ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Логофет Д. Н. «По Каспийскому морю и Персидской границе»

По Каспийскому морю и Персидской границе
(Путевые очерки по Средней Азии).

Оглавление

I.

Красноводск. — Каспийское море. — Петровская коса. — Остров Челекен. — Чикишляр.

II.

III.

Гасан-Кули. — Ашур-Аде. — Гязьская фактория.

IV.

Беумбаш. — Чаатлы. — Кумбет-Гауз.

V.

Яглы-Олум. — Чат.

VI.

Даш-Верды. — Чат.

VII.

Хор-Одум. — Сангудал.

VIII.

Кизил-Имам. — Чекан-Кала.

IX.

Кара-Кала — Кайне-Касыр.

X.

Арваз. — Сулюкли. — Хейрабад.

XI.

Фирюза. — Гаудан-Кельтечинар.

XII.

Ак-су — Xивеабад.

XIII.

Меана. — Чаача. — Рухнабад.

XIV.

Серахс.

XV.

Пуль-и-Хатум.

XVI.

Акар. — Чешме. — Авганская граница.

Военный сборник, № 7, 1903 г.

(Статья первая).

I.

Красноводск. — Каспийское море. — Петровская коса. — Остров Челекен. — Чикишляр.


Нестерпимым блеском, рассыпая свои жгучие лучи, искрится южное солнце, отражаясь в неподвижной, как будто мертвой, поверхности Каспийского моря. По берегу его длинной грядой красновато-желтого цвета тянутся каменные массивы горных хребтов, уходящие в глубь Средней Азии. Необозримые равнины, сожженные солнцем, порою видны сквозь горные ущелья. В полукруглой, почти подковообразной формы, долине, окруженной высокими горами, лишенными совершенно растительности, раскинулся на самом берегу Каспийского моря город Красноводск. Разбросанные на пространстве [223] небольшой долины, виднеются ряды домов, среди которых выделяется своей своеобразной архитектурой вокзал средне-азиатской железной дороги. Строго выдержанный мавританский стиль громадного здания как нельзя больше гармонирует с окружающею природою и восточного покроя костюмами местных жителей. Непрерывная, кипучая деятельность заметна в части города, прилегающей к рельсам железной дороги, соединенным с пристанями пароходных обществ. Постоянное движение дежурных паровозов, передвигающих вагоны, приход и отход поездов с их неизбежною сутолокою, разгрузка и нагрузка вагонов, сотни рабочих, снующих в этой стороне, наглядно указывают на значение средне-азиатской дороги для Туркестанского края, как главной и пока единственной его жизненной артерии.

Противоположная сторона города кажется вымершею. Жгучие лучи южного солнца и каменистый грунт при полном отсутствии воды не дают возможности развести какую-либо растительность, и небольшой клочок земли, занятый городским сквером с чахлыми, как будто умирающими, растениями, составляет единственное зеленое пятно, оживляющее мрачную и пыльную картину. Длинными, большими рядами тянутся казармы местного резервного батальона, около которых густые облака пыли, поднимаемые снующими верблюдами и рабочими, подвозящими строительные материалы, кажутся еще гуще. В остальной же части города жизнь лишь видна в часы прихода пароходов, замирая затем снова до прихода или отхода следующего.

На самом берегу залива в небольшом друг от друга расстоянии виднеются пристани пароходных компаний, содержащих пароходы для рейсов между портами Каспийского моря. На рейде стоят шкуны, бриги, пароходы, занимающие все пространство водяной площади залива. В порте и в заливе заметно то же оживление, как и около железной дороги; пароходы постоянно приходят и отходят, бороздя зеркальную поверхность моря и поднимая на ней мелкую зыбь. В ожидании ветра уныло стоят парусные суда, капитаны которых с завистью посматривают на движение пароходов. На палубах шкун не видно никакого признака жизни, все кажется как будто заснувшим; их экипажи отдыхают, собираясь с силами для предстоящего плавания. Под вечер около 8-ми часов мелкая зыбь появляется на ровной поверхности залива, делаясь все больше и больше; это ветер, вырвавшийся из горного ущелья на простор Каспийского моря. Одно за [224] другим поднимают свои якоря парусные суда, и скоро весь горизонт залива покрывается ими. Будто какие-то гигантские птицы вырисовываются они на водяной поверхности и легко рассекая волны, подгоняемые попутным ветром, постепенно уменьшаясь, исчезают где-то далеко на самом краю горизонта. Ночью залив покрывается массой огней, горящих на судах. Для каждого малознакомого с жизнью порта эти картины кажутся вначале особенно своеобразными, но потом, как и все, они начинают утомлять своею однохарактерностью и надоедать...

Приехав в Красноводск по службе и прожив в нем более недели, мы скоро пригляделись к этим картинам и поэтому с особенным удовольствием приняли известие, что наконец мы двигаемся далее на Петровскую косу и остров Челекен и совершим эту поездку на трехмачтовом шлюпе «Андрианъ», принадлежавшем Закаспийской бригаде пограничной стражи.

Быстро собрав свой багаж, мы выехали из города по направлению к морю, где около пристани стоял готовый к выходу парусный трехмачтовый шлюп. Отвалив от берега и ловко поставив паруса, шлюп быстро понесся по волнам Красноводского залива. Умелое управление парусами и отчетливая их постановка, выполняемая экипажем шлюпа, состоявшим из нижних чинов стражи, заслуживали полного одобрения. Попутный ветер надувал паруса, и шлюп шел недурно. Щегольская его окраска и совершенно новое с иголочки вооружение, заставляло встречные суда невольно более внимательно всматриваться в него, а развевавшийся на конце реи флаг пограничной стражи с большим двуглавым орлом по середине, указывавший на официальное положение судна, понуждал их командиров еще издалека давать шлюпу дорогу. Расположившись на палубе около кормы, я с особым интересом начал всматриваться в открывавшуюся передо мною картину. Горный хребет, постепенно понижаясь, перешел в равнину, расстилавшуюся далеко до самого конца горизонта. Желтый фон песчаного берега производил угнетающее впечатление своим унылым однообразием; лишь порою на берегу вырисовывались группы юрт, одиноко стоявших на песчаной равнине и принадлежавших туркменским рыбачьим ватагам.

Темнота между тем мало-по-малу уже наступала, и берега начали исчезать в туманной мгле. Сосредоточенно всматриваясь вперед и держа в руке рукоятку румпеля, как будто статуя, виднелась на корме у руля темная фигура рулевого. На носу в той же [225] позе хладнокровно-спокойного внимания вырисовывалась фигура вахтенного. Ветер изменился и подул встречный, заставивший шлюп лавировать и постоянно переносить паруса. К полуночи, впереди, вначале тихо, а затем все громче и громче, послышался глухой шум прибоя. Волны моря разбивались о скалы наружной стороны Петровской косы, взбегая далеко на берег, но тотчас же отходя назад и сталкиваясь с встречными, образовывали буруны, глухой шум которых разносился по окрестностям. Темная полоса Петровской косы, наконец, показалась явственно перед нами, но, лишь пройдя почти целый час вдоль берега, шлюп остановился и бросил якорь. На берегу виднелись неясные силуэты рыбацкого поселка, а в самой бухте чернели корпуса рыбачьих шкун, стоявших на якорях.

Петровская коса врезывается в море узкою полосою семидесяти почти верст длины, при ширине от одной до двух верст. Сравнительное мелководье этой части Красноводского залива привлекает сюда громадное количество рыбы, вследствие чего на Петровской косе уже лет почти тридцать тому назад образовались рыбачьи поселки. Лов красной и чистяковой рыбы продолжается почти круглый год и прекращается лишь в течение нескольких недель зимою, а также и во время штормов, довольно часто поднимающихся на Каспийском море. Рыболовный промысел идет в этих местах в общем недурно, и количество вылавливаемой рыбы может быть оценено в несколько десятков тысяч рублей. Засол рыбы производится тут же на месте, а затем соленая рыба отправляется в Астрахань и далее вверх по Волге. Отличительная особенность здешней соленой рыбы и ее главнейший недостаток состоит в некотором горьковатом привкусе, что объясняется употреблением для засола местной челекенской соли, дурно очищаемой от различных примесей других солей, и значительного количества находящейся в ее составе глауберовой соли. Для наблюдения за рыболовством на восточном побережье, в г. Красноводске живет особый смотритель рыбных промыслов, состоящий на службе по министерству земледелия. Ловля рыбы производится здесь сетями и крючьями на особой снасти.

«Очень в последние годы лов плох стал», жаловался нам старшина рыбачьего поселка, «прежде куда больше рыбы ловилось, а только по какой-то причине меньше теперь ловим. Надо думать, ушла рыба от нашего берега в другое место». [226] Высказанное мнение, кажется, отчасти имеет основание, но причины перекочевки рыбы объяснить трудно.

Тут же с края поселка одиноко стоит кордон пограничной стражи, резко выделяясь своею архитектурою среди рыбачьих домов и юрт. Большой деревянный оштукатуренный снаружи дом вполне показывает то заботливое отношение, которое видно во всем к этим заброшенным на далекую окраину труженикам. Тяжелая их служба невольно останавливает на себе внимание каждого, кто только имел случай с нею познакомиться.

Через несколько часов шлюп наш, поставив все паруса, несся уже по проливу, направляясь к острову Челекену, неясные очертания которого выступали из мрака ночи. Ветер, незначительный с вечера, подул с страшною силою, поднимая сильную зыбь. То ныряя в пучину, то поднимаясь на высокие гребни волн, быстро шел наш шлюп, направляясь на огни красноводского плавучего маяка, обозначающего вход в Красноводский залив. Мягкий свет луны искрился в воде, которая казалась совершенно темно-свинцовой. С глухим шумом, разбиваясь о нос шлюпа, неслись волны, как будто стремясь догнать одна другую. Темною, неопределенных очертаний точкою, вырисовывался с правой стороны плавучий маяк с ярко горящими фонарями на мачтах. Порою, резко скрипя снастями, проходили мимо нас парусные суда.

— «Ишь ты, не кажут огня», — ворчливым тоном говорил каждый раз рулевой, указывая на отсутствие огней, которые должны быть на основании устава на каждом морском судне для предупреждения столкновений встречных судов друг с другом. — «Беда с этими самыми рыбаками, вашскородие. Того гляди, что на его наскочишь... Ни за что они, да и вобче купец не поставит огней... Видит иной раз, пароход идет — они ему, значит спичками давай огонь показывать, потому парохода-то очень опасаются... Тоже ихнего брата по морю много пароходы ко дну по этой самой причине пускают... Прежде еще туда-сюда, а теперь уж больно много пароходов на этой дороге ходит... И штрафуют их, а поди-ж ты, ничего из этого не выходит; все по старому. Зачем, сказывают, масло даром жечь; — оно деньги стоит. Одначе и Челекен видать», — добавил он и тут же, повернувшись в сторону вахтенного, крикнул. «На верх зови; поворот делать... Сейчас, ваше благородие, мы значит в залив к острову Челекену входить будем; тут места пойдут мелкие, ну фарватер извилистый, того гляди, на мель можно сесть. Место [227] то такое, что тут мало кто ходит, больше рыбак, наши пограничные шлюпы, да пароход московского товарищества, «Меридианом» прозывается. Только название, что пароход. В самом деле такой, что коли волна большая, живой рукой захлестнуть его может».

Рассвет уже начинался. Впереди ясно виден был весь небольшой залив, в конце которого на берегу вырисовывался кордон пограничной стражи и небольшой барак с маленькою деревянною пристанью для причала «Меридиана», совершающего сюда рейсы два-три раза в неделю. Почти следом за нами показалась небольшая шлюпка, доставляющая по договору с почтовым ведомством почту на остров Челекен. Войдя в залив и сделав несколько поворотов, наш шлюп через добрый час остановился, наконец, саженях в десяти от берегу и бросил якорь. Перед нашими глазами виднелись прибрежные песчаные холмы восточной стороны острова, закрывавшие горизонт. Ровный, желтовато-темный колорит еще резче оттенял зеленовато-синий цвет морской воды. Две-три кибитки туркмен-рыбаков стояли невдалеке от кордона. Местами выступали беловатые пятна солончаков и при всем этом никакого признака зелени. Общий вид унылый и безотрадный. Остров Челекен по своей величине самый большой на Каспийском море. И эта сожженная темно-желтая земля острова уже с давних пор привлекала к себе предприимчивого человека. С отдаленных времен туркменские племена: иомуды и огурджалинцы, поселившиеся на острове Челекене, стали добывать нефть для своей потребности, а затем и продавать избыток в Персию. До 1874 года добывание это производилось самым примитивным способом из колодцев, разбросанных на пространстве всего острова. В этом же году на острове впервые начата разведка товариществом братьев Нобель и К0, причем для этой цели им было арендовано у местных жителей несколько участков, и началась правильная добыча нефти буровым способом, причем также было арендовано у местных жителей и несколько десятков ручных колодцев.

Из заложенных товариществом буровых скважин в особенности интересны скважины около сопок Мешед и Аймон, которые выбрасывали периодически нефтяные фонтаны; из последних один давал совершенно чистую нефть, выбрасывая ее на высоту 6 сажен, а другой — смесь воды с нефтью. Оба фонтана снабжены особыми приспособлениями для их урегулирования. Но, [228] к сожалению, в настоящее время одна из скважин совершенно засорилась и добыча нефти из нее прекратилась. В общем добыча нефти товариществом братьев Нобель достигает приблизительно от 150 до 200 тысяч пудов ежегодно.

Вся добываемая обществом нефть поступает в особые земляные амбары, а затем по нефтепроводу перекачивается на южную часть острова, где наливается в наливные суда и отправляется в Баку. Всего этой фирмою вывезено с острова до 3-х миллионов пудов нефти. По следам Нобеля явилось еще несколько предпринимателей, и в настоящее время почти весь остров покрылся заявочными столбами. Кроме фирмы Нобель на острове основалось также и Московское нефтяно-промышленное товарищество, которое только недавно начало свою деятельность и при первых работах в течение лета добыло до 20,000 пудов нефти...

— «Однако, пора и ехать», — раздался голос генерала в то время, когда мы продолжали с высокого прибрежного холма рассматривать расстилавшийся перед нами вид. — «Кстати и лошади уже готовы. Мы должны к вечеру добраться до ночлега, проехав весь остров во всю его длину...»

Один за другим вытянулся наш караван. Лошади, тяжело ступая, в некоторых местах положительно вязли в сыпучем песке, но мы все же, несмотря на отвратительную дорогу, подвигались довольно быстро вперед. Перевалив гряду прибрежных холмов, мы спустились в долину, среди которой, прихотливо извиваясь, виднелась небольшая речка, покрытая местами довольно толстою стекловидною пеленой; казалось, что речка покрыта льдом, но это предположение разрушалось 50° жарою, благодаря которой вся поверхность острова изображала из себя какую-то раскаленную сковороду.

Остров Челекен находится у входа в Красноводский залив, в 60-ти верстах от города Красноводска, длиною около 50-ти верст и шириною до 15-ти. Своим происхождением он как предполагают, обязан тому геологическому перевороту, результатом которого появились Кавказские горы и хоросанские возвышенности, связанные между собою грядою, идущею по дну Каспийского моря от Апшеронского полуострова к Михайловскому заливу, причем остров является высшею точкою подводной гряды. Это предположение подтверждается появившимися года два тому назад подводными скалами на половине дороги между Баку и Красноводском, находящимися в открытом море. Скалы эти выдвигаются почти до поверхности воды, благодаря чему по [229] ним ходят почти все время буруны. На всем острове нет ни одного совершенно пресного источника, и вода, которую пьют жители, имеет горько-соленый вкус.

Перевалив через несколько холмов, мы наконец с радостью заметили в одной из ложбинок присутствие зелени, но, подъехав ближе, тут же разочаровались, увидев ошибочность наших предположений, так как растительность принадлежала к породе колючек, еще более жалкой, чем на материке, и являющейся на острове единственной представительницей растительного царства. Почти на середине острова виднелось какое-то жилье и через полчаса несколько деревянных домов компании московского нефтепромышленного общества, составляющих особый поселок, были перед нами. Отдохнув несколько времени у заведывающего работами геолога N, с истинно русским гостеприимством предложившего нам остановиться у него в доме, мы сразу почувствовали себя в России. То гнетущее чувство чего-то чужого, которое испытывает каждый русский в Азии, улетучилось под влиянием чисто московского радушия хозяина. Заброшенный в такую глушь, геолог N живет совершенно один в поселке, имея лишь несколько русских служащих и рабочих, главный контингент которых состоит почти исключительно из туркмен. Дела молодой компании под его руководством, как говорят, процветают. Во всех работах по добыче нефти видна опытная рука...

Почти весь остров имеет много естественных выходов нефти; в особенности же их много в западной его части, в которой находится несколько нефтяных сопок... Как на одну из достопримечательностей острова нам указали на озеро Пурсагель, что в переводе на русский язык значит вонючее озеро. Озеро это расположено на северо-восточной стороне горы Чехрака и находится на 250 футов выше уровня моря. С поверхности этого озера выделяются в большом количестве серные и углеводородные газы, а по берегам его наблюдается постоянное вспучивание рыхлой почвы с выделением довольно значительного количества чистой нефти зеленовато-бурого цвета. Озеро это, как видно, образовалось на плоской поверхности нефтяной сопки, которая, надо предполагать, действует и поныне, выбрасывая со дна озера много кира (Разновидность горного воска.). Недалеко от него находится несколько горячих серно-щелочных источников с температурою до 45° по Реомюру. [230]

Кроме нефти на острове добывается озокерит (горный воск), кир и соль. Добыча первого относительно незначительна и ведется преимущественно туркменами самым примитивным способом, разработкою его на незначительной глубине от поверхности земли; выработку его начинают обыкновенно в тех местах, где он сам обнажился на поверхность земли, или же где на него случайно наткнулись при вынимании грунта для нефтяного колодца. Специальных же разведок для отыскания его мест нахождения не производилось. Добытый озокерит обыкновенно очищается от земли плавкою его в особых котлах, а затем выливается в особые формы и в таком виде поступает в продажу по цене около 1 руб. 50 коп. за пуд, причем главным образом он идет в Баку и Хиву, где его употребляют для окрашивания материй при шитье обуви вместо смолы. Чистый Челекенский озокерит содержит в себе до 70% церезина.

Одновременно с нефтью и озокеритом на острове добывается соль, залежи которой находятся на северо-восточном конце острова. Разработка каменной соли производится здесь снятием верхнего песчаного слоя до одного аршина толщины, а затем уже выломкою ее особыми ломами и кетменями. Общий запас соли на острове считают до 30 миллионов пудов. Добываемая соль имеет много примесей. Добытая соль вывозится в Персию и на наше кавказское побережье, причем она обложена особою пошлиною, носящею название «попудного сбора». Незначительная же часть соли остается для местного употребления.

Все туземное население острова живет в трех аулах, в которых русских, считая в том числе и солдат пограничной стражи, размещенных в двух казармах на северном и южном концах острова, не больше 50 человек; общая численность всего населения острова достигает до 1,000 человек.

