстве раскопок в окрестностях Чегема (9). Всех лежащих в пещере тел восемь; одни расположены головой на восток, другие, в ногах у первых, головою на запад; к груди одного из женских трупов прислонен труп младенца. Очевидно, мы имеем дело с фамильной усыпальницей, в которой схоронено несколько поколений. Черепа не представляют признаков монголизма или того деформирования, которое В. Ф. Миллер нашел в раскопанном им в окрестностях Азрокова могильном склепе. Трупы лежат не прямо на камнях, а на свиной коже, чего, разумеется, уже никак не могло бы быть, если бы в пещере похоронены были мусульмане. На верхнем платье одного из покойников сделан из шелковой материи крестообразный орнамент — опять-таки ценное указание на христианский характер могилы. Из предметов найден был деревянный приземистый столик на четырех ножках; столик той самой формы, которая доселе попадается в Осетии, ковер, вышитое полотенце, сделанная из кожи шляпа, сердоликовые бусы и византийское стекло, совершенно однохарактерных узоров с теми, какие были найдены в Чегеме, и, наконец, как местная особенность, нанизанные на ремень зубы какого-то животного. Все эти предметы отправлены в Москву и будут переданы Историческому музею.

Догадка, на которую наводит сравнение результатов обеих раскопок та, что в могилах и пещерах мы находим следи пребывания в местности двух разных народностей неодинаковой культуры. Полное отсутствие каких-либо предметов составляет черту сравнительно бедного, бродячего населения и характеризует курганный стиль погребения. В пещерных же могилах выступают все признаки довольно высокой культуры — шерстяные и шелковые ткани с христианским орнаментом — и что весьма ценно: разные предметы домашнего обихода, доселе употребительные между осетинами. Рядом с этим полное отсутствие тех характерных признаков адигейского народа, [104] которые состоят в искусственном вытягивании черепа, а также резко выдающихся у монголов скул, что, в связи с нахождением в пещере таких предметов, как свиная кожа, решительно говорит против погребения в ней предков теперешнего населения этой местности: кабардинцев и татар. Не позволяя себе прийти к определенному заключению насчет народности курганных сооружений, мы полагаем, что безошибочно можем признать пещерные могилы за христианские сооружения, а погребенных в них лиц — членами того самого арийского племени, которое дало удержавшиеся доныне в местности названия гор и рек, обогатило язык современных поселенцев совершенно чуждыми ему по характеру словами, а их религиозные верования несогласным с мусульманством культом Марии; одним словом, осетин первоначальное население края, ныне занятого горскими татарами, народом, одноплеменным с современными осетинами, объясняет, нам то поразительное сходство, какое юридический обычай татар представляет с обычаями иронов и дигорцев, этих двух главных ветвей осетинского народа.

Если не говорить о сословной организации, которой мы не коснемся в настоящей статье, так как о ней уже было писано нами прежде (10), все институты гражданского и уголовного права, а также и процессуальные правила построены у татар буквально на тех самых началах, что и у осетин. Если ж встречаются некоторые уклонения от осетинского типа, то они находят полное объяснение себе или в тех специфических условиях, в какие поставило татар развитие в их среде феодальных порядков, или в применении к некоторым делам исключительно правил шариата, или же, наконец, в прямом заимствовании из соседней Кабарды, влияние которой на быт всех горцев северного Кавказа было громадным и едва ли может быть преувеличено. Такое усвоение одним народом правовых порядков другого невольно вызывает в уме каждого ряд недоумений. Как возможен, вообще, такой факт, скажет читатель, мыслимое ли дело, чтобы народ настолько отказался от своей индивидуальности, чтобы утратить собственное право и променять его на чужое? Что такой порядок находится в сфере возможности, это доказывает, наряду с рецепцией римского права немцами, усвоение выходцами из Скандинавии во Франции франкского права, а в Англии [105] англо-саксонского. Как ни поразительны оба эти факта, но они тем не менее являются в настоящее время вполне установленными, и никакое сомнение в них более неуместно. Очевидно, однако, что такая ассимиляция одного народа в правовом отношении другому возможна далеко не всегда и что ее могут вызвать лишь исключительно благоприятные условия. Такими прежде всего являются численное преобладание первых насельников края над пришельцами, завоевание туземцев небольшою горстью воинов, достаточно сильных, чтобы сдержать их в покорности, но слишком слабой, чтобы существенно изменить юридические условия их быта. История показывает, что такова была причина окончательного торжества французского и английского права, как в герцогстве Норманском, так и в Норманской Англии. Такое же основание вправе предполагать и мы, говоря о горских татарах. Предания, записанные В. Ф. Миллером и г. Урусбиевым, постоянно упоминают о татарах, как о горсти пришельцев, случайно захвативших власть в свои руки, благодаря местным смутам, и только медленно и постепенно пополнявшейся новыми выходцами из северной плоскости. При таких условиях неудивительно, если татарам не удалось существенно изменить быт подчиненного им населения, и если юридический строй последнего почти сохранился неизменным вплоть до нашего времени.

Но такое утверждение очевидно требует доказательств и мы спешим их представить. Начнем с разбора процессуальных порядков и посмотрим, насколько в них общего с теми, которых в своих спорах придерживаются осетины.

Суд у татар построен на начале посредничества. Разумеется, эта черта слишком общая, чтобы видеть в ней доказательство чужого влияния. Медиаторский суд встречается всюду, где господство родового самоуправства не допускает мысли об иной юрисдикции, кроме добровольной, а в таких именно условиях и находится большинство горских племен Кавказа, в том числе и татары. Если мы, тем не менее, решаемся утверждать, что в основе татарского процесса лежат осетинские порядки, то потому, что в самых частностях судопроизводства сказывается решительное сходство. Как у осетин, так и у татар главнейшим видом доказательств признается присяга. Медиаторы, в числе трех с каждой стороны, по своему усмотрению назначают ее то ответчику, то истцу. В Осетии обыкновенным местом, где приносится присяга, являются капища, или так называемые «дзуары», в большинства случаев [106] это не более, как полуразрушенные христианские часовни, которым, с течением времени, придано значение каких-то усыпальниц народных богатырей. В среде татарских горцев присяга, так называемый «ант», приносится буквально в тех же условиях. Сторона, на которую возложено бремя доказательства, идет в капище или так называемый татарами «джуар» (испорченное осетинское слово, подчас заменяемое также выражением хыцау, что по-осетински значит Бог). Таким джуаром является наравне с Байрамом, так называемый алтынашкерге (часовня, посвященная Георгию Победоносцу). Татарам известны, впрочем, и более простые виды присяги. Чтобы избавиться от издержек, связанных с передвижением, они нередко довольствуются принесением ее на самом месте производства суда; но и в этом случае наглядно, хотя и бессознательно, сказывается среди этого мусульманского племени память о совершенно иных порядках, в которых крест призван был играть ту выдающуюся роль, какая принадлежит ему в суде любого христианского народа. Начертав на земле круг, татарин острием своей палки проводит по нем крест на крест две черты и, став в середине круга, там, где пересекаются линии, произносит клятвенное обещание сказать судьям правду. Самое название, которое такая присяга носит у горцев, указывает на ее христианское происхождение: татары говорят о ней не иначе, как о присяге крестом, называя ее «кач» (крест).

Наряду с присягами общими для правонарушителей всякого рода, осетинам и татарам одинаково известны некоторые специальные; такова, например, присяга, приносимая в споре о границах, также та, к которой обращаются при краже баранов. Любопытно, что обе народности придерживаются в этом отношении буквально одного и того же ритуала. Осетин, которому назначена присяга, берет в руку камень или глыбу земли и несет ее на то место, где, по его мнению, должна проходить межа; — и то же, до мельчайших подробностей, проделывает татарин, который при этом обнажает еще голову и правое плечо. Смысл этого последнего обряда будет понятен для нас, раз мы вспомним, что обнажение всюду признается за знак покорности, за открыто высказанное намерение стоять беззащитным, передать себя во власть другого (11), а такая готовность отдаться всецело на суд Божий и подвергнуться заслуженной каре за ложное заявление всего более приличествует [107] присягающему. В другом специальном виде присяги, приносимой, как мы сказали, в случае кражи баранов, следы языческого культа сказываются весьма характерно. Протягивая руку над бараном, осетин несколько раз призывает бога зверей (или Авсати — так называется он осетинами) во свидетели того, что он показывает правду. Татарин буквально делает то же, только вместо Авсати он призывает какого-то «Аймыш», с которым связывается у него представление о духе-покровителе животных, и который, по всей вероятности, не кто иной, как тот же осетинский Авсати, приниженный только несколько в своем достоинстве (12).

Присяга одной из сторон по назначению суда далеко не признается сама по себе достаточным доказательством; по крайней мере, во всех сколько-нибудь серьезных уголовных или гражданских случаях. От присягающего требуется еще, чтобы он поставил большее или меньшее число родственников, готовых своей присягой поручиться за верность его показаний. Этих, так называемых, присяжников одинаково знает, как осетинский, так и татарский процесс и последний, в данном вопросе, особенно интересен тем, что в нем встречаются подробные правила о том, какие именно лица обязаны приносить такую присягу и что, в числе этих лиц, наряду с родственниками по отцу, встречаются и родственники по матери. Кто придерживается того воззрения, что признание когнатического родства есть явление позднейшей истории, очевидно, не найдет для себя ничего интересного в перечне лиц, призываемых к такой соприсяге; но тот, кто смотрит на дело с противоположной точки зрения, кто, отправляясь от признания материнства исходным моментом развития, придет последовательно к заключению, что счет родства в древности был скорее по матери, чем по отцу, нередко неизвестному, тот согласится с нами, что в этом перечне сохранились драгоценные следы почти доисторической старины. [108] Кого, спрашивается, из числа родственников ставят татары на первом плане, кому поручают они подкрепить свое показание присягой заинтересованной стороны — не родственникам по отцу и вообще не родственникам по мужской линии — а дяде по матери и за ним племяннику в женском колене, сыну сестры. За этими уже лицами следует брать, обыкновенно не только родной, но и молочный, а также кто-либо из вассалов или, так называемых, «каракшей». Если принять во внимание, что поименованные лица те самые, которые считаются главами материнского рода и, пока держится последний, вообще ближайшими родственниками, то нельзя будет не согласиться, что мы имеем пред собою весьма характерное переживание той отдаленной стадии развития, при которой агнатическое родство еще не успело возникнуть, вероятно, по причине отсутствия фундамента, на котором оно строится, иначе говоря — патернитета. Раз мы допустим сходство татарских обычаев с осетинскими и заимствование последних первыми, мы последовательно придем к тому выводу, что татарский обычай заключает в себе ценное указание для исследователя осетинского быта и его исторических судеб, так как в татарском обычае удержалась та архаическая черта, которая, быть может, под влиянием христианства, а также более продолжительных сношений осетин с русскими, успела совершенно изгладиться из собственно осетинских обычаев.

