ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Ланжерон. «Русская армия в год смерти Екатерины»

РУССКАЯ СТАРИНА, 1895 г., Апрель.
ТОМ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТИЙ.

Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии.

(См. «Русскую Старину» март 1895 года.)

II.

Наличный состав армии. — Разделение русской армии и распределение генералов. — Обмундирование. — Пища. — Размышления маркиза Сильвы об этом предмете. — Жалованье. — Артель. — Выгоды ее. — Обоз. — Казначейства (мастерские). — Полковая переписка. — Расквартирование. — Образ жизни солдат. — Распущенность офицеров и солдат. — Бесполезные законы и предосторожности против этих насилий. — Побеги. — Наказания. — Избы и землянки. — Повозки. — Кавалерия. — Причины ее посредственности. — Доходы полковых командиров и из чего они состоят. — Выгоды этих доходов. — Судьба русских полковых командиров.

Не знаю, вследствие ли политики императрицы, что, впрочем, показалось бы мне весьма основательным, или вследствие случая, или же вследствие беспорядка, в котором князь Потемкин оставил армию, но никто наверное не знает ее наличного состава и даже не может иметь о том письменных сведений. Военная коллегия никогда его не публикует, и необходим громадный труд для того, чтобы иметь его хотя приблизительно. Всего считалось 276 батальонов, более 400 эскадронов и 10.000 артиллерии. Это должно было бы составлять в общей сложности приблизительно 280 тысяч человек пехоты, 57 тысяч кавалерии и 10 тысяч артиллерии. Между тем в общем можно считать не более 140 тысяч человек пехоты, 30 тысяч кавалерии и 8 тысяч артиллерии; причина этого будет видна ниже. [146]

Русская армия разделена на многие части, которые по своему численному составу называются корпусами или армиями. Главные армии употребляются против неприятелей или расквартированы в Лифляндии, Польше, Малороссии и пр. Эти армии и корпуса состоят под начальством фельдмаршалов, генерал-аншефов или генерал-поручиков.

Каждый год военная коллегия назначает для каждой армии достаточное число генералов и рассылает их к генералам, командующим дивизиями, которые и распределяют их по бригадам; тех из них, которые не имеют ни протекции, ни состояния, посылают в Сибирь, Оренбург, на Кавказ и т. п.; любимцы же служат в Москве, Польше и т. п.

Я не знаю более удобного, более легкого и более приятного на взгляд обмундирования, как у русского солдата. Сапоги из очень прочной кожи, панталоны у него широкие, не стесняют ему ни колен, ни икр и превосходны для ходьбы; низ панталон кожаный, прикрывает нижнюю часть ноги, плотно обхватывает ее и образуют как бы вторые голенища. Платье легко, а зимою лацканами можно закрыть грудь крест на крест и можно также носить жилеты.

Но в чем русский солдат имеет преимущество над всеми солдатами на свете, это в прическе; он не носит ни косы, ни буклей, которые настолько грязны и нездоровы, что приводят в отчаяние и разоряют солдат; их остриженные в кружок волосы можно мыть и чесать каждый день (Однако, необходимо признать, что если при этом выигрывают по отношению к удобству, в то же время теряют по отношении к внешности. Солдат с остриженными в кружок и не напудренными волосами слишком походит на крестьянина. Я был поражен этою разницею в 1795 году. Когда я прибыл принимать Малороссийский гренадерский полк, то один батальон этого полка был расположен в Дубно вместе с одним батальоном Орловского полка; этот последний батальон, одетый во все новое, был великолепен, мой же оборван и очень не красив и, однако, он выглядел лучше единственно потому, что солдаты были причесаны. Это был единственный полк в армии, имевший прическу; но фельдмаршал Румянцев, бывший его шефом, чрезвычайно любил прусскую прическу и прусскую форму. [(1826 г.). Из этого видно, что в то время, когда я писал заметку, глаза мои, привыкшие к бывшим тогда в употреблении смешным прическам, не могли еще свыкнуться с принятою с недавних пор формою. Теперь же мне даже невозможно понять, как могли мы в продолжение столь долгого времени подчиняться мучению и заставлять себя завивать, помадить и пудрить свои волосы и терять таким образом ради такого смешного занятия по два часа каждый день.

Павел I восстановил старинные прически и привел этим в отчаяние всю свою армию. Александр возвратился к прежней русской форме, принятой теперь во всеобщее употребление.]). [147]

Этим обмундированием обязаны князю Потемкину; он был настолько умен и благоразумен, что принял этот проект, составленный одним из его подчиненных, и русский пехотинец обязан ему за это вечною признательностью (Необходимо целое столетие на то, чтобы наилучшие установления были везде приняты. Я не постигаю, почему все европейские войска не примут русской формы. В 1785 году военный совет во Франции хотел дать ее хотя части войск, но дороговизна кожи во Франции была причиною непринятия этой формы.). Но обмундирование это совсем не подходит для тяжелой кавалерии, как я скажу об этом ниже.

Офицеры одеваются не так, как солдаты, что представляет большое неудобство потому, что неприятельские егеря узнают их по платью и стреляют преимущественно в них; это испытали во время войны с Турциею, и князь Потемкин приказал офицерам, как по этой причине, так и ради экономии, носить куртки и шаровары из толстого сукна и скроенные по образцу солдатских.

Ни в какой службе офицер не подчинен менее точности формы, как в России ((1826 г.). В настоящее время строгость в точном соблюдении формы одежды доведена до крайности. Павел изменил кокарду; теперь она трехцветная; удивительно, что белые кокарды были заменены почти в одно и то же время и деспотом, и республиканцами.). Ни покрой, ни цвет, ни форма одежды не сходны между собою. Не только каждый полк, но даже и каждый в нем офицер придерживается своего правила; офицеры безразлично носят длинные или короткие мундиры, белые или цветные жилеты, вышитые галстухи, шаровары всевозможных цветов, шапки или шляпы, и в таком виде являются к своим начальникам и даже часто в главную квартиру. Они очень дорожат этим разнообразием; особенный же образец изящества для русского офицера составляет круглая шляпа, à l’anglaise, которую они носят по преимуществу.

Казна дает русскому солдату только муку и крупу в достаточном количестве, и он может употреблять ее по своему усмотрению; в мирное время в казармах, в лагере и т. п. солдаты сами пекут себе хлеб; во время похода бывает, то же, если есть на это время. Солдат пользуется для этого печью, которую сам же устраивает в земле.

Маркиз де-Сильва, пиемонтец, написавший очень хорошую книгу о тактике и сам служивший с русскими, так говорит о пище русского солдата:

«Нет ни одного солдата, которого бы легче было кормить, чем русский; он сам месит и печет свой хлеб в печах, устраиваемых им же в земле, когда ему доставляют муку; если же [148] продовольствие состоит из сухарей (ржаные, очень черствые и черные сухари), то он разрезает их на маленькие кусочки, величиною с орех и считает их для себя еще лучшим кушаньем и приготовляет из них похлебку с различными овощами. Эти ржаные сухари, хотя немного и кислые, на вкус нисколько не неприятны; сверх того, они очень питательны, не крошатся и сохраняются очень долго. Русский солдат настолько привык к ним, что сладкий пшеничный хлеб, как утверждают, ослабляет его. Хотя русские и любят крепкие напитки, до они легко обходятся без них и не жалуются, когда их нет; они совершали походы, не получая ни пива, ни водки».

Императрица отлично знает, что чиновники, во время своей службы, иногда имеют средства обходиться без жалованья, и что то, которое она дает им, как военным, так и гражданскими чинам, никоим образом не хватает на их содержание.

Русские солдаты, как я уже сказал, имеют, чего нет ни у одного солдата в Европе — свою собственность. Эта собственность называется артелью; она составляется из суммы, получаемой от экономических продовольственных денег за зимнее время, о которых будет сказано в главе о доходах полковых командиров, и из удерживаемых у солдата, с его согласия, половины или трети его жалованья; эта сумма находится на руках четырех старых солдат каждой роты, избираемых остальными солдатами и называемых артельщиками; сумма эта составляет общую собственность роты и в нее ни ротный, ни полковой командиры ни под каким видом не должны вмешиваться. На эту сумму покупают небольшие повозки, в которые запрягают по две или по три лошади, и которые служат в походе для перевозки солдатского багажа, для принятия больных или раненых. Часть этой суммы употребляют также во время лагерного сбора на покупку мяса, овощей и пр., так как казна, как сказано уже выше, отпускает только ржаную муку и крупу.

Остаток суммы остается на руках у артельщиков и в полках, хорошо управляемых, в которых полковые и ротные командиры не обманывают солдата и не удерживают у себя части продовольственных денег, каждый солдат имеет независимо своей части в повозках, лошадях и пр., восемь или десять рублей, вложенных в артель. Товарищи наследуют после умершего, если только он не завещает свою часть другу или родственнику.

Из этого видно, что учреждение это представляет много выгод; оно предоставляет солдату известную собственность, поддержку, занятие, удовольствие. Не возможно себе представить, до какой степени привязаны солдаты к своим лошадям и насколько они любят [149] ухаживать за ними и кормить их. Сверх того солдат, в случае желания дезертировать, бывает заинтересован и иногда удерживаем от этого опасением лишиться восьми или десяти рублей, вложенных в артель; эта же мысль о собственности заставляет защищать с ожесточением повозки, когда они подвергаются неприятельскому нападению. Наконец, в случае крайней нужды, артели эти могут предоставить средства начальникам; но эта статья весьма деликатного свойства. Офицер, который бы позаимствовался в артели без согласия на то солдата или тот, который не мог бы возвратить взятой из нее в долг суммы, был бы разжалован (В 1796 году в Польше, когда полки оставались 11 месяцев без получки ни жалования, ни продовольствия, полковые командиры были вынуждены, для содержания лошадей своих полков, позаимствоваться в артелях. Я занял от четырех до пяти тысяч рублей у двадцати рот моего полка. Солдаты не только согласились на это, но большая часть рот прислала мне денег больше, чем я просил, и отказалась от моих заемных писем. Когда мне заплатили, я в точности выполнил мои обязательства. Но многие полковые командиры играли на полученные деньги, проиграли их и не уплатили артелям.).

Но с другой стороны артели эти представляют некоторые неудобства; они отнимают у фронта по меньшей мере по восьми солдат с роты, обременяет армию огромным количеством лошадей и повозок (Мой полк, состоящий из 5 батальонов, имеет артельных около 360 лошадей и до 70 повозок.) и, наконец, способствует грабежу (солдаты, зная, куда спрятать похищенные вещи, воруют обыкновенно у крестьян фураж для своих лошадей). Это последнее настолько укоренилось в артели, что первым делом солдат, когда они располагаются на квартирах, это красть сено и овес, сносить их к своим ротным командирам и таким образом устроить у него свои магазины (Не одни только солдаты кормят таким способом своих лошадей. Я утверждаю, что в Польше большая часть офицеров употребляла своих солдат для добывания себе фуража тем же дешевым способом. Многие полковые командиры содержали с таким же удобством своих полковых лошадей. Я никогда не забуду той откровенности, с которою командир Орловского пехотного полка, Степан Голицын, ответил по поводу этого графу Станиславу Мнишек. В 1795 году он стоял с полком в имениях этого магната и приказал украсть у него восемь стогов сена. Граф Мнишек уличил его в этом и явился к нему жаловаться на него же;. Голицын сознался и сказал ему: «Я вам возвращу его, но прикажу украсть сена у других». — «Если так, возразил граф, то оставьте его у себя; я богат; вы же разорите бедняка». Затем они отправились вместе обедать, напились и сделались закадычными друзьями.). Экспедиции эти производятся по ночам или в снежную погоду и обыкновенно под [150] начальством унтер-офицера. Однако, сопоставляя преимущества с неудобствами, я нахожу, что артели более полезны, чем вредны.

Каждый русский полк представляет собою как бы отдельную маленькую армию, потому что он тащит за собою все, что необходимо на войне, эта общая поклажа называется обозом , и он был бы прекрасным учреждением, еслиб не был слишком значителен и предметом бесконечных злоупотреблений. Он необходим в Молдавии и даже за Дунаем, в степях, но был бы совершенно бесполезен в Германии.

Каждый полк имеет так называемое казначейство (склад, мастерские). Это общая мастерская, состоящая в ведении офицера, в которой должно быть 20 мастеровых (их часто бывает более 200,в особенности в то время, когда одевают полк). Эти мастеровые беспрерывно заняты постройкою и починкою полкового обоза, церкви, палаток и пр. и еще более постройкою повозок, экипажей, изготовлением мебели и разных дорогих безделушек для полкового командира. В этих мастерских можно найти всевозможного рода мастеровых, начиная с плотника и кончая гравером; русский полк это — подвижной город.

Самый мрачный лабиринт канцелярии самого занятого прокурора не совмещает в себе более переписки и не скрывает в себе столько мошенничества, как канцелярия русского полка, в которой тридцать писарей заняты день и ночь. Независимо дневных приказов, из которых ни один не отдается словесно и записываемых, по приказанию полкового командира, в книгу и с которых снимаются копии для всех рот, есть еще 13 книг, рассылаемых военною коллегиею за ее печатью и скрепленных ею по листам. Одна из этих книг предназначена для записывания жалованья, другая — провианта, третья для казначейства и пр.; в них записываются приход и расход всякого предмета и два раза в год все офицеры подписывают их в удостоверение того, что все было доставлено и израсходовано правильно. В случае недовольства офицеры могут отказать в своей подписи и в таком случае сильно затрудняют полкового командира; но подобные случаи бывают редко; обыкновенно застращенные или подкупленные своими начальниками офицеры подписывают, не читая; если же они и придираются к тем, которые позволяют себе слишком большие злоупотребления, то часто лишь для того, чтобы сорвать какую-нибудь подачку, после чего делают все, что от них желают.

Эти предосторожности и эти подписи делают офицеров ответственными и должны были бы останавливать злоупотребления; но, напротив того, они лишь поддерживают и увеличивают их. Отдавая под суд полкового командира, приходилось бы судить и всех [151] офицеров; предпочитают никого не подвергать наказанию, и все остаются безнаказанными.

Замечу еще, что не существует страны, в которой было бы столько предосторожностей против злоупотреблений, как в России, и ни одной, где бы их совершалось столько. Это множество бумаг, необходимость беспрерывно писать и считать делают из полковых командиров настоящих прокуроров; храбрый же начальник и хороший офицер, но умеющий лишь сражаться и хорошо предводительствовать своим полком против неприятеля, считается в России очень дурным полковым командиром.

За исключением Петербурга и некоторых крепостей, русские войска совсем не имеют казарм; они стоят лагерем и производят учения в течение четырех месяцев в году с 15 мая по 15 сентября; остальное же время расположены по деревням. Начальник назначает полку уезд; полковой командир, со штабом, музыкантами, канцеляриею и мастеровыми, занимает город или деревню, а затем назначается каждой роте по нескольку деревень. Ротный командир поселяется или в богатой усадьбе, или в доме какого-либо дворянина помещика или священника (Подобные вещи происходят в Польше и Малороссии, но в Великороссии этого не бывает.) и размещает своих солдат у крестьян, у которых они и проживают, как мелкопоместные дворяне, не обязанные никаким сбором, никакою службою, за исключением тех случаев, когда им приходится содержать караулы у квартир полковых командиров или генералов.