Поблагодарив радушного хозяина и воспользовавшись любезно предложенною тройкой, мы в покойном тарантасе с небольшим в час добрались до Южного Челекена. Довольно глубокая бухта приютила здесь с десяток парусных судов, а на взморье, в версте от берега, резко выделялся белый корпус военного крейсера «Часовой», принадлежащего к крейсерской флотилии отдельного корпуса пограничной стражи.

Вид острова с южной стороны так же дик и пустынен, как и с северной, и лишь торговый флаг, развевающейся над деревянным домиком таможенной заставы, указывал и подтверждал [231] торгово-промышленное значение острова. Без этого напоминания остров казался бы совершенно мертвым. Нельзя позавидовать таможенному чиновнику, живущему без выезда при своей заставе. Оторванный от людей, имея дело почти исключительно с туркменами, он с каким-то особенным любопытством осматривал приезжих...


II.

Крейсер «Часовой», вызванный начальником пограничного округа для осмотра его и переезда в Чикишляр, уже давно ожидал генерала. Небольшая шлюпка, окрашенная также в белый цвет, стояла у самого берега. Четверо матросов с боцманом молодцевато ответили на приветствие генерала, когда мы подошли к берегу... «Весла на воду», — уверенно скомандовал боцман, и через минуту шлюпка, описав небольшой полукруг, быстро понеслась к крейсеру.

С особенным удовольствием смотрели мы на мастерское управление шлюпкою, с поразительною легкостью скользившей по воде. Невольно заинтересовавшись конструкцией ее, я задал вопрос боцману об ее особенностях, которые сразу бросались в глаза.

«Шлюпка стальная, ваше высокоблагородие», — отрапортовал он сейчас же, «и в добавок в 4 воздушных ящика. Делали ее на заводе Мартала в Швеции; сказывают, почитай тысячу целковых заплочена». — «Значит и потонуть она не может»? — «Так точно, не может, ваше высокоблагородие; опрокинется, а все же сверх воды плавать будет». Мы подходили в это время уже к крейсеру. Белая окраска и белая труба делали его издали заметным, придавая вид какой-то особенной чистоты, а большой рельефный золоченый орел на корме, держащий в лапах и клювах карты четырех русских морей, указывал его принадлежность к военному флоту. Подойдя к правому борту и взойдя на палубу по парадному трапу, генерал принял рапорт от командира крейсера и поздоровался с выстроенной на палубе командою. Все судно поражало своею изумительною чистотою, сияя на солнце ярко вычищенными медными частями. На корме и на носу внушительно стояли дальнобойные орудия. Познакомившись с гг. офицерами крейсера и разместившись по каютам, мы сейчас же с особенным интересом начали осматривать крейсер во всех его [232] деталях. Командир крейсера, бывший офицер флотских штурманов, подполковник Т. предупредительно давал объяснения. Отчетливо, без всякой суеты, был поднят якорь, и скоро, плавно поднимаясь и опускаясь на набегающих волнах и бороздя волны своим винтом, «Часовой» направился в открытое море, держа курс по направлению к Чикишляру.

Крейсер «Часовой» был в 1897 году переведен с Балтийского моря и доставлен по волжской системе до Астрахани для крейсирования в Каспийском море и воспрепятствования таким образом контрабандным товарам проникать из Персии в Россию морем. Место стоянки его — Бакинский порт, а крейсирует он от Баку до Астрабада и Красноводска.

Вскоре с левой стороны у нас показался Огурчинский остров, пройдя который, крейсер попал под береговой ветер, дувший с материка. Волнение делалось все сильнее и сильнее. Громадные волны, покрытые серою пеною, поднимались одна выше другой и с шумом набегали на крейсер, ударяясь в его стальной корпус. Глухо скрипя снастями и выбрасывая из своих труб клубы дыма, с шумом работала машина, как будто жалуясь на трудность работы, выпавшей на ее долю.

Между тем наступила уже ночь. Посмотрев с большим интересом на церемонию спуска флага, мы устроились спать тут же на палубе. Ночь была душная, и поэтому, зная, что все равно скоро заснуть не удастся, я присел на борт у кормы, любуясь лунным светом, который серебрил волны.

«Не хочется спать»? спросил меня командир крейсера, усаживаясь на свертке каната против меня. — «Не спится, что-то, полковник. Душно»... — «Да это правда, жаркое время стоит теперь; не то, что на Балтийском море. Хотя я три года оттуда, а все еще никак привыкнуть не могу к здешним жарам. Да и море, тоже скажу вам, такое, что просто беда. Сюда шел, так попал в такой шторм, думал не дойду благополучно. Пришлось вместо Челекена на Огурчинский курс держать и за ним отстояться. Думал, опоздаю». — «Трудная ваша служба, полковник». — «Да, как вам сказать», — в раздумье остановился он; «не то, что трудная, а так все беспокоишься, как бы чего не случилось, потому море здесь куда хуже Индийского океана. Такие штормы бывают, что я, уж на что 30 лет во флоте прослужил, а эдаких видать приходилось не много. В остальном же ничего. Когда в хорошую погоду идешь, так весело; осмотришь встречные [233] туркменские шлюпки, покрейсируешь вдоль берега с неделю, а там и к себе в Бакинский порт на недельку; постоишь, отдохнешь и снова в крейсерство... Ну, а в шторм здесь не дай Бог».

— «Скоро мы, полковник, в Чикишляр придем»? — обратился к нему с вопросом сидевший все время молча наш спутник доктор. Капитан окинул взором горизонт и, что-то соображая, на минуту задумался. — «Как вам сказать, теперь мы идем на траверсе Огурчинского; если погода стихнет, так к вечеру завтра будем, а если нет, так далее трудно сказать. Чикишляр тем плох, что там буруны такие, что мое почтение. Бывает, из за них раза три, а то и больше, мимо Чикишляра пройдешь, а пристать нельзя. Разбиться на бурунах легко. Будем подходить, так услышим тамошние буруны верст за тридцать, если не больше. Огурчинский вон совсем близко. Мы обходим его с правой стороны; с левой стороны, по проливу, что идет между азиатским берегом и островом, редко кто решается идти, потому что здесь, что ни шаг, то сюрприз. По карте, положим, 15 сажен глубины, глядишь, а на самом деле 15 футов. Это на рейсовом пути случается, а в проливе и того хуже. Дно часто меняется. Где была недавно глубина, там мель, и наоборот. Да и промеры давно делались»...

«Ну, и мошки же много; так искусала, что, должно быть, лицо все вздулось», — ворчал себе под нос доктор, сердито отмахиваясь каждую минуту от налетевших комаров. «Это с Огурчинского», ответил помощник командира подходя к нам. «На «острове этом зелени много, оттого и мошка. На нас ее ветром наносит. Пройдем остров, так снова ни одной на крейсере не увидите».

Несмотря на эту массу мошкары, мы все же улеглись на палубе и, закрывшись простынями, скоро заснули сном праведников. Солнце уже стояло высоко над горизонтом, когда мы проснулись. Вдали, с левой стороны, тянулся азиатский берег, на котором лишь кое-где вырисовывавшиеся холмы разнообразили унылую картину. Волнение утихло, но море, встревоженное вчерашним ветром, несло свои волны к берегу. На горизонте виднелись паруса бегущих туркменских шлюпок и шкун, возвращающихся с грузом из Персии.

«Скучновато, господа, вам; хочу сейчас вас хоть немного позабавить новым зрелищем», — обратился к нам командир крейсера, пристально всматривавшийся в идущую нам навстречу [234] шлюпку. «Что такое будет, полковник»? лениво спросил доктор, закуривая сигару и сосредоточенно смотря вперед. «А вот сейчас увидите... Хочу осмотреть шлюпку, не везут ли туркмены чего контрабандного. Флаг поднять»! — отдал он приказание вахтенному. «Стоп машина»! Крейсер, пройдя с четверть версты, медленно остановился. На мачте между тем поднят был таможенный флаг, который, повидимому, не привлек собою внимания туркменской шлюпки. «Сирена», снова крикнул командир в машинное отделение, и крейсер, как будто живой, вздохнул и испустил протяжный, довольно мелодичный, крик. «Не останавливаются, делают вид, что не видят», волновался помощник, сердито крякнул и также, видимо, усматривая умышленное нежелание шлюпки заметить подаваемые сигналы, громко скомандовал: «Прислуга к орудию... Гранату под нос»... Несколько матросов торопливо бросились к кормовому орудию, и через минуту громкий звук выстрела пронесся над морем... «Как раз под нос угодила», — весело сказал помощник, заметив целый водяной столб, поднявшийся перед туркменскою шлюпкой... «Теперь, как не спустят паруса, так вторую гранату, в мачту», — отдал новое приказание подполковник... Но шлюпка увидела, что шутки плохи, и минуту спустя несколько человек торопливо стали убирать на ней паруса... На крейсере в это время уже спускали на воду четырехвесельный катер. Помощник и 6 человек матросов с винтовками быстро вскочили на него, и через несколько минут, широко взмахивая веслами, катер уже шел направляясь к шлюпке, осмотр которой занял добрых полчаса. «На шлюпке ничего не оказалось, кроме ячменя, г-н капитан», — рапортовал через несколько времени возвратившийся офицер. «Жаль, что нет, ну, а все-таки это для них острастка. Завтра же по всему побережью будет известно, что осматривают суда, идущие из Персии, а это на них производит сильное впечатление».

Часам к 12 дня на краю горизонта показался Чикишляр, а немного спустя мы уже ясно слышали рев бурунов, бушевавших около берега. «Трудно будет близко подойти», — как бы в раздумье сказал капитан. «А, впрочем, увидят крейсер, так выйдет в море, наверно, шлюпка, и тогда придется вам пересесть на нее... Тихий ход», — скомандовал он, повертываясь к слуховой трубке, проведенной в машинное отделение. Крейсер убавил ход, и до нас начали доноситься возгласы о результатах промеров, делаемых на носу. 15 фут... 14 фут... 16 фут... Около [235] 4-х часов уже совершенно явственно были видны дома Чикишляра; одновременно с тем мы заметили большую парусную шлюпку, вышедшую с пристани нам навстречу. Крейсер, медленно подвигавшийся тихим ходом, наконец, остановился, и через час к нашему борту подошла парусная шлюпка, на которой мы должны были добраться до пристани. Переход на нее пришлось сделать по штормовому трапу, что, при довольно большом размахе, для людей, непривычных к морю, представляло собою большое неудобство. Ныряя по волнам и постоянно крейсируя против ветра, шлюпка наша, наконец, подошла к линии бурунов, рев которых был так слышен, что разносился далеко по окрестностям. Белая пена носилась клочьями по морю, которое, казалось, стонало не переставая. Картина, открывавшаяся перед нашими глазами, была своеобразно красива. Волны одна за другой неслись к берегу, набегая на прибрежные мели, но как будто испугавшись чего-то, разом отходили назад, где, сталкиваясь со встречными волнами, образовывали ужасную толчею. Выждав удобную минуту затишья, перескочила наша шлюпка буруны и очутилась на сравнительно спокойных водах, но до берега было еще далеко. Пересев на маленькую лодку и пройдя на ней с версту, мы к нашему изумлению увидели подъезжающие к нам от берега арбы с запряжкой в одну лошадь, на которые, как оказалось, мы должны были пересесть, чтобы проехав еще версты две по мелководью, добраться на них до пристани. Разбросанное на песчаном берегу укрепление Чикишляр производило грустное впечатление. Десятка три небольших домиков, с чахлою зеленью вокруг них, составляли весь русский городок, заброшенный на этот неприветливый берег Каспийского моря. Несколько парусных судов пугливо жались в крохотной бухточке, южнее укрепления. На берегу, уходя далеко в море, виднелись громадные помосты полуразрушенной пристани, построенной для удобства подхода к нему судов во время первой экспедиции генерал-адъютанта Лазарева в 1879 году. Избранное для высадки войск место и в то время мало отвечало своему назначению, но причиною его выбора служило наше полное незнакомство с страною туркменов. Выработанным заранее планом предполагалось сделать Чикишляр опорным пунктом и складом запасов для экспедиционного отряда, который должен был двигаться вверх по течению реки Атрека, впадающего в море недалеко от Чикишляра. При этом запасы для него предполагалось доставлять по реке, [236] вследствие чего даже был заказан пароход. Казалось бы, что план экспедиции даст возможность ее выполнить с успехом, не нуждаясь в воде для питья при движении через солончаковые пустыри, но в действительности оказалось, что все предположения так и остались одними предположениями. Атрек, который считался составителем плана многоводною рекою, по которой возможно судоходство, на самом деле оказался небольшою речкою, пересыхающей местами во время жаров и вдобавок с солоноватою водою.

В воздухе слышался невыносимый запах сернистого водорода и йода, но привыкшие к этому запаху местные жители его совершенно не замечают. Мы же едва в состоянии были дышать, направляясь по помостам к берегу.

«Трава морская гниет», — удовлетворил мое любопытство капитан N, встретивший нас на пристани, «хотя дурно пахнет, но перегной этой травы, превратившийся в ил, имеет замечательно целебные свойства. Здешняя грязь даже у туркмен в большой чести. Они ею лечатся от всех решительно болезней. И помогает. Испарения же плохо действуют на все серебряные вещи; все чернеет и принимает совершенно невозможный вид. Наших офицерских вещей просто не напасешься... Вот, взгляните, только что недавно прислали, а на что похоже», — указал он на свою золотую перевязь, имевшую вид совершенно старой и заношенной. Действительно, формы всех служащих, украшенные шитьем и галунами, имели до нельзя грязный вид. «Через два дня и вы также будете выглядывать», — утешал он нас. «Наш воздух не любит ничего яркого, блестящего, заботливо покрывая все одноцветным, темным налетом».

Весь городок, до настоящего времени носящий громкое название укрепления, состоит из десятков трех домов, преимущественно деревянных, построенных как будто на скорую руку. Военное собрание, казарма резервной роты, провиантский магазин составляют собою центр города. Домики разбросаны по двум улицам, подходя почти к самому берегу моря. Все интеллигентное общество укрепления состоит из пристава, двух офицеров роты, командира пограничного отряда и почтового, интендантского и таможенного чиновников, живущих довольно дружно между собою. Два три агента торговых фирм, ведущих торговлю с Персией, дополняют этот небольшой кружок. Прибытие почтового парохода ожидается каждым, как манна небесная. Запас [237] привезенных газет дает возможность провести оживленно несколько часов, делясь впечатлениями о прочитанных в газетах новостях. Затем, все снова успокаиваются и снова ждут следующего парохода, который кроме газет и писем привозит также запасы провизии.

«Живем мало — сообщил нам один из постоянных жителей укрепления, «все время больше проводим в ожидании, когда-то придет пароход, да зайдет ли к нам, только об этом и думаешь... Все от погоды зависит; бывает, что и по неделям, благодаря бурунам, пароход не может подойти к нашему берегу». — «Сегодня отдых, господа, а завтра с утра в путы, — решает генерал, направляясь к гостеприимно пригласившему нас капитану N.

Среди ночи погода разгулялась. Сквозь окна доносился до нашего слуха отдаленный шум прибоя, а под утро стон бурунов прерывает наш сон и заставляет внимательно прислушиваться к мало знакомому нам говору моря. Рев бурунов настолько силен, что нет никакой возможности расслышать нашего спутника, что-то нам оживленно рассказывающего. Ветер несет облака песку. Все на берегу как будто смешивается в каком-то хаосе. «Ну, сегодня никуда не едем», — решает генерал, входя обратно в комнату. «В Гасан-Кули завтра».

Пользуясь временем, мы спешим расспросить гостеприимного хозяина о всем, касающемся Чикишляра и восточного морского побережья.

Главное занятие жителей Чикишляра и аула Гасан-Кули, лежащего от него южнее в 15-ти верстах, у устьев реки Атрека, рыболовство, имеющее здесь крупное промышленное значение. Почти вся выловленная рыба отправляется преимущественно в Астрахань, и ее скупают особые скупщики, ведущие дело почти со всеми главными рыбопромышленниками. Непосредственное же сношение с рыботорговцами имеет лишь фирма Лианозова, арендующая у Персии всю побережную морскую полосу. О рыбном богатстве по восточному побережью Каспийского моря известно вообще немного; хотя и были сделаны попытки в этом направлении, но сведений получено мало. В настоящее время самым значительным материалом по этому вопросу располагает Астраханское управление рыбными и тюленьими промыслами, которому подчинены все тюленьи и рыбные промыслы Каспийского моря. С 1896 года были начаты работы по исследованию этих мест в [238] рыболовном отношении, для чего командирован был смотритель морских промыслов штурман Максимович с поручением исследовать южную часть моря от залива Киндерли до острова Ашур-Аде. Задача, возложенная на эту экспедицию, заключалась главным образом в ознакомлении ловцов с новым для них правительственным органом по рыбной промышленности, в побуждении к получению установленных билетов на право ловли и в собирании статистических сведений о промыслах и рыболовстве. С этого времени стал существовать фактический надзор за рыболовством, а затем в следующем году был образован Красноводский рыболовный участок.

Для ловли рыбы на море местными рыбопромышленниками употребляются преимущественно небольшие одномачтовые палубные шлюпки, при которых имеются особые подъездные лодки, называемые «куласами». Кулас — это лодка, выдолбленная из одного дерева, напоминающая собою пирогу. По всему побережью работают на рыбных промыслах более 1,000 человек и в море выходит около 300 шлюпок. Ловится преимущественно красная рыба, из которой особенно много белуги, осетра и севрюги. Из других сортов рыбы первое место занимает сельдь, затем следуют судак, лещ и сазан. Добыча икры производится почти на всех ватагах. Орудиями ловли красной рыбы служит преимущественно ставная снасть, состоящая из особых крючков, на которые насаживается вместо приманки сельдь, хотя в некоторых местах встречается также и самоловная крючковая снасть, в которую попадается много осетров и севрюги. Лов сельди для наживки производится на особые удочки, прикрепленные к общей хребтине. Удочки эти по устройству своему носят совершенно первобытный характер и выделываются из хвостовых плавников белуги. Таким образом, в виду необходимости иметь наживку из сельди для ловли белуги, самый улов белуги всецело зависит от количества пойманной сельди. В общем же количество пойманной белуги достигает ежегодно до 25,000 штук, причем нередко встречаются экземпляры до 50 и более пудов весом. К числу условий, невыгодно влияющих на развитие рыболовства, принадлежит в значительной степени полное отсутствие льда в здешних местах, пустынность побережья и изолированность его от всех наших рыболовных мест. Но есть данные надеяться, что в недалеком будущем, с постановкою этого промысла на более правильные начала, рыбное [239] хозяйство имеет здесь все шансы на дальнейшее развитие. Главные пункты его теперь, кроме Петровской косы, островов Огурчинского и Челекена, это Гасан-Кули, у устьев р. Атрека и около фактории Гязь, при впадении в море р. Гюргена.


III.

Гасан-Кули. — Ашур-Аде. — Гязьская фактория.