Сословная организация горских татар наложила свою печать на институт соприсяги в том смысле, что, до 1867 года, от присягающего требовалась принадлежность к одному с обвиняемым сословия. Если замена таубия, т. е. горского князя, каракешом, т. е. его вассалом, и дозволялась, то под условием увеличения вдвое числа присяжников; зависимые сословия: касаки и чагары вовсе не допускались к соприсяге. Независимо от сословия присяжников, число их определялось еще характером дела: — в маловажных случаях довольствовались показанием одного, так, например, в делах о воровстве; в серьезных, как, например, при поджогах, число присяжников возрастало до девяти. Такое же соотношение между числом их и важностью дела существует и в осетинском судопроизводстве.

Построенные всецело на присяге и соприсяге осетинский и татарский процессы одинаково чужды, как судебному поединку, так и системе испытания обвиняемого огнем или водою. Свидетели и письменные документы стали приниматься в горских судах лишь за последнее время, под влиянием [109] требований шариата и русской судебной практики. Правило Моисеева закона о необходимости, по меньше мере, двух свидетелей; для прочного обоснования судебного факта, усвоено мусульманским законодательством, и через посредство последнего проникло в татарские суды. Согласно обычаю, женщина не может быть свидетельницей. Если, тем не менее, она выступает иногда в такой роли, то в этом нельзя не видеть прямого влияния шариата. Обычай, однако, и в этом отношении не остается вполне безучастным; так, он требует увеличения числа свидетелей вдвое против обыкновенного, каждый раз, когда свидетелем является женщина. Члены горского суда в Нальчике в одно слово жалуются на лживость свидетелей, и, сопоставляя их с присяжниками, дают решительное предпочтение последним. Этот факт служит лучшим указателем тому, как мало успел еще привиться институт свидетелей. Опасаясь мести со стороны рода лица, ко вреду которого клонится показание свидетелей, последние обыкновенно всячески стараются уклониться от показания. Встречаются процессы в которых они силою были привлекаемы в залу суда, еще чаще такие, в которых свидетель из посторонних делал свое заявление не раньше, как потребовавши от родственников обвиняемого ответа под присягою, насчет его невинности; или, наоборот, виновности. Все это, как нельзя более убеждает в том, что древнейшему процессу горцев, свидетельское показание, как самостоятельный вид доказательства, отличный от соприсяги родственников, вовсе не было известно. То же может быть сказано и о письменных документах, которые редактируются у татар, обыкновенно, на арабском языке. Им придается значение не раньше, как после того, когда расписавшиеся на них свидетели подкрепят своими показаниями факт их заключения. Но как быть, спрашивается, если свидетелей сделки нет более в живых. Их показание в этом случае заменяется присягой ответчика. Итак, мы вправе сказать, что письменный документ, сам по себе, не имеет у татар никакой силы, так как постоянно нуждается в посторонней помощи.

Невыработанность системы доказательств и, в частности, невозможность рассчитывать на раскрытие истины с помощью свидетелей, причина тому, что татары, подобно осетинам, обыкновенно прибегают к помощи сыщика или, так называемого ими, доказчика (камдзога у осетин, айрахчи у татар (13)). [110] Особенно часты такие обращения в делах о воровстве. Сыщик, нередко принадлежащий к одной компании с вором, берется, за деньги, разыскать похищенное и предоставить суду достаточные улики против похитителя; при неисполнении же этого обещания, он соглашается вознаградить доверившегося ему истца тою же суммою, какую истец вправе требовать от обидчика. Платеж, делаемый в пользу доказчика, нередко равняется ценности украденного, почему и упрочилась, как мы увидим вскоре, система взимания с воров пеней, в два раза превосходящих стоимость похищенного.

Посредническому суду или, так называемому, тере-турган, далеко не подлежать все без различия случаи нарушения чужого права. Подобно осетинам, горские татары предоставляют решение споров между близкими родственниками семейным советам, в которых, наряду с агнатами, заседают и атылыки или воспитатели. Нецеломудрие девушек, неверность женщин, случаи воровства у единокровных — вот обыкновенно те дела, которые ведаются семейными советами. Не желая выносить сор из избы, татары допускают с этой целью и некоторые уклонения от общего порядка процесса. Хотя их обычай не довольствуется в важных делах, как мы видели, присягой заинтересованной стороны, но для случаев прелюбодеяния сделано то изъятие, что при разбирательстве их достаточно одностороннего клятвенного заявления со стороны оскорбленного супруга. Причина такого изъятия лежит, очевидно, в желании избежать огласки.

Общее заключение, к какому приводит нас ознакомление с татарским процессом, вполне подтверждает ту мысль, какая высказана была в самом начале изложения юридических обычаев. Судопроизводство татар проникнуто осетинским началом, и если встречаются подчас некоторые отличия, то корень их лежит в том влиянии, какое у горских татар имел шариат на изменение и даже совершенную отмену обычая.

Этой именно причиной объясняется слабое сходство уголовного права татар с осетинским. — Это не значит, однако, чтобы последнее не могло быть признано первообразом; напротив того, в исходных моментах, как мы сейчас увидим, оба права совершенно сходятся между собою; все различие в том, что у осетин дан был полный простор их развитию, тогда как у татар развитие тех же начал искусственно было прервано вмешательством шариата. В самом деле, оба права одинаково отправляются от начала кровной мести и одинаково [111] ограничивают ее действие идеей равного возмездия или, так называемым, jus talionis (14).

Оба права незнакомы с системою публичных кар и требуют имущественного выкупа с обидчика, каков бы ни был характер обиды. Участие родственников в платеже выкупа, столь же обязательно у татар, как и у осетин. У тех и других преступления, совершаемые в родственной среде, не ведут за собой возмездия. Самый способ определения выкупов за отдельные виды преступных действий у обоих народов один и тот же: тяжкие увечья, состоящие в отсечении руки, ноги или выколотьи глаза оплачиваются у тех и других вполовину дешевле, чем убийства, если только не ведут за собою смерти потерпевшего; за ранения, сверх положенной платы, взимаются еще издержки лечения (15); за увоз девушки, сверх калыма (выкупа невесты) — особые платы за бесчестье; отрезание носа и ушей, сопровождаемое изгнанием из дому, грозит в такой же мере прелюбодейной жене в татарских аулах, как и в осетинских, и все различие сводится к порядку дальнейшей экзекуции: осетины сажают виновную голой на осла и наносят ей палочные удары; татары привязывают ее к двум жеребцам и пускают последних в поле. Подобно осетинам, татары также подводят под понятие воровства все виды похищения чужой собственности, в том числе и поджог, и, в то же время, не наказывают особо ни обмана, ни мошенничества; подобно осетинам, они не знают ворам иного возмездия, кроме взыскания с них в два, три, четыре или пять раз больше против цены похищенного (16). Как осетины, так и татары различают кражу в поле и на дому, наказывая последнюю строже, как действие, связанное с насильственным вторжением в чужое жилище. Но рядом с этими сходствами [112] отметим ту существенную черту различия, что тогда как осетинам, до последнего времени, не было известно освобождение от ответственности за случайное убийство или поранение, — татары, вместе с усилением магометанства, перешли под влиянием шариата, к наказанию одних лишь умышленных преступлений. Что и татарам в прежнее время известен был выкуп за убийство случайное, это видно из целого ряда дел, в которых медиаторы определяют вознаграждение семье лица, случайно ранившего себя чужим кинжалом или замерзшего на пути, предпринятом по чужому предложению. Благодаря тому же шариату, татарам известно также привлечение к суду за покушение (17), чего осетинское право до последнего времени вовсе не допускало, равно как и распределение ответственности между физическим виновником преступления, подстрекателями и пособниками. Все под тем же влиянием развилась у татар и система публичных кар за действия, оскорбительные для общественной нравственности или для правового сознания всего народа; например, за мужеложство и отцеубийство, которые у осетин, как неподлежащие выкупу, или остаются безнаказанными, или сопровождаются изгнанием. Прямое заимствование этого правила из шариата выступает уже из самого характера той кары, какой подлежат виновные в обоих названных мною случаях; я разумею побиение камнями — это ветхозаветное наказание, занесенное из Моисеева закона в коран и суны. Наконец, тем же религиозным влиянием объясняется и высшая квалификация татарами некоторых видов преступных действий, когда они оскорбляют собою святыню, так, в частности, воровства в мечетях или святотатства, за которое, в прежние годы, виновные присуждались к лишению правой руки.

Таким образом, и в сфере уголовного права татарские обычаи не более, как видоизмененные осетинские, и все различия вызваны не процессом самостоятельного развития, а простой заменой старинных обычаев постановлениями шариата.

Остается перейти к гражданскому праву горских татар и поставить по отношению к нему тот же вопрос о сходстве его с осетинским. Но, прежде чем сделать это, нам необходимо познакомиться в общих чертах с самыми основами общественного быта татар, без чего невозможно понять особенностей их имущественного и наследственного права.

Вестник Европы, № 2, том I, февраль, 1886

Окончание

(См. выше: январь, 88 стр.)


Подобно другим народностям Кавказа, татары доселе живут родовыми сообществами. Нередко целые аулы, каковы, например, Азроковский или Урусбиевский, основываются исключительно одним родом, который в этом случае и переносит на них свое фамильное название. Если с течением времени теряется первоначальная чистота крови, и в ауле, рядом с основавшим его родом, появляются и другие, то причина тому лежит в позднейшем поселении горскими князьями или таубиями всех, кто готов был стать под их защиту и сделаться их человеком, т. е. нести, взамен получаемого земельного надела, известные службы и платежи. Как и в других обществах, построенных на кровном начале, так и в среде татар родственники не живут все совместно, а распадаются на несколько дворов, население которых состоит из 25 и более человек обоего пола (18). Каждый двор имеет свое отдельное от других имущество, состоящее в заведывании старшего по летам, а также свои домашние божества, отличные от божеств всего рода. Эта последняя черта, более или менее исчезнувшая в осетинском быту, по всей вероятности под [554] влиянием христианства, продолжает еще держаться у горских татар, мусульманство которых, за немногими исключениями, не идет далее внешности. Мы остановимся несколько подробнее на изучении этой стороны быта горских татар, так как в знакомстве с нею скрывается, может быть, ключ к объяснению многих осетинских обычаев, более или менее непонятных в их настоящем виде.