Солдат, помещенный таким образом у крестьянина, мог бы сделаться его другом, мог бы помогать ему в его работах и взамен этого пользоваться от него хорошею пищею, хорошим обращением и жить с ним совершенно счастливо, и это иногда случается, в особенности в Великороссии, где крестьяне богаты и так же горды и смелы, как и солдаты, которые, не смея слишком дурно обращаться с ними, находят более для себя выгодным жить с ними в ладу. Но в Малороссии, в завоеванных областях и в особенности в Польше, русский солдат является бичом своего хозяина: он распутствует с его женою, бесчестит его дочь, выгоняет хозяина из его же постели и иногда даже из его же дома, ест его цыплят, его скотину, отнимает у него деньги и бьет его беспрестанно (Положение каждой деревни в Польше с 1791 по 1796 год, когда я пишу эти записки, такое же, какое было и в Молдавии в продолжение всей войны, и похоже на город, взятый приступом.).

Крестьянин обязан доставлять солдату лишь место для постели [152] и солому. Солдат должен кормиться сам тем, что отпускает ему казна; но обычай одержал верх, и крестьянин кормит солдата вместе с собою и позволяет ему его муку или продавать, или получать деньгами; если он ему отказывает в этом и если это случается в Великороссии, где солдат не смеет употреблять над ним насилия, то последний придумывает тысячу ухищрений, чтобы склонить его на это; он производит по ночам ученье, днем командует, беспрестанно кричит, и в конце концов крестьянин, утомленный докучливостью солдата, кормит его даром под условием, чтоб он перестал относиться с таким усердием к службе. В Польше солдат не берет на себя столько труда; он берет все у крестьянина и, если этот последний жалуется, бьет его; это более удобно; он не оставляет ему ни хлеба, ни говядины, ни яиц, приказывает все подавать себе, держит открытый стол, приглашает своих товарищей и разыгрывает из себя большого барина. Я знал одного сержанта, который два раза в неделю угощал у себя обедами, а другого, который, имея 5 или 6 домов в своем распоряжении, взял из них все тюфяки и все подушки и соорудил себе из них постель, достигавшую до потолка.

Солдат должен занимать только один дом; по закону же их должно помещаться в каждом доме два или три; но для доходов ротных командиров и для облегчения крестьян, каждому солдату отводят два, три или четыре дома, в которых он и живет по очереди.

Что довершает разорение крестьян, так это множество повозок, которые берут себе и офицеры и солдаты то для своих надобностей, то для своих удовольствий. Каждый офицер всегда имеет в своем распоряжении и для услуг своих друзей, для прогулки или для поездок в штаб, пять или шесть тележек, которыми он беспрестанно пользуется и за которые никогда не платит. Он заставляет их ждать по два и по три дня на своем дворе, не кормит ни лошадей, ни хозяев, загоняет первых и бьет последних. Солдаты, желая прогуляться, пользуются теми же средствами; таким образом можно утверждать, что каждая деревня теряет чрез это в одну зиму множество лошадей, а крестьяне теряют много своей работы (Повторяю здесь еще раз, что с великоруссами нельзя проделывать таких шуток.).

Но в этом заключаются лишь незначительные проявления обыкновенной распущенности, которые происходят вообще повсюду, в полках наиболее дисциплинированных; другие же полки производят повальные грабежи и открытые притеснения, в десять раз худшие, чем те, о которых я только-что говорил. Например один ротный командир приказывает доставлять себе каждую неделю с каждой [153] деревни контрибуцию, продает ее в ближайшем городе и таким образом доставляет себе в зиму от 400 до 500 рублей дохода. Иногда он устраивает облавы и целые охоты, для которых пользуется всеми крестьянскими лошадьми, и т. п.

Однако, так как в России нет недостатка в хороших законах, то в ней существуют и весьма строгие законы по отношению к поведению солдат. Так например каждый месяц и перед выходом из мест квартирования, должны собирать крестьян, опрашивать их о их претензиях и отбирать от них подписки; если они довольны (что бывает редко), то они выдают их вполне охотно, ничего не требуют, и солдатские провиантские деньги частью поступают в артель, а частью в карманы полкового и ротных командиров. Если же крестьяне недовольны, их поят вином, заставляют плясать, напаивают, их ласкают, и они подписывают. Если же, несмотря и на все это, они отказывают подписывать, то им угрожают, и они кончают тем, что умолкают и подписывают.

Если жалобы таковы, что их невозможно затушить, то входят в соглашение с помещиком или капитан-исправником; этот последний должен бы быть защитником крестьян, но он всегда держит сторону полковых командиров, которые или платят ему, или делают подарки. Он принимает на себя труд смягчить крестьян или затушить их жалобы и выдает общую подписку.

Если насилия зашли слишком далеко, то военный начальник и губернатор предписывают произвести дознание, а затем заминают дело теми средствами, которые имеют могущественную силу повсюду и в особенности в России; или же его затягивают на долгое время. Короче сказать, крестьянин никогда не пользуется ни спокойствием, ни правосудием, ни справедливостью ((1826 г.). Большая часть этих злоупотреблений искоренена, но, к несчастью, существуют еще некоторые, и они составляют весьма тяжелое бремя для крестьян.).

Везде жалуются на злоупотребления, и выводимое отсюда заключение неблагоприятно для характера русской нации. Я знал об этих насилиях, сокрушался о них, часто делал большие усилия, чтоб остановить их; но я удивлялся, что они не были еще значительнее и что можно было с такою легкостью возвращать под тяжелое и строгое иго дисциплины солдат, привыкших к своеволию во время стоянок по зимним квартирам. Пусть расставят французских солдат по деревням, без сборов, без учений, без надзора, без офицеров, иногда даже и без унтер-офицеров, и тогда увидят, не придется ли стране также жаловаться. [154]

Я был полковым командиром во Франции и знаю, что при значительном числе офицеров и унтер-офицеров, втрое большем, чем их существует в России, при трех сборах в день, при обнесенных стенами и запертых на замок казармах, постоянной службе, при обязательстве возвращаться домой и ложиться спать с закатом солнца, мне стоило большого труда сдерживать моих солдат, а я при этом пользовался еще поддержкою моих офицеров, которые вполне разделяли мою склонность к порядку и дисциплине; между тем в России офицеры зачастую оказывают поддержку солдатам в их склонности к беспорядку и своеволию.

Говорят и постоянно повторяют, будто в прежнее время побеги были неизвестны в России, хотя князь Репнин уверял меня, что они были громадны в 7-летнюю войну; они сделались редкими до войны 1786 года. Теперь они довольно обыкновенны, менее, однако, чем в Пруссии и во Франции, но больше, чем в Англии. Число их изменяется, смотря по расположению полков. Те из полков, которые расположены на австрийской и прусской границах, теряют людей гораздо больше, чем остальные.

Наказанием для русских солдат служат побои; но от них они не делаются ни менее храбрыми, ни менее верными; однако, существуют предрассудки, которые следует уважать, если нельзя их уничтожить. Мнение, по которому французские солдаты почитали себя обесчещенными, когда их касалась палка, принадлежит к числу этих предрассудков; им не следовало пренебрегать, и в этом не замедлили раскаяться.

В Австрии солдат бьют в такт и с такою силою, что солдат, получивший 50 палочных ударов, отправляется в госпиталь. В России дают удары тысячами, но иногда так легко, что последствия их бывают более устрашающие, чем прискорбные; иногда же они также ужасны. Наказание это производят унтер-офицеры с помощью небольших прутьев, которые они почти всегда носят с собою и которыми работают с такой быстротою, что их можно принять за камердинеров, выбивающих пыль из платья; дают от 2 до 300 ударов за ошибку на ученье и иногда мастера (а такие есть и в России, как и во Франции) наказывают целый взвод.

Я часто видал, как подобные негодяи, вышедшие из гвардии, распивая чай пред своею палаткою, забавлялись тем, что били, без всякой причины, целую дюжину людей ради своего маленького развлечения. Однако, этот род развлечения немного уменьшился в России с князем Потемкиным. В прежнее же время не проходило месяца без того, чтоб несколько солдат не умирало под ударами из-за каприза начальников или ротных командиров. Но, по [155] распоряжению князя Потемкина, впали в противоположную крайность; он так покровительствовал солдатам, что от этого сильно пострадала дисциплина. Я весьма далек от того, чтобы быть сторонником совершавшихся жестокостей, но строгая и точная дисциплина вполне необходима в России и даже везде ((1826 г.). До Потемкина и в особенности при Румянцеве строгость русских полковых командиров и офицеров была доведена до самой ужасной степени жестокости, в особенности в полках мастеров, желавших сделать танцоров или вольтижеров из бедных крестьян, которых приводили к ним в качестве рекрут. Тогда говорили один из десяти; это означало, что из десяти рекрут удается образовать одного сообразно приказаниям полкового командира, а девять ранее года умрут под палкою. Я видел, как давали до 500 ударов за пустую ошибку, сделанную на ротном ученье. Император Александр приказал смягчить эту жестокость; однако, много еще офицеров позволяют себе их каждый день и даже гвардейцы являются, быть может, более, чем при Екатерине, жертвами строгости своих начальников; но за то они вышколены до такой степени совершенства, что понять это можно, только увидев их собственными глазами.

В 1794 году я видел в Смоленском драгунском полку, во время ученья пехотному строю, как по условленному знаку полкового командира полковника Чичерина, музыка играла польский, а все солдаты танцевали его. Самым ужасным из этих жестоких чудовищ, виденных мною в России, является Василий Л-ъ, долгое время командовавший моим полком; этот человек был настоящий убийца, трус на войне, пед-ст и картежный шулер. Он убил свою первую жену, урожденную княжну Голицыну; я приказал выслать его из моего полка и отдать под суд; но он не понес никакого наказания. В настоящее время он генерал-лейтенант и обладатель очень большого состояния, которое он выманил у своей жены прежде, чем убить, и спокойно живет в Москве. Это может удивить тех, которые не знают, что он самый выдающийся и лучший капрал в армии.).

За побег закон определяет смертную казнь, но так как в России никогда их не казнят, то ее для солдат заменяют тем, что прогоняют от 2, 3, до 10 или 12 раз сквозь строй чрез 1.000 человек под ударами шпицрутенов. Обыкновенно восьми раз достаточно, чтобы добить до смерти, и подобное наказание определяется только за преступления.

Однако, у меня в полку есть один солдат, который за убийство в Молдавии прошел 14 раз и остался жив, хотя приговорившие его к этому истязанию не имели подобного намерения.

Ни один солдат в мире не обладает таким талантом строить землянки или дома из дерева и тростника с таким искусством и быстротою, как русский. В зимних лагерях и в пустынных равнинах Бессарабии, где нет жилищ, русские солдаты сооружают [156] удобные, приятные и теплые города. Я видел в Молдавии у генералов настоящие дворцы, воздвигнутые или вырытые в земле с необыкновенным искусством. Русские солдаты, привыкали в обращении с топорами, когда еще были крестьянами, все превосходные плотники и с помощью одного только топора производят тонкие и изящные работы из дерева.

Я заметил, насколько русские любят пение; поэтому каждый полк, каждая рота имеют песенников, которых призывают, чтобы почтить гостя, позабавить начальника или отпраздновать праздник. Они составляют в полку отдельную команду и, чем больше их имеют, тем больше этим хвастаются. У меня в полку их более 300. Всякий раз, как я принимаю у себя какого генерала, я устраиваю для него концерт, то-есть оглушаю его при помощи 300 горланов, которые орут ему прямо в уши во все горло, в заключение сокрушаю ему барабанную перепонку духовым оркестром.

Все, что только можно представить себе преувеличенного о количестве кладей в русской армии, настолько мало будет приближаться к истине, что я боюсь представить описание его, которое способно возбудить подозрение в моей правдивости. Я ограничусь тем, что скажу, что многие сержанты имеют по одной и даже по две кибитки, что один подпоручик моего полка имел их шесть и 18 лошадей, что багаж графа Разумовского, который не был самым значительным в армии, состоял из 43 экипажей, и что все это следовало за полком. Таким образом, за отрядом в пять батальонов, в 1.800 человек под ружьем, следует 500 повозок и около 1.500 лошадей. Можно представить себе, какие замешательства, злоупотребления и грабежи происходят от подобного обоза ((1826 г.) Со времени императора Александра русская армия признала за образец французские войска времен революции, которые имеют наименьшие обозы. Пехотные офицеры и при том даже в гвардии, состоящей преимущественно из сыновей вельмож или богатых людей, носят на спине в ранце весь свой багаж. Генералы имеют лишь по два или по три экипажа, полковые командиры по одному, и армия сделалась самою подвижною в Европе.).

Русская кавалерия состоит из тех же людей, что и пехота, даже еще более отборных, более сильных, более высоких и таких же храбрых. Русские лошади сильны и здоровы. Между тем русская пехота превосходна, а кавалерия отвратительна. Причины этого весьма просты, вот они:

1) Кавалерия никогда не упражняется. Я весьма далек от того, чтобы по отношению к пехоте разделять смешное восхищение к тем [157] aligneus d’Esplanade, которые отличаются лишь тою только заслугою, что бесполезно мучают солдат, к тем искусникам, которые, чувствуя свою несостоятельность для существенных сторон военного дела, полагают, что вся суть военного искусства заключается в пустых, настолько же нелепых, насколько и бесполезных мелочных подробностях.

Зимою в кавалерии можно производить лишь одиночные упражнения в манеже, а манеж — вещь почти неизвестная в русской кавалерии. Летом лошади находятся на пастбищах, и по этой причине кавалеристы не объезжают и не учат их.

2) Лошадей дурно кормят; им дают сено и овес только в известное время года. Эта пища не дает им ни силы, ни здоровья; зимою им иногда дают лишь часть установленной дачи овса; полковой командир удерживает в свою пользу часть этой дачи, а другую часть ее часто удерживает командир эскадрона. Сверх того, так как лошади размещаются по деревням, часто отдаленным одна от другой, то полковой командир, еслиб даже и желал, не в состоянии следить за своими подчиненными. Лошади эти, которых кормят подобным образом, не способны совершать длинных переходов и еще менее производить продолжительных атак, не обладая ни силою, ни дыханием, ни привычкою к огнестрельному оружию. Они вовсе не обладают тем быстрым разбегом, тою стремительною силою, тою быстротою движений, которыми должна отличаться кавалерия и которые часто дают ей возможность решать участь сражения.

3) Русские кавалеристы едва умеют держаться в седле; это лишь крестьяне, ездящие верхом, а не кавалеристы, да и как они могут сделаться ими, когда в течение всего года ездят верхом всего 5 или 6 раз.

4) На полковых командирах лежит обязанность ремонта и покупки лошадей, которые не должны служить более известного времени, но полковые командиры иногда увеличивают этот срок вдвое и втрое, и вследствие этого их старые и изнуренные лошади не имеют ни ног, ни зубов.

5) Еслиб даже русские кавалеристы и приобрели навык в верховой езде, то они все-таки никогда не могут иметь самоуверенности, так как кирасиры (никогда не носящие кирас) и карабинеры, равно как и легкая кавалерия, имеют гусарские седла и обуты в короткие сапоги, что не дает им ни посадки, ни выправки.