На другой день, задолго еще до восхода солнца, мы были уже на ногах. У крыльца ожидала нас хорошо подобранная тройка, запряженная в небольшую тележку. Врезаясь колесами в некоторых местах по ступицы, двинулись мы вдоль берега, по направлению аула Гасан-Кули. Ветер стих, но расходившееся море еще не успокоилось и свинцовые тяжелые волны с глухими всплесками взбегали на берег. Кое-где на горизонте белели паруса вышедших в море шлюпок. Стаи чаек и буревестников, как будто утомленные, сидели спокойно на берегу, поднимаясь в воздух при нашем приближении. Почти непосредственно примыкая к Чикишляру, широко раскинулись по всему побережью туркменские кибитки, поставленные на самом незначительном расстоянии от моря. Любопытными взглядами провожали нас толпящиеся около них туркмены, отвешивая почтительный селим при виде русского экипажа, сопровождаемого конвоем из нескольких конных солдат и джигитов. Несмотря на внешний непривлекательный вид кибиток, внутри на всем лежит отпечаток зажиточности и довольства. В расстоянии нескольких верст от Гасан-Кули показалось какое-то древнее кладбище. Сплошные ряды каменных памятников, имеющих подобие наших крестов, но с закругленными концами, выделялись длинною полосою на желтом фоне песчаной равнины. Высеченные из плитнякового известняка и песчаника, некоторые из них сильно уже выветрились. Полуистертые надписи на мусульманских языках свидетельствовали о их древнем происхождении.

«Остатки влияния несторианских христиан на племена тюркского происхождения», — кивнул головой капитан N, указывая на памятники... «Чем дальше внутрь края, тем больше их будете встречать, а от поста Баят-Ходжа начинаются и идут по направлению к Красноводску города. Жили когда-то здесь везде [240] христиане несторианского толка, то самое царство попа Ивана, о котором говорится в наших древних летописях. Мусульмане заимствовали у них форму памятников, только впоследствии концам креста стали придавать форму рук с пальцами, у более же старых концы обсечены или закруглены... Много здесь разбросано седой старины, ожидающей археолога, но только, видимо,, долго ждать придется. Такие места начинаются, что нет возможности порою и добраться. В особенности интересны развалины Даш-Верды в сторону от Чата: будете проезжать, обратите внимание... А вот уже и Гасан-Кули...»

Впереди, тесною группою вырисовывались туркменские кибитки, среди которых на небольшой площадке выделялся белый дом русской постройки — кордон пограничной стражи. Тут же на, краю аула выделились три-четыре кибитки, стоящие отдельно... «Прокаженные здесь живут», — кивнул головою капитан, указывая на них...

Проказа — какое страшное слово для европейского слуха... С невольным чувством какой-то робости взглянули мы на эти кибитки, около которых стояла небольшая группа людей, с любопытством нас рассматривавших...

«Болезнь страшная», удовлетворил наше любопытство доктор, «но по здешним местам к ней привыкли и она не возбуждает ни в ком страха. Сила привычки великое дело, а здесь она существует веками. Вспомните лишь священную историю, страдания Иова, ряд исцелений прокаженных Христом. Болезнь эта стара как мир, а очагом ее во все времена был восток. В иных местах правительство в свое время изолировало их, а в иных на них не обращалось никакого внимания. Народонаселение слишком освоилось с этою болезнью, находя ее даже незаразительною, поэтому чуть не во всех аулах прокаженные живут бок о бок с здоровыми. Теперь у нас этот вопрос на очереди. Подготовительные работы в этом направлении ведутся. Для исследования положения прокаженных был командирован один из врачей. Как говорят для помещения всех прокаженных выбраны острова Челекен или Огурчинский. Но дело требует слишком больших затрат, а поэтому трудно поставить его в скором времени в нормальное положение. Кстати сказать, и у врачей на эту болезнь определенного взгляда еще не установилось... Одни доказывают заразительность ее и считают необходимым предпринимать полную изоляцию заболевших, а [241] другие говорят совершенно противное. Были даже случаи, когда врачи делали себе прививки крови, взятой у прокаженных, а в результате оставались после прививок совершенно здоровыми. Хотя я не специалист по этой части, но таковые говорят что, будто бы, по этому еще нельзя судить, заразительна болезнь или нет. Результаты прививки могут оказаться через 10–20–30 лет, а то и во втором или в третьем поколении... Я сам видел случай, когда у людей здоровых рождались дети, одержимые проказою... Хотя видел и обратные явления. У прокаженных рождались совершенно здоровые дети... Вот и разберите, кто прав... Болезнь во всяком случае страшная. Как не говорите, медленная смерть, да и страдания порядочные, а при всем том сознание, что никто и ничем вам помочь не может. Годами длится обыкновенно эта болезнь. Иные живут даже очень долго. Ну, а туземцы относятся к ней как-то особенно безразлично — не обращают внимания. Укажут место для них в ауле, сгруппируют лишь их вместе и продолжают жит бок о бок, встречаясь с ними ежедневно...»

Длинным рядом вытянулись по всему берегу Гасан-Кулинского залива темные одномачтовые шлюпки, принадлежащие рыбопромышленникам гасан-кулинских ватаг. Мелководье залива мешает причаливать к самому берегу. Ватаги, работающая здесь, ловят много осетров и белуг; засол рыбы и заготовление балыков оставляют желать много лучшего. Хотя гасан-кулинская икра и славится по всему восточному побережью, но на самом деле она не принадлежит к высшим сортам, чему главною причиною служит здешняя соль, придающая икре немного горьковатый вкус. Мелководье залива представляет собою одно из излюбленных мест для рыбы, идущей в устье р. Атрека, впадающего в залив, метать икру. Аул этот известен был давно, как разбойничий притон, откуда туркмены выходили на своих шлюпках грабить персидские берега. Смелость и предприимчивость этих морских пиратов была изумительна. В настоящее время набеги эти прекратились, но за то взамен их возник контрабандный промысел. Благодаря близости фактории Гязь, находящейся в Персии, на так называемом Гязьском берегу,  у впадения р. Гюргена в море, доставка в русские пределы контрабандного товара, при незначительности надзора за восточным побережьем и пустынности его, крайне легка, в особенности, если вспомнить, что от Чикишляра до Краснородска по [242] берегу на пространстве более 300 верст нет ни одного пограничного поста. Весь контрабандный товар доставляется преимущественно к аулу Серебряный бугор и в Хивинский залив, откуда уже на верблюдах перевозится в хивинские владения. Главными предметами контрабанды являются в настоящее время чай и отчасти различные персидские, а главное английские ткани. Громадные заросли камыша около устьев Атрека способствуют также контрабандному промыслу...

«Самое лучшее, чтобы вполне ознакомиться с положением торговли в этом крае, съездите на гязьский берег», — советовал пристав, капитан N... «Много увидите нового... Это такой чудный уголок, прямо зависть берет, что это не наши владения... Астрабадский залив осмотрите, да и с нашей Ашур-Адинской военно-морской станцией познакомитесь... Кстати шлюпка хорошая есть, да и ветер попутный», — уговаривал нас змей-искуситель в образе милейшего капитана. «Времени много не потребуется для этой поездки...» Предложение было слишком заманчиво, чтобы от него отказаться, и часа три спустя мы уже быстро неслись на туркменской шлюпке по направлению к Астрабадскому заливу, пользуясь поднявшимся попутным ветром.

Берег узкою полосою то появлялся, то снова скрывался от наших взоров, теряя постепенно, по мере приближения к Ашур-Адинскому заливу, свой желтоватый оттенок... Кое-где показывались на нем темные пятна зелени, разнообразя своей окраскою однообразный колорит песчаной равнины. Порою над нашею шлюпкой, рассекая крыльями воздух, проносились стада диких гусей и уток, с резкими криками быстро направляясь к прибрежным отмелям, покрытым водяною растительностью, в виде куги и камыша. Наблюдая открывающиеся перед нами картины, мы совершенно не замечали времени, тем более, что ровный попутный ветер быстро нес нашу шлюпку, которая, плавно ныряя на волнах, шла с громадною быстротою, как будто спеша добраться до цели нашей поездки.

Остров Ашур-Аде, лежащий при входе в Астрабадский залив, давно уже сделался русскою факторией в персидских владениях. По чарджуйскому договору устроена была на этом острове военно-морская станция для защиты интересов русских подданных. Одновременно станция эта является военною силою служащей нашему посланнику при персидском дворе. Подчинена она в военно-морском отношении морскому министерству, а в [243] административном посланнику, от которого и получает все распоряжения. В настоящее время на начальника этой станции также возложено разбирательство всех недоразумений, возникающих между русскими рыбаками и рыбопромышленником Лианозовым, арендующим персидские воды Каспийского моря. Кроме устроенных складов и нескольких домов, в которых живут некоторые из служащих, на острове есть рыбацкие ватаги. Невдалеке же на рейде здесь всегда стоит несколько крейсеров нашего военного флота, принадлежащие к Каспийскому флотскому экипажу, находящемуся в гор. Баку.

Быстро проходит мимо острова наш шлюп, обмениваясь салютом с стоящим на якорях военным крейсером и через некоторое время прямо перед нами притягивается гязьский берег с расположенною на ней факториею Гязь. Весь берег пристани в Гязи покрыт различными товарами, указывающими, что фирмы, находящиеся здесь, ведут значительную торговлю с Персией, отправляя товары из Гязи в гор. Астрабад и далее. Довольно значительная фактория производит впечатление небольшого города, до крайности грязного. Разбросанный на значительном пространстве городок этот бойко торгует с Персией, получая из России мануфактурный товар, стеклянный и фарфоровые изделия, а из Персии фрукты в свежем и сухом виде, хлопок, кошмы, чай и сахар, причем два последних рода товаров проникают в русские пределы преимущественно контрабандным образом. Кроме того, в Гязь много привозится через Батум и Баку из-за границы шампанского, вин, сигары и табак, которые предназначаются для Тегерана и вывозятся туда через Мешед. Весь гязьский берег покрыт богатой растительностью, в особенности значительною около устьев р. Кара-Су и Гюргена. Громадные леса различных древесных пород производили в особенности приятное впечатление. Глаза наши, совершенно отвыкшие видеть зелень, отдыхали при виде темно-изумрудной свежей зелени лесного покрова. Картины настоящей лесной глуши открывались перед нами... Могучие вековые дубы чередовались с колоссальными карагачами, чинарами, орешником и другими деревьями. Заросли камышей казались бесконечными, сплошной стеной закрывая берега. Испуганный нами стада диких гусей, уток и другой водяной птицы поднимались из камышей в огромном количестве. Обойдя на шлюпке большую часть залива и заглянув в устья рр. Кара-Су, Баху и Гюргена, шлюпка шла, направляясь обратно [244] в Гасан-Кули. Все берега залива были покрыты дивной растительностью. Заросли гранатника, шиповника и камышей тянулись непрерывно. Масса следов по всем направлениям указывала на громадное количество диких зверей различных пород, приютившихся в этих лесных зарослях.

«Что, моя правда? спросил меня доктор, прерывая мои наблюдения. «Дивный край, что и говорить. Жаль, мы не имели возможности заглянуть в эти дебри поглубже. Кабы было время, куда как интересно до Астрабада добраться, а этого сделать и не удалось... Плохо, что мы и на станцию не заглянули... У них там живется скучновато, потому что однообразие одолевает, но, все-таки, жить можно; человек 20 офицеров, доктора, свой клуб есть... Ну, а все же чувствуется, что люди заброшены в эту трущобу и оторваны от всего родного...»

Впереди показался Гасан-Кулинский залив, покрытый мелкими рыбачьими судами. Белые громадные паруса придавали им вид стай громадных птиц, плывущих по заливу. На берегу у пристани слышались перебранка и крики... Отчаливали и выходили в море запоздавшие шлюпки рыбопромышленников...

(Продолжение следует).



Военный сборник, № 8, 1903 г.

(Статья вторая)

(См. «Военный Сборник» 1903 г., № 7.)


IV.

Беумбаш. — Чаатлы. — Кумбет-Гауз.


Выехав из Гасан-Кули и повернув на восток, мы вытянулись длинной вереницей, направляясь вдоль телеграфной линии, проведенной в укрепление Яглы-Олум и далее до Кизыл-Арвата. Кони наши шли бодро, лишь порою увязая в солончаковой почве. Впереди, на необъятное пространство расстилалась равнина, кое-где изрезанная неглубокими ложбинами, по которым далеко внутрь края, гонимые ветром, ходят воды Каспийского моря. Переехав, наконец, через последний проток и [180] оставив море далеко за собою, мы вступили в пустыню. С левой стороны, в нескольких верстах от дороги, возвышалась среди равнины довольно высокая нефтяная сопка. На земле кое-где виднелись жирные пятна, указывающие на присутствие в этих местах нефти, разработка которой недавно уже начата. После произведенных здесь разведок, подтвердивших нахождение нефти в довольно значительном количестве, на многие участки вдоль берега были поданы заявки и поставлены заявочные столбы. Но в общем дело разработки нефти на здешнем побережье находится в зачаточном состоянии.

Желтый колорит окрестностей угнетающим образом действовал на наше настроение, особенно при воспоминании о роскошной растительности, только что виденной по долине Гюргена и Кара-Су. Все вокруг казалось мертвым и нигде не замечалось никаких признаков жизни...

«Неужели вся дорога наша будет в этом же роде? — задал я вопрос, желая иметь хоть некоторую надежду, что поездка по этим ужасным мертвым местам будет непродолжительна. Доктор только свистнул и, весело подмигнув мне, рассмеялся... «Хуже будет, это верно», отрезал он, всматриваясь вдаль. «Вы Гюрген забудете — тут вся при-атрекская степь до Чаатлов такая же; дальше тоже пустыня, но хоть холмы и горы есть, и то слава Богу. Глаза хоть на них отдыхают, не то что на этой равнине, где и глазу остановиться не на чем. Иомуды еще не перешли из Персии на Атрек на летние кочевки, поэтому в это время года здесь никого не встретишь. Разве здесь шакалы да гиены одни бродят. Ведь эти места чем интересны: здесь население все кочевое; туркменские племена: иомуды, ак-атабайцы и джафарбайцы кочуют то на персидской, то на нашей территории. Зимою на Гюргене, в Персии и даже переходят дальше в пустыню Кевир, а летом, когда там все выжигается солнцем, перекочевывают к нам на Атрек. Подати они платят, как уже я раньше вам говорил, и персидским, и нашим властям, почему их и называют двуданниками. Перейдет какой нибудь род из России в персидские пределы, наткнется на персидскую власть и если та с конвоем и поэтому может считаться сильнее, то платит дань беспрекословно; если же нет, то кто кого осилит. У нас же проще всего: наши пристава ведут им списки по родам и как только они к нам перекочевывают, так сейчас же собирают с них подать,. Но самое курьезное это то, что бывают [181] случаи недоимок... Из перекочевавшего целого рода останутся в Персии по каким-нибудь причинам один-два человека. По списку и оказывается, что на столько-то рублей получено меньше, чем следовало — значит кого-нибудь нет. Узнают, кто отсутствует и посылают взыскивать дань в Персию. Помощник чикишлярского пристава, подпоручик милиции К. X., так тот неоднократно отправлялся внутрь Персии и собирал там на месте дань с недоимщиков... И ничего... Ни разу никаких недоразумений не было. В этом отношении престиж русского имени стоит высоко; русского помощника пристава никто не осмелится пальцем тронуть...»

Пустыня между тем делалась как-то мрачнее и безотраднее, и вся ее унылая картина действовала особенно сильно на нервы. Невольно появилось какое то угнетающее настроение, благодаря которому чувствовался какой-то необъяснимый страх перед этою мертвой пустыней. Смотря на расстилавшуюся перед нами бесконечную равнину, являлось сознание своего полного бессилия перед страшною и таинственною силою природы. Совершенно незаметно мы понижали голос и в конце концов разговаривать стали вполголоса. Мертвая тишина пустыни напоминала кладбище... Однообразие расстилавшейся перед нами местности уже начинало надоедать, когда вдали показался перед нами пограничный пост. Резко выделяясь на ровной местности, пост виден был на громадном расстоянии. Казалось, до него было не больше как 2–3 версты; между тем лишь через два часа езды переменными аллюрами мы остановились перед небольшим домиком, в котором временно помещался пост. Весь он, даже при первом взгляде, производил впечатление временной летней постройки. По ближайшем осмотре мы с изумлением увидели, что пост весь картонный. Небольшие окна освещали внутренность этого здания, представлявшего собою ничто иное, как один из переносных бараков датской системы, которые были в свое время на нижегородской выставке, а затем, при устройстве пограничной линии в Средней Азии, явились временными помещениями для нижних чинов пограничной стражи впредь до постройки постоянных постовых зданий. Сделанный из деревянных рам, обитых толстым, пропитанным особым составом и покрашенным картоном, домик по всем соединениям имел порядочные щели. Маленькая комнатка начальника поста с двумя чуланчиками, приспособленными для [182] цейхгауза и кладовой, и большая комната, в которой стояло около 20 кроватей, составляла все помещение. Тут же невдалеке, на коновязи, под небольшим навесом из тростника, стояли казенные лошади, а около глубокого колодца вырыта была в земле небольшая яма, наполненная водою. Десятка два овец вперемежку с курами бродили тут же. Испытующе посматривая на свет Божий и всем своим видом выражая крайнее любопытство, около самых дверей в барак остановилось несколько свиней, поджарых как борзые собаки... Картина жизни в пустыне освещена была косыми лучами заходившего солнца, придававшими окрестностям ярко оранжевый оттенок.

«Вероятно, не особенно приятно живется в этих картонных домиках», поинтересовался я узнать у ротмистра N, командовавшего отрядом и сопровождавшего нас по своей дистанции...

«Да, не особенно», ответил он, окидывая презрительным взглядом барак. «Вероятно где нибудь около Петербурга на даче лето в нем прожить можно, да и то, я думаю, пополам с горем. Ну, а здесь это шведско-датское изобретение не особенно у места. Сами посудите, летом в нем жара невыносимая; когда на солнце свыше 50° по Реомюру, так в бараке все равно как в духовой печке — в собственном соку можно сжариться. Во время же ветра так просто беда: щелей порядочно, как вы и сами видели; песок проникает во все отверстия и прямо отравляет существование... Зимою же холодно. Печь сколько ни топи — все равно ветер выдует тепло. Весною еще хуже: одолевают комары, от которых нет никакого спасения. Это положительно бич здешних мест. Ночью, порою, только и спасения от них, что полог. Влезете под него, подоткнетесь со всех сторон, да так и спите. Душно при этом до невозможности, а ничего не поделаешь, приходится терпеть... Укусы же их страшно болезненны. Кроме их, масса оводов и всякого гнуса. Туркмены на это время отгоняют своих верблюдов подальше от Атрека. Забивает их овод и масса из них дохнет. Хвоста природа верблюду не дала, значит защиты никакой нет, а шерсть то к этому времени у них вылиняла — выходит, что верблюд почти совсем голый...»