Татарский двор, подобно осетинскому, представляет собою ряд построек, плотно соприкасающихся одна с другой. У зажиточных лиц одна из них отводится под кунацкую, т. е. предназначается для гостей; у бедных ее нет, и гости проводят ночь в отделении холостых мужчин. Центральную часть дома составляет общая кухня. Она состоит обыкновенно из довольно просторного помещения с отверстием наверху для выхода дыма. С переброшенного через отверстие бруска спускается железная цепь, так называемый «сынжир», к которой привешивается медный котел («ера») для варки пищи. Под самым отверстием помещаются два железных бруса («топыр»), покрытых грифельной доской («отпаши»), на которой печется хлеб. При таком устройстве, центральное помещение татарской сакли в некотором смысле напоминает собою «atrium» древнего римского дома с помещаемым в середине его алтарем. Подобно атриуму, оно считается главною частью двора и играет важную роль во всех действиях, совершаемых семьею или от ее имени: тут решаются вопросы об отдаче в замужество и о получении платы за кровь; ищущий убежища преступник старается прежде всего проникнуть в это помещение; раз он вошел под его кровлю, он считает себя спасенным от преследования и, по обычаю, не может быть выдан, будь он даже виновником смерти кого-либо из домочадцев. Помещение с очагом является одновременно и кухней, и столовой; в нем каждому отведено свое место: прислуге налево от очага, хозяйке направо, хозяину же посередине. Это же помещение служит залою для увеселений: если танцы не происходят на воздухе, перед саклей, то для них нет другого места, кроме столовой. Фамильные торжества, как общее правило, отправляются исключительно здесь. Наконец, и в семейном культе общая кухня играет главную роль: в ней производятся все поминки по мертвецам и приносятся в их честь всякого рода жертвоприношения. Эти поминки почти также часты, как и у осетин. Кроме поминок, которые следуют за похоронами и известны под именем [555] «аш» — каждая семья, по рассказам стариков, справляет их еще ежемесячно в раз навсегда определенные сроки. Название последних поминок «чёк». Производятся они всего чаще ночью и обязательно в общей столовой. Обряды, которых татары придерживаются при совершении «чёк», тем более интересны, что они, по своему характеру, вполне отвечают тем представлениям о загробной жизни и о сношениях живущих поколений с умершими, каких придерживались древние индусы, греки и римляне. Подземная жизнь мертвецов, во многом сходная с нашей — вот к чему сводилось, как известно, древнейшее учение о загробной жизни. Одухотворение последней или переселение покойников на небо были ему равно чужды. Отсюда необходимо вытекало то последствие, что потомок обязан был питать предка и после его смерти, принося ему пищу в положенные для того сроки. В полном соответствии с таким учением, которое, как показал Фюстель де-Куланж, составляет общее достояние восточной и южной ветви арийской расы и, вероятно, вынесено из их первоначальной родины, горские татары — эти отатарившиеся осетины — доселе придерживаются следующих характерных обрядов. В ночь того дня, который посвящается семьею на поминки ее покойников, обыкновенно приготовляют чучело из дерева и тряпок, которое одевают затем в платье недавно умершего родственника. Это чучело сажают заодно с семьею вокруг очага, плачут и горюют около него, жалуясь ему на свои несчастья. Затем подносят ему угощенье; после чего все встают с своих мест и выходят из сакли, чтобы дать покойному время поесть. По возвращении снова садятся и съедают приготовленный хозяйкою ужин. За поминками следуют скачки, во всем однохарактерные с осетинскими. Наряду с этими ежемесячными поминками, татарам были известны и годовые; не далее, как три года назад, они были устроены в честь предков населением Болкарского аула. Если, в настоящее время, эти поминки все более и более выходят из употребления, то исключительно вследствие гонения со стороны усиливающегося мусульманства. Годовые поминки совпадают с праздником «голу» и устраиваются отдельными сельскими обществами в середине марта. Праздник этот длится подряд несколько дней и ночей. В одну из последних совершаются общие поминки по предкам; пекутся пироги, зажариваются бараны и из всего этого предлагаются лучшие куски покойникам. Народ думает, что в эту ночь предки выходят из могил, и что если их [556] умилостивить пищей, народу спокойно можно ждать ближайшим летом хорошей жатвы.

В описанных обрядах с их наивностью, которая характеризует собою старинные религиозные верования, выступает вполне факт признания загробной жизни и представления о ней, как о продолжении земной. На покойника татары, подобно индусам или грекам, смотрят как на покровителя семьи, почему и приносят ему жалобы на постигшие их бедствия. Хорошо кормимый, а потому и вполне довольный своим потомством, предок не преминет ниспослать на него из могилы всевозможные благоденствия, избавить его от засухи и града, наделить обильными урожаями; надо только молиться ему, да не отказывать во всем, что доставляло ему удовольствие при жизни: — вот почему за поминками следуют скачки, каждый раз специально посвящаемые покойникам. Живется последним хорошо, и потомству будет недурно. Другое дело, если у предков окажется недостаток в чем-либо; разгневанные они неминуемо превратятся в злых гениев и накажут потомство неурожаями и голодом.

Культ предков стоит, как известно, в тесной связи с поклонением домашнему очагу. Это поклонение у большинства арийских народов принимает характер своего рода огнепоклонства. Тлеющий огонь постоянно должен быть поддерживаем на домашнем алтаре, говорят в одно слово индусский и греческий источники. Спрашивается, не осталось ли каких следов этого культа и у отатарившихся осетин. Обязанности держать очаг всегда зажженным татары не знают, но одна любопытная черта поклонения домашнему огню доселе сохранена ими. Культ очага, как известно, культ исключительный, не выходящий из сферы лиц, живущих одним двором. Отсюда древние предписания, что потухший огонь не может быть зажжен снова с помощью огня, взятого у чужого двора. Это предписание доселе встречается в среде татар, но в столь измененном виде, что его трудно даже узнать. В известный день в году (у каждой семьи свой особый) татарский двор отказывается снабдить соседей огнем. Едва ли можно сомневаться, что этот обычай представляет собой переживание существовавшего некогда представления, что такая передача приобщает соседей к одному с двором домашнему культу. Как мало современные татары понимают действительный смысл такого запрещения, видно из того, что они ставят его в один ряд с так называемым «хардар-чюк» или запрещением отчуждать хлеб и пиво, [557] приготовляемые ежегодно из первого помола, — тогда как, на самом деле, природа того и другого совершенно различна; первый стоит в связи с культом предков, второй, по всей вероятности, имеет в основе своей чисто фактические отношения — затрату годовых урожаев на удовлетворение потребностей семьи, из чего, со временем, и могло возникнуть правило о неотчуждении их, по крайней мере, в самом начале в руки чужеродцев. Как бы то ни было, но указанный запрет ссужать соседей пламенем в положенный день в году является в наше время единственным следом так долго державшегося у арийцев культа домашнего огня.

Причина тому лежит, как нам кажется, в том, что те представления, какие в древности связывались с очагом, перенесены татарами и осетинами на висящую над ним железную цепь. Осетины называют эту цепь «рахис» и ставят ее в таинственную связь с Сафою, духом-покровителем семейного очага. Татарам она известна под прозвищем «сынжыр». И те и другие окружают ее одинаковым почетом. Продать цепь, а также подставки для хлеба и ту грифельную доску, которая лежит на них, считается у татар позором; то же, по отношению к цепи встречаем у осетин. Если кто осмелится выкинуть цепь из дому, все равно с целью ли похищения, или нет, его неминуемо ожидает месть всего двора, так как он считается оскорбителем его чести. Та же цепь играет немаловажную роль в свадебном ритуале. Прикосновение к ней невесты считается с ее стороны заявлением готовности слиться воедино с ее новою семьею, точь в точь как у древних римлян или греков прикосновение к домашнему очагу считалось символом приобщения к семейному культу.

Приведенных случаев обращения к цепи, как к символу домашнего очага, вполне достаточно для того, чтобы прийти к убеждению, что над-очажная цепь играет в быте татар ту же роль, какая принадлежала некогда в греческом, римском и индусском обществах зажженному на очаге пламени.

Из всего сказанного с очевидностью следует тот вывод, что в среде горских татар религиозная сторона семейной общины сохранилась гораздо ярче, нежели у осетин, и что обычаи их в этом отношении служат не только иллюстрацией, но и восполнением осетинских.

Основанная на единстве крови, общении культа и факте совладения имуществом, семейная община необходимо определяет [558] собой характер тех норм, которыми татары руководятся в своих гражданских сношениях.

Мы сказали уже, что во главе семейной общины у горских татар стоит обыкновенно старший по летам (19). Спрашивается, можно ли видеть в нем неограниченного владыку над личностью и собственностью домочадцев вроде того, каким был римский «pater familias»? Отнюдь нет. Подобно домачину южнославянской задруги и набольшому нашей крестьянской семьи, старейшина татарского двора не более, как «primus inter pares». Он заведует хозяйством семьи, направляет занятия каждого из ее членов, требует от них безусловной передачи всех их заработков в общую казну, производит, в случае нужды, займы и отчуждает семейные доходы, не иначе однако как с общего согласия, наконец, он является представителем семьи во всех ее сношениях с чужими дворами, а также и перед лицом суда. Далее этого власть его не идет. Исключение из семьи отдельных членов и изгнание последних производится не иначе, как в силу решений, принятых семейным советом.

Точно так же продажа общего имущества возможна лишь в случае безусловного единодушия на этот счет всех домочадцев. Нет его — и сделка считается недействительною; каждый протестующий член вправе остановить ее исполнение или приобрести имущество в собственную пользу, представив за него сумму, равную той, какую предлагает покупатель. Но этого мало: соглашение состоялось, имущество продано, и все же каждый из домочадцев может помешать бесповоротному владению им со стороны покупателя; для этого достаточно выплатить ему покупную цену. Такое право выкупа принадлежит впрочем не одним родственникам, но и соседям, жителям одного аула, — лучшее указание тому, что последние, на первых порах были связаны между собой узами крови; соседский выкуп, как известно, не более, как удерживаемый соседями в свою пользу родовой.

Нераздельность и неотчуждаемость семейного имущества, нарушаемые лишь при согласии на раздел или продажу всех однодворцев, причина тому, что обычному праву горских татар совершенно чужд принцип свободы дарений; дарения равно невозможны, будут ли они сделаны в дарственной или завещательной форме. И то, и другое положение требуют однако [559] некоторой оговорки. Дарение возможно в том случае, когда одаряемым лицом является церковь, так как, по понятиям татар, совершенно сходным в этом отношении с осетинскими, такое дарение не является вполне безвозмездным: наградою за него считается приобретенная семьею милость Божья. Эта точка зрения далеко не составляет особенности кавказских горцев; мы находим ее одинаково и в индусском и в германском праве; первые отчуждения земельной собственности всюду являются дарениями в пользу церкви.