6) Русские кавалеристы никогда не упражняются в сабельных приемах и едва умеют владеть саблею.

7) Все лошади, без исключения, дурно взнузданы, вследствие чего, [158] если лошадь закусит удила, то всадник не может остановить ее и ни в каком случае управлять ею.

8) Наконец, я полагаю, что в России достаточно быть кавалерийским офицером для того, чтобы не уметь ездить верхом (Вообще, за исключением казаков, которые превосходно ездят верхом по-своему, нет страны, где бы ездили хуже верхом, чем в России; между тем прекрасная конюшня составляет весьма распространенный предмет роскоши. Вельможи, полковые командиры имеют обыкновенно громадное количество превосходных лошадей турецких, арабских, английских, польских, за которых они платят очень дорого, часто их осматривают, но никогда на них не ездят.). Я знал лишь четырех полковых командиров, умевших ездить верхом на своих лошадях: Василия Чичерина, Владимира Чевкина, Алексея Мелиссино и Чесменского. Полковник Алексей Секутьев признавался мне, что когда ему следовало ехать верхом во главе своего полка, то он охотно дал бы десять рублей за то, чтобы быть избавленным от этого. Если все они не настолько откровенны, то они, по крайней мере, настолько же искусны; в России большая редкость, если кавалерийский офицер едет верхом, чтоб сделать визит или совершить прогулку (В 1795 году кирасирский полк военного ордена проходил в 15 верстах от Дубно, в котором я стоял с своим полком. Герцог Ришелье, сверх-комплектный полковник этого полка, отправился верхом, чтоб посетить меня; такое необыкновенное решение и такой сверхъестественный труд привели его бригадира, Михаила Миклашевского, и остальных офицеров его полка в общее и в то же время комическое изумление. Ни как не могли понять, как мог полковник дать себе труд проехать пятнадцать верст верхом для того, чтоб повидать своего друга и как он не взял с собой двух или трех колясок и столько же кибиток, потому что именно таким способом путешествуют эти господа.).

Во время походного движения (Оставляя это место автора нетронутым, редакция не может не заметить, что автором наложены слишком густые краски. Здесь не место входить в подробности, но можно указать, что уже в семилетнюю войну наша кавалерия с успехом боролась против кавалерии Фридриха II.) полка, его ведет один из старых подчиненных майоров; остальные же начальники едут в своих экипажах с своими любовницами.

Вот злоупотребления, делающие русскую кавалерию столь мало достойною уважения. Исправьте эти злоупотребления, покажите пример на нескольких полковых командирах, заставьте остальных быть честными людьми, измените форму и в особенности конское снаряжение, заставьте кормить лошадей, и в два года русская кавалерия сделается одною из лучших в Европе ((1826–1827 гг.). Что и случилось, произошел полный переворот, состоялись все указанные здесь перемены, и в настоящее время русская кавалерия действительно является одною из лучших в Европе. Русские офицеры настоящие ездоки, и между ними есть много даже кавалеристов (что совсем не необходимо и может быть даже неудобным на войне). Иногда ездок умеет сдержать свою лошадь в то время, когда ей следовало бы позволить нестись. Принц Генрих Прусский, увидав маневры французского корпуса жандармов, составленного, обученного и командуемого г. д'Антишаном, сказал: «это слишком», и он был прав. Красота кавалерийских лошадей сделалась в России слишком роскошною и, осмелюсь сказать, даже неприятною. За лошадь платят от 400 до 500 и даже до 1.000 рублей. Лошадей этих слишком хорошо кормят, слишком хорошо холят и отводят им чересчур хорошее помещение, почему они и страдают, когда им приходится стоять на бивуаках и переносить лишения. Л не говорю уже о кирасирских лошадях; эти полки должны быть спрятаны в ящик и выходить оттуда лишь для одержания победы в сражении, что случается один раз во сто лет. Но лошади легкой кавалерии должны быть приучены переносить великие непогоды во всех климатах и закалены в трудах, а они к этому не способны. Таким образом видно, что если в настоящее время русская кавалерия и грешит в чем-нибудь, то это излишним совершенством. Теперь она самая искусная в маневрировании, чем какая-либо другая кавалерия в Европе, и образование офицеров и солдат стоит на одном уровне с ее красотою и выправкою. В последней войне против Наполеона она отличилась так же, как и пехота, и в настоящее время ни в чем ей не уступает; однако начальников ее можно упрекнуть в слишком большой заботливости, которую они проявляют по отношению корма своих лошадей. От этого иногда страдает быстрота экспедиций. Командир кавалерийского полка не может устоять против стога сена, который попадается ему на дороге.). [159]

Много говорят о доходах русских полковых командиров; но (за исключением России) не знают, в чем они заключаются; я подробно и вместе с тем откровенно и точно расскажу об них.

Самый значительный доход получается от содержания лошадей. В течение известного времени года, когда их держат в конюшне, казна должна доставлять корм для них натурою; но обыкновенно по приказанию начальника или с его согласия провиантские комиссии, чтоб избавить себя от труда производить закупки, отпускают полковым командирам деньги на сено и овес по цене, несколько высшей против цен, существующих в местах, где они находятся, и кроме того платят им за провоз до места расположения конюшен.

Полковые командиры стараются купить по цене меньшей, чем та, по которой им отпускают, а доставку производить на своих собственных лошадях; к тому же овес — это роскошь, которую не соблюдают по отношению к упряжным лошадям, а в случае крайности возможно уменьшить и число установленных казною запряжек, и [160] таким образом можно иметь на 40 или 50 лошадей меньше числа, определенного законом (Если полк квартирует в такой местности, в которой командир его может в 24 часа и в случае непредвиденная похода купить 200 и 300 , упряжных лошадей, то он может не иметь в полку этого числа, и тогда доходы его громадны.).

Этот доход зависит от местности, в которой стоит полк к от цены на фураж; однако он может быть определен в 5 тысяч рублей для егерского батальона, в 8.000 для пехотного полка и в 15.000 для гренадерского полка.

Эти доходы представляют некоторые неудобства в пехоте, так как дурно кормленные лошади погибают или остаются на пути во время усиленных осенних или зимних переходов; но такие случаи редки и полковой командир может почти везде купить лошадей, если у него недостает их; за то в кавалерии эти же доходы пагубны потому, что они ложатся на эскадронных лошадей, которые, будучи лишены корма и упражнений, не в состоянии вынести похода и производить атаки (Некомплект лошадей представляет еще более нетерпимое злоупотребление, и часто кавалерийский полк имеет на 300 лошадей менее определенного числа; но злоупотребление это доставляет командирам кавалерийских полков 25, 30 и даже 50.000 рублей дохода.), как я уже об этом заметил.

Полковые командиры не только стараются уменьшать число своих лошадей и отпускаемого им рациона, но изыскивают еще средства увеличивать определенную цену фуража. Капитан-исправники и городничие (начальники городов) обязаны ежемесячно сообщать о существующих рыночных ценах, и на основании их главнокомандующий определяет цену, которую должны получать полковые командиры; но эти последние и комиссии (как я сказал уже выше) покупают снисходительность этих господ, и они удваивают и утраивают эти цены.

Эти доходы, хотя и общеприняты, являются настоящими мошенничествами, равно как и те, которые получаются от числа солдат, их обмундирования и пищевого довольствия.

1) Полковой командир, не донося верно о числе своих умерших и бежавших солдат, кладет их жалованье себе в карман в течение пяти или шести месяцев, а иногда одного или двух лет.

2) Требуемое полковым командиром из комиссий на обмундирование своих несуществующих солдат и два или три вершка, урезываемые им от солдат, находящихся налицо, составляют ему в скором времени целые склады сукна, холста, кожи и пр., которые служат ему для одевания своих собственных слуг, для обивки [161] своих экипажей, дли одолжения своих друзей или для подкупа городничих; или же наконец он продает их, когда количество их сделалось слишком значительным (Граф Иван Разумовский, мой предшественник по командированию Малороссийским гренадерским полком, при сдаче полка, продал сена на 10 000 рублей; я должен был потребовать от него эту сумму и сукно.).

3) Доход от пищевого довольствия солдат отвратителен, но громаден, он может достигать до 12.000 рублей в гренадерском полку. Из вышеизложенного уже видно, что крестьяне кормят солдат и, волею неволею, выдают квитанции; тогда полковой командир, вместо того, чтобы брать из провиантских комиссий муку и другие съестные припасы натурою, получает на покупку их деньги, как видно было уже выше, не покупает ничего, и из этих денег, которые причитаются солдатам, дает им только часть, а остальною делится с ротными командирами, которые, в свою очередь, делятся с фельдфебелями. Все они сообща обманывают солдат и скрывают от них действительно полученную цену. Иногда полковой командир входит в соглашение с солдатами, предлагая им какую-нибудь сумму, или грозя им, если они не принимают ее, выплатить крестьянам все, что им причитается. Этот доход очень преступен и очень опасен; если бы солдаты принесли на это жалобу, то полковой командир лишь с трудом мог бы выпутаться из такого дела.

Но если полковой командир, получив деньги на провиант, может купить его по более низшей цене и раздать его солдатам натурою, то доход этот весьма справедлив и не представляет, как и доход от фуража, никакой опасности.

Я присовокуплю здесь одно размышление, которое сначала покажется парадоксом, но которое, однако, представляется совершенно верным; оно заключается в том, что доходы этих полковых командиров (еслиб они были умеренны), далеко не будучи вредны для пользы службы, явились бы большою экономиею для военной казны и неоцененною выгодою для армии.

Казна отпускает:

1) На покупку упряжной лошади 12 рублей, а она стоит 25 или 30.

2) На постройку повозок восемь и двенадцать рублей, а они стоять 80 или 100 ((1826 г.). В настоящее время отпускают гораздо больше, но цена лошадей и экипажей также соразмерно увеличилась. Хорошая упряжная лошадь стоит теперь от 80 до 100 рублей, а повозка от 300 до 400.).

3) На содержание госпиталя, канцелярии и пр. четвертую часть того, что необходимо, и полковой командир покупает все и [162] удовлетворяет все потребности из своих доходов. Казна требует от него все, а иногда и более, чем бы следовало; но знают, что из за этого он не подаст в отставку.

Если бы у него не было доходов, то он потребовал бы от казны действительную цену всякой вещи, и цена этой вещи была бы громадна. Наконец, полковой командир, отвечая за все, никогда не имеет права отговориться выступить в поход в 24 часа, если это прикажут. Все доводы, которые могли бы внушить ему неохота и лень, оказались бы недействительными, он не смеет ослушаться, выступает в поход и прибывает на место назначения, иногда с трудом, но все-таки прибывает. Если он теряет лошадей, то теряет своих и покупает других; если они были казенные, то он покажет, что их погибло вдвое, донесет, что повозки поломались, пошлет жалобы на комиссионеров и пр. и будет стоять на месте. Сверх того, если казна принимала бы на себя покупку всех этих предметов, она возложила бы это поручение на чиновников провиантских и обмундировальных комиссий, а я говорю и еще раз повторяю, что из всех воров, рассеянных по земле, эти чиновники самые наглые и самые ненасытные.

Наконец, незначительность содержания русских офицеров физически не позволяет им существовать, и были бы вынуждены удвоить их жалованье, если бы не знали, что полковые командиры часто помогают им и кормят их.

Таким образом, в России необходимо и даже выгодно для правительства, чтобы полковые командиры имели доходы для содержания своих полков и своих офицеров, но если доходы превышают 6 тысяч рублей в егерском батальоне, 10 тысяч в пехотном полку и 15 тысяч в гренадерском, и, наконец, 25 тысяч в кавалерийском, то они становятся злоупотреблениями.

Однако, доходы эти в том виде, в каком они существуют, хотя и оправдываемые необходимостью и обычаем, внушают иностранцу на первых порах отвращение, которое всегда и везде возбуждает ложь и воровство, но, мало по малу, благодаря примеру, щекотливость притупляется, и привыкают не краснеть уже более за эти доходы, почитая их вполне необходимыми.

Часто говорили, что русский полковой командир является величайшим вельможею в Европе, и были совершенно правы; после положения главнокомандующего, я не знаю другого в военной среде, которое можно было сравнить с положением полкового командира в России: он неограниченный деспот, богат и уважаем в своем полку, заискиваемый и ласкаемый помещиками, в имениях которых находится, имеет 100 офицеров и несколько тысяч солдат в своем [163] распоряжении, обыкновенно многочисленную и превосходную музыку, все, начиная от мебели до английского экипажа на рессорах, не имеет никакого другого труда, как только приказывать, имеет к своем услугам 300 или 400 упряжных лошадей, которых он может размещать на подставах как для своего собственного пользования, так и для пользования своих друзей, и сверх того имеет возможность делать много добра. Он наслаждается прелестями деспотизма, приятностями изобилия, удовольствием, доставляемым уважением, и может прибавить ко всему этому счастью еще более ощутительное, заслуживать дань признательности; такое положение представляет рай на военном поприще.

Полковые командиры не только могут строить по своему вкусу обоз своих полков, но они изменяют и их экипировку и форму, и в этом отношении стараются превзойти друг друга своим безрассудством. Молодые богатые полковые командиры, приезжая из Петербурга, хотят наделить своих солдат своим изяществом и своими приятными манерами; другие, менее богатые, следуют примеру первых, и все, за исключением нескольких немцев, сохраняющих еще расположение своей нации к порядку и экономии, предаются страшным расходам и притом с таким бесстыдством, что даже те из них, которые не имеют ни малейшего клочка земля, держат открытый стол, содержат великолепные конюшни, изящную прислугу и по прошествии одного года имеют серебряные сервизы, роскошные экипажи, великолепный лагерь (Лагерем полкового командира называют собрание палаток, домиков (переносные дома, обитые внутри дорогими материями и в которых можно найти поставцы, мягкие кресла, диваны и другую мебель красного дерева), калмыцких кибиток (переносные жилища сибирских кочевых народов, сделанные из решетин, покрытые материями и имеющие конусообразную форму). Название лагеря нисколько не противоречит настоящему значению этого слова, так как предметы роскоши полкового командира занимают иногда более пространства, чем самый лагерь его полка.), прихлебателей и любовниц (Все офицеры в России имеют их и часто кончают тем, что женятся на них. Полковые командиры и начальники дают приданое за своими устаревшими любовницами и выдают их замуж за бедных офицеров.), одним словом — всю блестящую обстановку знатного вельможи. Содержание музыкантов, число которых достигает иногда до 200 и мундиры которых расшиты золотом и серебром, обходится в 10 или 12.000 рублей, а что касается до жалованья капельмейстеров, то они обыкновенно оплачиваются лучше генералов.

Эта роскошь (Я мог бы привести сотню примеров подобного рода, но ограничусь пятью из них, которые позволят судить как об остальных, так и недостаточной точности русского обмундирования.

1) Генерал Степан Апраксин, будучи командиром Киевского пехотного полка, расположенного в Петербурге, одел весь свой полк в тонкое сукно и нанял иностранцев лакеев, переодел их в солдат и расставлял их часовыми на наиболее посещаемых гуляньях, приказывая им распевать по-французски и по-итальянски для того, чтобы заставить думать, что солдаты его полка знали оба эти языка.