Пройдя с десяток верст, мы выехали к Атреку, по берегу которого проложена была конная тропа. Атрек в этом месте на пространстве нескольких десятков верст течет двумя руслами, причем эти русла носят название старого и нового Атрека. Близ [183] самой реки физиономия местности имеет совершенно другой характер. Густые заросли камыша покрывают берег реки у самой воды, а дальше, на пространстве нескольких десятков саженей, вся земля покрыта густым чаиром (трава годная для корма, но мало питательная и содержащая в себе незначительное количество сока). Кое где по берегу виднеются группы кибиток, принадлежащих иомудам, пришедшим сюда на кочевку.

Совершенно незаметно, за оживленными разговорами, мы подъехали к посту Караташ, невдалеке от которого расположился на летовку большой туркменский аул, вышедший почти весь на встречу ехавшему генералу. Став в одну линию громадным полукругом, с старейшими по возрасту и самыми почетными на правом фланге, туркмены в глубоком молчании ожидали нашего приближения. Два седобородых аульных старшины держали в руках деревянное блюдо с несколькими лепешками на нем... Приложив правую руку к сердцу и в знак почтения опустив глаза вниз, встретили иомуды русского генерала. Седобородый важный старшина сказал при этом несколько приветственных слов, смысл которых кое-как, с грехом пополам, перевел на русский язык один из сопровождавших нас вольнонаемных джигитов...

«Туркмены радуются прибытию генерала Белого Царя и желают, чтобы дорога его была благополучна при переездах по здешним пустыням», — докладывал джигит Сафар, вытянувшись в струнку и поедая глазами генерала. «Передай, что я благодарю их за пожелания. Да нельзя ли дать им денег; на водку не принято, да и коран, кажется, запрещает»? — размышлял вслух генерал, соображая и подыскивая подходящие мотивы, чтобы дать им некоторую сумму денег. «Это вы напрасно, генерал, делаете, ведь для них ваша встреча все равно, как бесплатное представление. Кабы можно было их расспросить, так они вам сами бы сказали, что готовы заплатить сколько угодно, лишь бы посмотреть еще раз на русского генерала с такою свитою, как наша. Такая томаша в здешних местах редко бывает».

Приняв хлеб-соль, состоявшую из громадной пресной лепешки с насыпанною на ней кучкой соли, генерал, не обращая внимания на протесты со стороны туркмен, вручил старшине золотой, приказав передать его детям на покупку им каких-либо сластей.

Расположившись на ночлег в датском бараке, в котором [184] временно был расположен пост Караташ, мы почти всю ночь не спали. Мириады комаров, москитов и т. п. гнуса с ожесточением совершали на нас нападения. Огромные их полчища стаями носились в воздухе, поднимаясь из густых зарослей камыша, густо покрывавшего в некоторых местах берега Атрека. Забравшись под густой полог и не будучи в состоянии заснуть, я возился долго, переворачиваясь с боку на бок и, наконец, увидав полную невозможность заснуть, окликнул доктора...

— «А, вы тоже не спите», — быстро заговорил он, раскачивая полотнища полога... — «Ну и сторонушка; на что я, казалось бы, должен бы привыкнуть, а выходит нет, к такой гадости не привыкнешь; и жарко, и эти москиты не дают ни минуты покоя... Даже и под пологом кусают проклятые... Вот туркмены, так те на всю эту мошкару не жалуются. Должно быть кожа у них настолько загрубела, что не чувствуют ничего. Да и организм освоился с действием яда москитов... Одно что всех здесь донимает — это лихорадки... Поверите, как мухи мрут здешние туркменские племена от малярии. Да и помощи медицинской никакой. Хорошо еще, что по распоряжению начальства им в летнее время хину выдают бесплатно...»

«А какого происхождения туркмены»? заинтересовался один из наших спутников, также видимо не могший заснуть и поэтому прислушивавшийся к разговору... — «А черт их разберет», — откровенно выругался доктор. — «Они-то сами рассказывают, что родина их Арабистан, откуда их вывел Тимур и поселил на юге теперешних хивинских владений, а частью в Бухаре. Затем под влиянием движения различных народов, селившихся с ними рядом, им пришлось уйти и тогда они заняли места от Балаханского залива к югу, а также и весь Мервский и Тедженский округа. Здесь, кажется, они кочуют с незапамятных времен. Ведь, в сущности, название туркмен есть имя собирательное, обозначающее лишь принадлежность к тюркской народности. По другим сказаниям, говорят, они кочевали около Тянь-Шаня и лишь впоследствии выселились в эти места. Они то были самостоятельными, то подпадали под власть персов; хотя самостоятельным государством они никогда не были. Разбойничали, кочевали с места на место и постоянно враждовали между собою, а доставалось от них больше всего персидским провинциям, которые они грабили без милосердия. Персия же хотя и считала их себе подданными, но это подчинение было в [185] сущности номинальным!». Властители всегда побаивались своих подданных и даже устраивали для ограждения себя целый ряд крепостей. Что и говорить, разбойники народ. Они и теперь, нет-нет, а прорвутся. В крови у каждого есть стремление к разбоям... И Хивинским ханам, хотя они и в родстве с хивинцами числятся, доставалось от них порядочно. А уже про Хоросан и говорить нечего. Ведь и нам они в свое время порядочно хлопот наделали».

Выехав на заре и продолжая разговоры, мы так заговорились, что совершенно не заметили, как добрались до укреплении Чаатлы. Последнее было построено еще во время завоевания края, служа отчасти как опорный и отчасти как этапный пункт для наших войск, расположенных в то время в Чикишляре и Яглы-Олуме. Десятка три домов как-то особенно сиротливо вырисовывались среди необъятной пустынной равнины... Деревянный высокий мост через Атрек, построенный недавно, вел в укрепление, обнесенное невысоким валом. Необходимость постоянного наблюдения за действиями приграничных наших и персидских туркмен вынудила установить особую должность пограничного с Персией комиссара, для поддержания престижа которого среди туркмен, признающих и уважающих лишь силу, был образована особый отряд, который в настоящее время состоит из роты пехоты, полусотни туркменского конно-иррегулярного дивизиона и двух артиллерийских орудий. Пограничный наш комиссар, живший в укреплении Чаатлы, скоро принужден был переменить место своего пребывания, причем таковое было им избрано уже на персидской территории, в центре иомудских кочевок, в местности называемой Кумбет-Гауз, лежащей в ста слишком верстах от русской границы. Для охранения его от возможных случайностей был назначен особый конвой, который в настоящее время состоит из целой сотни туркменского дивизиона и двух орудий.

Десяток офицеров частей войск, стоящих в Чаатлах, живут своим маленьким мирком, с нетерпением каждый ожидая отбытия 6-ти-месячного срока своей командировки, чтобы возвратиться обратно в свой батальон или батарею. Скучно и однообразно тянется их жизнь. Охота на джеранов и ловля рыбы в Атреке мало разнообразят монотонную жизнь Чаатлинского гарнизона. Джераны, принадлежащие к породе антилоп, в большом количестве водятся почти по всей Закаспийской области и [186] в особенности по пустынным берегам Атрекской линии. Мало напуганное людьми, очень красивое животное, вследствие тонкости вкуса своего мяса и трудности охоты за ним, представляет собою заманчивую добычу охотника. Желтовато-песочного цвета шкурка употребляется туркменами на выделку замши и отчасти обуви.

Мирно пощипывая какие-то подобия зелени, сиротливо кое-где выглядывающей из горных расщелин и растущей в некоторых местах по берегу Атрека, любопытными взглядами своих черных печальных глаз, провожают они путника, едущего по пустыне; но при первом же подозрительном движении моментально уносятся вдаль, исчезая на горизонте...

«Тоска одолевает тут страшная», жаловался нам один из офицеров в Чаатлах; «делать нечего, книг нет; просто не знаешь, когда окончится шестимесячный срок командировки сюда... Пробавляемся картами. Интересов ведь нет решительно никаких... Разве когда в гости в Кумбет-Гауз съездишь... Наш пограничный комиссар хлебосол большой руки... Ну, да и там ведь кроме тех же туркмен, да своего брата-офицера никого не увидишь. Наши места Богом забытые... Куда не скачи, отовсюду далеко...»


V.

Яглы-Олум. — Чат.


За Чаатлами местность начинает постепенно терять свой равнинный характер... Небольшие холмы показываются на персидской стороне, а на русской замечается значительная покатость к реке Атреку, берега которой становятся очень обрывистыми... Глубокие складки местности по дороге встречаются все чаще и чаще, но, отойдя от реки не более версты в сторону, снова видна та же бесконечная равнина. Пустынные пространства сыпучих песков делаются все обширнее и обширнее...

До поста Баят-Ходжа остается еще почти 10 верст. Солнце жжет нестерпимо. Несмотря на все наши стремления выехать возможно раньше на рассвете, различные дела задерживают нас, и мы трогаемся в путь часов около 9-ти утра, когда жара уже начинает давать себя знать. К полудню зной становится палящим. Понуро опустив головы и отмахиваясь ежеминутно от [187] нападающих комаров, двигаются наши кони, едва переступая ногами. Капли крови от укусов мух и оводов покрывают лоснящуюся шерсть на шее, животе и ногах бедных животных. Капоры и попоны туркмен в этом случае служат хорошую службу, защищая от укусов. Лошади джигитов, сравнительно с нашими, идут бодро. Разговоры начинают замолкать. В горле и во рту чувствуется сухость и присутствие песчаной пыли, проникающей даже под платье. Жара начинает доходить до 60 градусов, когда мы, совершенно измученные, добираемся до поста, сделав с большим трудом 20 верст в течение 6-ти часов. В первое время, переход из под палящих солнечных лучей под глинобитную крышу постовой землянки особенно приятен. Кажется, что в рай попал... Но это ощущение продолжается недолго. Не больше как через час, начинаешь чувствовать, что температура и в землянке так же высока, как и на воздухе. Там жгли лучи — здесь не достает воздуха для дыхания... Все мы охаем, отдуваемся и ругаемся...

— «Плохо, Иван Иванович», обращается генерал к сопровождающему нас подполковнику N.; тот только сокрушенно вздыхает и, вытирая крупные капли пота, едва слышным голосом говорит... «В собственном соку варюсь, ваше прев-во». — «Хорошая температура, нечего сказать — разве, что в бане на полке жарче, да и то вряд ли», сердито подтверждает чей-то голос, выходящий, как будто откуда-то из под земли — это наш доктор забрался, ища спасения от мириад мух, наполняющих землянку... Часа через полтора в землянке слышится лишь густой храп, несущейся со всех сторон. Все погрузилось в мертвый, тяжелый сон, без сновидений, без грез... Сон, не освежающий организм, а, напротив, действующий особенно расслабляющим образом... Мы просыпаемся совершенно мокрыми, как будто облитыми водою, с тяжелыми головами, совсем разбитые. Несколько чашек горячего чая понемногу заставляют придти в себя. Взоры у всех проясняются.

— «Пора, однако, и дальше двигаться», решает генерал, надевая фуражку и выходя из землянки. Мы снова на конях. Солончаковая пустыня расстилается перед нами на громадное пространство, сливаясь в дали с горизонтом. Какие-то линии вырисовываются, рельефно выделяясь на желтом фоне песков — это старые заброшенные арыки, дававшие в очень отдаленное время жизнь всему этому краю. По обе стороны тропы выделяются [188] небольшие холмики, с остатками плит и памятников из белого камня, имеющих вид крестов с закругленными концами.

«Многие полагают, что это остатки христиан несторианского толка, живших когда-то в этих местах», сказал подполковник, указывая на кресты. Кладбища здесь попадаются трех родов; одни, повидимому, древне-христианского народа с надписями на одном из восточных языков, другие также древние, но с плитами на могилах — мусульманские и, наконец, сравнительно недавнего происхождения, места успокоения наших воинов в Лазаревском и Скобелевском походах, от разных болезней живот положивших. А их, видно, много здесь осталось. Есть места, где виднеются сотни могил. В особенности их много около укрепления Яглы-Олум. Верстах в пятнадцати от него был лагерь Лазаревского отряда. Много здесь от лихорадок, тифа и других болезней осталось наших солдатиков. Похоронены они то отдельно, то в общих братских могилах, и лежат здесь, забытые всеми, ожидая постановки если не памятника, то хоть креста над своим прахом. Все, что поставлено было во время похода, разрушило время и разворовали иомуды. Да и не мудрено: здесь каждая палка ценится чуть не на вес золота — поэтому деревянные кресты, поставленные над могилами, оставленными без всякого надзора, представляли из себя завидную приманку для кочевников».

Кони наши шли довольно сносно, осторожно ступая и выбирая место по дороге, изрытой довольно значительными норами, видневшимися по всему пространству равнины. Вздрогнув всем телом и испуганно рванувшись в сторону, сделал мой конь несколько прыжков. Волнуясь, храпя и нервно ударяя копытами о землю, он остановился, пугливо всматриваясь в какое-то чудовище, появившееся на нашей дороге. Нервное настроение лошади невольно передается всаднику. Эту подмеченную особенность пришлось сейчас же проверить на себе. Прямо перед нами, сердито скребя когтями землю и издавая громкое шипение, походившее на раздувание кузнечных мехов, в нескольких шагах от тропы стоял огромный крокодил. Сходство с этим страшным жителем нильских берегов было поразительное. Длиною до 3-х аршин, с чешуей на спине, и челюстями, усеянными громадными острыми зубами, животное производило сильное впечатление. Чувствовался невольный страх, заставлявший особенно внимательно следить за каждым движением чудовища и быть наготове к возможному нападению. [189]

Вероятно выражение наших физиономий было очень неспокойное. Чувствовалось большое желание дать шпоры лошади и скорее убраться подальше от этого отшельника, намерения и характер которого не были нам известны. Громкий смех нашего весельчака доктора, наконец, привел нас в себя.

— «Однако, здорово вы труса отпраздновали», — сказал он, подъезжая к нашей группе. «Есть чего бояться... Рахим», — крикнул он джигиту, «а ну-ка, поймай зем-зема».

Высокий статный текинец, сидевший на серой в яблоках лошади иомудской породы, взмахнул плетью, с места понесся галопом по направлению к крокодилу, который, заметив неожиданную атаку и видимо опасаясь за неприкосновенность своей особы, быстро повернулся и побежал, переваливаясь на своих коротких ногах и волоча длинный хвост по земле, к песчаным буграм, видневшимся недалеко от тропы. Желтоватый цвет его тела сливался с песками пустыни, почему он быстро скрылся из наших глаз, как будто утонув в безбрежной равнине.

— «Не правда ли, интересный зверь? хотя это не крокодил, как вы думаете; т. е. отчасти крокодил. Его даже зовут здесь у нас сухопутным крокодилом. На самом же деле его название по зоологии Waranus. Туркмены же его зовут зем-зем, а иногда и касаль, что значит болезнь, несчастье. Водится он в большом количестве во всех песчаных пустынях Средней Азии, но такие экземпляры, как нами только что виденный, встречаются сравнительно редко. Обыкновенно его средняя величина около аршина, но попадаются до 21/2 и даже до трех аршин. Животное, в сущности, безобидное. Принадлежит к породе ящериц. Только вид у него очень страшный. По поверию туркмен, встреча с ним вообще предвещает несчастье, поэтому большинство из них подобных встреч избегают. Наши же частенько их ловят; поймают, да и посадят на привязь и иногда подолгу живут они в неволе. Живучесть же зем-зема удивительна. Я знаю случай, когда он без всякого корма, сидя привязанным на веревке, прожил без воды почти три месяца. А напугать такая штучка сильно может, в особенности, когда он, вероятно сам испугавшись человека, начинает шипеть да зубами щелкать».

Вдали, на самом краю горизонта, уже давно показалась небольшая группа строений европейского типа. Выбеленные стены кордона, офицерской квартиры и телеграфной станции далеко [190] виднелись на равнине. Это Яглы-Олум; скоро отдохнем и подкрепимся, — пронеслась у каждого из нас мысль при виде жилья.

Укрепление Яглы-Олум, устроенное еще в 1879 году генералом Лазаревым при движении русского отряда по при-атрекским пустыням, в настоящее время представляет собою несколько низких землянок, в которых размещается пост пограничной стражи, телеграфная станция, и живут командир отряда и почтовый чиновник. Недалеко от старых построек уже строются новые здания поста, квартир офицеров и врача, и лазаретное отделение. Таким образом, с назначением врача, Яглы-Олум превратится в своего рода центр культурной жизни в этой местности. Общество в пять-шесть человек интеллигентных лиц, живущих в одном месте, считается здесь очень значительным и, поэтому, пост Яглы-Олум сделается даже отчасти завидною стоянкою для многих офицеров пограничной стражи.

Глубоко промыв себе ложе в земле, быстро текут здесь воды Атрека, закрытые крутыми, почти отвесными берегами. Волнистая местность персидской стороны немного развлекает наше внимание, утомленное долгим путешествием по однообразно-ровным пустыням. Тяжело, безотрадно живется в таком месте, как Яглы-Олум; лишь один телеграф связывает со всем миром. Дикие туркменские племена, кочующие в окрестностях в течение трех-четырех летних месяцев, немного оживляют эти глухие места, но с наступлением осени кочевники снимаются со своих временных мест и откочевывают в глубь Персии. И снова пустыня погружается в долгое безмолвие, лишь изредка прерываемое воем шакалов и гиен. Но это безмолвие является для живущих наглядным доказательством, что в окрестностях все спокойно. Порою в пустыне слышатся крики верблюдов, голоса людей, звуки выстрелов — это разыгрывается какой-нибудь из актов обыкновенной здесь пограничной драмы, никого не удивляющей даже теми жертвами, которые потом оказываются в рядах Государевых порубежников. Собравшись где нибудь в Персии, часто налетают дикие шайки кочевников на при-атрекскую полосу и, угнав несколько стад баранов у наших иомудов, быстро уходят обратно в персидские пределы, довольные удачно сделанным набегом; но радость их порою бывает непродолжительна. Быстро снарядившись под руководством старого опытного аламанщика (разбойника), садятся на своих, всегда заседланных, коней несколько десятков удальцов и, горя желанием отомстить, [191] настигают похитителей, вступая с ними иногда в горячую кровопролитную схватку. Иногда, чтобы наказать разбойников, отгоняющих стада у наших туркмен, выступают по их следам отряды пограничной стражи, имеющие право, согласно заключенной с Персией конвенции, преследовать их на персидской территории, не стесняясь расстоянием от границы внутрь Персии. Молодецкие их налеты на разбойничьи аулы надолго отбивают охоту у кочевников нарушать неприкосновенность русской границы. Зорко охраняют сарбазы Великого Ак-Падишаха интересы и имущество его подданных.

Местность около Яглы-Олума дика и пустынна. Глубоко, между крутых отвесных берегов, бегут здесь воды быстрого Атрека, принимающего характер горной реки. Врезавшись в глубину почвы и год от года углубляя свое русло, река почти повсеместно недоступна для перехода. Несколько переправ внимательно охраняются от прорывов шаек разбойников и контрабандистов. Но все же охрана этих пунктов крайне затруднительна, и, порою, несмотря на бдительность надзора, отчаянно-смелые иомуды, жаждущие легкой наживы, переходят границу, перевозя целые караваны контрабандного чая.