Что касается до завещаний, то до последнего времени они совершенно не были известны. По обычаю или адату завещание невозможно и в настоящее время.

Другого воззрения придерживается на него шариат, правила которого все чаще и чаще принимаются в расчет аульными и горскими судами. Распоряжение движимостью, сделанное на смертном одре, хотя бы и словесно, признается в настоящее время обязательным, а завещанию не подлежат только недвижимые имущества.

При существовании семейной общины, нет, очевидно, простора для развития частной собственности на землю: пахотные земли и луга состоят, как общее правило, во владении отдельных дворов; пастбища и леса составляют общую собственность всех жителей одного или нескольких аулов. То же находим мы и в среде горских татар. Тем не менее, частная собственность зарождается здесь, как и повсюду, благодаря частью семейным разделам, частью занятию никем еще не присвоенной земли. Этим последним способом возникли, например, обширные владения Урусбиевых. Выходцы из Безенги, родоначальники теперешних князей этого имени, поселились прежде всего на Кумыке, задолго перед этим оставленном Карачаевцами и в то время пустопорожнем, а затем перешли в Баксанскую долину. С Урусбиевыми прибыли сюда и две семьи каракшей или подчиненных им вассалов, а также незначительное число крестьян (чагар) и рабов (касаков). Позднейшие поселенцы должны были просить земли у Урусбиевых, которые, впрочем, наделяли их с большой щедростью, дорожа приобретением рабочих рук. Тем не менее до времен Мурзакула, отца теперешнего главы рода, население аула было еще так малочисленно, что составляло всего-навсего двадцать дворов, и с этой-то горстью храбрецов пришлось Урусбиевым отстаивать свою независимость от соседей; они то подпадали под главенство Кабарды и платили дань ее князьям, то [560] обращали эту зависимость в пустой звук, в неотвечающую содержанию форму. Мы останавливаемся на этих подробностях, чтобы показать, какой именно характер носит горская заимка.

В обществе, уже замиренном, возникновению собственности нередко кладет основание освобождение земли от леса и поднятие ее плугом; но в обществе, подобном тому, какое представляют собою горские племена Кавказа, военная защита раз занятой территории признается таким же основанием к праву собственности, как и мирный труд земледельца. Так, по-видимому, понимали дело и римляне и германцы. Недаром occupatio bellica фигурирует у них в числе способов приобретения собственности, а копье и стрела играют такую выдающуюся роль при передаче недвижимости.

Слабое развитие частной собственности не допускает обилия форм договорного права; неудивительно поэтому, если последнее только зарождается между татарами. В этом отношении их обычаи являются опять-таки снимком с осетинских. Обеим народностям известны одинаковые виды договоров и одинаковые виды их обеспечения. Первым является дарение или «берю», продажа или «сату», которая, при платеже не только деньгами, но и скотом, ничем не отличается от мены; ссуда производится всеми видами имущества, с процентами или без процентов; поклажа или «аманат»: аренда земли с половины или с четвертой части урожаев; наконец, личный наем, всего чаще практикуемый в форме словесного договора с баранщиком и табунщиком о вознаграждении их из приплода. Что же касается до тех средств, которыми татары гарантируют исполнение договора, то, при отсутствии у них задатка и неустойки, ими являются только поручительство и залог. Поручительство и залог сохранили еще их древнейшую форму, а именно: первое носит следы заложничества, при котором возможны одинаково имущественная и личная ответственность поручителя; второе имеет характер имущественного найма, так как пользование земельным участком предоставляется кредитору во все время продолжения ссуды. Такого рода залог известен под наименованием «бегенды» (у осетин «бавстау»). При установлении его кредитор лишается процентов, точно также, как при таких же условиях лишается он их в Индии (20). Для истории залогового права институт бегенды весьма интересен; это несомненно древнейшая форма залога недвижимости, [561] ничем не отличающаяся от заклада. Она возникла, по всей вероятности, по образцу обеспечения кредитора скотом и, в частности, коровами, при котором пользование предметом залогопринимателя, очевидно, является необходимостью. Европейским законодательствам известна в прошлом совершенно такая же форма; это nantissement во Франции, mortgage в Англии. Здесь кредитор вправе извлекать из залога доход до момента отдачи ему долга.

Не менее интересным для историка является и тот способ вычисления процентов, какого придерживаются татары по образцу осетин. Так как ссуда делается у них обыкновенно скотом, то в основание процентной системы положен естественный приплод коровы и, вместе с тем, доход, доставляемый ею в форме молока и сыра. Окружной начальник, Петрусевич, долгое время проживший в среде татар карачаевцев, живущих у подошвы Эльборуса, передает о ней следующие интересные подробности. Не зная денег, горцы не могли представить себе, каким образом могут давать проценты такие предметы, которые сами по себе не дают приплода (21), и поэтому они избрали за меновую единицу корову, естественный приплод которой и составил проценты на капитал. Кобылицу и быка не приняли за меновую единицу, потому что у многих их вовсе не было. Раз корова была признана мерилом ценности, образовался целый ряд правил для вычисления процентов, правил, основанных на ее приплоде, а также на даваемом ею доходе. При этом вычислении в основание положен тот произвольный факт, что корова всегда телится не теленком, а телушкой, принято это основание в тех видах, что из телушки со временем образуется корова, которая, в свою очередь, даст приплод, и так до бесконечности, — что и делает возможным вычисление процентов по долгосрочным ссудам. Кроме приплода, горцы, при вычислении процентов, приняли в расчет и ту пользу, какую корова приносит своим молоком, и, переведя ее на меновую единицу, признали равной двум баранам или, что то же, двум седьмым коровы (корова стоит в семь раз больше барана). Так как корова телится раз в году, и так как данная ею телушка через два года может сама сделаться коровой, то, при вычислении процентов за два года, горцы считают на каждую корову еще одну и, сверх того, одну телушку. На [562] каждый год корова дает еще своим молоком стоимость двух баранов, поэтому последние также должны быть отнесены в число процентов. Сообразно этому, делается вычисление процентов и на более продолжительные сроки. Судя по одному месту Вишну, запрещающему брать проценты при ссуде скотом, на том основании, что в счет их должен идти приплод, можно думать, что индусы знали такой же способ вычисления процентов, чем, по всей вероятности, и объясняется, с одной стороны, высокий размер их, а с другой, возможность взимания не только процентов, но и процента на процент. И нашим предкам, по всей вероятности, не было чуждо вычисление процентов приплодом. Право думать так дает хоть факт, что в «Русской Правде» за статьями о росте, в которых говорится о проценте деньгами и присыпом (хлебным зерном), следует подробное вычисление того приплода, какой можно ждать от скота в 10-ти или 12-летний период; а это, очевидно, было бы делом совершенно излишним, если бы и у нас, как в Индии, ссуда скота не вознаграждалась получаемым от него приплодом.

Когда деньги вошли в употребление у горцев, они не оставили своей старой системы вычисления процентов, а стали только переводить на новую меновую единицу свои прежние вычисления. При этом, по существующим в то время ценам, корова была признана равной по цене 10 рублям, что то же — семи телкам или семи баранам (так как последние два вида скота были в равной цене). Таким образом, при расчете процентов за два года с капитала в 10 рублей или, что то же, с коровы, мы получаем одну корову и телушку; перевод на деньги дает нам 10 рублей + 1/7 часть 10-ти рублей; следовательно, в два года капитал более чем удваивается. Применяя это начало к ссудам зерном и другими продуктами, горские татары требуют, обыкновенно, в конце года с мерки пол-мерки «присыпу», а с котла бузы или пива половину последнего. Никаких мер к ограничению размера процентов или к воспрещению процента на процент татары не знают, почему сделанные ими долги нередко в несколько раз превосходят занятую сумму, а это, в старые годы, при невозможности расплаты, вело к частому закабалению, в настоящее же время последствием его является совершенное разорение многих семей и родов.

Переходим к описанию семейного права горских татар и связанных с ним норм наследования. [563]

Хотя горцы и мусульмане, тем не менее они редко обращаются к полигамии. Причина тому — частью неимение средств для содержания нескольких жен, частью удержанная ими христианская традиция. Самые богатые редко когда имеют двух жен и отнюдь не более. Любовниц татары не держали, вероятно, потому, что до 1867-го года, времени освобождения зависимых сословий, место их занимали рабыни, сожительствовать с которыми каждый домохозяин был вправе. Нередко эти рабыни ссужаемы были соседям с правом собственника удерживать в свою пользу их новорожденных, — точь в точь как в Индии, в которой законодатель не допускал процентов при таких ссудах, считая ростом рождаемых от рабынь детей. Сословные различия строго принимаются в расчет при заключении браков. Таубий или князь может жениться только на дочери таубия или чужеземного узденя; каракш, т. е. вассал князя, может жениться на ком угодно, за исключением рабыни. Такое же исключение делается и для браков чагаров, т. е. простых крестьян. Браки рабов и рабынь устраиваемы были их господами, получавшими за это калым. Провинившийся раб лишался права вступать в брак; ему дозволялось только временное сожительство и притом каждый раз с ведома господина, который ежечасно вправе был его расторгнуть. Все эти правила целиком заимствованы у кабардинцев, которым известно и различие между, так называемым, обрядным холопом, которого нельзя разлучить с семьей, так как право брака за ним признается, и анаутом, сожительство которого с женщиной не считается браком, и который потому отчуждается господином без всяких стеснений (22).

Брак у татар заключается в настоящее время путем [564] свободного договора с родителями невесты; но уговор этот носит еще все следы древней купли, а в свадебном ритуале, как мы сейчас увидим, много обрядов, свидетельствующих о господстве некогда обычая похищения невест. Переговоры с родителями невесты ведутся, обыкновенно, кем-либо из родственников жениха. В случае согласия, родители, не давая посреднику решительного ответа, отсылают его к самой невесте, которая, на троекратный вопрос о ее желании, обыкновенно отвечает утвердительно, так как родительская воля для нее закон. Уговорившись таким образом между собою, семьи жениха и невесты приступают к составлению брачного условия или «накяха», в котором выговаривают количество взносимого женихом калыма, а также определяют, какие подарки должны быть сделаны им невестиной родне. Накях записывается эфенди или муллою в присутствии свидетелей, обыкновенно стариков. Если после заключения его, жених не устоит в уговоре и откажется от невесты, то обязан уплатить ее родным половину калыма. Но раз жених имел сношение с девушкой в своем доме и затем, по какой-либо причине, разошелся с ней, он обязан уплатить калым сполна (23). Исключение представляют те случаи, когда в невесте окажутся известные недостатки, несуществовавшие или незамеченные в момент составления накяха; так, например, потеря невинности, глухота и т. п.