2) В 1795 году командир Козловского пехотного полка Иван Бибиков дал своему полку узкие шаровары, полусапожки со шнурками, короткие куртки, вышитые жабо и галстуки с черно-белыми бантами, а на киверах своих гренадер приказал поместить свой герб вместо вензелевого изображения имени императрицы, которое должно было быть на них.

3) Граф Финш, командир Гамбургского кирасирского полка, имел походный театр и труппу актеров, набранных среди солдат.

4) Бригадир Федор Апраксин, командир Кинбургского драгунского полка, возил в своем обозе громадное золоченое судно для того, чтобы давать на нем серенады проездом через реки.

5) Граф Лев Разумовский дал своему Малороссийскому гренадерскому полку кивера из медвежьего меха французского образца.), так настойчиво предписываемая обычаем и [164] природною склонностью русских к пышности и расточительности, поглощает все доходы полкового командира, и из них весьма немногие обогащаются и могут устроить свое дело так, чтобы подготовить возможность пользоваться плодами своих сбережений.


III.

Путешествия полковых командиров. — Военная жизнь знатного вельможи в России. — Полковые командиры никоим образом не образуют офицеров. — Что иногда должны переносить полковые командиры. — Сдача полков. — Вызываемые ею затруднения и споры. — Русские обер-офицеры. — Их состав и поведение. — Кадетские корпуса. — Гвардия, ее состав и злоупотребления. — Размышления господина Mailha о поведении и участи зубалтерн-офицеров в России. — Размышления о волонтерах и о находящихся в России иностранцах.


Когда путешествует русский полковой командир, то-есть когда он идет к одному из соседних помещиков или к другому полковому командиру, то можно подумать, что это какой-нибудь государь едет навестить другого. Самые скромные из них везут с собою своих любовниц, трех или четырех прихлебателей, составляющих их двор, пять или шесть офицеров, целый ряд повозок или колясок, пятнадцать слуг и пр. Приехав к своему товарищу, единственная вещь, которую он у него не видит, это его полк; садятся за стол, за игру; ликеры удивительные; закладываются десять банков в фараон, и в это же самое время полковые лошади на подножном корму, а солдаты поют, чтоб позабавить полковых командиров, и не производят учений. [165]

Я не знаю военной жизни, более приятной, чем жизнь знатного русского вельможи или человека, находящегося в фаворе (что в России одно и то же). В молодости своей он делает вид, что служит в гвардии, мундир которой носит и живет среди удовольствий в Петербурге, Москве или за границей; в 25 лет он делается полковым командиром и отправляется царствовать в свой полк и в провинции; в 30 лет он генерал; при первом же сражении, каково бы ни было его поведение в нем, он уверен, что получит награды, которыми осыпают всех этих господ, как храбрых, так и трусов, как способных, так и глупых. Он возвращается домой, украшенный орденами, а также обремененный и деньгами, и милостями, если хотя немного соблюдать экономию, и это он называет посвятить жизнь свою службе отечества ((1806 г.). Все вышеизложенное была сущая правда; но русский молодой офицер, который прочтет это описание роскоши и образа жизни полкового командира времен Екатерины, подумает, что он читает сказку из тысячи и одной ночи. До такой степени все изменилось в русском военном быте: обычаи, привычки, уставы, законы, нравы, что не хочется даже давать веры тому, что старые генералы, как они утверждают, видели своими глазами.).

Однако огромная власть русских полковых командиров не распространяется не только на назначение на должности, но даже и на представления к ним (преимущество, которое имели полковые командиры во Франции). Производство в чины делается или должно делаться ежегодно военною коллегиею или дивизионными начальниками, и сержанты производятся в офицеры по старшинству; полковой командир может только представлять сержанта единственно на должности адъютантов, квартирмейстеров и аудиторов.

Но если чиновники и в особенности полковые командиры имеют хотя и очень безнравственную, но зато весьма прибыльную выгоду от доходов, если они, наконец, скажем прямо, привилегированные и безнаказанные мошенники, которыми они вынуждены быть необходимостью, то они ради этой выгоды должны жертвовать своею честью и своею разборчивостью, все допускать, все сносить и не оскорбляться ни делаемыми им предложениями, ни получаемыми ими приказаниями.

Какое есть на свете государство, в котором властелин и начальники имеют право публично и даже в письменных приказах обзывать разбойниками самых почтенных по своему достоинству офицеров без права этих последних ни жаловаться, ни роптать? Это Россия. Я приведу тому лишь один пример.

В 1796 году фельдмаршал Румянцев, испуганный громадностью барышей полковых командиров и не имея ни возможности, ни [166] желания показать пример строгости, употребил против них очень коварную хитрость, и это средство послужило, может быть, лучше коварной злости его характера, чем положительное и строгое приказание.

Он представился, что не получил денег, необходимых на содержание армии, и приказал комиссиям прекратить платежи, а полковым командирам содержать самим свои полки и представить счет в том, что они издержат. Мы оставалась 11 месяцев без всяких получек, так как и я находился в числе этих несчастливцев; некоторые продали свои вещи или заняли под залог своих имений, другие позаимствовали у солдат, и все составили счеты, и надо признаться, двойные против того, что было действительно ими издержано. По истечении одиннадцати месяцев фельдмаршал разослал деньги и следующий приказ: «Получив повеление Ея Величества остановить преступное грабительство и воровство полковых командиров, предписываю, чтобы по всем предъявленным ими счетам было уплачено согласно прилагаемой при сем ведомости; при этом объявляю, что, никогда не изменяя раз мною приказанного, я не приму никаких представлений».

Он определил цену каждому предмету, и эта цена составляла одну треть того, что просили, в действительности меньше той, которая на самом деле была уплачена. Фельдмаршал хорошо знал, что, несмотря на оказанную нам действительную несправедливость, никто не посмеет ни жаловаться, ни требовать правосудия, которое бы открыло, что в России счета полковых командиров могут служить примером для счетов аптекарей всех наций; все смолчали и разорились.

Какая, говорю я, есть в Европе, за исключением России, страна, в которой бы главнокомандующие осмелился отдать подобный приказ? и в какой бы полковые командиры перенесли бы его?

Полковой командир теряет свой полк, когда его производят в генерал-майоры; он может оставить также и ранее, если желает и иногда делает это из расчета, но никогда по своей охоте. Когда оставляют свой полк, то сдают его другому полковому командиру или старшему после себя офицеру, эта сдача настоящей торг, настоящий опекунский счет, и ее можно сравнить лишь с осмотром кладовой лавки покупщиком и продавцом ((1826 г.). При сдаче полков происходит то же и в настоящее время; и теперь полковой командир, принимающий полк, даже еще более строг чем в прежнее время, так как вследствие строгости службы, он не имеет более ни надежды, ни уверенности оставаться долго на месте.). Так как полковой командир получает деньги на все, отвечает за все и все принадлежит ему, то он и должен сдать в хорошем состоянии и заплатить за то, чего нет или что в дурном виде. Немного треснувшая бляха на лядунке, [167] потерянный винтик в ружье представляют собою вещи, за которые полковник, принимающий полк, может потребовать денежную плату или замену их новыми вещами. Но главный пункт составляют лошади; они не должны быть старше 12 лет и должны быть в теле, сильны и пр., а так как обыкновенно половина их перешла за 20 или за 30 лет и не в состоянии более двигаться, то новый полковой командир требует за недостающих лошадей двойную цену против той, которую отпускает на них казна. Таким же образом он поступает и относительно повозок; все эти предметы способны вести к счетам, придиркам и пр. так, что обыкновенно проходит бесконечное время прежде, чем оба полковые командира придут к соглашению, а иногда они никогда к нему не приходят, и начальствующие генералы бывают вынуждены вмешиваться в дело. Полковой командир, оставляющий свой полк, ставит непомерную цену предметам роскоши или удовольствия, составляющим его собственность, например музыкальным инструментам, платью музыкантов, новым экипажам и пр. Полковой командир, принимающий полк, назначает всем этим вещам весьма низкую цену, или же совсем от них отказывается; но обыкновенно последний из них кончает тем, что несколько уменьшает свои претензии; желание командовать полком, надежда пользоваться доходами от него делают его менее требовательным и он принимает полк, принося некоторые жертвы.

С тех пор, как начальники и инспекторы сделались менее строги, а обычай освятил незаконные доходы, все полки, без исключения, находятся в дурном состоянии и, так как полковым командирам, при сдаче полков, приходилось бы много платить своим преемникам, то большая часть их сделалась бригадирами и, приближаясь к роковому моменту, когда они должны быть произведены в генерал-майоры, входят в соглашение с старшим после себя полковником, так как, благодаря другому новому и вредному злоупотреблению, в каждом полку есть по крайней мере два или три полковника, и говорит ему: «мне остается пользоваться еще два года, а вам два года томиться в ожидании потому, что я оставлю за собою полк, если вы не примете того, что я вам предлагаю; но примите мои предложения, и я сейчас же сдам его вам». Последний, чтобы скорее начать пользоваться полком, делает уступки, и бригадир выходить из затруднения, так как для него было бы гораздо труднее совершить сдачу полка, если бы он решился ожидать времени своего производства в чин генерал-майора потому, что тогда новый полковой командир не оказал бы ему уже пощады и потребовал бы от него более в виду того томления, которое ему пришлось испытывать в ожидании полка.

Время сдачи полков является также критическим моментом и [168] для тех полковых командиров, которые не отдали своим солдатам того, что им принадлежит потому, что солдаты, молчавшие до сих пор из боязни, получили теперь возможность жаловаться, и пользуются этим без малейшего стеснения; они все высказывают преемнику, первый долг которого состоит в том, чтобы опросить их о всех несправедливостях какие могли быть сделаны по отношению к ним. Русский солдат никогда не прощает, если ему недодали хотя бы одной копейки, и рано или поздно потребует ее (Я могу привести тысячи тому примеров, но ограничусь одним. Один офицер моего полка, некто Стойков, был еще сержантом при осаде Очакова. После разграбления города, он увидел у одного солдата турецкий нож, сторговал его и купил за 50 копеек, но, не имея при себе денег, обещался отдать на другой день; потом он забыл об них. Восемь лет солдат молчал. По прошествии этого времени солдат этот был уволен в отставку и перед уходом из полка потребовал выдачи этой суммы. Я призвал офицера, который сначала не понимал, о чем я хотел говорить; но когда солдат напомнил ему обстоятельства дела, то он признал долг и уплатил его.). Если претензии громадны, то выпутываются из затруднения тем, что бросают солдатам известную сумму денег, часто меньшую той, которая им следует, но настолько значительную, что она может удовлетворить их и заставить отступиться от остальных своих претензий; или же просят у них милости и взывают к ним о пощаде, как поступил на моих глазах гнусный Иван Владычин, командир Смоленского пехотного полка, некоторые же стращают своих солдат, заявляя, что оставляют полки лишь на время и что снова вернутся и примут их; так именно сделал мой предшественник, граф Иван Разумовский, еще более подлый, чем предшествующий, так как он богат и считает себя вельможею (Когда я спрашивал солдат моего полка о графе Иване Разумовском, то гренадеры 2-й роты сказали мне: «Мы имеем тысячи претензий, но лишь бы Бог взял его от полка, и мы отказываемся от всего, если от него избавимся». Этот Иван Разумовский был настоящее чудовище.). Наконец стараются развязаться с ними с помощью хитрости, обмана, низостей, если же и со всем этим нельзя добиться их согласия, то им платят.

Русских обер-офицеров судят в Европе слишком строго и несправедливо; их изображают самыми дурными красками. Я видел среди их, как видят и везде, некоторых отдельных личностей, не достойных носить мундир; привычка их жить по-солдатски в то время, когда они состоят сержантами, придает им часто тон и привычки солдата; чрезмерная грубость и привычка извлекать пользу из всего и на всем, к несчастью, слишком терпимы в России. Войны против турок, сопровождающие их грабежи, возможность переменять [169] полк, недостаток дисциплины, обычай и мода освятили и заставляют смотреть на многое, как на вещи совершенно обыкновенные, которые в других местах не только не дозволены, но даже неизвестны; но я также встречал между офицерами наиболее известных мне полков людей честных, деликатных, образованных и хорошо воспитанных. Мне приходилось также всюду слышать, что они были настолько же трусы, насколько солдаты их храбры, и что эти последние часто дрались без них; это положительная ложь; я видел русских офицеров во всех опасных случаях, в которых сам находился вместе с ними, подающими пример храбрости и неустрашимости своим солдатам, а этих последних далеко не опережавшими своих офицеров в минуту опасности, а устремлявшимися ей на встречу лишь тогда, когда начальники их указывали им к тому путь под Очаковом, Измаилом и в кровопролитном Роченсальском сражении в 1790 году. Потеря офицерами была пропорционально на одну треть больше потери солдатами, и еслибы я и допустил часть подобного обвинения, то уж, конечно, это не было бы по отношению к русским обер- офицерам, но, может быть, по отношению к некоторым из их начальников. Ничто не может быть менее усерднее, менее неустрашимее, чем русские вельможи и в особенности эта толпа волонтеров из придворных, москвичей и гвардейцев, приезжающих в действующую армию отнимать награды у храбрых офицеров, награды, которые эти последние одни только и заслуживали и которых эти военные куклы так мало достойны ((1826 г.). Это была совершенная правда в 1790 году, но не в настоящее время. Молодые русские вельможи и гвардейские офицеры в последние войны представили завидные примеры рвения и отваги и с таким же усердием разделяли все те лишения, какие налагались и на остальных офицеров армии недостатком состояния и весьма разумными уставами императора.). Генерал Сергей Львов, который прячется под Измаилом на глазах всей армии; полковник Степан Талызин, которого молодой принц де-Линь ударяет несколькими ударами сабли плашмя, чтобы заставить его идти вперед; полковник Масалов, за которого одинаково краснеют и офицеры и солдаты ((1824–1826 гг.). И теперь еще некто Колюбакин, Палицын, Сергей Желтухин. Последний из них тем не менее генерал-лейтенант и начальник дивизии.). Вот трусы, которых надо признать к стыду военных. Но эти недостойные воины обвешаны орденами и лентами, тогда как обер-офицер, доставивший честь своей нации, не получает ни наград, ни отличий и, конечно, необходимо, чтоб офицер этот придавал очень большую цену чувству чести и любви к отечеству для того, чтобы служить с такою храбростью и с [170] таким рвением, не имея при том надежды ни на предусмотренное повышение, ни на заслуженную награду, ни на помощь, ни на поощрение, видя дорогу к чинам, крестам и почестям совершенно для себя закрытою, видя, как эту награду, возбуждающую храбрость, раздают настолько же пристрастно, насколько несправедливо и возмутительно, сознавая себя в то же время в постоянном унижении и испытывая дурное обращение и оскорбления со стороны дерзких начальников, которых они имеют часто полное право и основание презирать (Невозможно иметь понятия об обхождении русских начальников с своими подчиненными; француз, англичанин выказывают своим конюхам более доброты и вежливости, чем зачастую русский полковой командир прапорщику своего полка.), а в довершение несчастья постоянно видя, как гвардейцы отнимают у них и надежды и чины ((1826 г.) Всего этого более уже не существует, за исключением злоупотреблений при производстве в чины в гвардии.).