— «Здесь беда, что делается», — жаловался местный пограничный офицер. «Во всем районе с контрабандистами сладу нет. Все условия местности как нельзя более способствуют их промыслу. Приходится всегда быть на чеку, а не то, что нибудь да случится. В прошлом году им досталось порядком от наших, поэтому они на время притихли и почти год целый ничего не было слышно о прорывах»...

— «Про какое дело вы вспоминаете, ротмистр»? — заинтересовался доктор.

— «А большое ноябрьское задержание на 60,000 рублей. Ведь тогда мы их на голову разбили; больше 40 человек убитых туркмен после стычки было найдено, а сколько еще не нашли»...

— «Расскажите пожалуйста, как все это случилось, я кое-что слышал по этому поводу, но интересно в особенности услышать все подробности от очевидца» — заговорил снова доктор и, заранее уверенный в согласии, закурив сигару, уселся поудобнее, приготовляясь слушать.

«Видите ли, в конце октября месяца у нас стали ходить слухи, что в Персии собирается огромный караван в 300 слишком верблюдов, с большим конвоем, предполагающий перевезти в [192] хивинские пределы значительный груз чая. Мы, конечно, все на всей линии от Яглы-Олума и до самого Чикишляра были на чеку. Все время проводили в секретах около переправ, ожидая прорыва. Наконец, в первых числах октября, ночью, они ухитрились таки прерваться, но только между Беумбашем и Караташем. Джигит утром ехал с пакетом, так наткнулся на их следы. Сейчас же дал знать на пост, а из Чикишляра по телеграфу сообщили всем офицерам. Мы и вышли по их следам с четырех сторон: из Чикишляра, Чаатлов, Яглы-Олума и Красноводска. Главная задача была не допустить их перейти железную дорогу. Окружили тогда их в котел, как зайцев на охоте, только величина-то котла огромная — тысяч шесть квадратных верст, и начали преследовать. Надо вам сказать, что хотя и кажется, что на таком пространстве трудно найти караван, а на самом деле легко. В пустыне все колодцы на перечет и волей неволей идти приходится от колодца до колодца, потому что в стороне нет нигде воды, значит смерть. Все же, прокружились мы за ними целую неделю. Не дай Бог побывать еще раз в такой экспедиции... Досталось-таки нам за эти дни порядочно. Фуража прихватили мало, провианта тоже самое, и в последние дни думали, что голодною смертью умирать придется. Все съели, даже запас ячменя, что для лошадей был, ушел на кашу. Вода также кончалась, а при всем том жара страшная. Больше десяти перестрелок у нас с ними было, только долго ничего не могли мы с ними поделать. Наших три офицера, да человек 70 нижних чинов, а у них больше 500, вооружены все берданками, патронов массы, а у нас их было на несчастье маловато, да и кони притомились, едва ползли. Многих из них бросить пришлось. Наконец, удачно подошли мы к ним, уже почти около линии железной дороги. Спешились, рассыпали цепь и, сделав несколько перебежек, пошли в атаку, причем часть конных пустили с фланга и с тыла. Те и врубились действительно молодецки. Больше 40 человек убитых потом нашли, 220 верблюдов, на которых около 3,000 пудов чаю, были задержаны. Много оружия и патронов у них оказалось. За это дело и получили награды: подполковник Гайдебуров, ротмистры Памфилов и Фесенко — ордена св. Владимира с мечами и бантом, а нижние чины 9 серебряных медалей за храбрость на георгиевской ленте. Да и кроме всего этого тысяч по 8–10 наградных денег каждый из офицеров получил... Неправда ли, недурное дельце?» [193]

— «А только не всегда так удачно бывает», — после продолжительного молчания снова заговорил рассказчик. — «Вот в этом году с штабс-ротмистром Яновским случилось грустное дело... Получил он сведение от одного джигита, что ожидается небольшая партия, под конвоем двух-трех иомудов, при одной винтовке; ну и выехал в секрет к переправе Кюинджи, взяв с собою трех человек солдата и одного джигита. Вахмистра с джигитом послал ближе к переправе, а сам расположился не дальше, как в версте от них. Часов около 9-ти вечера слышит, что в передовом секрете стреляют; он сейчас же на конь и со своими людьми пошел на рысях к переправе. Только, видно, не в удачную пору выехал он на поиск этой контрабанды. Не успел пройти и полуверсты, как скачет джигит и докладывает ему, что караван контрабандистов перешел уже через Атрек и, наткнувшись на секрет, открыл по нем огонь, причем первым же выстрелом убил вахмистра Жукова. Горячий человек был Яновский. Как услышал он это, так сейчас же коню шпоры и полетел вперед, не оглядываясь назад и даже не интересуясь узнать, следуют ли за ним нижние чины. Подскакал ближе к реке, видит что-то темное — это контрабандиры верблюдов своих положили и сами за них залегли... Сейчас же скомандовал «в шашки» и кинулся на них... Разбойники, подпустив его к себе совсем близко, дали залп, которым и положили бедного Яновского на месте, всадив в него девять пуль. Лошадь с мертвым телом проскакала еще некоторое расстояние, а затем, когда труп упал на землю, остановилась. Люди же, увидав, что офицер убит, смешались и отступили, чем и воспользовались разбойники, успев снять с убитого револьвер, а с лошади уздечку. Ведь как потом-то оказалось, их было больше 30-ти человек, прекрасно вооруженных винтовками системы Бердана и Берингеля. Когда весть об этом случае дошла до Яглы-Олума, начальник поста сейчас же донес по телеграфу в Чаатлы командиру отряда ротмистру Памфилову, который немедленно выступил по направлению к Томаку с командою в 30 человек и по следам каравана перешел в Персию. Долго ему пришлось колесить по аулам персидских иомудов, наконец, верстах в 100 от границы, в ауле Даст он настиг разбойников, которые попрятались по кибиткам. Оцепив аул и сделав обыск, ротмистр Памфилов только-что хотел войти в последнюю кибитку, как оттуда раздался выстрел, чуть не [194] убивший его, но к счастью рядовой Шерстнев кинулся в кибитку и успел выстрелом в упор уложить иомуда, снова прицелившегося в Памфилова. В этой же кибитке нашли револьвер покойного Яновского и уздечку с его лошади. Такой смелый поиск в глубь персидских владений произвел огромное впечатление на всех кочевников, наглядно указав, что убийство русского офицера не остается безнаказанным. Нужно при этом пояснить, что Памфилов тогда же переловил почти всю шайку, участвовавшую в убийстве Яновского, и доставил всех на русскую территорию».

В глубоком молчании, долго просидели мы под впечатлением этого рассказа... Много нужно храбрости и присутствия духа, чтобы идти в неравный бой с врагом во время войны, но еще больше их нужно, чтобы выполнить свой долг, рискуя жизнью в мирное время, среди пустынь, сам-друг с одним-двумя солдатами. Мир твоему праху скромный герой долга.


VI.

Даш-Верды. — Чат.


Верстах в десяти от Яглы-Олума, по направлению к Чату, между этим последним и постом Томаком, влево от дороги начинают показываться остатки каких-то древних развалин, разбросанные на громадном пространстве. Глинобитные стены, превратившиеся от времени в груды беспорядочно набросанной земли, едва заметны издали и лишь по приближению можно определить направление городских улиц и характер построек, среди которых — чем дальше, тем больше — встречаются здания из обожженных четырех-угольных кирпичей очень большого размера. Захватывающей интерес к очень отдаленной эпохе человеческой жизни в этих местах как-то невольно заставляет нас свернуть в сторону и направиться ближе к этим развалинам. Среди них все мертво, также как мертва окружающая их, сожженная солнцем, пустыня. Громадное кладбище человеческой культуры тянется на десятки верст.

«Город Даш-Верды, как его называют здешние туркмены», удовлетворил наше любопытство ротмистр N... «По сказаниям, сохранившимся в памяти кочевников, это был город чуть не с миллионным населением... Во всяком случае надо полагать, [195] что город был огромный... Теперь все пришло в разрушение... Но, как видите, здесь богатое поле для работы специалистов-археологов. В персидских и хивинских летописях есть кое-какие, до крайности сбивчивые, упоминания об этих городах. Говорят, что периодом развития здешней жизни нужно считать времена Александра Македонского, имя которого до настоящего времени связывается местными кочевниками со многими остатками старины... Это, как видите, указал он на развалины, очевидно были пригороды; город самый лежит гораздо дальше внутрь края. Остались еще кое-где здания с куполами, повидимому, храмы, но к какой религии принадлежала жившая здесь народность, без основательных исследований определить трудно. Есть данные, основываясь на указаниях знаменитого путешественника Марко Поло, предполагать, что здесь жили христиане. Мне же лично приходилось встречать в этих местах склепы, вроде погребальных, со следами высеченных на стенах крестов... Часто попадаются также монеты Александра Македонского и последующих за ним персидских царей. К числу же особенно интересных вещей нужно причислить находимые здесь серебряные монеты с рисунком широкого четырех-конечного креста; впрочем эти последние встречаются очень редко. На поверхности земли везде, как видите, разбросано много черепков от разбитой посуды. Попадаются также и осколки стекла разных цветов, очень грубой выделки. Много осколков цветных изразцов; преимущественно бледно-голубых, хотя попадаются также и других цветов. Раскопок здесь никто никогда не делал, поэтому трудно судить, что могло бы быть найдено под этими бесконечными грудами щебня и глины. Самое же интересное здесь, по моему, это громадные каналы, питавшие города и их окрестности. Здесь целая система орошения, над устройством которой трудились, видимо, сотни тысяч людей в течение очень долгого переда времени. Каналы идут от Атрека, частью сверху и частью под землею. Последние сильно разрушены временем и людьми, но и до сих пор местами видна их сводчатая облицовка из жженого кирпича изумительной прочности... Вы видели сами, как течет Атрек, глубоко прорезав глинистую почву. В этих местах воды его лежат саженей до 30–40 от поверхности земли и, кроме того, вся местность имеет по направлению к его берегам значительный уклон. Много поэтому нужно было преодолеть затруднений, чтобы поднять его воды на такую высоту. По всему видно, что [196] инженерное искусство стояло у этого народа на высокой степени развития. Местное предание говорит, что один из царей здешнего царства в очень отдаленные времена, при слиянии реки Сумбара с Атреком, построил поперек Атрека свинцовую плотину, которая задерживала его воды и питала ими весь этот в то время цветущий край. Война с соседним народом разрушила город, превратив его в груду развалин. Но говорят при этом, что плотину уничтожил какой-то храбрец, сумевший пробраться скрытно и развести на ее середине большой костер. Свинцовая плотина расплавилась и воды Атрека снова потекли свободно, не сдерживаемые никакой преградою. Поля, оставшиеся без воды, быстро были сожжены солнцем, не любящим яркой зелени. Жители же городов или бросили насиженные места и переселились куда-либо в другое место, или же были уведены завоевателями в плен. И замерла жизнь в этом когда-то цветущем царстве. По следам же этой жизни можно предполагать, что народ, который здесь жил, имел очень высокую культуру... Теперь же, как видите, все вокруг одно сплошное кладбище, одна пустыня... Здесь же, махнул он влево по направлению к реке, видите ли эти бугорки? — это также остатки, но уже дорогой для нас, русских, старины. Это лагерь генерал-адъютанта Лазарева, стоявшего здесь довольно долго в 1879 году. А там вдали белеется наш пост Чат, где умер он вдали от родины, среди сыпучих песков Закаспия».

Местность, между тем, чем дальше, тем больше принимала какой-то мрачный характер. Казалось, что хуже этого уголка пустыни даже нельзя найти места на земле. Чем ближе к Атреку, тем больше почва принимала темно-серый колорит. Местами, казалось, вся земля была изрыта и перевернута каким-то чудовищным геологическим переворотом...

— «Все это делает вода», — заговорил снова, умолкнувший на время, ротмистр. — «Почва здесь какая-то особенная. Во время таяния снегов на горах, которые видны на горизонте, огромные потоки воды сбегают по их склонам в долину и, быстро разрушая почву, просачиваются в глубь земли, образуя провалы и воронки. Можно думать, что под поверхностью земли здесь находятся огромные пустые пространства, в виде пещер и подземных каналов, куда уходит вода... Размывы почвы просто изумительны... Местечко здесь действительно хуже нельзя. [197] Недаром у туркмен существует поговорка. «Кто не видал Чата, тот не видал несчастья». И они в этом глубоко правы».

Ближе к подошве горного хребта, в двух верстах от Атрека, выделяясь на темной почве своими белыми стенами, перед нами вырисовывается большая каменная казарма поста Чат. Прямо перед ним, в нескольких десятках саженей, мы увидели небольшой чугунный крест, окруженный чугунною же решеткою. Христианский символ, одиноко стоящий среди этой пустыни, производил  трогательное впечатление.

«Могила генерала Лазарева и место его первоначального погребения», сообщил нам ротмистр. «Не правда ли, интересно посмотреть?.. Тело его, похороненное здесь во время похода в 1879 году, перевезено несколько лет тому назад его родными и похоронено в фамильном склепе в Тифлисе. Теперь на обязанности нашего поста лежит охранение этого исторического памятника».

Ночная темнота, между тем, разом почти сменила день и при мерцающем неясном свете звезд, выглянувших из темного фона неба, мы с трудом прочли скромную надпись на металлической дощечке, вделанной в решетку, окружающую памятник: — «Генерал-Адъютант Иван Давидович Лазарев, скончался на посту Чат 14 августа 1879 г. во время экспедиции на Ахал-Теке».

Как из тумана, казалось, вырисовывается суровая, массивная фигура боевого генерала. Верхом на коне, одетый в белую кавказскую бурку, водил он к победам во время Русско-Турецкой войны грозные врагам кавказские батальоны. Суровый его взгляд, выражавший непреклонную волю и решимость, был хорошо знаком его боевым войскам. Враги трепетали этого взгляда. Дикие иомуды Атрекской пустыни еще до сих пор вспоминают русского генерала. Кавказским горцам и туркам Малой Азии памятны его победы. На стенах многих турецких крепостей развертывались знамена старых кавказских полков. С громом музыки, восторженно следя за своим военачальником, весело шли полки в бой со врагом, всегда заранее зная, что отступления не будет и их ожидает победа. Не изменяло военное счастье герою. Хорошо знакомый с востоком, он по Царскому слову повел те же войска к новым победам в пустыни Закаспия, чтобы покорить дикие туркменские племена, жившие на границах русских владений. Преодолевая страшные невзгоды, с незначительными запасами продовольствия и фуража, двинулся русский [198] отряд по при-атрекским пустыням. Пустынная, песчаная местность, палящий зной, малярия, тиф подрывали силы людей, и отряд прямо таял, неся ежедневно огромные потери. Ряд могил длинной цепью тянется, начиная от самого берега моря, по всему пути движения отряда. Сотнями разбросаны эти могилы и лишь ветер, пролетая над ними, ласкает и нашептывает на чужой стороне храбрецам, что они погибли не даром, совершая великое Государево дело, и что память о них будет вечно ревниво сохраняться на страницах истории России и ее войска... Верблюд за верблюдом тысячами гибли, уменьшая перевозочные средства отряда. Изнемогая от жаров, изнуренные, двигались боевые части, ежедневно выдерживая стычки с кочевниками, стойко оберегавшими неприкосновенность своих пустынь. Как стаи хищных птиц, налетали они на отставших, убивая их без всякого милосердия... Но несмотря на все это, войска двигались, повинуясь воле своего вождя и всеми силами стараясь выполнить возложенное на них поручение... Отбивая нападения и в свою очередь нападая, шли они вперед, сметая со своей дороги скопища кочевников, преодолевая все трудности, твердо уверенные в победе. Что значит для дела смерть нескольких десятков, сотен, тысяч людей? Все равно, оставшиеся в живых выполнят задачу...

Начиная с Чаатлов, генерал Лазарев почувствовал себя плохо. Общее недомогание сломило силы и лишь непреклонная воля поддерживала его. Незначительный нарыв, появившийся вследствие дурной воды, превратился постепенно в гнойный, страшный карбункул. В Яглы-Олуме больной почувствовал себя хуже. Но нужно было идти вперед и войска шли, предводительствуемые своим угасающим вождем. В Чате, остановившись лагерем, в страшных страданиях умирал герой, скорбя лишь о том, что ему не удалось до конца исполнить порученное Государево дело... Собравшиеся у постели больного врачи признали, что помощь людская для него бесполезна... В глубоком молчании провели эту ночь люди отряда, зная, что среди них, в юрте, умирал их начальник... Далеко от всего родного, окруженный лишь своими боевыми товарищами, скончался грозный кавказский орел... В последний раз осенили его мертвое тело полотнища распущенных боевых знамен... Громко прогремели прощальные залпы, звук которых смешался с беспорядочною трескотнею перестрелки, завязавшейся недалеко от его могилы. Наступали враги. И снова, грозно ощетинивши штыки, стали против врага [199] старые боевые батальоны, под начальством генерала Ломакина, которому перед смертью, как старшему, сдал команду над войсками генерал-адъютант Лазарев. И снова двинулся отряд далее, терпя еще большие лишения и тая на глазах своего нового начальника.

Заботливо охраняемый нижними чинами поста Чат, возвышается одинокий крест над местом первого успокоения покойного Ивана Давидовича, напоминая собою каждому о первом тяжелом походе в пустыни Закаспия. Вечная память славному вождю... Вечная память герою... Тихо проносится ветер в жаркую летнюю пору, перелетая через одинокую его могилу... Ревет и злится зимняя вьюга, метя перед собою сугробы снега... Уныло-жалобно завывает осенний буран, сердито поднимая тучи песков пустыни. И в этом шепоте ветра, и в этом шуме бури слышатся одни и те же слова... Верная память герою... Вечная память...


VII.

Хор-Одум. — Сангудал.


За Чатом, так-называемая, старая казачья дорога направляется внутрь края, к урочищу Дузлуму, в котором и по настоящее время расположен казачий пост, поддерживающий почтовое сообщение между укреплениями Чаатлы и Кара-Кала. До сформирования Закаспийской бригады корпуса пограничной стражи, по всей пограничной линии поставлены были казачьи посты, несшие почти исключительно одну почтовую службу. Казармы этих постов, расположенные в 30–50 верстах друг от друга, изображали собою примитивные почтовые учреждения, через которые пересылалась служебная корреспонденция; кроме того, лицам, проезжающим по этой линии по делам службы, давались верховые лошади, с уплатою по 3 коп. с версты за каждую. Ныне эта линия, за ненадобностью, снята, и лишь кое-где остаются казачьи посты с командами в 8–10 человек.