Размер калыма зависит от того, к какому сословию принадлежит невеста. Из общего правила, что в калым за дочь таубия должны поступить 800 р., встречается исключение лишь в Урусбиевском обществе, да в Карачае, где калым доходит до 1500 рублей. Лица простого звания выдают замуж своих дочерей за меньшую плату, рублей за 300. Калым за вдову ниже обыкновенного. Встречаются также случаи уплаты калыма в размере 200 рублей (24). Что касается до подарков, то в накяхе выговаривается каждый раз лошадь в пользу отца или [565] дяди невесты (так называемый анакарандашат), лошадь в пользу ее брата (егештентула) и лошадь в пользу молочной матери (сюдхагат). Подчас место лошади занимает пара быков. Во всем этом, если не говорить о накяхе, совершение которого предписывается шариатом, обычаи татар целиком воспроизводят нормы осетинского права. Различие начинается там, где возникает вопрос о приданом. В прежние времена его не было у горцев, как нет и у осетин. Правила шариата и здесь явились причиною новшества. В настоящее время отец отдает в пользу невесты обыкновенно весь калым, а иногда и прибавляет к нему кое-что от себя по части платья и украшений. Составляемое, таким образом, приданое, или «бирене», поступает в отдельное от мужа владение жены, и на случай развода обеспечивает ее имущественно (25).

Невеста не разрывает вполне связи с семьей, из которой вышла, что отражается и в сфере ее имущественных отношений в следующем оригинальном виде. На расстоянии нескольких лет после замужества, жена уезжает в дом родных (что у татар известно под названием башнай-лаган). Она пребывает в нем обыкновенно один или два года и перед отъездом устраивает на мужнины средства угощение всей родне. Последнее длится за полночь, пока не встанет старейший в собрании и, выпив за здоровье отъезжающей, не предложит родственникам одарить ее на прощанье. Чара пива обходит всех присутствующих, причем каждый обещает дать что-либо от себя. Этим путем собирается, нередко, до шестидесяти штук рогатого скота, сто или полтораста баранов, много одежды и домашней утвари. В этом обычае нет ничего осетинского; он целиком заимствован у кабардинцев, которые знают его под наименованием «хавшь», и соблюдается он, по преимуществу, в среди высшего сословия, в среде горских князей, таубиев.

Мы сказали, что в татарской свадьбе сохранились следы старинного обычая похищения невест. Эти следы мы видим прежде всего в том, что жених не смеет сам приехать за невестой, а, наоборот, все время скрывается у кого-нибудь из своих знакомых. Первое время после свадьбы муж может жить с молодою не иначе, как в чужом доме, доме приятеля, который отныне становится для него лицом столь же близким, [566] как и аталык или воспитатель, и получает название «балуш». В супружеские права жених также вступает не иначе, как тайком, и ночью, скрываясь от всех и преследуемый аульной молодежью, которая, взобравшись на крышу, спускает в трубу камина всякого рода птиц и домашних животных, бросает папахи и делает выстрелы, пока не истощатся все заряды (26). К матери и вообще во двор невесты муж не показывается долгое время, как бы опасаясь мести. В свою очередь, поезжане, или «киедженгеры», посылаемые женихом за невестой, приготовляются к поездке точно к бою и подчас немало испытывают всяких неприятностей от молодежи того аула, из которого берется ими невеста — точно в возмездие за ее похищение. Нам известен, между прочим, один случай, когда эти притеснения, выражающиеся нередко в шуточных выстрелах, кончились даже убийством; что же касается до поранений или порчи платья, то это явления самые обыкновенные (27).

Представленные подробности свадебного ритуала являются буквальным воспроизведением тех, какие доселе представляют собою осетинские свадьбы. Укрывательство жениха, обиды поезжанам, обязанность мужа жить первое время в чужом дворе, запрещение ему показываться на глаза теще, — все это осетины знают также хорошо, как и горцы, и, подобно им, практикуют из поколения в поколение — драгоценный остаток архаических порядков, отошедших уже в область прошлого.

 Если увоз, под названием «каскагерга», в настоящее время и встречается в среде татар, то, за редкими исключениями, почти всегда символизированный, т.е, производимый с согласия похищаемой. Дело обыкновенно кончается соглашением, причем жених, сверх калыма, платит еще известную пеню за бесчестие: у таубиев нередко 800 р.; у простонародья от 50 до 100 р.

Права мужа над женой мало напоминают собою те, какие входили в понятие римской «manus». Подобно осетинским нравам, татарские мужья могут исправлять своих жен телесно, но убить их безнаказанно не могут. Мстителями за смерть жены явились бы ее родственники, которым пришлось бы [567] заплатить, если не полный, то половинный размер платы за кровь. Что касается до женина имущества, то, как уже сказано выше, муж не в праве распоряжаться им по произволу и не может обременять его собственными долгами. Между имуществами супругов существует полная раздельность. Муж может быть управителем женина приданого, но лишь под условием полной отчетности в способе пользования последним. При разводе жена вступает в исключительное обладание всем, что выговорено было ей в накяхе.

Обычное право татар допускает, по образцу осетинского, развод по воле одного из супругов. Если муж прогоняет жену, он обязан выплатить калым сполна; если жена оставляет мужа, родные ее принуждаются обычаем к возвращению двойной суммы того, что было взято ими в калым.

По смерти мужа жена сохраняет известные права на его имущество. Правда, они признаются за ней не по обычаю, а на основание шариата, и этим объясняется, почему такие права не известны осетинам. Вдовья часть бездетной вдовы — одна четвертая; имеющей потомство — одна восьмая. Это понижение доли объясняется тем, что в последнем случае жена остается при детях и, следовательно, менее бездетной нуждается в жизненных средствах.

До последнего времени, впрочем, вдовы у татар, как и у осетин, обыкновенно вступали в брак с кем-либо из рода покойного, всего чаще с его неженатым братом. Эта вымирающая форма «левирата» или деверства, известная одинаково индусам и евреям, носит в среде горских обществ название «тул»; о вдове говорят, что она «тул», т. е. собственность семьи покойного, которая, поэтому, с прочим наследством должна перейти к оставшимся по его смерти членам двора.

Переходя к отношению родителей к детям и к взаимным отношениям родственников, мы не станем останавливаться на праве отца исправлять своих детей, женить их по собственному своему выбору, платя и соответственно получая за них калым. Все это факты, одинаково известные и татарам и осетинам. Мы не остановимся также на обстоятельном изложении обычая, по которому дети не имеют права требовать раздела имущества при жизни их родителя, так как эта черта является общей всем народам, быт которых опирается на кровном начале и нераздельности семейного имущества. Мы отметим только ту любопытную черту, что татарам, подобно осетинам, наравне с физическим родством известно и духовное. Основанием к [568] последнему признается и воспринятие ребенка от матери, и вскормление его грудью, и воспитание его в младенческом возрасте, и укрывательство супругов в течение первых месяцев, следующих за браком, и вступление в братство по оружию.

Перерезавшая пуповину женщина (аначи), по нашему акушерка, считается родственницей новорожденного, а через нее и вся ее семья; почему между обоими родами браки запрещаются в тех же степенях, что и между родственниками, т. е. до седьмой включительно.

Молочное родство, порождаемое фактом вскармливания ребенка грудью, также соблюдается татарами весьма строго. Между родом кормилицы и родом вскормленного ею не может быть брака. Татары знают на этот счет следующую поговорку, по-видимому, заимствованную ими у осетин: — Молоко идет также далеко, как и кровь, т. е. родство по кормилице соблюдается в тех же степенях, что и кровное.

К молочному родству причисляется и то, основание которому кладет воспитание. Подобно осетинским старшинам Тагаурии и Дигории, татарки-таубии (княгини) имеют обыкновение отдавать своих детей в чужие семьи, где они остаются до семилетнего возраста. В торжественной процессии возвращается молодой князь к родителям в сопровождении воспитавшего его лица (28). С этого времени между обоими родами возникает родственная связь, и воспитанник, или «емчек», лишается права вступать в брак с кем-либо из семьи аталыка.

К аталыку приравнивается также «болуш», то лицо, у которого татарин проводит первые месяцы после брака. Он также — родственник и, подобно аталыку, причисляется к кругу лиц, брак с семьей которого запрещен.

Из всех видов фиктивного родства, одно побратимство не ведет за собою брачных стеснений. Устанавливается оно обменом оружия или других предметов. «Мал-джуок», или нареченный брат, не несет у татар, как и у осетин, других обязанностей, кроме чисто нравственных и потому лишенных всякой внешней санкции.

Усыновление получило в горских обществах такое же слабое развитие, как и в Осетии, что объясняется условиями родового быта, неблагоприятно относящегося ко включению в родственную среду чужеродца-наследника. Один лишь вид усыновления [569] пустил, по-видимому, глубокие корни; это тот, какой следует за примирением враждовавших между собою родов. С уплатой «кан-алгана», или композиции, связывается обыкновенно передача роду убитого кого-либо из малолетних родственников убийцы. Дитя, известное под прозвищем сына крови (кан-емчек), обыкновенно остается два или три года в новой для него семье и, затем, возвращается к родственникам, одаренный подарками. По достижении зрелого возраста, кан-емчек не может быть женихом девушек из рода убитого, так как считается их родственником. Вся эта сторона в быте горцев, хотя и встречается в среде высших сословий Осетии, тем не менее имеет своим прототипом порядки совершенно другого народа, а именно, кабардинцев. У них аталычество получило наиболее полное развитие, у них выработались те своеобразные правила, которые определяют взаимные отношения отца ребенка и его воспитателя, а также обеих семей между собою. Может статься, впрочем, что и кабардинцы нашли этот институт уже готовым и только переняли его у своих предшественников. Недаром же мы встречаем его и у соседних с ними чегемцев, поселения которых относятся к более ранней эпохе (29).

Оригинальную особенность горских порядков в отношении к аталычеству составляет лишь то обстоятельство, что ни у кого, как у татар, институт этот не получил публичного характера, не сделался в такой мере из гражданского политическим. Такому исходу несомненно содействовало искусственное перенесение в горские общества чуждой им на первых порах феодальной системы. Ища защиты против феодальных порядков — этого кабардинского нововведения — татары прибегли к единственному оставшемуся у них средству. Каракши или, что то же, свободные люди, будучи обращены в вассалов, стали искать в лице воспитанных ими емчеков покровителей и заступников против притеснений таубиев. С течением времени источник, из которого могли развиться такие отношения покровительства, был забыт и каждому каракшу, независимо от того, был ли он воспитателем или нет, дозволено было иметь в среде таубиев своего емчека. Последний наделял его землею и скотом без права отчуждения. Взамен того каракш обязывался платить емчеку с каждого получаемого им калыма одну корову и одного пятилетнего быка (что и породило в горских [570] обществах специфическое название емчеклика, что значит платеж емчеку). Между каракшем и его емчеком устанавливалась таким путем самая тесная связь. Недоразумения, возникавшие между каракшем и его таубием, обыкновенно улаживались при вмешательстве емчека. Зато, с другой стороны, последний считал себя вправе брать у каракша в случае надобности быков и лошадей, а каждые три года или пять лет и по сто штук баранов.