В России есть несколько кадетских корпусов ((1824–1826 гг.). В прежнее время воспитание в этих учебных заведениях было очень хорошее и тщательное, и из них вышла большая часть генералов, офицеров генерального штаба и артиллерии, отличившихся в армии. Фельдмаршал Румянцев начал в них свое поприще. Но с тех пор, как император Павел возымел несчастную идею подчинить эти корпуса великому князю Константину, бесполезные ружейные приемы и самая бесполезная фронтовая выправка сделались единственными науками этих несчастных детей. 14 и 15 летними выпускали их из этой ефрейторской школы, в которой они не получали ни малейших познаний, и они не приносили пользы ни своим полкам, ни своей родине.

В царствование Екатерины начальниками этих корпусов всегда бывали самые достойные в армии генералы и по своему рождению, или по своим заслугам. Заслужившим наибольшую признательность России своим образом воспитания и преподавания всех наук молодым людям, порученным его попечениям, был, несомненно, престарелый граф д'Ангальт, родственник императрицы; это в его управление образовались лучшие ученики кадетских корпусов, и Россия насчитывала очень хороших генералов, вышедших из этих учебных заведений.

В царствование императора Павла престарелый граф Ферзен состоял некоторое время директором 1-го корпуса, но его подчинили великому князю, и этот достойный уважения воин, слишком гордый и слишком честный для того, чтобы скрывать свои чувства, не мог привыкнуть к зависимости которая претила его благородной гордости, — он подал в отставку. Павел пожелал узнать причину такого решения; граф Ферзен отвечал ему: «что могу я сделать для кадетского корпуса? я стар; подо мной дети, и надо мной дети; это мне не подходит». Он получил свою отставку.

После него великий князь в двух директорах кадетских корпусов, указанных им на эти должности, нашел лиц, всего менее достойных подобного доверия.

Генерал-майор Клингер, директор первого корпуса, немец, грубый, неотесанный, корыстолюбивый, сверх того отличался опасными принципами для воспитания подданных неограниченной монархии. Он был наглый порицатель правительства и заклятый якобинец.

Директор второго корпуса, генерал-майор К-м-ль, был гусаром и лакеем у генерала Апраксина. Этот последний в молодости своей, из прихоти, держал громадного роста гусаров, которые должны были стоять на запятках его экипажа, в числе их он имел двух, которые оба назывались Михайлами; сделавший из них впоследствии необыкновенную карьеру, хотя также очень высокий, но все-таки ростом ниже своего товарища, получил название маленький Михайло и сохранил это прозвище, так как не имел ни роду, ни племени.

К-м-ль оставил генерала Апраксина и получил место артиллерийского унтер-офицера при генерале Мелиссино, бывшем до него директором 2-го корпуса; затем он дослужился здесь до офицера и последовательно в царствование Павла был произведен в полковники, генерал-майоры и наконец был назначен директором этого корпуса. Сначала он ввел в корпусе фронтовые ученья, а за то, что научил нескольких офицеров трем или четырем сумасшедшим кривляньям и построениям, невыполнимым во время войны, хвастался тем, что образовал русскую армию. Все, что могут породить грубость и невежество, все это соединялось в нем, предназначенном, однако, для воспитания русского дворянства и образования для России генералом. Но он был любимцем графа Аракчеева, был любим великим князем Константином и, что еще более удивительно, был в большой милости у императора Александра, как и его сын.

При этих двух директорах в обоих этих корпусах не было уже более ни преподавателя, ни профессора, достойных уважения, которые были бы в состоянии бороться с пагубными принципами своих начальников и давать хоть какое-нибудь образование воспитанникам. Клингер и К-м-ль предпочитали таким преподавателям жалких авантюристов, обнищавших иностранцев, воспитанных в передних, которые довольствовались незначительным содержанием, и молодые люди выходили из этих корпусов без малейшего знания какой-либо науки, не зная ни одного иностранного языка и даже не зная, как следует, своего собственного.

Граф Коновницын сменил этих двух немцев; он имел под своим начальством все кадетские корпуса, равно как и пажей и дворянские батальоны (дворянский полк), и имел полную возможность установить лучший порядок; но умер слишком рано; он был очень удачно замещен генералом Кутузовым; можно было надеяться увидеть, в управление этих двух начальников, кадетские корпуса вновь призванными к своему первоначальному назначению, еслиб они могли восторжествовать над этой безрассудною чрезмерною страстью к парадам и ученьям; но на экзаменах занимаются лишь ружейными приемами; если они совершенны, то все хорошо; но если им не посвятили трех четвертей занятий, то воспитание не достигло своей цели.): 3 в Петербурге [171] и один в Шклове (как это видели выше). Один из находящихся в Петербурге корпусов предназначен для образования армейских офицеров, другой — инженерных и артиллерийских, а третий — морских. [172]

Гвардия составляете позор и бич русской армии; но императрица, которая обязана была ей своею короною, любит ее и потворствует ей ((1826 г.). Император Александр однако, не баловал их, а император Николай еще менее.).

Офицеры состоят из всего, что есть наизнатнейшего и богатейшего в России, среди высшего дворянства, а сержанты принадлежат к дворянству второстепенному ((1826 г.). Со времени Петра Великого до царствования Екатерины II командирами гвардейских полков, подполковники и майоры (одна императрица была полковником каждого полка) выбирались среди первых лиц империи или из числа наиболее знаменитых генералов; они пользовались в командуемых ими полках самым справедливым и вполне заслуженным вниманием и уважением.

Павел I и Александр следовали другой системе. Они поручали гвардейские полки людям незнатного происхождения, не заслужившим уважения, не обладавшим военными талантами, но более искусным на парадах, чем старые генералы, умевшие лишь предводительствовать армиями и выигрывать сражения; таким образом эти полки часто имели своими командирами весьма печальных командиров.

Александру пришлось раскаяться в этой слабости, и история в его излюбленном Семеновском полку должна была открыть ему глаза на опасность вручать свою жизнь в недостойные руки. Он поручил этот полк Николаю Шварцу, сыну немецкого ремесленника в Москве последнего разбора. Этот человек прославился тем, что заставил один из гренадерских полков маршировать босиком по вспаханному полю и по камням. Видели, как он в то время, как его полк шел в сражение, ложился на спину на одном из его флангов для того, чтобы видеть, выровнены ли в одну линию все подошвы солдат, и он не единственный, который подал подобный пример усердия и таланта к важным сторонам военного искусства.).

Вельможи или лица, пользующиеся высокою протекциею, никогда почти не служат в России в обер-офицерских чинах; родители записывают их, в самый день их рождения, сержантами в гвардию; в 15 или 16 лет, а иногда и ранее, они становятся офицерами или по старшинству, или по протекции, живут у себя или в Москве, или в деревне; если же они находится в Петербурге, то лишь едва-едва занимаются службою и, дослужившись до чина капитана, выходят в отставку бригадирами (Хотя гвардейские офицеры, пока служат в гвардии, в действительности состоят только одним чином выше офицеров армии, но они становятся двумя чинами выше их, когда переходят в армию.) или переходят в армию полковниками; в 20 или 25 лет, они отправляются командовать полками, поправлять там свое состояние, уплачивать свои петербургские долги, царствовать в провинции и выжидать чина генерал-майора, предстоящее получение которого приводит их в отчаяние. [173]

Полагаю, что меня избавят от обязанности обсуждения выбора подобных офицеров и полковых командиров. Во Франции справедливо восставали против злоупотребления, проистекавшего из того, что полки давали неопытным, молодым людям; но эти молодые люди обладали, по крайней мере, хотя каким-нибудь первоначальным военным образованием, хотя какими-нибудь понятиями о службе и жили в гарнизонах; но в России полковые командиры, вышедшие из гвардии, часто не имеют ни малейшего представления о службе в мирное время, и еще менее пригодны для боевой службы. Между тем, почти все полки раздаются подобным образом; на десять полковых командиров приходится, по меньшей мере, 4 или 5 на гвардию и только 5 или 6 на армию. Из этого видно, что армейские штаб-офицеры не имеют почти никакой надежды на повышение; они, действительно, и остаются по 10 или по 15 лет майорами и подполковниками и служат без всякого содержания.

Когда молодой гвардейский офицер не хочет ждать чина капитана, то в чине прапорщика или поручика переходит премьер-майором или подполковником в армию, записывается в один из полков, никогда в него не является, проживает в Петербурге или Москве и выжидает там блаженного чина полковника. Чин этот составляет предмет честолюбия всякого русского офицера, который надеется дослужиться до него, и он один привязывает его к службе.

Не только гвардейские офицеры отнимают большую часть высших чинов у старых офицеров, но еще и гвардейские сержанты отнимают роты у лучших поручиков армии, которые почти никогда не имеют надежды сделаться капитанами.

Каждый гвардейский полк имеет от трех до четырех тысяч сверхкомплектных сержантов, которые почти никогда не служат в своих частях, но живут у себя; каждый год множество из них переводят из гвардии и посылают в армейские полки капитанами; их распределяют по полкам, в которых они вступают в командование ротою, зачастую не видав до этой поры, во всю свою жизнь, ни одного солдата (В деле под Варшавою в 1794 году Сибирский гренадерский полк потерял 2.000 солдат и 30 офицеров и в том числе 8 капитанов. Пережившие это сражение поручики, которые прозябали в своем чине 10 или 12 лет, рассчитывали, что они наконец получат повышение; но они остались поручиками, а для командования освободившимися ротами прислали 8 гвардейских сержантов.). Можно представить себе, что это за ротные командиры: или оглупевшие в своих деревнях, или прожившие в Петербурге в разврате и ничего неделании; неуклюжие мужики или [174] смешные и презренные щеголи — вот капитаны, которыми переполнены русские полки. Поэтому-то хорошие полковые командиры почтя никогда не дают им рот; они оставляют их сверхкомплектными, а командование ротами поручают поручикам и даже прапорщикам.

Но так как особенные дарования или характер некоторых отдельных личностей могут восторжествовать над окружающими обстоятельствами, то скажу, по справедливости, что, несмотря на то, что все препятствует гвардейским офицерам и сержантам быть хорошими солдатами, тем не менее, я видел, что из них вышло несколько превосходных полковых командиров и очень хороших ротных командиров, и прибавлю даже, что лучшие из ротных командиров моего полка служили в гвардии ((1826 г.). Я сказал уже выше и повторяю здесь еще раз из желания воздать дань справедливости, что гвардейские полки в настоящее время так же храбры, как хорошо дисциплинированы; теперь это вероятно цвет русской армии; но она все еще продолжает оставаться бичом последней и даже большим, чем во времена императрицы Екатерины; тогда гвардия состояла лишь из четырех полков, составлявших десять батальонов и 5 эскадров, и не имела под ружьем более 6.000 человек. В настоящее время в гвардии 18 полков или батальонов, из которых 8 кавалерийских (в том числе конных пионеров и громадная артиллерия). В общем численность ее достигает 60.000 человек, а если к этому прибавить 12 гренадерских полков и два полка кирасирских императора и императрицы, которые, благодаря преимуществам и предпочтению, приравнивающим их к гвардии, составляют также в некотором роде гвардию, то в итоге получится 90.000 привилегированных солдат, что непомерно и выходит из пределов всякой пропорции по отношению к остальной армии, как бы она ни была громадна. Для того, чтобы набрать этих гренадер и гвардейцев, ежегодно выбирают в армейских полках самых красивых и лучших солдат. Этим ослабляют и обезображивают армейские полки и приводят в сокрушение их командиров и офицеров.

В прежнее время считали большим злоупотреблением то, что из десяти полковников, получавших полки, 4 или 5 назначались из гвардии; в настоящее время злоупотребление это еще увеличилось пропорционально с численностью гвардии, и я могу утверждать, что теперь три четверти полковых командиров назначается из гвардии.).

В России, кроме службы в гвардии, существуют еще и другие способы хватать чины, не служа; самый верный и самый обыкновенный — это причислиться в качестве ординарца или по особым поручениям и т. п. к фавориту; у него, обыкновенно, таких двести или триста человек, и он не знаете из них и половины, но, тем не менее, быстро повышает их по службе. Того же достигают чрез адъютантские должности у генералов; фельдмаршал, например, имеет двух адъютантов, в чине подполковника, и они, по прошествии [175] шести лет, становятся полковниками и получают полки, не выходя до тех пор из конюшни или передней своих начальников.

Наконец, если не желают брать на себя труда добиваться чинов, то их покупают; это удобнее, и цена их у подполковника Ставицкого, состоящего при вице-президенте военной коллегии, графе Николае Салтыкове, определена и всем известна.

В дополнение к сказанному мною выше, приведу несколько строк, извлеченных из сочинения, столько же интересного, сколько и правдивого, об Измаильском походе, написанного одним итальянским офицером Mailha, состоявшем при флотилии генерала Рибаса и игравшим, как увидят, роль в этой достопамятной кампании.

Рассказывая о штурме Измаила, он говорит:

«Я не могу понять, как может русский обер-офицер, проявивший как в этом, так и во многих других сражениях, доказательства изумительной храбрости, действовать с таким усердием, являясь в то же время орудием и жертвою своих начальников, которые отнимают у него плоды этой храбрости и часто не разделяя даже с ним опасностей. Все генералы, полковники и т. п. обращаются с обер-офицерами не только с недостаточным уважением, но даже с презрением.

«На другой день после такого штурма, как например Измаила, этот самый офицер, который бесстрашно подвергал себя неслыханным опасностям, первый взошел на городской вал, видя быть может в то же время, как его начальник (генерал Львов, например) прячется во время сражения и появляется лишь тогда, когда опасность уже миновала, этот самый офицер, говорю я, явится к своему начальнику с величайшею покорностью, едва будет говорить и то только тогда, когда его станут спрашивать и, если он умнее своего начальника, то никогда не будет противоречить глупостям его превосходительства; этот начальник будет употреблять этого офицера для лакейских услуг и будет давать ему поручения, которые тот исполнит беспрекословно. Невозможно постичь эту смесь геройства и низости.

«Порядок, каким распределяют награды после какого-нибудь сражения, еще более способен обескуражить обер-офицеров. Донесения и реляции составляются начальниками; в большей части из этих донесений упоминаются лишь сами начальники и их любимцы; впрочем, донесения эти довольно бесполезны потому, что двор обыкновенно не обращает на них ни малейшего внимания и поступает таким же порядком, который способен отбить всякую добрую охоту: двор награждает по чинам и притом щедро начальников, волонтеров и т. п. [176] без разбора и без внимания (хорошо ли они действовали или дурно) (После сражения при Мачине генерал Кутузов, который заслуживал быть преданным суду, был награжден наравне с генералом Сергеем Голицыным, который вел себя в этом деле превосходно.). Награждают чин, а не заслугу.

«За Очаков всем чинам до майора включительно был пожалован орден св. Георгия (в этом деле командовал сам князь Потемкин); при назначении наград за Измаил остановились на подполковниках; что же касается до капитанов, поручиков и пр., то эти люди годятся лишь на то, чтоб быть убитыми и выжидать повышения, происходящего (если только соблаговолят это сделать) через два или три года после сражения, и которое совершается тем же порядком, то-есть, без разбора, гуртом и целою массою».