В виду необходимости продолжать свою поездку по самой черте границы, мы принуждены были направиться к переправе через Атрек по конной тропе, ведущей к пограничному посту Хор-Олум. Местность делалась все пересеченнее. Громадные промывы почвы, в виде глубоких ям и оврагов, заставляли наших коней осторожно двигаться по тропе. Река в [200] этом месте глубоко прорезала почву и воды Атрека быстро неслись между отвесными берегами, на глубине 60–70 сажен от поверхности; поэтому переправа через реку представляла из себя крутой спуск к руслу и еще более крутой подъем на противоположный берег. Осторожно переступая с ноги на ногу, начали спускаться наши кони, вытянувшись длинною вереницею по крутому и извилистому спуску. Местами, тропа, размытая водою и осыпавшаяся, представляла собою трудно преодолеваемую преграду. Чуть не садясь на крупы, сползали кони по крутизнам. Откинувшись совершенно на спину, в полулежачем положении, крепко держа в руке поводья, часто с замиранием сердца смотрели мы вниз, ежеминутно ожидая, что неверно сделанный лошадью шаг может повлечь за собою страшную катастрофу. Стрижи и летучие мыши, испуганные шумом падающих из под ног наших лошадей кусков земли, с резкими криками, целыми стаями носились над нашими головами. С грохотом, поднимая облака пыли, падали вниз комья сухой глины... Внизу, около воды, в воздухе чувствовалась сырость и пахло гнилью. Река текла в этом месте незначительным ручьем, глубиною не более полуаршина... Подъем на противоположный берег был так же труден, как и спуск. Слезши с лошадей и держась за их хвосты, с огромными усилиями, в течение более часа, поднимались мы по страшно крутому подъему, ежеминутно останавливаясь, чтобы хотя немного отдышаться. Обливаясь потом, едва передвигая ноги от усталости, достигли мы, наконец, поверхности и тут же легли на землю. Кони, тяжело водя боками, долго не могли придти в себя, утомленные двухчасовым спуском и подъемом.

По направлению к горам местность на расстоянии двух верст была совершенно ровная, а дальше тропа пролегала по ущелью, которое должно было вывести нас к границе. Солнце, между тем, скрылось и в непроглядной темноте мы двинулись далее по ущелью. Мрачные, безлесные холмы однообразно надвигались со всех сторон и, казалось, им не было конца... Проехав несколько часов по ущелью, мы заметили, что в некоторых местах оно соединяется с другими, делает повороты, а торная тропа, разделившись на несколько других, почти исчезла, слабо выделяясь на темном фоне местности.

«Кажется, мы ухитрились забраться не в то ущелье, в которое следует, и поэтому заблудились», — сердито сказал генерал, [201] останавливая лошадь. Все мы давно уже инстинктивно чувствовали, что сбились с дороги... Перспектива ночевать среди дороги, да еще с пустым желудком, была не из приятных.

«Нужно сделать несколько выстрелов; услышат на Хор-Олуме и придут на выстрелы», решает он, слезая с лошади.

Вскарабкавшись на ближайший хребет и сняв с плеча винтовку, один из конвойных производит несколько выстрелов вверх... Глухо звучат выстрелы трехлинейки и горное эхо, подхватив их, повторяет их где-то далеко по ущелью. Через несколько минут, где-то за поворотом, слышатся ответные выстрелы... Это уже не эхо... Пост где-то совсем близко. Сев снова на лошадей, мы поворачиваем в ближайшее ущелье и через несколько минут начинаем явственно слышать топот нескольких скачущих лошадей и звон оружия...

«Стой... Кто едет?» — резко слышится оклик, и из-за темноты выделяется фигура всадника, одетого в белый китель. — «Ваше прев-во, в N-ском отряде происшествий никаких не случилось» — начинает он рапортовать, узнавая начальство. Это командир отряда штабс-ротмистр Т..., выехавший на выстрелы... Пост недалеко, в полуверсте за горою. Мы быстро двигаемся по направлению гостеприимно мигающего огонька, и через несколько минут располагаемся в землянке, в которой размещен пост Хор-Олум, недалеко от чистого светлого родника, просачивающегося из скалы...

Хребет Кюрендаг и его продолжение, носящее название Сангудагских гор, почти совершенно безлесны. Темные каменные громады лишь кое-где покрыты редкими порослями арчи (горного кипариса), да порою из расщелин скал сиротливо выглядывают кусты инжира (винных ягод), указывая на присутствие подпочвенной влаги. Из под камней, разбросанных у подошвы горных хребтов, разбуженные стуком конских копыт, с любопытством выглядывают ящерицы, поражая своею разнообразною окраскою самых ярких цветов. Блестя своею металлическою чешуею и свиваясь красивыми кольцами, иногда показываются небольшие змеи, быстро исчезая среди камней. Лошади в таких случаях пугливо прядут ушами, как будто инстинктивно чувствуя присутствие опасного врага, борьба с которым затруднительна.

Серые, зеленоватые и желтые скорпионы, меланхолично постукивая своим хвостом, медленно выползают из своих нор, [202] сердито извивая свой хвост при малейшем признаке опасности. Тишина царствует полная, и лишь иногда где-то высоко, высоко слышится клекот горных орлов, с вышины высматривающих себе добычу.

Порою на страшной высоте появляется горный баран и, остановившись на мгновение, быстрым прыжком перескакивает через пропасть и исчезает из вида.

Между тем, то спускаясь с высоты в долину, то снова поднимаясь на вершину хребта, мы, наконец, спускаемся в глубокую котловину, среди которой темно-зеленая группа деревьев резко выделяется из окружающей пустыни. Это пост Сангудаг. Расположенный около хорошо разработанного родника, превращенного в бассейн довольно значительных размеров, пост и офицер помещаются в высоком светлом каменном доме. Благодаря присутствию воды, растительность, посаженная на плодородном грунте, достигла значительных размеров, производя своим видом особенно отрадное впечатление. Группа карагачей, широко раскинув свои ветви, окружает бассейн, имеющий вид небольшого пруда со светлой, как кристалл, холодною, ключевой водою. Бассейн выливает излишек своей воды небольшим ручьем, по берегам которого, в нескольких десятках саженей от казармы, сиротливо приютились три туркменские кибитки. Свежесть воды и окружавшей ее зелени чувствовалась даже на значительном расстоянии, сразу придав бодрость нашим коням, измученным длинною дорогою. С чувством особенного, совершенно неизвестного людям, живущим в культурных местах, наслаждения раскинулись мы на ковре под тенью густой листвы. Испытывая какую-то приятную истому и общую слабость во всем организме, мы занялись чаепитием, поглощая массу горячей влаги, утоляющей жажду.

— «Вот это, могу сказать, — прямо рай, особенно если вспомнить Богом проклятый Чат, да и всю Атрекскую линию», заговорил доктор. «Здесь жить и умирать не нужно».

— «Да, это вы верно говорите — в общем жить не дурно, но все же, если вспомнить, что от ближайшего человеческого жилья находишься на расстоянии 200 верст, а от железной дороги 500, так даже страшно станет», задумчиво ответил штабс-ротмистр, видимо отвыкший в этой глуши от людей и поэтому с каким-то особенным удивлением посматривавший на всех нас. — «Газеты, письма доходят до меня через два месяца, а пропитание достать [203] здесь трудновато. Больше разными консервами пробавляемся, а нижние чины запасы сала имеют и из него и варят борщи с разными травками, который растут по ручью... Ну, а затем, каша из риса. Вот вам и все. Охоты здесь трудные и поэтому дичь попадается редко. В кои то веки удается подстрелить горного барана или козла, ну тогда и праздник настоящий бывает. От людей же совершенно отвыкаешь, начинаешь прямо-таки их бояться. За весь год, который я здесь, раза три командир отдела, да раз командир бригады были, вот и все. Редко, редко когда туркменскую перекочевку где-нибудь в горах встретишь. Одним словом, настоящая пустыня. Здесь самое хорошее место для самоизучения. Волей-неволей поглубже в себя заглянешь и подумаешь кое о чем, о чем бы, живя среди людей, и в голову не пришло думать. А кроме того, в часы досуга занимаешься наблюдениями за различными явлениями природы, да над жизнью животного мира, немногие представители которого встречаются в здешних местах».

«Змей пропасть», недовольным тоном заговорил доктор, брезгливым жестом указывая на свернувшуюся красивыми кольцами около дерева небольшую змею ярко-красного цвета. «Змей», протянул штабс-ротмистр в раздумье, как будто что-то припоминая, «да, змей здесь много, но только в этом районе ядовитые попадаются редко. Здесь много, так называемых степных удавов — это, доложу вам, животное, с которым крайне неприятно встретиться. Длиною они бывают до 3-х аршин и больше, при толщине до четверти. Положим, что съесть такой удав человека не может, а помнет, да и напугает порядочно. При всем том, зубы у него, как у собаки, и кусают они преисправно. У нас недавно случай такой был: шел один солдат по направлению к Хор-Олуму под вечер и в темноте вероятно довольно неделикатно потревожил покой такого удава. Так тот его основательно помял, а уж покусал лучше хорошей собаки. Напугался бедняга страшно, потом в лазарете в нервной горячке месяца два вылежал».

Просидев под тенью деревьев остальную часть вечера и тут же устроившись на ночлег, мы на другой день с раннею зарею двинулись дальше.

Солнце еще не жгло, а освещало окрестности, золотя их своими пурпуровыми лучами. Отливая багрянцем, вырисовывались перед нами хребты гор. Отвесные гладкие крутизны стояли порою [204] с обеих сторон ущелья, по которому пролегала наша дорога. Растреснувшиеся горные породы нависали над самою головою. Казалось, достаточно легкого, незначительного толчка, чтобы эти массы нагроможденных друг на друга камней устремились вниз и раздавили весь наш караван своею тяжестью. Порою горы меняли свой желтовато-грязный оттенок и перед нами вырисовывались скалы то совершенно серого, то почти красного цвета. Огромные плиты какого-то камня привлекли общее внимание. Слои этих плит, как будто сложенные правильными рядами, казалось были распилены и сложены рукою человека.

— «Это шиффер или аспид, как его называют», как будто угадал наш вопрос штабс-ротмистр. «Здесь его громадные залежи, есть целые горы из сплошного шиффера. Мы из него выламывали фундаменты для постройки наших постов; но только жаль, что он мягок. Хотя в то же время, благодаря этому, он отлично поддается обделке. Ведь у нас тут офицер на все руки. Нужно строить, приказало начальство, я и превратился в архитектора, и ничего, целых четыре казармы выстроил; теперь офицерский дом заканчиваю. В общем вышло не дурно. Хотя скажу вам, пришлось преодолеть страшные трудности. Доставка деревянного материала за 500 верст вызвала в особенности много хлопот, да и стоила порядочно. Верблюд больше 50 кирпичей или двух, трех досок взять не может. Вот при таких условиях и приходилось вести постройку. Да и рабочих за деньги достать нельзя. Никто не хочет ехать в эту трущобу. В особенности же сильно пришлось помучиться со стеклами. Чуть не на руках их несли. Здесь нужно считать стоимость стекла на вес золота, да и то выйдет дешево. Построить — все построили, да потом до сих пор с контролем никак к соглашению придти не можем. Кабы они знали наши места, так другое сказали, а то, сидя где-нибудь в Баку, даже и не в состоянии себе представить здешних дорог и тех условий, при которых велась постройка. Требуют, например, от меня расписок с подписями лиц в получении денег, да еще засвидетельствованные нотариусом или полицией. А где ее возьмешь, когда с одной стороны рабочий перс неграмотен, а с другой — здесь ни нотариуса, ни полиции на 300 верст в наличности не имеется»...

— «Дальше, в горах, попадаются и другие горные породы»? полюбопытствовал доктор, внимательно осматривавший кусок какого-то камня... [205]

— «Да, есть достаточно. Много встречается видов гранита. Мраморы есть всех цветов и оттенков, много малахита, а уж такие породы, как алебастр, и говорить нечего — их целые сплошные горы. Каменный уголь местами приходилось видеть, но этого мало. Вот вы в руках теперь держите, это кусок кварца с вкрапленной в нем свинцовой рудой. Железная же и медная руды встречаются часто. Старики туркмены мне также говорили, что в этих горах, в очень, вероятно, отдаленные времена, добывали много серебряной руды... В одно из своих скитаний по здешним местам я наткнулся на пещеру, которая, как оказалось была входом в шахту. Весьма вероятно, что когда-то здесь производилась добыча какой-нибудь горной породы, потому что, спустившись в шахту, я увидел несколько галерей, идущих в разные стороны, причем в колодце, ведущем куда-то в глубину, виднелись остатки какой-то лестницы; кроме того, там же валялся какой-то сосуд и подобие топора, превратившегося в одну ржавчину... Пещер же и подземных ходов естественных также масса, но конечно никем исследований не производилось — слишком глухи здесь места и слишком удалены они от центров культурной жизни».


VIII.

Кизил-Имам. — Чекан-Кала.


То поднимаясь на хребет, то спускаясь вниз, двигались мы довольно медленно к посту Кизил-Имам, расположенному около аула того же имени. Аул этот населен оседлыми туркменами, принадлежащими к племени гокланов. Во время переезда обращала на себя внимание значительная разница в температуре на горах и ущельях. На высотах в 600–700 футов воздух был свеж и легкий ветерок постоянно шелестел сухою травою, покрывавшей в некоторых местах вершины гор. Внизу же, в ущельях было душно и не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. С высоты горного хребта до самого края горизонта со всех сторон виднелись все те же однообразные горы, которым казалось нет конца. Синея, вдали поднимались один за другим все выше и выше горные хребты. Между тем, в начале изредка, а затем все чаще, начали попадаться места, покрытые довольно высокою травою. В расщелинах показались густые заросли камыша, [206] боярышника, горной акации, инжира и диких яблок. Сплетаясь ветвями, покрытыми ползучими растениями, заросли эти являлись совершенно непреодолимою преградою. Спустившись вниз, мы ехали по живописному ущелью. С обеих сторон поднимались каменные, серые массивы гор, среди которых, прихотливо извиваясь, бежал быстрый ручей. Местами, из расщелин скал просачивалась капля за каплей светлая, холодная вода маленьких родников. Отдохнув на посту Кизил-Имам, мы проехали через небольшой аул и снова углубились в ущелье, которое все расширялось, образуя уже значительные долины годной для обработки земли, покрытой густою, темно-изумрудного цвета, травою. Ручей, глухо журча, постепенно делался полноводнее.

«Это река Чендырь», сообщил нам штабс-ротмистр N. «Надо вам сказать, что отсюда начинается культурная полоса, заселенная оседлыми туркменами. Вот, посмотрите, перед нами уже виднеются небольшие участки земли, на которых были посевы. Дальше мы встретим уже вполне хорошую землю, которую орошают водами Чендыря. Тут засевают очень много кукурузы, джугары и ячменя, а в последнее время заразились общим увлечением всего Туркестана и стали сеять хлопок. Урожаи здесь всегда отличные, да и понятно: они находятся вне всякой зависимости от засухи. Хозяйство ведется исключительно поливное и вся земля искусственно орошается по мере надобности. Из реки проводятся маленькие канавки, через которые периодически участок наполняется водою. Работа на таком участке довольно трудная, а главное — хлопотливая. Несколько раз в течение дня нужно запрудить некоторые канавки и напустить воду, затем таким же порядком, тоже в строго определенное время, нужно воду спустить. То же самое ночью. Благодаря возможности заниматься земледелием, здесь с давних времен осели некоторые туркменские роды, по всей долине реки Чендыря и отчасти по Сумбару. Наши войска, двигаясь на завоевание Закаспийского края, рассчитывали на эту долину, вполне правильно предполагая, что здесь легко достать фураж и продовольствие. Ведь, в сущности, это одна из житниц Закаспия. Теперь населению живется относительно не дурно. Редко, редко прорвутся аламанщики и отгонят стадо баранов, да и то в большинстве случаев их нагоняют и снова отбивают захваченную ими добычу. Прежде же аламанство в этих местах наносило огромный ущерб земледелию. Туркмены по натуре разбойники, а эти наезды у них были возведены прямо [207] таки в культ. Соберется шайка таких головорезов, выберет себе предводителя, носившего звание сердара, т. е. военачальника, и ударится искать места, где можно что-нибудь захватить. Обыкновенно такой сердар выбирался на все время набега и ему все, входившие в состав шайки, обязаны были слепым повиновением. Кончился набег и оканчивались принятые всеми обязательства по отношении к своему сердарю. Обыкновенно все давали клятву жить и умереть вместе. Клятва эта давалась таким образом: вырывали небольшую яму, глубиною около аршина, и все участники плевали в нее, а затем яма засыпалась землею и эта-то земля являлась скрепою и свидетельницей данной клятвы. Если набег был удачен, то сердар, проявивший распорядительность и храбрость, мог надеяться быть выбранным в сердары и при следующем набеге. Клятва же, данная перед выходом, исполнялась всегда свято, и если даже сердар оказывался почему бы то ни было несоответствующим, то все же его оставляли до конца похода, — причем, конечно, в этом случае нужно думать, что сменою сердара не желали наживать себе в своей же среде врага, могущего при случае по злобе выдать весь план предполагаемого набега. Некоторые сердары пользовались огромною популярностью и к ним иногда собиралось по несколько тысяч всадников, с которыми они и совершали свои налеты на персидские аулы, а также и на свои же, но враждебные роды и племена. Главное, что требовалось, это быстрота, и быстроту своих передвижений они доводили до поразительности. Такая шайка неожиданно появлялась и быстро исчезала, угоняя с собою стада верблюдов и баранов, а главное, уводя людей, которые являлись главною и самою ценною добычею, так как рабы всегда охотно покупались и в Персии, и в Мерве, и в Афганистане. По цене, люди туркменских племен всегда стоили дороже персов. Приводили они также иногда и русских пленников, отбивая их у хивинцев...»

«Вот и аул Наарли», указал он через несколько времени на значительную группу кибиток, стоявших по долине. — «Кочевники не расстаются с своими кибитками, так как они обыкновенно, собрав урожай, частью откочевывают со своими стадами баранов в горы, где, как видели, есть привольные места для пастбищ».

«Пост наш расположен на противоположном конце аула, среди большой группы зелени впереди. Теперь, благодаря требованию администрации, туркмены также стали засаживать свои [208] арыки древесными породами, поэтому зелени везде много. Но все же нужно признать, что у кочевника в крови нелюбовь к лесу. Они веками привыкли к сожженной солнцем пустыне и поэтому, как видите, не ставят своих кибиток близко к воде и к зелени, а всегда в некотором от них расстоянии. При этом старики всегда объясняют, что вода и зелень — причины лихорадок, а лихорадка здесь — это смерть. Аул довольно значительный. Дальше за Наарли к посту Ак-Кая места будут все лучше и лучше. В особенности есть кое-где чудные уголки с роскошною растительностью».

Устроившись в прохладной казарме на отдых, мы, утомленные длинною дорогою, все разом погрузились в глубокий, непробудный сон, раскинувшись на соломенных тюфяках солдатских кроватей.

Какое-то неприятное ощущение чего-то постороннего, копошившегося около тела, заставило меня открыть глаза и разом вскочить на ноги. Что-то подо мною закопошилось, хрустнуло и, к моему удивлению, я на кровати заметил какое-то отвратительного вида животное, среднее между пауком и раком, раздавленное поворотом моего тела. Желтовато-черного цвета, покрытое пухом, оно имело до крайности неприятный вид... Соседи мои, разбуженные шумом, также проснулись. Доктор, сердито посматривая по сторонам и протирая глаза, очевидно был очень недоволен преждевременным пробуждением.