В связи с сказанным о семейном быте горцев совершенно понятными становятся некоторые нормы их наследственного права. Семейная община слишком бережно относится к сохранению накопленного предками достояния, чтобы допустить, как свободу завещательных распоряжений, чего, как мы видели, до последнего времени поэтому и не было у горцев, так и передачу хотя бы части перешедшего от предков имущества в руки женщин, а через ее посредство в чужой род. Этим объясняется то правило адата (обычая), по которому женщины не признаются наследницами. До последнего времени оно строго соблюдалось и дочери не получали никакой части в наследстве. Но с успехами мусульманства и упрочением шариата в судах, все чаще и чаще встречаются случаи предоставления им завещателем той части имущества, которая полагается дочери по писанному закону магометан, т. е., половинной доли сравнительно с тою, которую получает сын. Эта доля, при случае, может сделаться и более значительной, так как дочери обыкновенные наследницы той вдовьей части, введением которой горская женщина опять-таки обязана шариату.

Что касается до сыновей, то они признаются наследниками в равной доле, за исключением, впрочем, старшего, который, как и в Осетии, получает известный прибавок скотом или землей. Прибавок этот известен под названием «таматалык». В Болкарском ауле, кроме старшего, и младший брат имеет право на незначительное увеличение его доли. И этому мы находим в осетинских обычаях полную аналогию. «Кастаг» или доля младшего, у них тоже, что татарский «кичилик». Младший получает прибавку, как лицо, позже других выделенное и потому долее других трудившееся на пользу семьи; старший — как преимущественный продолжатель рода, более других обязанный заботиться о культе покойников и совершении поминок.

При бездетной смерти, наследниками являются не внуки, а братья покойного. Из этого само собою следует, что право [571] представительства неизвестно горцам. Если два брата жили после смерти отца нераздельно и один из них умер, оставив двух сыновей, то эти последние получают каждый по половине того, что следовало их отцу; буде же один из сыновей умрет до кончины родителя, оставив двух наследников, его доля, помимо их, достается дяде. Сыновья, отец которых умер невыделенным, называются у горцев «тудук» (30). При отсутствии у наследодателя одинаково сыновей и братьев, наследниками его одновременно являются все более отдаленные родственники, иначе говоря — весь род. Впрочем, пока не уничтожено было сословное устройство горцев, права родни, этой «Vrund», употребляя термин аллеманских грамот, совершенно игнорировались князьями; имущество считалось выморочным и поступало в их пользу. В настоящее время наследование рода снова всплыло на поверхность и семейное достояние приобрело возможность не выходить из рук единокровных, даже при совершенном вымирании того или другого двора.

______

Познакомившись с бытом горских татар, продолжаем рассказ о нашем путешествии.

К вечеру второго дня нашего пребывания в ауле, облака низко спустились на горы, заморосили, дождь, барометр сильно упал. Измаил Урусбиев заявил нам о необходимости отложить выезд до хорошей погоды, так как лошади не в состоянии будут взобраться на размытые дождем крутизны Донгузоруна, и при этом прибавил, что если дождь продолжится всю ночь, то потребуется два солнечных дня для доступности предстоящего нам пути.

— А если и завтра целый день будет дождь? — спросили мы.

— Тогда, — ответил князь, — надо ожидать четырех, пятя дней ясной погоды.

Надежды наши попасть в Сванетию с севера стали убывать. Хотя июль и август наилучшее время для путешествия по центральному Кавказу, а все-таки несколько дней подряд без дождя могли и не явиться в скором времени. Выжидать же, пока они явятся, мы не имели времени. Вспомнилось, как раз уже, в Кисловодске, пришлось нам отказаться от намерения перебраться через Донгузорун. «Хоть что хочешь, не пускает нас к себе Сванетия с севера!» Решили, если и завтра будет лить целый день дождь, нанять верховых лошадей до [572] баксанского поста (день пути), а оттуда ехать перекладной в Нальчик и Владикавказ.

Был уже 10-й час вечера, но мы не шли спать, поджидая англичан, которые отправились на глетчер Азау и давно уже должны были вернуться. Чтобы занять нас, князь наигрывал на кобузе татарские песни, рассказывая их содержание. Услышав въезд на двор всадников, мы обрадовались возвращению англичан, о судьбе которых начали уже беспокоиться. Вместо англичан шумно вбежали в комнату трое неизвестных нам людей. Один из них оказался сыном Измаила Урусбиева, кончившим в этом году курс в реальном училище в Владикавказе; другие двое были венгерцы: географ Дечи и профессор Лойко. Дечи был уже знаком с князем. Летом прошлого года он взошел, при энергичном содействии Измаила Урусбиева, на вершину Эльборуса, а затем, перевалив Донгузорун, путешествовал по Сванетии. Теперь Дечи приехал для исследования движения глетчеров Азау, Джипери и Казбекского; а товарищ его, профессор Лойко — для отыскания новых видов лишаев. Это знакомство было для нас весьма интересно. Мы подробно расспрашивали Дечи о донгузорунском перевале; и пафос его рассказа о трудности перевала, особенно спуска, разжигал в нас чувство преодоления препятствий. Вскоре приехали и англичане, с которыми, уходя спать, мы дружески простились, так как они чуть свет возвращались в Кисловодск через баксанский пост. «Никогда я не забуду этого путешествия, — говорил нам более экспансивный м-р Емс: — никакое воображение не может представить того, что мы видели за эти дни».

Первою мыслью, как только проснулись утром, было посмотреть на небо и барометр. То и другое утешили, особенно последний, много поднявшийся с вечера. Следовали два ясные дни, и выезд был назначен на 29-е июля. После слышанного нами о донгузорунском перевале от Дечи, да и от самого Измаила Урусбиева, сделанное путешествие представлялось нам лишь очаровательной прогулкой. Оно казалось лишь прелюдией к настоящим трудностям и сильным впечатлениям. Ощущаешь какое-то особое, задорное настроение и всецело проникаешься ожиданием чего-то необычайного, когда готовишься перейти вечные снега на высоте двенадцати тысяч футов.

Рано утром стояли уже на дворе княжеского дома оседланные лошади, навьючивались мулы, собирались проводники с необходимыми для предстоящего перевала веревками, крюками, топорами и длинными палками с железными наконечниками. [573] Все лошади и мулы были подкованы заново, нарочно заказанными в Кисловодске, по рисунку Измаила Урусбиева, подковами. Мы двое и С. И. Танеев наняли трех лошадей для себя и двух мулов под вьюки. На дворе стояли еще три оседланные лошади для князя с сыном и для Азамата. За лошадь, как и за мула, платили два рубля в первый день до начала снежной линии, и пять рублей следующие два дня подъема по снегам и спуска. Проводников и погонщиков взяли тринадцать человек, по два рубля в день каждый. В числе проводников были четыре сванета, нанятые специально для разведки пути по снегу и глетчеру.

Долиною, вверх по течению Баксана, прибыли в полдень к подошве Тхотитау, стоящей на границе трех областей: кубанской, терской и кутаисской. Здесь начинается перевал. Нам предстояло подняться по южному склону Тхотитау и затем, после небольшого спуска, взбираться на Донгузорун, составляющий собою продолжение Эльборуса с южной его стороны.

Остановились отдохнуть и предать закланию одного из взятых нами баранов. Лежа под соснами, среди очаровательной обстановки, и слушая сообщения князя о богатстве источников в этом месте долины — источников щелочных, железных, серных, углекислых — мы фантазировали о том, какой прекрасный лечебный пункт мог бы быть устроен у подошвы Тхотитау и Эльборуса. В отношение природы и чистоты воздуха он не имел бы себе соперников и, в то же время, кругом обширные хвойные леса, ровные прогулки по долине и интереснейшие горные экскурсии. Провести дорогу от баксанского поста по долине не представляло бы никаких трудностей, а от баксанского поста уже имеется почтовый тракт в Владикавказ.

Тронулись в три часа. Проехав минуть двадцать по лесу, остановились в недоумении на берегу Баксана. Казалось, дальше ехать было нельзя. «Это на днях снесло мост, — заметил князь, — иначе сванеты знали бы». Поговорив несколько минут с проводниками и не без удали сказав нам: «я взялся перевезти вас в Сванетию и перевезу», князь начал делать распоряжения к переправе.

В месте, где мы теперь находились, Баксан выходил из ущелья, образуемого горами Чегет-Кара и Тхотитау. Река падала каскадами и течение ее было сильное. До половины реки мост уцелел; перейти остальную часть Баксана явилась возможность лишь благодаря выступавшим из пены камням. [574]

Несколько татар и сванетов, взявшись за руки и опершись спиной о камни, образовали цепь, чтобы подхватить того, кто, сорвавшись при переправе с камня, упал бы в воду; остальные проводники и Измаил Урусбиев помогали нам перелезать с камня на камень. Переправа взяла около полчаса времени. Особенно много хлопот было с переводом лошадей.

Немедленно за переправой начался крутой подъем, который, за исключением небольшого спуска с Тхотитау, не прерывался уже вплоть до вершины Донгузоруна. Подъем настолько крут, что его приходилось делать зигзагами. Здесь, на пути, мы любовались колоссальными глетчерами южной стороны Эльборуса: Азау и Тересколь. Азау больше Mer de Glace Монблана, а Тересколь — едва ли не единственный по своей форме и красоте глетчер; он представляет несколько рядов ледяных скал, громоздящихся амфитеатром.

Наше намерение было ночевать у снежной линии Донгузоруна. Но когда мы достигли того пункта горы Тхотитау, откуда предстоял небольшой спуск, сильный и холодный ветер с запада заставил нас вернуться и поискать для ночлега места, хоть сколько-нибудь защищенного от ветра.

Расположились у стены небольшого обрыва. Перед нами глубокая баксанская долина, по бокам которой тянутся снежные цепи. Слева Эльборус, отделенный от нас только узким баксанским ущельем и видный от основания до вершины; справа Чегет-Кара, с спускающимся с нее на Тхотитау глетчером. Донгузоруна, как и других гор западной стороны, не видно; они были заслонены горою Тхотитау.

Чтобы лучше защититься от ветра и холода, устроили три стенки из пледов и захваченных Урусбиевым одеял: с четвертой, открытой стороны развели костер. Мы были на высоте 91/2 тысяч футов; солнце уже зашло; термометр показывал 3° тепла.