Волонтеры везде неудобны. Во Франции эти молодые люди, почти все вельможи, были преисполнены ревностным усердием и храбростью, а русские волонтеры зачастую весьма жалкие военные. Они бывают двоякого рода; одни из них придворные: камергеры, камер-юнкеры и в особенности гвардейские офицеры; они устремляются в армию, которой не приносят чести своим поведением и которую отягощают своими связями. Они отправляются ловить крест и хватают его, не испытывая при этом, кроме путешествия, никакого другого труда и никаких других опасностей. Если кампания оканчивается штурмом, они делают вид, что находились на нем и требуют себе наград. Так как все они сыновья или двоюродные братья министров или фаворитов, то начальник включает их в свою реляцию. Тотчас же на этих маленьких газетных и будуарных героев сыплятся дождем сабли, кресты, медали.

На штурме Праги в 1794 году находилось 20 или 30 этих господ и все князей, графов и т. п. (Между прочим маленький князь Голицын, настолько же преисполненный пороками, насколько и глупостью.), ни разу не выказавших ревностного усердия, но всегда назойливых, а теперь украшенных знаками отличия, носящих, не краснея, свои ордена и рассказывающих о своих подвигах придворным фрейлинам.

Другие волонтеры из низшего класса еще хуже этих; это прихлебатели, наперсники, а то и просто лакеи фаворитов. У князя Потемкина их было от двух до трех сот человек; ни один из них не видал ни одного ружейного выстрела в течение трех кампаний, и все они получили кресты и чины. Граф Валериан Зубов, брат фаворита, прежде чем сделаться знатным вельможею, не отличался [177] примерным и достойным уважения поведением. Все товарищи его разгульных похождений находились волонтерами в его свите, когда он сделался главнокомандующим, и все дослужились до полковника и стали кавалерами двух или трех орденов; тогда как бедный офицер, храбрый, изувеченный, оставался поручиком и прозябал в нищете.

Большая часть иностранных волонтеров, приезжающих в Россию искать счастья, еще хуже туземных, о которых я только-что говорил, а из числа их французы принадлежат к тем, которые всегда заслуживали наименее уважения. Во Франции пользовались столькими удовольствиями, в ней было столько выгодных средств для всех классов и в особенности для военного, что француз, отправлявшийся в Россию, был наверное презренным искателем приключений. Русские были настолько привыкшими видеть в приезжающих к ним служить французов людей без всяких средств или мало достойных уважения, что им понадобилось очень много времени для того, чтобы убедиться в том, что граф Роже-де-Дама и я были действительно придворными во Франции, богатыми людьми, и занимали высокое положение в армии.

Перевел В. Н. М.

Сообщил Н. Шильдер.

(Окончание будет).


РУССКАЯ СТАРИНА, 1895 г., Май.

Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии.

IV

(См. «Русскую Старину» апрель 1895 года.).

Постоянная перемена в составе полка. — Чинопроизводство. — Правильность прежнего порядка чинопроизводства. — Новые злоупотребления в отношении способа получения чинов. — Увольнение в отставку офицеров и солдат. — Страсть русских офицеров к роскоши и к карточной игре. — Физическая изнеженность русских офицеров. — Денежные займы. — Комиссары и казначеи. — Благоденствие русских офицеров и солдат. — Причины отсутствия дисциплины в русской армии. — Унтер-офицеры; их состав. — Казаки. — Грабежи казаков.


 В России офицер может служить, где хочет; если один полковой командир слишком строг, если место расположения его полка не нравится, то офицер посылает прошение в военную коллегию и переходит в другой полк по своему желанию. Полковые командиры, переменяя полк, берут с собою в свои новые полки офицеров полка, который они оставляют. Офицеры, изгоняемые полковым командиром из одного полка, переходят в другой. Я знал таких, которые служили в пятнадцати полках и были выгнаны из всех пятнадцати. Можно вообразить, насколько эти произвольные и постоянные перемены вредят пользе службы; рота меняет иногда по три, по четыре раза в год своих командиров; последнее случается еще и потому, что ротные командиры назначаются полковыми командирами совершенно произвольно. [186]

Военная коллегия ежегодно делает общее производство в чины по всей армии, но в чины производятся не по полкам. В прежнее время, когда Потемкины, Зубовы, Суворовы, гвардейцы не расстроили еще армию, то производство это совершалось правильно; каждый был уверен получить в свою очередь повышение и довольно быстро, не испытывать в этом отношении явно оскорбительной или, по крайней мере, обескураживающей задержки. Обыкновенно оставались от 3 до 4 лет в каждом обер-офицерском чине и от 7 до 8 лет в чине капитана.

Одним из злоупотреблений, всего более способствовавшим к погибели французской армии, является многочисленность чинов; скоро становится стыдно быть капитаном, и обер-офицерские чины потеряли всякое значение. В России случилось то же самое; об офицерах привыкли судить по галунам на их мундирах, и все захотели иметь галуны и в то же время не служить: чины Потемкиным давались в награду за поездки, за танцы, за пение, по протекции любовниц и фаворитов; в некоторых полках бывало до тридцати сверхкомплектных майоров, из которых ни один в действительности не служил в своей части. Вследствие этих злоупотреблений вынуждены были приостановить ежегодное производство в чины, и офицеры, не состоявшие ни курьерами, ни танцорами, ни музыкантами, но бывшие просто храбрыми, усердными и скромными, томились по 10 и 12 лет в обер-офицерских чинах, без повышения. Лучший капитан в моем полку, а может быть и в целой армии, но находившийся все время под начальством Румянцева, уже 13 лет капитаном, а те, которые 13 лет тому назад были прапорщиками, находясь под начальством Суворова, теперь уже майоры.

Главнокомандующие армиями имеют противозаконное право производить в чины в своих дивизиях по собственному своему усмотрению; фельдмаршал может даже производить в подполковники. Некоторые из них, как например фельдмаршал Румянцев, который поступает так по убеждению, а может быть и по капризу, никогда не производит в следующие чины. Другие, как например Суворов, расточают самые высокие чины самым презренным личностям: два бесчестных любимца Суворова, Мандрыкин и Тимченко, выслужившиеся солдаты, один в канцелярии, другой тем, что поднял Суворова, когда тот был ранен под Очаковым, имеют на него огромное влияние; эти два любимца, говорю я, а в особенности личность еще более низкая, некто Куритц, сын малороссийского крестьянина, продают у него чины так же открыто, как подполковник Стависский продает полки в военной коллегии. В два года Суворов назначил 600 штабных офицеров. [187]

Молодой Валериан Зубов, не обладай, как и брат его, красивою наружностью, оставался бы и теперь в Москве незначительною личностью; в настоящее время командует армиею, имеет также право производить в подполковники, что он и делает ежедневно. Этими подполковниками являются его лакеи, его гитаристы или любимцы молодой и красивой графини Потоцкой, урожденной княжны Любомирской, этой прелестной маленькой женщины, совмещающей в себе грацию, удовольствия, пороки, невоздержанность и безрассудство, которая бежала за ним в Персию и которая скоро убежит и за другим в другое место, если того пожелают.

Когда офицер выходят в отставку, то обыкновенно, с увольнением от службы, ему дают чин до чина бригадира включительно ((1826 г.). Со времен Павла офицер при отставке получает в пенсию: прослуживший 30 лет — половину своего жалованья, а прослуживший 4 лет, все жалованье.). Места комендантов пограничных крепостей служат отставкою для престарелых старших офицеров, не имеющих ни состояния, ни протекции. Эти ужасные местопребывания на Кавказе, в Сибири, в Оренбурге, уединенные, часто удаленные более чем на 200 верст от всякого человеческого жилья, состоящие из одного ряда кольев, окруженные тенистым рвом, украшенные пышным названием крепостей, становятся могилами этих несчастных офицеров. Необходимо обладать высшею философиею для того, чтобы переносить подобную участь без одурения; большая часть этих комендантов скоро погибает от нищеты, тоски и пьянства, которое делается для них необходимым вследствие скуки.

Солдаты не пользуются никакою отставкою; крестьяне, сделавшиеся солдатами, увольняются в бессрочный отпуск после 25-ти лет службы и только лишь со времени первой войны с Турциею императрица даровала им эту милость, так как до этого времени они служили всю свою жизнь. Но их отпускают без платья, без пенсии, без вознаграждения, они отправляются, куда пожелают, и делаются совершенно свободными. Существует один класс людей, и в особенности в Малороссии, которые ни дворяне, ни крестьяне и служат только 15 лет: их называют однодворцами — владеющие одним домом ((1826 г.). Со времен Павла и Александра солдаты получили вид отставки под названием инвалидов; по зачислении в инвалиды, они жили у себя дома и получали хлеб, платье и небольшое жалованье. Три года тому назад эта милость была у них отнята; необходимость сделать какую-нибудь экономию в чрезвычайных расходах на армию вызвала реформы и вместо того, чтобы подвергнуть им некоторых из 90.000 человек гвардии или гренадер, или же миллион человек, составляющих армию, граф Аракчеев сделал эти сбережения на увольнении от службы этих несчастных инвалидов, на офицерах и солдатах, которые теперь просят милостыню. Однодворцы служат в настоящее время 25 лет, как и прочие крестьяне.). [188]

Военные, сыновья солдат или те из них, которые хотя и не выслужили еще своего срока, но, вследствие своей немощи, не могут уже более продолжать нести действительную службу, зачисляются в инвалиды; но эти инвалиды не похожи на инвалидов ни Гринвича, ни Чельзи, ни на тех, какие существуют во Франции и Австрии; они составляют внутренние гарнизонные батальоны, в которых солдату часто приходится сожалеть о своем полку ((1826 г.). В настоящее время служба в гарнизонах сравнена со службою в линейных войсках, но она при этом еще труднее; конвой, который приходится давать арестантам при следовании их из одной тюрьмы в другую или в Сибирь, значительно утомляет этих несчастных солдат. Когда линейные полки находятся в походе или в лагере, то гарнизонные полки подавлены караульною службою. Наконец, так как горячка учений также охватила гарнизонных командиров и офицеров, то они беспрестанно мучают своих подчиненных и притом совершенно бесполезно потому, что их никогда не смотрят.).

Обер-офицеры, обладающие каким-либо имением, заблаговременно выходят в отставку, чтобы жить в своих деревнях, или стараются получить какую-либо должность в своей губернии; не имеющие же состояния стараются получить место городничего, почтмейстера или управляющего у богатых помещиков.

Сержанты дворянского происхождения, после 10 лет, а прочие после 12 лет службы, могут выходить в отставку с чином прапорщика.

Карточная игра и проистекающие от нее безнравственность являются истинными недугами русских офицеров. Карты составляют их единственное времяпрепровождение, а фараон их величайшее наслаждение; тщетно самые благоразумные начальники и самые строгие полковые командиры пытались остановить это безумство, они не имели успеха. Я сам потерпел в этом отношении полное поражение и хотя питаю отвращение к игре, был вынужден допустить моих офицеров играть днем у меня для того, чтобы помешать им, насколько то было мне возможно, играть по ночам у себя или в трактире.

С раздачею жалованья начинается бешеная игра; по истечении 24 часов деньги одной половины офицеров поступают в собственность другой, иногда же все жалованье переходить к кому-нибудь одному. Когда не имеют уже более денег, играют на слово, продают [189] лошадей, посуду, экипажи, рубашки; выдают векселя, передают их за полцены, уступают их даже за четверть их стоимости. Все это часто совершается с такою неприличною грубостью, видеть которую можно лишь со стыдом и прискорбием.

Сверх того искусство помогать счастью, о котором одно подозрение заставило бы во Франции выгнать офицера из службы, считается в России иногда лишь общепринятою ловкостью, дозволенною шалостью. Я имею в своем полку пять признанных шулеров, которые открыто хвастаются своими проделками и, несмотря на это, они продолжают оставаться друзьями остальных офицеров, и я вынужден терпеть их ((1826 г.). Вот еще одно злоупотребление, которое было уничтожено Павлом. В настоящее время между русскими офицерами в пехоте и кавалерии игры почти не замечается. В артиллерии ее еще можно встретить, но реже, чем в прежнее время.).

Поверят ли тому, что в армии, в которой суровый и воздержный солдат является истинным спартанцем в деле перенесения трудов и лишений, офицеры или по крайней мере большинство их, будучи лишь отъевшимися крестьянами, начавшие службу с унтер-офицерского чина и переносившие тот же образ жизни и те же труды, что и солдаты, поверят ли тому, говорю я, что, лишь только они получат офицерский темляк, как становятся сибаритами? Поверят ли тому, что русский офицер никогда не путешествует верхом? Поверят ли тому, что он не сделает и десяти верст, не взяв с собой своей постели? Поверят ли тому, что ему необходимы шампанское и английское пиво? Поверят ли, наконец, тому, что он не может нести даже своей сабли и тому, что ее несет его вестовой? В Варшаве наилучшим образом снабженные винами и ликерами погреба с трудом могли удовлетворить требованиям русского гарнизона. В последний месяц занятии русскими этого города они выпили 48.000 бутылок портера; сомневаюсь, чтобы вся прусская армия выпила бы столько в течение 18 месяцев ((1826 г.) Вот еще одна услуга, которою обязаны императору Павлу. По этой части, как и в остальном, произошла полная перемена.).

Офицеры часто занимают деньги у своих полковых командиров, но возвращают их редко; правда, что деньги эти удерживаются из их жалованья и что полковые командиры передают их вместе с сдачею полков; но многие офицеры выходят из полка и не могут уплатить своих долгов, или же полковые командиры сами вычеркивают их. Ссуда эта, по моему мнению, составляет даже долг богатого и добросовестного полкового командира, который желает помочь своим офицерам, не унижая их; но он со вниманием должен [190] выбирать тех, которые должны воспользоваться этим великодушием, следует помогать достойным людям, офицерам женатым, бедным и т. п., но ни в каком случае ни игрокам и ни прихлебателям. Впрочем, в России в обычае принимать от старших деньги в подарок: вельможи первые подают тому пример, получая много от императрицы.

Ежегодно офицеры должны выбирать из своей среды лиц, обязанных исполнять должности комиссаров и казначеев; последний заведует мастеровыми, офицерскими деньгами и т. п. Первый же из них обязан три раза в год ездить в комиссию получать жалованье, которое затем он и раздает полку; но случается часто, что он по году ничего не получает, и если его полковой командир не догадается преподнести что-либо в подарок офицерам комиссии, то его заставляют ожидать целые века. Во всяком случае жалованье никогда не выдается исправно. В 1796 году моему полку должны были жалованья за десять месяцев, а при князе Потемкине его не выдали почти за два года ((1826 г.) Жалованье, как я говорил уже об этом, выплачивается в настоящее время исправно и даже 15 днями ранее установленного срока, и комиссии не смеют уже более ничего задерживать, что их чрезвычайно огорчает.).