— «Чего это вы вскочили», — с ноткою крайнего неудовольствия в голосе заговорил он. — «Я бы еще превосходно часок, другой поспал... Ага, однако вы из трусливых», — уже весела добавил он, увидя причину моего испуга... — «Есть чего, фаланги испугались. Она вовсе не такая страшная, как вы думаете. Если ее не трогать, так она вас сама никогда не укусит... А что от них не убережешься, так это верно. Их здесь сотни разгуливают... Посмотрите-ка на потолок...»

Взглянув по указанному направлению, я с ужасом увидел, что настилка потолка, состоящая из плетеных циновок, называемых по местному барданки, вся кишела массами фаланг, очевидно чувствовавших себя как нельзя лучше и совершенно не боявшихся людей. Значит действительно приходится примириться с их существованием; с такими массами воевать не приходится...

Растянувшись длинною вереницею, шли наши кони вдоль ущелья, по течению все той же реки Чендыри. До поста [209] Чакан-Кала дорога пролегала среди бесконечных зарослей, тянувшихся по обеим сторонам у подошвы скалистых гор. Ближе к реке виднелись засеянные поля. Туркменские кибитки, раскинувшись далеко друг от друга, тянулись сплошным рядом на нашей дороге. Сразу чувствовалось, что это места, давно насиженные туземным населением. Громадные стада баранов темными пятнами виднелись на горных склонах. Белые овчарки провожали нас глухим ворчанием, осматривая внимательно окрестности своими умными глазами. Пройдя по долине несколько верст, мы поднялись на вершину хребта и с него спустились в узкое ущелье, по которому пролегала тропа, Сплошные заросли встречались все чаще и чаще...

— «Вот где раздолье-то для всякого зверья. Привольней мест трудно сыскать», — сказал доктор, указывая на свежий протоптанный след, направлявшийся от небольшого родника в заросли. — «Да, здесь действительно зверей много. Попадаются часто барсы, тигры, гепарды и различные виды диких кошек. Все это зверь сильный, нападающий частенько на человека. Исключение из них составляют лишь гепарды — это разновидность барса. По внешнему виду он от него отличается лишь высоким ростом и большею величиною, да, кроме того, у гепарда когти такого же устройства, как у собаки... В Абиссинии, например, гепарда приручают; он обладает способностью привязываться к человеку и служить не хуже охотничьей собаки. В сущности, несмотря на свою довольно страшную наружность, зверь миролюбивый... У нас недавно постовые собаки выгнали гепарда из зарослей и, ну, его гонять. Довели до полного изнеможения, а тут подбежали люди и убили его палками... Шкура очень красивая вышла — белая с черными кольчатыми пятнами. Барс же другое дело; с тем встречаться опасно. Иногда так, здорово живешь, кинется — хоть его и не трогаешь. Бывали примеры, что сразу из зарослей прыгнет на круп лошади. Один солдат в прошлом году, нечаянно наткнувшись, потревожил его покой... Тот на него, ну, да молодчина солдат оказался, руками удачно схватил его за горло и удушил таким образом. Но замечательно грациозное животное. Иногда в разъезде, видишь, сидит где нибудь на карнизе скалы, на солнце греется и даже жмурится от удовольствия. Прямо-таки на него залюбуешься. Тигры встречаются реже, да и, правда сказать, этих встреч волей-неволей опасаешься. Уж очень серьезный зверь — с ним шутки плохие выходят. При самом [210] благоприятном случае искалечит совершенно, а то и на тот свет отправит. Силища у него огромная. Я видел раз, как он, схватив около кочевья корову и перекинув ее себе на спину, прыгал через высокие заборы так же легко, как будто бы нес какую-нибудь незначительную ношу. Много он вреда приносит здешнему населению... Бьют их порядочно. Шкура представляет все-таки значительную ценность: рублей 40–50 за нее выручить можно...»

Между тем незаметно за разговором мы добрались до поста Чакан-Кала, расположенного при входе в ущелье, ведущее в Персию. Пост занимает старую казачью казарму, окруженную высокою стеною с четырьмя двух-этажными башнями по углам. Постройка подобного укрепленного пункта в свое время была вызвана беспрестанными набегами иомудов-аламанщиков через это ущелье в русские пределы.

«Еще всего два года тому назад, уже при мне, был такой набег», — вспоминал местный командир отряда... «Часть шайки подошла по ущелью, а остальные заняли горный хребет, который против нас, и оттуда начали нас осыпать свинцовым дождем из своих винтовок. Пять дней продержали в осаде... Чуть кто покажется на дворе, как сверху в него открывают огонь залпами. Беда просто была... и вылазку сделать невозможно. Ведь чтобы до них добраться, нужно верст пять вверх по ущелью ехать. Ну, мы и занимались перестрелкою... Хорошо еще, у нас так карагачи да чинары разрослись, что за ними можно скрыться, а то прямо бы на выбор перебили. Запасов было мало, так мы за эти дни попостились; у нас одного всего человека да лошадь убили. На следующем посту Ак-кая такой же случай был. Главное дело, они легко достают наши же винтовки Бердана, и поэтому все вооружены прекрасно. Последнее время появились также и винтовки системы Берингеля. Снабжают их наши же армяне и евреи, доставляющие оружие через Черное море и турецкие владения в Малой Азии. Стоимость винтовки Бердана здесь от 100 до 200 рублей, за трехлинейную же винтовку дают 300–400. Последние достать труднее — ну, они и бьют наших же солдат, а то и кражами оружия с наших постов занимаются. Здесь с этим приходится держать ухо остро. Мы даже на ночь винтовки особою цепью в пирамиде запираем... Другое неудобство здешней жизни — это малярия... Сами видите, пост [211] стоит в долине; вокруг везде вода. По Чендыри заросли камыша большие, поэтому люди болеют сильно».

Квартиру офицера составляют две комнаты в той же казарме, заставленные различными фотографическими аппаратами.

«Только и развлечения, что снимаю», — жаловался офицер, с особым удовольствием прислушивавшийся к нашему разговору. «Метеорологические наблюдения, кроме того, делаю. Если к этому добавить незначительное время полного безделия, то вот вам и полная картина моей жизни... Про службу не говорю, она у нас везде по всей границе одинаково тяжела».

«До поста Ак-Кая вам придется ехать горами, все по вершинам хребта; там увидите сами, какие есть дивные уголки, но только, как не любишь природу, а все же хочется посмотреть на жизнь культурных людей... Лучше всего, сидя в городе рассматривать картины глухих уголков, а жить в этих уголках, не дай Бог. Здесь чем дальше, тем больше приволья и больше растительности. Но до Ак-Кая и дальше места пойдут горные. Населения никакого. Разве где встретите стада баранов. За то дальше от Дузлу-Тепе снова начнется культурный край. Там уже попадаются громадные участки обработанной земли и большие аулы, не то что у нас, две-три кибитки. В особенности обратите внимание, когда будете проезжать через аул Нухур. Это по нашим местам не аул, а целый город; около тысячи, если не больше, жителей. Старинное место. Говорят, что Нухур был когда-то городом, а потом пришел в упадок. Жители его принадлежат, повидимому, к семитическому племени, ибо по внешности совершеннейшие семиты... Тот же тип, что и у наших «евреев».

Спустившись с высот горного кряжа и проехав через пост Ак-Кая, расположенный среди скалистых гор, мы выехали к ущелью, ведущему в Дузлу-Тепе.


IX.

Кара-Кала — Кайне-Касыр.


Ущелье, идущее от Кара-Кала по направлению к Дузлу-Тепе, в которое мы въехали, тянется между горным хребтом на расстоянии почти 35-ти верст и принадлежит к числу самых живописнейших мест Закаспийской области. При взгляде на [212] открывающиеся вдоль дороги виды чудной растительности, невольно забывается сожженная солнцем песчаная пустыня. Картины природы здесь поражают своим разнообразием, представляя собой изумительно красивые уголки. Громадный серые скалы поднимаются на всем протяжении ущелья сплошными стенами, то расходясь далеко друг от друга и образуя долины, покрытые зарослями, то сближаясь, превращаются в широкий мрачный коридор, с нависшими над дорогою карнизами. По дну ущелья, журча и прихотливо извиваясь, протекают воды Сумбара, берущего свое начало с высот Кара-Калинского хребта и впадающего в Атрек около Чата. Местами, заросли казались целым непроницаемым лесом. Под склонами горного ущелья везде чувствовалось присутствие влаги, являющейся большой противоположностью горячим раскаленным степям. Громадные карагачи, чинары и гранатовые деревья привольно разрастались на берегу реки, покрывая собою и склоны ущелья. Переплетаясь с различными кустарниками, они в некоторых местах представляли собою заросли, куда не в состоянии заглянуть даже прямые лучи южного яркого солнца. Кое-где, пустив свои корни в расщелины скал, на страшной высоте, виднелись кусты инжира, питающегося незначительным количеством влаги, сохраняемой землею, наполняющей эти расщелины. Порою перед нами расстилались небольшие долины, среди которых виднелись две-три кибитки туркмен, расположенных около участков, засеянных джугарою, арбузами и пшеницею. Иногда, где-то высоко над нашими головами, слышалось журчание воды, просачивающейся сквозь каменные массивы горного кряжа. Словно бриллианты искрились на солнце капли падающей воды, выступая будто слезы на каменной поверхности. В этих местах на всех карнизах виднелась изумрудного цвета свежая зеленая трава, имея вид шелковистого бархатного ковра, задрапировавшего красивыми складками серые скалы. Темные тоны различных видов мха покрывали огромные обломки скал, разбросанных по ущелью. Колоссальный геологический переворот, образовавший эту грандиозную трещину, нагромоздил в некоторых местах целые горы камней. Кое-где на поверхности скалистых стен виднелись отверстия пещер, закрытых нависшими карнизами. Стаи летучих мышей, испуганные стуком копыт наших лошадей, гулко разносившегося по ущелью, поднимались и начинали носиться в воздухе, издавая пронзительный визг... [213]

«Когда-то, видимо, эти пещеры служили местом жительства для людей», — заговорил штабс-ротмистр Л., — «меня очень интересовали они и поэтому я как-то раз вздумал исследовать две пещеры, про которые у местного населения ходят рассказы, что в них когда-то жила шайка разбойников, которые грабили всех в окрестностях и, по завоевании края русскими, были принуждены уйти в Персию, скрыв награбленные богатства в этих пещерах. Запаслись мы достаточным количеством веревок и я, устроив некоторое подобие люльки, употребляемой штукатурами при работах, начал спускаться сверху. Вход в пещеру, как вы сами видите, находится от поверхности земли саженях в 30, причем, как можно предполагать, когда-то карниз, начинавшийся сверху, зигзагами спускался к этой пещере и таким образом служил дорогою к ней. Впоследствии, вероятно, горная порода выветрилась и карниз обрушился, образовав гладкую стену, которую мы теперь видим. Ощущение было не из приятных и невольно чувствовалось головокружение при взгляде вниз, вися над 150 саженной бездной. Перед пещерой сохранилась небольшая площадка, выйдя на которую, я направился в самую пещеру, взяв с собою на всякий случай запас свечей и веревку. Внутри пещера довольно значительных размеров, сажен 10 длины и сажени 4 ширины, при высоте от 1 до 3 и 4 сажен. С одной стороны на стене виден налет черной копоти, повидимому, давнего происхождения. В углу вырублен очаг. Далее эта пещера соединялась с другою, коридором в несколько сажен длины; следующая пещера была несравненно больших размеров и слабый свет свечей не давал возможности определить ее размер. Единственно что чувствовалось — это страшная тяга воздуха, указывавшая на соединение ее или с другими пещерами, или же с поверхностью земли. Нашел я несколько обломков грубо обделанных каменных предметов, имевших некоторое отдаленное сходство с плоскими чашками. Грунт в пещерах каменистый, хотя в некоторых местах видны кучи глины. Дальше, по коридорам, я свои исследования не рискнул продолжать, в виду того, что свечи тухли от тяги воздуха, да и, кроме того, чувствовалось какое-то невольное угнетенное состояние».

Ущелье между тем все расширялось и перед нами вдали уже виднелся аул Дузлу-Тепе, расположенный среди значительной долины, покрытой зеленью различных посевов.

«Здесь очень хорошая почва для земледелия», — заговорил [214] штабс-ротмистр, — «сеют всего много, а в особенности много бахчей. Все местное население почти целое лето питается исключительно лепешками из пшеничной муки (чуреки), да арбузами или дынями, поэтому их засевают в большом количестве. Ну, джугару, просо, рис тоже сеют и все это родится не дурно, за исключением пшеницы, которая и мелка, и имеет много примеси ржи. Кроме обычного здесь поливного хозяйства, уже в этих местах существуют, так называемые, богарные посевы».

— «Вот странное название», — заинтересовался один из наших спутников.

«Богарные посевы? Да это в сущности посев без поливки. Для такого посева обыкновенно выбирают места на высотах гор, не ниже 3,000 футов над уровнем океана. Там, во-первых, иногда выпадают дожди, а во-вторых, посевы не сжигаются солнцем. Вообще же, как говорят знатоки, удачны посевы не ниже полосы горных туманов. Урожаи бывают вообще хорошие. Внизу по течению реки, как видите, идут заросли камышей и здесь для охотника, что называется, земля обетованная, — дичи масса, в особенности кабанов, которые подходят ночью к самому посту. Здесь у людей чуть не круглый год всегда есть запасы свинины. Бьют они их чуть не каждый день. Мясо вкусное, хотя скоро приедается».

Пост, расположенный в бывшей казачьей казарме, несет свою трудную службу изо дня в день, разнообразя ее лишь охотами на кабанов, да на диких коз, которых водится здесь также порядочно. Жизненные же условия для людей в этом районе очень недурны, да и станция от Кара-Кала всего 90 верст.

Дальше к Кайне-Касыру мы ехали все время по течению того же Сумбара, который питает своими водами целый ряд туркменских аулов, занимающихся хлебопашеством... Горные склоны начались более пологие, мало-по-малу утратив характер типичного горного ущелья. Растительность по склонам гор также исчезла; вместо нее небольшая трава покрывала землю. Порою перед нами вырисовывались туркменские кладбища, устраиваемые ими преимущественно по склонам гор. Несколько деревянных шестов, увешанных рваными цветными тряпками, заменяли собою памятники умершим, особенно прославившимся во время своей земной жизни. Обыкновенно же хоронят и лишь набрасывают груду камней над могилой, чтобы шакалы не вытащили тела. Просто живут и просто умирают здесь люди; через десятка [215] два-три лет не остается даже признака могилы... Был человек, и нет его — и только.

На высоте небольшой скалы виднеются развалины какой-то крепостцы, когда-то гордо возвышавшейся над окрестностями, а в настоящее время своими полуразрушенными башнями и осыпавшимися стенами производящая особенное унылое впечатление, как бы служа наглядным доказательством, что ничего не вечно на земле и что все, созданное руками людей, с течением времени подвергается обязательному и неизбежному разрушению.

По левому горному склону, громко журча, несутся по арыку воды какой-то незначительной реки, отведенные где-то далеко вверх по течению. От этой водяной магистрали проведена целая сеть маленьких арыков, питающих своею водою поля, лежащие по лощине.

Пограничный пост Кайне-Касыр, расположенный при въезде в аул того же имени, представляет ту отличительную особенность относительно остальных постов, что, кроме казармы нижних чинов и дома офицера, здесь же устроено для надобностей пограничной стражи лазаретное отделение, при котором живет младший бригадный врач, а также имеется полный штат фельдшеров и лазаретных служителей.

Кайне-Касырское лазаретное отделение Закаспийской бригады устроено в 1900 году и помещается в специально выстроенном для него здании, рядом с которым построен особый дом для врача. Отделение приспособлено на 15 больничных мест для нижних чинов и 2 для офицеров, но величина здания вполне свободно допускает и увеличение количества мест в случае необходимости. Общий наружный вид здания с первого же взгляда указывает на его назначение. Громадный дом с большими окнами, построенный у подошвы горного склона, представляет резкий контраст с беспорядочно разбросанными по долине низкими глинобитными саклями туркмен. Внутри здания широкий светлый коридор, специально устроенный для прогулки больных, ведет в палаты, которые расположены по обеим его сторонам. Полы, двери, окна все блестит, указывая на тот замечательный порядок, который установлен в лазарете. Несколько больных в синих холщевых халатах стоят около своих коек, внимательно прислушиваясь к словам врача, делающего подробный доклад о каждом генералу, интересующемуся малейшею мелочью [216] солдатского обихода, а потому и относящемуся особенно внимательно к больным.

«Больше всего маляриков, ваше превосходительство, а затем с различными механическими повреждениями», — слышится нам спокойный голос врача, в то время, как мы осматриваем одну палату за другою и останавливаемся в операционной комнате...

«А обращаются к вам туркмены за медицинскою помощью?» — задает вопрос генерал, быстро окидывая все замечающим взглядом обстановку операционной.

«Постоянно обращаются и вообще с большою верою относятся к русскому лечению. Не только я, но и все мои фельдшера постоянно осаждаются больными, среди которых в особенности много встречается больных различными глазными болезнями... Яркий свет солнца, жара, вызывающая обильную испарину, и едкая пыль являются причинами очень многих болезней; к этому нужно добавить и то обстоятельство, что за медицинскою помощью туркмены ко мне в лазарет приходят с самыми застарелыми формами болезни, сплошь и рядом попробовав получить облегчение применением целого ряда туземных средств. Жаль, что на такие пункты у нас недостаточно обращается внимания, конечно, благодаря отсутствию денежных средств, а правду сказать, учреждение глазных амбулаторий в некоторых пунктах Закаспийской области было бы благодеянием для туземного населения... Иногда просто в ужас приходишь, когда видишь больного, уже побывавшего в руках туземных знахарей и попробовавшего их лечение. Ведь у них засыпать глаза купоросом или чем-нибудь вроде этого — дело обыкновенное. Их знахари выбирают различные травы, корни, минералы и употребляют их, за исключением некоторых, действие которых им хорошо известно, без всякой системы. Что под руку попалось, то и отпустят больному. Одно нужно сказать; различные виды накожных болезней и порезы они лечат изумительно. По отношению первых ими употребляется какой-то минеральный порошок, имеющий большую долю серы в своем составе. Порошок этот смешивается с маслом и растирается в ступке до густоты клейстера и тогда им намазываются пораженные места... Парши, чесотки таким образом излечиваются в какую-нибудь неделю. По отношению же порезов и других механических повреждений единственным лекарством служит корень какого-то растения... [217] Да вот, кстати, я его вам могу показать, и у меня есть несколько корней — один знакомый туркмен принес...» И доктор быстро направился в другую сторону к одному из шкафов, откуда вынул довольно большой корень красно-синеватого цвета, толщиною до полувершка.

«Я сам пробовал им лечить и действительно получаются блестящие результаты... Заживление всяких ран происходит при его употреблении замечательно быстро, и, кроме того, нужно сказать, что он имеет антисептическое свойство...»