Пока готовили ужин, Измаил Урусбиев наигрывал на кобузе татарские мелодии. Темнело; в долине и на горах засверкали огоньки, ледяные великаны окутывались полумраком, ощущение действительности оставляло нас; казалось, мы попали в какой-то фантастический мир, а мелодичные звуки кобуза еще более усиливали это настроение... Мы заснули под звуки татарских мелодий.

Пробуждение было крайне неприятное. Долина, горы в тумане и моросит дождь. Снова стал вопросы двинемся мы вперед или вернемся в аул? К 8-ми часам дождь перестал [575] и хотя природа имела мрачный вид, но то обстоятельство, что долина очистилась от тумана и облака ползли по горам вверх, дало нам надежду на прояснение погоды, и мы продолжали путь.

Опять сильный и холодный западный ветер подул на нас, когда начался спуск с Тхотитау. Недружелюбно встречал путников Донгузорун. Черные тучи бродили по его снежной площади. Воронкообразная местность, в которой мы очутились, смотрела дико и неприязненно. Странное, фантастического характера, чувство охватило нас: казалось, будто не собственная охота, а какая-то необходимость, какой-то рок заставляет нас взбираться и войти на грозные выси. Едва ли когда-либо, изгладится в нашем воображении та мрачная природа, среди которой мы поднимались на Донгузорун.

А будь солнце и голубое небо, и все представилось бы в ином свете.

Час томительного подъема по морене, и мы вступили в зимнюю природу. Снег покрывал лед выше колен. Впереди шли с князем сванеты и, ударяя кольями в снег, разведывали трещины. Татары вели лошадей, пробиравшихся с большим трудом, нежели люди. Нередко сбегалось несколько человек, чтобы поставить на ноги упавшую и барахтавшуюся в снегу лошадь. Медленно ползем по ледяной горе, и как долго придется еще ползти, не видим: вершина Донгозоруна все время в облаках. И вот, карабкаясь по снегу, где каждый шаг давался не без труда, мы снова почувствовали себя в нашем обычном, бодром настроении. Не знаем, произошло ли это от здоровой, разнообразной работы мускулов, или от того, что природа оказалась не столь страшной, какой представлялась она снизу. Весело шутили мы друг над другом, когда кто из нас, провалившись в снег, делал немалые усилия, чтобы стать на ноги. Тут, нередко, приходилось призывать на помощь проводников.

«Ура! Донгузорун взят», раздался голос Измаила Урусбиева. Минут через двадцать мы были на площадке, не более четырех квадратных сажень, по бокам которой стояли две небольшие скалы. Крепко расцеловались мы с князем. Подбоченясь, стоял он с сияющим лицом, и вся его молодцеватая фигура как бы говорила: «Ну что, сдержал я свое обещание, довольны вы мной?» Одна за другой взлезали на площадку лошади; проводники и погонщики сели кружком и шумно беседовали; у всех оживленные веселые лица. «Максим, Сергей, [576] Иван, — обратился к нам Азамат, — поздравляю тебя, давай руку... Смотри вниз: там Сванетия».

Ни Сванетии, ничего другого не было видно; мы находились в густом тумане. Но радостное чувство достигнутой цели, преодоленных препятствий было так сильно, что почти совершенно подавляло досаду на погоду. Только князь промолвил однажды: «жаль, что все закрыто; в ясный день вы увидели бы отсюда почти весь Кавказ».

Долго отдыхать на площадке не приходилось: дул холодный ветер, а мы были в сильной испарине. Притом же требовалось торопиться: часы показывали четыре, а по словам сванетов, предстояло еще два часа путешествия по снегу.

После трудностей подъема, весь снежный спуск показался нам очень легким. В некоторых местах снег лежал так плотно, что мы, по примеру сванетов, скатывались с горы, сев верхом на палку. Но вот началась морена, а за ней дорога по громадным камням — и тогда мы вспомнили слова Дечи, что спуск с Донгузоруна и томительнее, и опаснее подъема. Действительно, такого хаоса, такого нагромождения камней, какие мы встретили здесь, не приходилось еще нам видеть. Камни эти образовались из расколовшихся скал, упавших с высоты вечных снегов. Величина камней была такова, что редкий из них не мог бы послужить пьедесталом для монумента. По этим-то камням и лежал наш путь... Сначала мы попробовали перелезать с камня на камень, но скоро выбились из сил. Как ни рискованно было сесть на лошадей, пришлось решиться на это, так как мы не в состоянии были двигаться дальше пешком. Остановиться же здесь на ночлег, чтобы набраться сил, было бы безумием: — нами только что оставлена снежная линия, холодный ветер усиливался, начинались гроза и дождь. Надев на себя промокшие уже бурки и башлыки, мы сели на лошадей. На какой камень направлять лошадь? решать это было затруднительно. Тогда сванеты берут у нас уздечки и ведут лошадей; татары же то идут, то ползут с боков лошадей и подхватывают нас, когда мы сползаем с седла. Ведущие лошадей поминутно останавливаются и высматривают, где бы проехать. При особенно крутых подъемах и спусках по камням лошади надрываются, скользят; тогда татары помогают им, подпирая их сзади при подъеме и придерживая хвост при спуске. Непостижимо, как могли сванеты провести нас по этой груде громадных камней. Каждый шаг лошади был конвульсивен, при каждом шаге она в беспокойстве [577] высматривала, куда ей поставить свои исцарапанные до крови ноги, чтобы не упасть и не разбиться о камни. Бедное животное часто останавливалось перед уступами; сванет дергал повод, кричал, но лошадь дрожала и не шла; тогда плетью и гиканьем заставляли ее сбрасывать разом обе ноги вперед. В этих случаях мы сходили с седла. Такова была наша дорога... И в то же время ливень, град и непрестанные раскаты грома, мощным эхом раздававшиеся по горам. «Это дорога в ад», проворчал приблизившийся к нам С. И. Танеев. Мы чувствовали себя в состоянии близком к полному одеревенению. С совершенным равнодушием переправлялись мы по пояс в воде через клокотавший Узгат. Почти с таким же равнодушием отнеслись мы к сообщению князя, что, по словам сванетов скоро достигнем пещеры, в которой можно будет укрыться.

Уже темнело, когда мы направились к одиноко стоящей, почти отвесной скале. В этом месте ущелье Узгат становится шире и начинается растительность. Проводники помогли нам взобраться на скалу. В скале пещера, где, хотя и в большой тесноте, уместились все путники. Животным негде было укрыться от продолжавшегося ливня, да и нельзя было им укрываться: они питались лишь подножным кормом. Пещера оказалась столь низкой, что приходилось сидеть сгорбившись. Князь хлопотал чтобы возможно скорее разложили костер. Хотя целый день мы провели без пищи, но никто не думал об еде; все думали лишь о том, как бы скорее осушиться и согреться. Вода с бурок образовала целые лужи и, чтобы не сидеть в воде, мы руками скатывали ее со дна пещеры. Принесли вьючные сумы. Все находящееся в них промокло, сухари обратились в тесто, сахар в липкую массу. Из всего скудного пищевого и питейного запаса уцелела лишь бутылка коньяку — и как пригодилась она в эту минуту! Как только запылал костер, разведенный на краю пещеры, начали сушиться. Прежде всего просушили немного бурки и пледы. Затем разделись для просушки платья и белья. Пока держали над огнем эти предметы, мы, завернувшись в пледы и бурки, дремали сидя у костра. Дым наполнял пещеру и разъедал глаза в такой степени, что трудно было держать их открытыми. Процесс просушки кончился лишь к одиннадцати часам, а через двадцать минут был уже готов шашлык из двух баранов. Уснули в тесноте, в дыму и чаду.

«Тьфу, какая мерзость! ведь это черт знает что такое!» — вот выражения, которыми мы встретили утро. Непроглядный [578] туман смотрел в пещеру и дождь моросил. На вопрос Азамата: начинать ли вьючить лошадей или обождать, пока пройдет дождь? мы ответили, что надо дождаться пробуждения князя, который и скажет, что делать. Один за другим просыпались проводники и уныло обменивались непонятными для нас словами. Проснувшиеся продолжали апатично лежать, так как выход из пещеры на дождь не был заманчив; сидеть же сгорбившись оказывалось еще неудобнее, нежели лежать скорчившись и в тесноте. Проснулся Измаил Урусбиев, выполз к отверстию пещеры и зачмокал, покачивая головою.

— Ничего, ничего, — обернувшись к нам, сказал он, — который теперь час?

— Скоро шесть.

— Ну, вот что: подождем до девяти; может быть, прояснится, а пока давайте делать шашлык; проводники совсем отощали.

Мы переглянулись. Есть нам не хотелось, вчерашний чад от жарения барана ощущался нами еще очень живо, в голове мы чувствовали такую тяжесть, как бы свинцом налита она, во рту оставался вкус гари. Князь, очевидно, не угадал нашей мысли, и скоро мы опять задыхались в дыму и чаду. Неприятное ощущение вчерашнего холода и мокроты еще далеко не изгладилось и потому только сильнейшая потребность вдохнуть в себя чистый воздух заставила нас сползать со скалы и снова мокнуть на дожде.

Был уже десятый час, а дождь не переставал. Положение путников становилось затруднительным. Неотложные дела требовали возвращения князя домой. Таким образом, ему приходилось сделать вторичный перевал через Донгузорун, а нам, по словам сванетов, предстояла трудная дорога вниз по ущелью Узгат, дорога с крутыми подъемами и спусками, идущая узкой тропой то по скалам, то по крутым склонам гор. Чем более выпало дождя, тем труднее совершить эти пути, так как реки делаются глубже, тропинки скользче, а сырые места, особенно в лесу, становятся столь топкими, что провалившаяся в них лошадь нередко погибает. Явилась дилемма: оставаться ли еще сутки в пещере в ожидании, что погода к полудню прояснится и тропы успеют несколько просохнуть, или же немедля седлать лошадей. Выбрали последнее, ибо, по всем видимостям, погода не обещала измениться, а продолжение дождя день-другой сделало бы дорогу еще более трудно-проходимою.

Начались сборы. По мнению князя, нам не было [579] необходимости брать с собой более шести проводников и Азамата; а потому мы оставили четырех сванетов и двух собственников нанятых нами лошадей; остальные проводники возвращались с князем.