В отношении дисциплины русские офицеры пользуются большою свободою и очень счастливы; они могут переменять полки по своему усмотрению; они проводят восемь месяцев в деревнях и царствуют в них; летом они стоят в лагере и обыкновенно имеют прекрасный стол у начальников или у полковых командиров и пользуются приятным помещением; их могут подвергнуть аресту лишь за важные проступки, и даже полковой командир не может подвергнуть заключению штабного офицера, не сделав при этом представления о предании его уголовному суду ((1826 г.). В настоящее время сажают под арест за ошибки на ученьях не только отдельных офицеров, но даже и полковых командиров, от чего страдает и то уважение, которым бы, казалось, должен пользоваться этот последний чин. Павел I сажал под арест генерал-поручиков и, между прочим, князей Алексея и Андрея Горчаковых.).

Солдат в полку, командир которого не палач, счастливейший из всех солдат в Европе. Он превосходно одет, прекрасно накормлен зимою у крестьян, а летом в лагере; он наслаждается в продолжение восьми месяцев в году полнейшею свободою; это маленький царек в своей деревне; в своей артели он имеет свою собственность, чего не имеет ни один солдат в Европе. Он получает жалованье, правда ничтожное, но предназначенное единственно [191] на его мелочные расходы. Между тем мне всегда приходилось слышать, будто русскому солдату не выплачивают жалованья, что его не кормят, не одевают, это большое заблуждение ((1824–1826 г.) Это, кажется, как бы противоречит тому, что я говорил выше в главе о наказаниях, о их жестокости и о тех злоупотреблениях властью, которые позволяют себе многие начальники. Конечно, человека, которого обязательно бьют каждый день, нельзя считать счастливым; но я заметил, что при Потемкине дисциплина была крайне ослаблена, а произвольные наказания были более ограничены. Есть полки, в которых они ограничиваются одною неизбежною необходимостью и в которых им подвергаются только отдельные неисправимые личности. В таких полках русские солдаты действительно очень счастливы; наоборот же, в тех полках, командирами которых состоят настоящие палачи, счастью солдат нельзя позавидовать. В настоящее время многочисленность и мучительность учений лишили солдат всего того счастья, о котором я говорю здесь. Двенадцать часов ежедневных занятий едва достаточно для получения идеального совершенства, требуемого от солдата, и как достигнуть этого совершенства, не прибегая хотя отчасти к мерам строгости.).

Другою причиною отсутствия дисциплины в русской армии являются незаконные доходы офицеров. Как наказывать людей, которым не дают того, что им следуете по закону? Они стали бы жаловаться; поэтому безнаказанность является часто наградою за их молчание, иногда даже с ними входят в соглашение; им объявляют, что им не выдадут того, что им следует, но что взамен этого им позволят делать безнаказанно в месте их пребывания все, что они пожелают. Так поступают полковой командир Степан Голицын и многие другие. Однако, подобные сделки не всегда бывают безопасны; зачастую эти мало признательные люди предаются грабежу, остаются безнаказанными, а потом жалуются на своих же начальников.

В России очень мало унтер-офицеров, и состав их очень дурной; в роте из 212 солдат имеются один только фельдфебель, два старших сержанта, один каптенармус, один квартиргер, один знаменщик, хотя на батальон полагается лишь два знамени и четыре капрала. Эти последние и, обыкновенно, фельдфебеля и каптенармусы назначаются из солдат; остальные же выбираются из офицерских сыновей и молодых дворян, которых иногда зачисляют на службу при их рождении, а затем вносят в комплект в возрасте восьми или десяти лет. Из них выходят бессильные и неопытные унтер-офицеры, и этот же класс доставляет обер-офицеров.

Унтер-офицеры из дворян не подвергаются палочным ударам при Екатерине ((1824–1826 г.). В царствование Павла возобновили телесные наказания для унтер-офицеров из дворян. Я сам был очевидцем, как великий князь Константин приказал дать за ошибку на ученье 50 палок подпрапорщику Лаптеву, принадлежащему к очень хорошей фамилии Рязанской губернии и брат которого был полковником в моем Ряжском полку. Накануне коронации императора Александра, Николай Алстерьев, знатной фамилии и впоследствии генерал-майор и генерал-адъютант великого князя Константина, получил 15 ударов саблею плашмя, а на другой день был произведен в гвардейские офицеры.). [192]

Казаки составляют остатки древнего и воинственного народа, обитавшего в областях, которые в настоящее время носят названия Малороссии, Польской Украины, Подолии, Волыни; они были попеременно подвластны то русским великим князьям, то королям польским, но чаще всего сохраняли свою свободную независимость и воевали со всеми, кто их окружал; они вели приблизительно тот же образ жизни, что и татары, их соседи и враги.

Это войско самое дешевое и самое полезное в Европе.

Казаки обладают сверхъестественною способностью опознавать местность, сохранять ее в уме, обшарить ее, составить о ней ясное понятие, расположить в ней свои цепи сообщения и т. п., определить силу неприятеля, узнавать дороги с помощью звезд и т. п.

Казаки осуществляют собою предание о центаврах, ибо они, так сказать, как бы слиты в одно с своими лошадьми. Эти маленькие, худые, невзрачные, столь же дикие и грубые, как их господа, животные обладают такою силою и такою быстротою, что это можно представить себе только тогда, когда совершишь с ними войну; они питаются всем и редко утомляются. Они никогда не бывают больны, плавают как рыбы, пробегают страшные пространства и как бы велика ни была их усталость, двух или трех часов отдыха достаточно для того, чтобы восстановить их силы настолько, что они в состоянии снова начать свою скачку.

После победы казаки являются бичом для обратившихся в бегство неприятелей, и в особенности пехотинцев, которых они прокалывают своими длинными пиками; в одно мгновение они усеивают поле сражения убитыми, и они производили бы еще большие опустошения, еслибы не занимались обшариванием всех тех, кого они убивают или ранят.

Казаки чрезвычайно способны тревожить неприятельскую колонну во время ее движения, утомлять ее, задерживать, убивать отсталых; никогда нет возможности успеть совершенно избавиться от них. Если против них посылают эскадроны, то они разлетаются и невозможно настичь их; если же отделяют одиночных солдат, то казаки, благодаря своим пикам, имеют над ними большое преимущество.

Казаки, вообще, большие грабители (отчасти это составляет [193] недостаток всей легкой кавалерии); часто они являются страшными опустошителями (Но главным образом в военное время и в неприятельской стране, так как в мирное время и даже в завоеванных местностях они спокойнее регулярных войск. Лично казаки бывают очень привязаны и верны тем, в чье распоряжение они даны (а их дают всем полковникам и всем волонтерам для их услуг, поручений и т. п.). В сражении при Мачине у меня был один казак, постоянно и всюду меня сопровождавший. В то время, как я произвел с гусарами атаку и мы были окружены турками, он был сбит с лошади, ранен, сброшен на землю и потерял один из пистолетов, которые я дал ему на хранение. Когда он нашел меня, то бросился мне в ноги, просил простить его за то, что потерял пистолет, и не промолвил ни одного слова ни о своей ране, ни о своих опасностях; я поднял его и подарил ему дукат. Он был поражен, десять или двенадцать раз перекрестился и побежал рассказывать эту историю своим товарищам; он не мог прийти в себя от изумления от того, что я не приказал его избить за эту потерю.). Но когда они слишком злоупотребляют грабежом, то виною этому всегда бывает главнокомандующие армиею, так как он может, если пожелает, положить предел их насилиям. В начале кампании он должен при первой жалобе приказать строго наказать двух или трех командиров казачьих полков; это самое действительное средство, к которому следует прибегнуть. Часто невозможно остановить отдельных личностей, не имеющих формы и пр.; но когда ответственными являются начальники, то последние сумеют найти виновных. Вообще, казачьи начальники имеют большую власть над своими подчиненными и сделали бы из них честных людей, еслибы сами были таковыми (В 1795 году я имел под своим начальством в Польше полк казаков полковника Кутейникова, молодого и превосходного офицера, солдаты которого были образцом благоразумия и спокойствия; но таких очень мало.); но немногие из русских генералов заботятся удерживать своих казаков от насилий. Между прочим, Суворов вместо того, чтобы обуздывать казаков, дозволяет им и поощряет их, и я был очевидцем, как они повсюду, в Молдавии и в Польше, совершали страшные жестокости.


V.

Генеральный штаб. — Полковые маневры. — Первое сражение, даваемое русскими. — Инспекторские смотры и инспекторы. — Общие размышления о русском солдате. — Его превосходные качества. — Заключение.


Генеральный штаб, о котором я уже говорил и который называется квартирмейстерским корпусом, стоит почти на том же уровне, [194] что и артиллерия и инженерная часть; есть хорошие рисовальщики, хорошие рутинеры, но мало тактиков. Этот корпус по своему значению занимает первое место в армии; он должен быть рассадником и школою генералов (как это и есть в Австрии); но корпус этот, о составе и образовании которого следовало бы приложить всевозможные старания, малочислен, и немногие из отдельных лиц его в состоянии составить план кампании, составить диспозицию сражений, вести колонны. Между тем во главе его стоял генерал Пистер, о котором я уже говорил и за которым я признаю много достоинств, и полковник Медер, в котором я полагаю достоинства еще большие.

В этом отношении Россия также прибегает к помощи иностранцев. Императрица в начале своего царствования вызвала из Гессена и Ганновера генерала Бауэра, офицера с величайшими достоинствами, которому, как я уже о том заметил, хотели приписать часть успехов фельдмаршала Румянцева. Он наводнил генеральный штаб немецкими офицерами, и в числе их было несколько превосходных. В свое время этот корпус был вполне способен бороться против офицеров генерального штаба других европейских держав; но затем он сильно выродился и в настоящее время весьма плох; к тому же, так как его не употребляют и не упражняют и назначают в него по протекции молодых людей без опытности, а лишь для того, чтобы дать им возможность получать чины, то он и сделается еще плоше, и при первой же войне будут вынуждены вновь набрать его из иностранных офицеров.

Не столько беспечность двора, сколько национальные предрассудки способствовали малому успеху, сделанному Россией в трех главных отраслях военного искусства Их самолюбие является причиною этого невежества, и невежество его поддерживает. Русские офицеры, привыкшие к легким победам над недисциплинированными и необразованными турками-варварами, над поляками, почти такими же варварами в военном деле, как и турки, привыкшие, и совершенно справедливо, рассчитывать на храбрость и неустрашимость своих солдат, благодаря которым и счастливым обстоятельствам, им удалось не быть разбитыми в Семилетнюю войну бессмертным Фридрихом, не имеющие ни малейшего понятия ни о крепостях, ни о передовых укреплениях, ни о прикрытом пути (Большинство русских офицеров воображают, что Маастрихт и Лилль, подобно Измаилу, Очакову и Праге, имеют лишь дурно устроенный небольшой земляной вал и ров, чрез который можно перепрыгнуть на лошади. Узнав, что австрийцы вели правильную осаду Валансьена, Кенуа и т. п., они насмехались над ними и говорили:«пусть пошлют нас туда, и мы на другой же день возьмем их приступом».), считают (И может быть были правы. Прим. ред.) искусство и науку в военном деле не [195] только бесполезными, но даже и опасными (Это было мнение князя Потемкина, которое он при мне поддерживал двадцать раз.). Искусство передвижений, расположения войск лагерем, составление диспозиций, сложные и искусные маневрирования, образцовые произведения искусства и тактики, высокие соображения Густава-Адольфа, Конде, Тюренна, Люксанбурга, Виллара, Мальборо, Евгения Савойского, Лаудона, Фридриха почитаются русскими за пустые химеры; их штыки и их казаки составляют всю их науку и, за исключением Румянцева, Каменского, Игельстрома и Прозоровского, я не знал ни одного генерала, русского родом, который не был бы пропитан этими смешными принципами; впрочем, они, может быть, и правы, так как с этими принципами они всегда имели успех ((1826 г.). Бесполезно говорить, что как в этом, так и в прочих отношениях, — что мною подробно уже было изложено, — в России совершился полный переворот.).

Русские, и в особенности Суворов, страстно желали в 1795 году войны с французами, но в это время эта война не была бы для них удачна, так как тогда французы находились в апогее своей славы и своего военного одушевления. Кто из русских генералов был тогда в состоянии бороться против Бонапарта или Моро? ((1826–1824). Суворов и, конечно, Беннигсен и Ферзен, еслиб он был жив тогда.); можно ли сравнивать их офицеров генерального штаба, например, с Бертье и т. п.? где та русская батарея, которая не была бы сбита при втором залпе французскою батарею? их кавалерия, в которой люди сидят на гусарских седлах, лошади не кормлены и ни те и ни другие не имеют ни навыка, ни общей связности, их кавалерия, которая, пускаясь в атаку, с третьего же шага обращается вскачь, могла ли бы она похвалиться, что опрокинет французскую пехоту, которая часто выдерживала натиск австрийских кирасир? После двух или трех неудач русский пехотинец, герой в полном смысле этого слова, пока он торжествует, сохранил ли бы он ту же уверенность в свои силы? Я не уверен в этом. Но если бы в 1792 году, когда французская армия была расстроена и колебалась, или 1795 году, когда она была отброшена от Регенсбурга к Рейну австрийцами, не воспользовавшимися своими победами, если в этих двух случаях, говорю я, на месте этих австрийцев или пруссаков в Шампани или у Майнца находился Суворов с 80.000 русских, то французская республика, быть может, была бы ниспровергнута.

Русская армия не только не имеет точно определенных основных правил о маневрах, но в ней даже не существует никаких постановлений, которые в этом отношении подчиняли бы полки каким-либо [196] правилам. Каждый полковой командир составляет для своего полка правила по своему собственному желанию и какие ему вздумаются (Одни из них ввели в своих полках основные правила французского устава 1773 или 1788 года, другие подражают прусской тактике и т. п.), растягивает или сокращает ход маневров, а в лагерное время придумывает и исполняет такие маневры, которые для него удобны ((1826 г.) В настоящее время ведение, однообразие и правильность в маневрах доведены до совсем уж бесполезной степени совершенства, которая доходит даже до излишества и которая может достигаться, как я уже заметил, лишь подвергая мучениям начальников, офицеров и солдат. Не только каждый взвод должен при маршировке соблюдать совершенное равнение (что весьма приятно видеть, но в чем мало пользы), не только две вторые сомкнутые шеренги этого взвода должны быть выравнены так же, как и первая (что совершенно уже излишне), но даже и ружейные штыки должны подчиняться тому же совершенству равнения. Изобрели 5 или 6 видов шага, и научиться им возможно лишь, пройдя сперва 5 позиций, которые учителя танцевания преподают своим ученикам прежде, чем учить их танцевальным па, и заставляя солдата стоять, соблюдая равновесие по 5 или 10 минут на одной ноге. Все это, надо сказать правду, чистое безумие; но горе тому полковому командиру, который не подчинится этому правилу: если на смотру один какой-либо взвод или даже несколько солдат этого взвода собьются с ноги, полковой командир теряет свой полк; встречается ли подобное достоинство в каком-либо другом месте? Бывали тому примеры.).

Фельдмаршал Суворов, знающий в совершенстве дух своего народа и являющийся действительно наиболее соответствующим этому духу генералом, собирает уже с апреля месяца свою армию, разделяет ее на три или четыре лагеря и заставляет ее проделывать действительно военные маневры: ночные переходы, атаки крепостей, ретраншаментов, нечаянное нападение на лагери и т. п. Он смотрит на дело, как настоящий полководец, упражняет, закаляет солдат, приучает их к огню, вселяет в них смелость и самолюбие и делает их непобедимыми. Полки его армии отличаются, даже в России, своею силою и своим воинственным видом (К сожалению, они также отличаются своим неповиновением и насилиями, которые они совершают в занимаемых ими местностях.).

Правда, что некоторые из маневров Суворова носят на себе отпечаток отличающей его странности, и к тому же они являются настоящими сражениями, в которых кто-нибудь всегда лишается жизни. Я не буду односторонним хвалителем таких маневров и не думаю, что для кавалерии было бы необходимо проходить на всем скаку на половину сомкнутые ряды пехоты (Этот превосходный урок для кавалерии желателен и для пехоты.) ((1826–1824). Я переменил мнение по этому предмету: этот прием Суворова является для кавалерии лучшим уроком, какой можно дать людям и лошадям.), но полагаю, что подобные [197] военные подробности всеконечно предпочтительнее во всех отношениях печальных марширований повзводно на плац-параде, большею частью бесполезных, в особенности для пехоты, но составляющих истинную прелесть для большинства офицеров, которых единственное достоинство заключается в уменье хорошо управлять вертениями на одной ноге и которые, может быть, и не выказали бы других достоинств при столкновении с неприятелем.

Во всех армиях Европы существует громадная разница между войсками, существующими на бумаге, и теми, которые действительно имеются под ружьем; но нигде этот недочет не достиг до такой степени, как в России, и причиною его являются злоупотребления, которые или не хотят, или же не могут обуздать. Несмотря на частые рекрутские наборы, армия никогда не бывает в полном комплекте ((1824–1826). В настоящее время ни один человек не может в этом отношении быть невнимательным к своей части.); в каждом полку всегда недостает по крайней мере одной четверти его состава, а из остальных трех четвертей треть употребляется не в полку, а в другом месте, и таким образом числительный состав батальонов можно считать лишь в половину против того, какой бы он должен был быть в действительности. Вот главные тому причины:

1-ое. Генералы берут к себе из полков своих бригад писарей, сержантов, гусаров, слуг и никогда их не возвращают. Они увозят их с собой в Петербург и отдают другим генералам или отсылают в свои имения и т. д. В 1796 году генерал Ираклий Марков увез с собой в свои Летичевские деревни пятерых лучших сержантов моего полка, одного кирасирского офицера, трех вагенмейстеров и тридцать два казака; сверх того его восемь собственных слуг были солдаты лейб-гвардии Преображенского полка, которого он был майором.

2-ое. В России вошло в обычай давать путешественникам по их просьбе солдата для их сопровождения, ухода за их лошадьми, расплаты на почтовых станциях и пр. Такой солдат редко возвращается.

3-ье. Офицеры и в особенности полковые командиры подают пагубный пример, употребляя для своей службы столько солдат, сколько пожелают, на своих конюшнях, кухнях и в своих прихожих. Я видал полковых командиров, имевших у себя до 10 гусаров, которые были самыми красивыми гренадерами в их полках.

4-ое. Обмундировальные и провиантские комиссии употребляют полковых офицеров и солдат в качестве комиссионеров, писарей, конвойных стражей, магазинных сторожей. В течение одного года [198] я доставил этим комиссиям четырнадцать офицеров и более 300 солдат, употребление и судьба которых осталась для меня неизвестны.

5-ое. Полковые командиры всегда скрывают смерть и побег солдат в течение нескольких месяцев, а то и в течение нескольких лет, чтобы пользоваться их содержанием (как это видели выше).

6-ое. Страшное количество поклажи, которое требует людей для ее сопровождения и охраны, казначейских мастеровых, солдат, служащих при артельных лошадях, по крайней мере пятерых на сто, бесконечное число музыкантов и пр. также отнимают от фронта множество солдат.

Вот противозаконные причины этого громадного недочета; мой гренадерский полк состоит из пяти батальонов, он должен иметь восемь штабных, 99 субалтерн-офицеров и 2.300 солдат, а я видел Фанагорийский гренадерский, равный по численному составу моему, выставляющим под ружье лишь 1.300 человек, а между тем в нем считали 4.000 человек. Из этого видно, что в России начальник никогда не должен рассчитывать ни на число, ни на силу предоставляемых в его распоряжение батальонов: под Прагой граф Суворов имел 40 тысяч человек на бумаге и лишь 16 тысяч под ружьем.

Первое сражение, даваемое русскими в какую бы то ни было войну, на бумаге и по донесениям полковых командиров бывает очень кровопролитное. Обыкновенно все люди и лошади, недостающие до комплекта, показываются в них убитыми. То же самое происходит с порохом и пулями; а так как полковым командирам возмещается все, что, по их утверждению, они выпустили, то полк, не видавший в деле даже огня, оказывается истощившим все свои заряды и потерявшим много людей.

Тот, кто не знает России, справедливо удивится, что терпятся подобные злоупотребления, и спросит, разве в русской армии не существует инспекторов, имеющих своею обязанностью обуздывать эти казнокрадства и тем показывать другим пример строгости? На это я отвечу, что в русской армии в действительности нет постоянных инспекторов, хотя и поручают инспектировать многим. Инспекторами являются генералы, комиссариатские чиновники и даже полковники, которым дают такое поручение на известное время, но эти инспектора по большей части сами командовали полками и знают, что следует иметь и к другим снисхождение, в котором они сами когда-то сильно нуждались. Они являются родственниками, друзьями или знакомыми полковых командиров; наконец, их подкупают, если это возможно. Если же это невозможно, то их принимают наилучшим образом; для них расточают вино, угощают их [199] прекрасными обедами, музыкой, задают им балы, празднества; инспектора смягчаются и смотрят очарованными глазами или сквозь пальцы; или же их обманывают, а сделать это ничего нет легче. Если бы инспектор приезжал, не предупреждая о своем приезде, и потребовал бы немедленно показать себе полк, то никто не избегнул бы его строгости, но он задолго предуведомляет о своем приезде, и каждый полковой командир заимствует у своего товарища то, чего у него недостает, и пополняет недочеты на счет своих друзей. В 1796 году я сам был очевидцем, как один очень строгий инспектор забраковывал одну и ту же лошадь в четырех различных полках и не заметил этого. Офицеры ссужают полковых командиров своими собственными и артельными лошадьми, и таким образом число этих последних всегда бывает полное.

Единственно, что могло бы быть опасным на инспекторском смотру, это жалобы офицеров и солдат на полкового командира в том случае, еслиб они доказали, что они не получили от него того, что им следует. Поэтому с приближением инспекторского смотра, полковые командиры прилагают особое старание известною денежною подачкою своим солдатам умерить их претензии или затушить их жалобы. Но если жалобы даже и поданы, то у полковых командиров найдется еще средство остановить донесение инспектора в канцелярию военной коллегии; если же, наконец, полковой командир не успевает и в этом и должен поплатиться, то он рискует только потерять свой полк. Тогда он отправляется в Петербург, дает 3 или 4 тысячи рублей секретарю президента военной коллегии и получает другой полк. Инспектору, кто бы он ни был, воздаются те же почеты, что и государю (Командир Смоленского пехотного полка, полковник Иван Владычин в течение пяти лет ничего не давал солдатам своего полка из того, что им следовало. Сверх того, он совершил достойные величайшего осуждения насилия в деревнях, в которых квартировал его полк; более десяти раз подавались на него формальные жалобы в военную коллегию начальникам, инспекторам и пр.; но он никогда не был наказан, в свою очередь дослужился до генерал-майора и сдал свой полк, заплатив при этом лишь четвертую часть того, что он был должен.

Граф Иван Разумовский, один из его соперников в этом отношении, был так же счастлив, как и он.).

Из всего здесь прочитанного видно, что я был прав, говоря, что русская армия должна была быть наихудшею в Европе. Каким же образом происходит, что она одна из лучших? Русский солдат приписывает это Николаю Угоднику, а я приписываю это русскому солдату; действительно, благодаря тому, что он лучший солдат в мире, [200] победа всюду ему сопутствует. Воздержный как испанец, терпеливый как чех, гордый как англичанин, неустрашимый как швед. восприимчивый к порывам и вдохновению французов, валлонов и венгерцев, он совмещает в себе все качества, которые образуют хорошего солдата и героя. Говорят, что сила испанца заключается в гордости, англичанина — в национальной гордости, турка — в религиозном исступлении, француза — в чувстве чести, шведа — в самой его натуре, пруссака — в дисциплине, а русского — в свирепости. Это более красноречиво, чем справедливо; русский солдат не жестокосердее другого; его сила происходит от чувства чести, от воодушевления, от национального самолюбия, качества столь драгоценного и столь электризующего, каким ни один солдат не обладает в столь высокой степени, как русский.

Покойный прусский король, знавший толк в военном деле, говорил о русских: «их гораздо легче убить, чем победить, и, когда их уже убили, их надо еще повалить».

Несокрушимые твердыни или опустошительные потоки, воздержные, когда надо, дисциплинированные, когда того желают, они подчиняются всему одинаково скоро; одетые или не одетые, накормленные или умирающие с голоду, получающие свое жалованье или не получающие, они никогда не ропщут, идут вперед всегда и при одном слове «Россия» и «император» бросаются в огонь.

Этот героизм приписывали религии и говорили, что русские солдаты были убеждены в том, что убитые сзади не могут попасть в рай; это заблуждение: фанатизм или суеверие могли еще в прежние времена способствовать их мужеству и возбуждать его, но в настоящее время чувство это сильно ослабело, если только оно еще существует.

Я часто слыхал, как также говорили, что когда у русского начальника бывал недостаток провианта, то он предписывает пост; это другая глупость; русские солдаты постничают, насколько это бывает им возможно, и всегда больше, чем бы им это следовало, в установленное предписанием религии время, но никогда по желанию начальника. Их пост очень строг: во время его запрещается употребление яиц и масла наравне с мясом.

Однако, правда, что воздержность русского солдата и привычка его обходиться без мяса и вина и питаться размоченным в воде хлебом позволяют начальнику совершать отдаленные, быстрые и по меньшей мере 15-ти дневные экспедиции без запасов и предосторожностей, так как каждый солдат, в случае крайности, можете нести на себе 4-х дневный провиант и имеет его еще на десять дней в ротной повозке; если же прибавят к этому, что он, подобно французу, [201] может пройти до 60 верст в день (15 французских лье и 8,5 немецких миль), то увидят, что смелый и предприимчивый начальник, который умеет пользоваться таким солдатом и к тому же имеет в помощь казаков, может иметь большие преимущества над своим противником.

Маркиз де-Сильва, рассуждая о русском солдате, говорит: «Этот солдат от природы сильный, неутомимый, терпеливый и послушный, привык еще к переменам места, к продолжительным переходам, к суровостям времен года, к разнообразию климата. Я был свидетелем того, что может делать сила характера в соединении с привычкою. Я видел в Померании, во время Семилетней войны, как солдаты, проспав ночь на очень горячей печке, вставали с рассветом, проламывали лед на реке, протекавшей перед их стоянкой, и смело погружались в воду по грудь. Из этого видно, был ли я прав, говоря, что не существует войск, более способных переносить зимние походы».

Вот точное изображение русской армии и существующих в ней злоупотреблений; оно написано сурово, и строгость его испугала меня самого; я перечел это описание несколько раз и не нашел в нем ни единого слова, которое следовало бы изменить. Я утверждаю, что оно составляет сущую правду. Однако, если принять в соображение, что русские постоянно были победителями во всех войнах, которые они вели со времен Петра Великого, чего только невозможно было бы ожидать от их армии, еслиб существовала человеческая власть, достаточно могущественная для исправления в ней злоупотреблений? ((1826 г.) Эта власть существовала и существует, благодаря Павлу, Александру и Николаю.). Это мое мнение, но не мнение русских. Я встречал между ними людей, отличавшихся величайшими достоинствами, которые говорили мне с убеждением, что именно этим самым злоупотреблениям армия их обязана своею силою. Недостаток дисциплины, поощряемый примером начальником, случайность повышений, позволяющая всякому на него надеяться, возможность грабежей, веселость, порождаемая отсутствием порядка, роскошь полковых командиров, прельщающая и заманивающая тех, которые надеются сделаться ими, наконец этот всеобщий и терпимый беспорядок, — все это сделалось необходимым для русской армии, и искоренение злоупотреблений имело бы своим последствием недовольство и уныние, которые остановили бы рвение и желание. Имели бы, говорят, превосходную немецкую народную армию, но ни в каком случае не имели бы русских [202] солдат. Я положительно противоположного мнения; время и обстоятельства одни могут решить этот спор между нами, и я полагаю, что мне не придется долго ожидать, чтобы решить, кто из нас прав ((1826 г.) Вопрос этот решен и вполне войною, которую Россия выдержала против Наполеона.

Все, что содержит в себе эта первая глава, есть именно то, что я думал и что существовало в 1796 году. Я перечитываю ее почти 30 лет спустя и не нахожу ничего, что бы следовало в ней исправить. Все написанное в ней истинная правда. Русская армия была и есть такова, какою я ее изобразил в сочинении, написанном в 1796 году и в примечаниях, прибавленных в 1826 году. Я служил в течение 30 лет в русских войсках; я командовал в них несколькими многочисленными корпусами. Вот уже восемь лет, как я, и притом к крайнему моему сожалению, оставил военную службу в России; можно поверить тому, что я успокоился от восхищения, которое внушала мне русская армия на полях сражений, и от признательности, которою я обязан моим сотоварищам славы и успехов; в настоящее время я могу судить о ней хладнокровно и без предубеждения.

Говорю открыто, русская армия была и есть самая совершенная, какая когда-либо существовала. Быть может, некоторые равнялись ей в смелости и быстроте наступления, другие — в точности и стойкости отступления, но ни одна не соединяла в себе в такой высокой степени эти различные качества означенных двух требований.

«Эта армия верная, терпеливая, геройская, для которой ничего не стоили самые чувствительные лишения и самые непомерные усилия для спасения своей родины, которую она и спасла, еще не менее изумительная, как в своих тягостных, но необходимых отступлениях, так и в своем победоносном движении вперед, в котором она прошла 6 тысяч верст, почти всецело отмеченных ожесточенными битвами, и при этом не приходящая в отчаяние отступательными движениями и кратковременными невзгодами и не ослепляемая своими победами. Эта армия заслужила своею доблестью, дисциплиною и своим человеколюбием уважение армии, которая с ней сражалась и которая была достойна помериться с нею, и признательность и дружбу нации, которая никогда не должна была и никогда более уже не будет ее врагом» (Речь, произнесенная в Ришельевском лицее в Одессе в 1819 году).

То, что я высказал о нравственной стороне русской армии, должно относиться и к ее материальной стороне: и та и другая стоят на одном уровне. Россия доставляет в изобилии лучших, красивейших и сильнейших лошадей в Европе, и ничто не может сравниться с ее кавалериею и запряжкою ее артиллерии.).

Граф Ланжерон.

Сообщил Н. Шильдер.

Перевел В. Н. М.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Ланжерон. «Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии»
«Русская старина», 1895, апрель, май

© Текст — Ланжерон.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2012
© Сетевая версия — A.U.L. 09.2012. kavkazdoc.me
© Русская старина, 1895