Сердечно простились мы с Измаилом Урусбиевым, его сыном и проводниками. Жутко становилось при мысли, что они едут на Донгузорун в такую ненастную погоду (31). Путь наш начался по таким же камням, какие измучили нас вчерашний день. Мы просили Азамата спросить сванетов, неужели вся дорога будет в таком же роде? Сванеты ответили, что скоро дорога станет лучше. Чувствуя в себе достаточно силы, чтобы перелезать камни при помощи проводников, мы не садились на лошадей. Через полчаса окончилась эта каторжная дорога, и сев на лошадей, мы стали подыматься узкой тропой по отвесному, скалистому склону горы. Тут в наших глазах сорвался с тропы и слетел в реку Узгат шедший впереди мул. Первым нашим движением было слезть с лошади и пройти пешком место падения мула; но это оказалось невозможным: слева вертикальная стена скалы, справа обрыв, тропа же так узка, что, слезая с лошади, негде поставить ноги. Часа два такой дороги, с изменением лишь подъема на спуск, и мы въехали на более отлогий склон горы, покрытый роскошными кустами папоротников и рододендронов. Стало веселее, тем более, что дождь не шел уже непрерывно, ущелье расширяясь переходило в долину, освобождались от облаков тянувшиеся по склонам гор хвойные леса, открывались изредка снежные вершины, взор восхищали водопады первоклассной величины. Мы ехали по южной стороне той снежной цепи, северный склон которой спускается в баксанскую долину.

Часам к трем дорога пошла лесом. Видно было, что нога человека редко ступает по этому лесу. Десятки раз приходилось слезать с лошади, так как тропа была завалена деревьями, упавшими от старости или разбитыми молнией. Лес поражал своим величием и своей дикой красотой. Деревья сплошь гигантских размеров и между ними, по склону горы, рассеяны тысячи камней-пьедесталов, обвитых ползучими растениями. Несколько больших водопадов в лесной чаще, [580] множество бегущих с горы ручейков, шум от пробивающейся в трещине реки Узгат еще более увеличивали красоту леса.

Было только шесть часов, когда шедший впереди сванет остановился и, указывая на высокую с длинными ветвями сосну, сказал, что под ней надо ночевать, ибо далее не найдем такого сухого места. Караван охотно последовал приглашению сванета. Действительно, место для ночлега было выбрано очень удачно. Несмотря на двухдневный дождь, сухое пространство под деревом было столь обширно, что мы могли разместиться вполне свободно. К тому же, в десяти шагах от этого места, протекал глубокий ручей, почему недалеко было ходить за водой. Зажгли костер, просушили одежду, поужинали шашлыком и к девяти часам все путники спали.

Много приятных воспоминаний осталось у нас из путешествия по Кавказу, и в ряду их видное место занимает утро в узгатском лесу. После двух дней ненастья, холода, сырости, — ясное утро, нарядная и веселая природа. Отрадно начинался день, день сюрпризов. Не предчувствовали мы, что еще часа два подъема лесом на гору и перед нами неожиданно и разом откроется диковинная страна. Страна эта была Сванетия.

Примечания

(1) Вершина Донгузоруна имеет 15,000 футов высоты.

(2) О том, что мы нашли в пещере, будет сказано ниже, при изложении обычаев и юридического строя горских татар.

(3) В среде татарских княжеских родов сохранился обычай отдавать детей и чужую семью на вскормление и воспитание. Сыновья вскормившей питомца женщины называются его молочными братьями.

(4) Татары, живущие у подошвы Эльборуса, занимаются по преимуществу скотоводством; каждый аул поручает свои стада нескольким пастухам, которые, по мере истребления скотом травы, перекочевывают по горным пастбищам аула. Место стоянки пастуха со стадом называется кошем. Летом коши размещаются на самых высоких местах, а осенью, по мере наступления холодов, коши спускаются ниже и ниже. В течение восьми-месячной пастьбы скота, пастухи питаются исключительно кефиром, айраном и приготовляемым ими из молока сыром; хлеба не имеют. У некоторых пастухов мы встречали шалаш; большинство же живет под открытым небом.

(5) К большому нашему прискорбию, Магомета Урусбиева уже нет в живых. Спустя несколько дней по выезде нашем из аула, он был убит сванетом, выстрелом из ружья. Причину убийства видят в энергичном преследовании Магометом сванетов, занимавшихся уводом татарских лошадей. Об этом печальном случае мы узнали от новых наших товарищей в пути из урусбиевского аула до глетчера Азау, члена лондонского географического общества, г. Дечи, и профессора ботаники в пештском университете, г. Лойко, которых мы, совершенно неожиданно, встретили на станции Казбек при возвращении нашем домой, в Москву, по военно-грузинской дороге. Г. Дечи занимался в это время исследованием Казбекского глетчера.

(6) Материалом для изображения здесь юридического строя горских татар послужили кроме сведений, собранных в настоящем путешествии, еще сведения, добытые М. Ковалевским в поездку его с В. Ф. Миллером, летом 1883 года, к осетинам, кабардинцам и горским татарам, живущим в Чегеме, Хуламе и Азрокове.

(7) Вот некоторые из них, приводимые не более, как для примера:

значение слов: у осетин: у татар:
народный сход нихас ныгыш
родник саудон шаудон
перевал авцек чик
груда камней хуру хуру
железистая краснота скал сурх сурх
грифельный грунт саушгют шаушюгют
пещеры дорбун дарбун
копна, которую тащит пара быков галас галас
деревянные сани для перевозки камней, имеющие подобие вилки дорласин дорласан

(8) По словам Измаила Урусбиева, не далее семи лет назад в месте, где находится байрам, можно было видеть изображение фаллоса величиною в локоть.

(9) См. «Вестник Европы» № 4, 1884 г.

(10) См. «Вестник Европы» № 4, 1883 г.

(11) См. Spencer. Ceremonial government. Ch. I.

(12) Но если осетинские порядки наглядно выступают в татарских процессуальных правилах и в частности в обряде принесения присяги, то то же может быть сказано и о кабардинских процессуальных правилах. Самой важной присягой татары считают присягу, произносимую на башне Татартюба, около Эльхотова (по дороге из Пятигорска в Владикавказ) — т. е. ту же, что и кабардинцы. Татартюб такое же мусульманское святилище для кабардинцев, как и для горских татар. Произнесши, вслед за именем Бога, имена двух братьев (Татартюб и Пенджехасан, миссионеров, принесших мусульманство в Кабарду), татарин и кабардинец одинаково считают себя связанными говорить правду, под страхом самых тяжких последствий для себя и своего рода за всякое даже малейшее уклонение от истины.

(13) Кабардинцы называют его «Хаши».

(14) Убийство убийцы или его родственника решает кровное дело; всего чаще, однако, месть заменяется получением выкупа или, так называемого «кан-алган» (буквально — плата за кровь; размер ее 1500 р., если убитым является таубий, и меньше, смотра по состоянию).

(15) Способ лечения раненых весьма оригинален. Во всех аулах Кабарды, в том числе и в тех, которые заселены татарами, стараются всячески развлечь потерпевшего, не давая ему ни минуты покоя; с этою целью во все время, пока не заживет рана, не прекращаются пляски и пение. Горцам известен особенно шумный танец, который молодые девушки должны исполнять в присутствии раненого с целью не дать ему уснуть. Танец этот известен кабардинцам под названием шаншакуа; татары прозвали его «джаралы саклага». И те, и другие одинаково сопровождают пляску пением; — произносимые при этом случае слова утратили всякий смысл для поющих, но признаются тем не менее обязательными наподобие слов свадебных песен.

(16) Последнее в случае поджога.

(17) За покушение на убийство полагается 1/4 платы за кровь.

(18) Магомет Урусбиев приводил нам пример двора в Хуламе с 188 чел. обоего пола.

(19) При неспособности старшего может быть выбран и более молодой.

(20) Vishnu, VI, § 2.

(21) Сборник сведений о кавказских горцах, выпуск IV. Заметка о карачаевских адатах по долговым обязательствам.

(22) Права тех и других наглядно выступают из следующего дела, списанного нами в Нальчике с настольного журнала кабардинского окружного народного суда за 1860 год (архив Нальчикского округа). 22-то сентября означенного года, холоп Хажели Шогенова, именем Уважука, принес в суд жалобу следующего содержания. Сестру свою Даус он отдал замуж за холопа, принадлежащего узденю Жанбату Хакулову. Последний, вопреки существующему обычаю, продал ее узденю Бате-Тленкенашеву, как анаутку. А так как она обрядовая холопка, то просит не лишать ее обрядов. Ответчик Жанбат Хакулов отозвался, что хотя Даус и была обрядовой холопкой, но за дурное поведение лишена прав обрядового холопа; в доказательство же дурного ее поведения не представил никаких улик. Суд определил: в виду непредставления узденем Хакуловым ясных доказательств преступлениям, сделанным холопкою Даус, за которые она могла бы лишиться права обрядного холопства, не лишать ее последних и продажу ее в чужие руки в анаутку воспретить.

(23) В одном деле, от 28 октября 1882 года, разбиравшемся в Нальчикском горском суде, мы читаем: — народный кади правила шариата объяснял, следующим образом; накях есть брачное условие между женихом и невестою, совершенное им лично или через доверенных, причем определяется известная плата за невесту. Если жених, до взятия невесты в дом свой, по какой-либо причине откажется от нее, то обязан уплатить половину калыма. Но раз он имел сношения с нею в своем доме и затем, по какой-либо причине, пожелает удалить ее, он обязан уплатить калым полностью.

(24) Дело 1882 года о похищении жены Абаева, в котором приводится размер уплаченного им калыма, в первый раз 800 р., во второй всего 200 р.

(25) В одном деле читаем: имение жены не отвечает за долги мужа; поэтому не может быть задержана подаренная ей корова или вол, данные ей ее братьями в счет приданого (протокол Нальчикского горского суда за 1882 год).

(26) Не следует ли видеть в этих последних обычаях своего рода протест родственников против присвоения девушки исключительно одним из их среды, — протест, корень которого лежит в той семейной полиандрии, какую Мак-Ленан предпосылает по времени индивидуальному браку?

(27) Срав. Грабовского, Свадьба в горских обществах кабардинского округа. Сб. свед. о кавказских горцах, выпуск 2-й.

(28) В вознаграждение за воспитание аталык, сверх возмещения издержек, получает еще подарков рублей на 300.

(29) Название, даваемое кабардинцами аталыку — «сёрыкокан», а принятому на воспитание — «сысежибкан».

(30) Уж не видят ли в них подобие княжеских изгоев?

(31) Дечи и Лойко сообщили нам на станции Казбек, что нашим бывшим путевым товарищам пришлось употребить на вторичный перевал вдвое более времени, нежели на первый, и что Измаил Урусбиев очень опасался замерзнуть вместе с своими спутниками.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
И. Иванюков, М. Ковалевский. «У подошвы Эльборуса».
«Вестник Европы», №№ 1, 2 том I, январь, 1886

© Текст — И. Иванюков, М. Ковалевский.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 06.2009
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Вестник Европы, 1886