Проведя целый день в Кайне-Касыре, частью в квартире доктора, а частью у местного командира отряда, мы рано на заре тронулись дальше, по направлению к горе Арвазу, выделявшейся среди горного хребта и давно показавшейся на краю горизонта. До поста Дайне, находящегося около аула того же имени, мы проехали расстояние в несколько верст совершенно незаметно. Места здесь имели совершенно одинаковый характер широкой долины, засеянной различными видами зернового хлеба, кунжута и риса. Развалины персидской крепости Кайне-Касыра быстро исчезли из наших глаз. Кони наши шли крупною рысью, дробно выбивая подковами по твердому грунту наезжаной дороги.

«Не правда ли, как странны здешние места по всему Закаспию? — каждая даже маленькая долина, где есть вода, отличается хорошей растительностью, а подниметесь из нее вверх на плоскогорье, так снова все совершенно мертво», — сказал один из наших спутников, указывая на поднимавшиеся по сторонам голые, пустынные холмы. Вдали, между тем, виднелись уже горные хребты, покрытые темными пятнами зелени — это арчевые леса, покрывающие вершины гор. Арча или горный кипарис принадлежит к породе хвойных деревьев. Заросли его встречаются почти по всей Закаспийской области, но особенно его много в этой части Копет-Дага. Вышиною не более 3-х сажен, дерево это достигает до одного аршина толщины у корня и в то же время очень быстро утончается к верхушке. При большой твердости, оно очень узловато. Вследствие недостатка древесных пород его употребляют на постройки, но чистой отделке оно не поддается. Туземное население, кроме употребления арчи для своих надобностей, занимается также выжиганием из него углей и добыванием смолистого вещества, вроде дегтя.

Отдохнув на посту Дайне и переменив лошадей, мы длинною вереницею вытянулись по горной тропе, начав подниматься по [218] склону горы, лежащей перед Арвазом. Медленно, шаг за шагом, двигались привычные кони в гору.

Подъем становился все круче и круче. С левой стороны перед нашими глазами виднелось ущелье, по краю которого, прихотливо извиваясь, пролегала конная тропа, по которой мы ехали. Часа через два с половиной начался спуск с первой горы, а затем и подъем на гору Арваз, темной шапкой видневшуюся перед нашими глазами. Заря между тем уже догорала и за нею непосредственно, как бы разом, упала на землю темнота. Яркие блестящие звезды выделялись на темном фоне неба, которое казалось огромным куполом, высоко поднимавшимся над нами. Местами подъем был так крут, что приходилось слезать с лошадей и двигаться вперед, держась за седельное стремя или за хвост своего коня. Сбоку темнела какая-то темная, страшная бездна, по самому краю которой уверенным шагом подвигались наши кони, лишь порою на минуту останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Мы были уже на высоте 7,000 футов. Невольно каждый чувствовал какое-то угнетенное состояние при взгляде на темную полосу, которой обозначалось ущелье. Где-то далеко внизу виднелся неясный, светящейся темною точкою, огонек разложенного пастухами-туркменами костра.

«Не правда-ли, чувствуешь себя как-то неприятно над этою бездною, в особенности не на своих, а на чужих ногах»? — обратился ко мне притихнувший на время доктор...

«Это вы верно говорите», послышался в ответ откуда-то из темноты спокойно уверенный голос местного командира отряда, ротмистра N... «Все, конечно, зависит от привычки... Проедете несколько раз и даже перестанете видеть эти пропасти — они уже тогда не кажутся такими глубокими... Когда ездить в неделю раза два по этому подъему на Арваз, так и гора не кажется высокою. Дорога тогда как будто делается короче. Кто не привык к таким путешествиям, тот, конечно, чувствует себя неважно. Но, правду сказать, опасности особенной ведь нет. Здесь неприятно ездить после дождей, тогда, действительно, даже страшновато; поскользнется конь и тогда пиши пропало; костей не соберешь, потому что скользко, да и земля может каждую минуту осыпаться. Недавно верблюд тут один оступился и скатился вниз. Конечно, от него котлетка лишь осталась. Ведь схватиться не за что, то покатость, то отвесная стена в несколько десятков сажен высоты. Недавно один офицер проезжал по этой тропе, [219] так, верите ли, слез с лошади, завязал себе глаза и его все время двое солдат под руки вели. Страшно боялся, а храбрый человек, на войне был. Только с этим страхом высоты ничего не поделаешь. Нервы не выдерживают у многих».

Вдали, на соседнем хребте появилась какая-то полоса света, а через час с небольшим езды мы увидели уже яркое пламя огня, освещавшее горизонт.

«Ишь ты, лес горит, должно быть туркмены подожгли нечаянно», как бы отвечая на наш вопрос, сказал ротмистр. «Здешние лесные пожары уничтожают массу арчевых лесов и главное, что раз загорится, так покуда не сгорит все на известной площади, пожар не прекращается. Бывает, большие участки выгорают — по несколько дней горит. Главное, сушь страшная, да и сама по себе арча горит как порох».

Пожар между тем разгорался все больше и больше. Легкий ветерок раздувал пламя, быстро бежавшее по ветру. Казалось, что вдали извивался какой-то огненный змей, разбрасывая вокруг себя целые снопы искр. В воздухе слышался запах гари и несмотря на то, что лес горел в нескольких верстах от нас, мы чувствовали теплоту огня. Картина пожара была своеобразно красива.

«Много теперь выгорит леса!» — с сокрушением вздохнул ротмистр. «Пока весь хребет этот не обгорит — пожар не остановится. Вероятно жгли уголь или костер развели, а то и прямо так, здорово живешь, кто поджег. У кочевника-туркмена прямо какая-то природная антипатия к растительности. Он, мне кажется, рад бы был уничтожить все здешние леса, если бы не охранение их администрацией области. Ведь надо вам сказать, что на охранение растительности в области еще не очень давно не обращалось никакого внимания и лишь генерал-адъютантом Куропаткиным, во время бытности его начальником Закаспийской области, приняты были меры к охранению лесов и зарослей в крае. Теперь обращаются с лесом более бережно, чем прежде... На нашей стороне и пожары бывают относительно редко, а на персидской, так там постоянно. Ведь все лесные площади в настоящее время приведены в известность и ими заведует администрация, без разрешения которой порубки запрещаются. Кроме того, еще установлен особый попенный сбор, который уплачивается каждым за срубленное дерево... Затем, были изданы правила об обязательном насаждении деревьев по всем [220] арыкам области. И правду сказать, прошло всего 8–10 лет, а уже много мест в крае, недавно голых пустынь, превращено в целые площади зарослей всевозможных деревьев и растений».

Между тем, постепенно поднимаясь, мы достигли вершины Арваза, покрытой целым лесом арчевых зарослей, достигавших значительных размеров. Масса старых арчей, вырванных с корнями ветром, валялись по всем направлениям, сплетаясь своими ветвями и представляя собою основательные преграды... Порою, с треском ломая эти сухие ветви, через нашу тропу перескакивали какие-то животные и исчезали во мраке ночи. Испуганные неожиданным шумом кони, пугливо прядая ушами, на мгновение останавливались, всматриваясь в темноту, и как будто убедившись, что нет никакой опасности, трогались дальше снова, уверенно направляясь по извилистой тропе. Спуск вниз был и для лошадей, и для всадников гораздо неприятнее подъема. Все время отваливаясь на круп, чтобы освободить перед лошади, медленно сползали мы с горы, внимательно всматриваясь в дорогу и с нетерпением ожидая, когда наконец покажется, так долго нами ожидаемый, приветливо блестящий в темноте, огонек Арвазского поста. Яркость звезд между тем увеличивалась и их бледный мерцающий свет освещал весь небесный купол, имевший темно-синий тон.

Спустившись еще немного по склону и сделав два-три поворота, мы остановились среди седловины, в которой, закрытый со всех сторон горами, расположился Арвазский пост. Последний пока помещался временно в просторной, светлой землянке, невдалеке от родника, в нескольких саженях от которого уже спешно строится новая кирпичная казарма для этого поста. Раскинувшись на солдатских кроватях и отдыхая от знойных ночей, проведенных раньше, мы все моментально погрузились в глубокий сон...

(Продолжение следует).



«Военный сборник», 1903, № 9

(Статья третья)

(См. «Военный сборник», 1903, № 7).


X.

Арваз. — Сулюкли. — Хейрабад.


С Арваза дорога проложена по склону горы и направляется на пост Сарам-Сакли, находящийся недалеко от поселка Саратовского. Мы то поднимались на возвышенности хребта, то спускались вниз. Горы делались все безлеснее и лишь изредка встречались незначительные заросли чахлых кустарников; арча попадалась сравнительна реже, рельефно выступая на поверхности холмов. Арчевые деревья, стоящие далеко друг от друга, были гораздо мельче по объему и со своей величине. Видимо, здесь растительность уже [201] неоднократно уничтожалась людьми и пожарами и поэтому везде виднелся молодняк. Бесшумно скользя по земле и сверкая на солнце изгибами своего тела, отливающего металлическим блеском, проползла через тропу змея довольно значительных размеров. Кони наши насторожились, нервно прядя ушами и посматривая в ее сторону.

— «И здесь эти гады есть», пугливо посматривая на змею, вздохнул сокрушенно доктор. «Терпеть не могу их... Просто какой-то ужас они во мне возбуждают». — «Полноте», успокоительным тоном утешал его ротмистр N, «вовсе их не так много в здешних местах. Всего-то одну, две, небось, вы за всю дорогу встретили. Эта еще не велика, есть гораздо больше».

Тропа между тем уже проходила по холмам, понижавшимся к посту Сулюкли, постройки которого и поселок Саратовский уже видны были в долине... Родник светлой холодной воды, превращенный в большой бассейн, обложенный камнями, лежал на нашей дороге и невольно манил к себе. Утомившиеся кони, почуяв воду, прибавили шагу и через несколько минут мы остановились около постовой казармы, обнесенной высоким забором, недалеко от которой виднелся пруд и постройки поселка.

Саратовский поселок возник около десяти лет тому назад. Мысль о заселении удобных мест области русскими уроженцами принадлежала генерал-адъютанту Куропаткину, изыскивавшему все способы, чтобы привлечь переселенцев. По отношению к ним были созданы особые льготы, которые и явились главною причиною, что скоро в далекий, пустынный Закаспий потянулись ходоки, разыскивающие подходящие места для земледелия. Льготы эти были следующие: освобождение от всяких повинностей и налогов до 1903 года, освобождение от воинской повинности, выдача особых бесплатных билетов для проезда по железным дорогам и наконец выдача до прибытии на место особой безвозвратной ссуды в количестве 100 рублей на первоначальное обзаведение. При отыскании и отводе удобных мест для поселений, администрации приходилось назначать для этого свободные земли, незанятые туземным населением, и по этой причине, казавшаяся в начале такою простою, задача усложнялась. Лишь благодаря твердо поставленному требованию, незанятые туркменами земли были определены и постепенно один за другим основались русские поселки. Главным элементом, который явился отчасти и самым удобным [202] для колонизаторских целей, были наши сектанты, двинувшиеся частью с Кавказа, а частью из губерний внутренней России. Самою существенною приманкою для них служило освобождение от воинской повинности. Штундисты, баптисты, жидовствующие, хлысты, молокане потянулись длинною вереницею, бросая свои насиженные места и стремясь поселиться на новых землях, в новом крае, где можно было свободно исповедывать свои лжеучения. Скоро образовалось таким образом в области около 20-ти слишком русских поселков, с населением до 2,500 человек, обрабатывающих до 2,000 десятин земли. Поселок Саратовский населен немцами лютеранского исповедания. Просторные светлые домики, обсаженные деревьями, отличаются чистотою и указывают во многом на благосостояние, которым пользуется их население. Весь поселок занимается земледелием, засевая яровую и озимую пшеницу, ячмень, просо и картофель. Урожаи при поливном хозяйстве почти всегда хороши. Приятное впечатление производит большое здание школы, расположенное среди поселка.

«Одно плохо», жаловался нам староста поселка — «трудно нам приходилось вначале вести наше хозяйство, не привыкли обращаться с водою, да и теперь многие только о том и думают, чтобы перебраться на такие места, где бы можно сеять хлеба под дождик которого здесь почти и вовсе не бывает все лето. Зимою же от дождей не знаешь куда деваться. Как начнут лить, так и удержу нет. Все размывают. То и дело приходится хату чинить. Мы ведь сюда из Саратовской губернии перебрались и в поселке у нас все одни немцы. Кажется, уж на что хороший народ, а все жалуются. Положим, грех говорить, урожаи постоянно хорошие — а обработка земли, и уход за посевом очень тяжелы... Скот разводим — травы в горах не важные, а все же есть. Ниже по Гермабскому ущелью места пойдут уже лучше наших, — ну и живут поэтому куда зажиточнее наших».

Удобно разместившись на разостланных кошмах, под тенью небольшой группы деревьев, мы отдохнули после долгого и утомительного переезда по горам.

«Здесь район очень бойкий» — говорил командующий отрядом молодой поручик, только что недавно переведенный из полка. — «То и дело стычки бывают. Местность страшно пересеченная и поэтому надзор за границею особенно труден. Недавно [203] у меня такой случай был. Еду с разъездом по одной стороне ущелья, смотрю, а по другой идет караван контрабандистов и ничего поделать нельзя; перебраться через ущелье невозможно — нужно верст 30 вниз спускаться. Пробовали стрелять — далеко. Так на них рукою махнуть пришлось. Все в Асхабад возят контрабанду».

От Сулюкли до Гермаба протянулось живописное ущелье, хотя и не покрытое по скатам растительностью, но само по себе красивое огромными серыми скалами. По дну его, тихо журча, протекает быстрый горный ручей с достаточным для надобностей населения количеством воды, дающей возможность орошать ею земли по ручью, засеянные различными посевами хлеба и травы. Густые поросли люцерны красиво выделяются среди долины своим сочным зеленым цветом. Вырисовываясь на фоне зелени широкой долины, покрытой значительной группою растительности, издалека еще виднеется крест гермабской приходской церкви. С каким-то особенным трогательным чувством умиления мы стали всматриваться в этот чудный и родной православному русскому человеку символ любви и всепрощения, одиноко возвышавшийся среди диких гор. Густой и мелодичный звук колокола, призывающий прихожан на молитву по случаю воскресного праздника, пробудил в памяти у каждого целый рой воспоминаний. Разговоры прекратились и все долго ехали молча. По мере приближения, перед нами все больше и больше выделялась небольшая гермабская церковь.

«Вот подите-ка, разберите», — прервал наконец молчание непоседа доктор. — «У себя в России совершенно не замечаешь церкви, когда проезжаешь мимо, смотришь на нее как на обыкновенную постройку... А здесь не то. Кажется, я к вопросам религии уже совсем стал относиться безразлично. В церковь годами не хожу. Жизнь давно заглушила другими впечатлениями способность приходить в умиление, а тут вид этой же церкви, построенной на чужбине, разбудил в душе много давно позабытого. Сразу как будто переживаешь какое-то душевное обновление. И добрее, и лучше себя чувствуешь. Как не говорите, а великий чудный символ. Все же у каждого светлым воспоминанием на всю жизнь останется церковь и служба в ней в большие праздники. Этого не расчленим — первые понятия о религии дает почти всегда каждому мать; первым молитвам научает она же. Поэтому-то в воспоминаниях образ матери связывается [204] во многом с церковью. Я не буду касаться теперешнего воспитания; его я не знаю, но у людей нашего времени весь фундамент, на котором построена дальнейшая жизнь, создан был матерью и церковью. Для меня эти понятия нераздельны».

Гермабский русский поселок по числу населения может считаться одним из самых больших в области. Кроме местных жителей здесь расквартированы: штаб 3-го отдела пограничной стражи, командиры отдела и отряда и младший офицер, казачья сотня Кубанского войска с командиром сотни и двумя офицерами. Если к этому добавить, что тут же живут приходский священник и учитель, то общество можно считать по здешним местам очень значительным. Дружно и сплоченно живет здесь эта горсть русских интеллигентных людей, работая на пользу государства и края. Весь поселок русских крестьян и солдат, во главе с вышеприведенным обществом, представляет из себя на этой далекой окраине одну из маленьких спиц государственного механизма, проводящего в области русскую культуру и русское влияние.

Небольшая, но светлая церковь была полна молящихся и производила своею чистотою отрадное впечатление. Казаки, солдаты пограничной стражи, крестьяне благоговейно молились. В церкви не слышно было тех разговоров в полголоса о предметах совершенно посторонних, которыми так изобилует служба в городских церквах.

«Много пришлось положить труда, пока не удалось завести здесь все то, что вы видите», сообщил нам священник, радушно принимая нас у себя. — «Во многом большое спасибо администрации. Одно лишь плохо, что здесь в крае очень много сектантов и при том принадлежащих по своим вероучениям к числу особенно вредных сект. Хлысты, молокане — эти даже служат краю хорошую службу, сохраняя везде свою русскую самобытность. Другое же дело штундисты, баптисты и т. п. секты. Я про жидовствующих и говорить не буду... Обставлены мы здесь в материальном положении недурно, а все порою на родину тянет. Хочется посмотреть, как живут у нас в русских губерниях».

Самый поселок имел характер малороссийского села Харьковской или Полтавской губерний. Обсаженные высокими стройными тополями, приветливо из зелени выглядывали чистенькие домики крестьян. Здания штаба отдела, казарма поста, квартиры офицеров придавали его середине вид местечка. [205]

Дальше за Гермабом ущелье начало делаться уже и уже. Почти отвесные каменные громады скал угрюмо сдвинулись около ручья, оставляя пространство в несколько десятков саженей. Горы, одна выше другой, поднимались над нами. Их огромные каменные массы угрюмо и неприветливо встречали путников, нарушавших их безмолвие. Тишина в ущелье лишь нарушалась однообразным журчанием ручья, постоянно углублявшего свой путь и быстро несшего свои холодные воды дальше от этих мертвых гор в места, где его воды с пользою будут израсходованы людьми. Проехав довольно долгое время по ущелью, мы наконец добрались до подъема на Хейрабадский перевал. Еще недавно этот подъем сопряжен был с значительными трудностями, но вновь устроенная дорога их уничтожила. Эта дорога поднимается винтом на самую вершину перевала и изгибы ее, проведенные по подъему, настолько пологи, что делают крутизну горы совершенно незаметною, и лишь поднявшись на гору при взгляде вниз можно увидать ту крутизну которую она имеет. С горы далеко виднелось пройденное нами ущелье, а по другую сторону подъема еще выше поднимался Хейрабад, почти на вершине которого, на небольшой площадке приютились постройки Хейрабадской санитарной станции.

Последняя была построена по мысли генерал-адъютанта Куропаткина, выбравшего это самое высокое место в области для помещения станции. Расположенная на высоте 7,000 футов, она представляет собою место, в котором, благодаря особой чистоте и свежести воздуха, совершенно невозможны проявления малярии. Поэтому все войска Закаспийской области высылают сюда своих больных малярией. Совершенно истощенные долгими приступами болезни, едва передвигающие ноги люди, более похожие на тени, в самый короткий срок здесь снова поправляются и по истечении срока пребывания возвращаются совершенно здоровыми с новым запасом сил в свои части. Лечение же здесь заключается преимущественно в прогулках и движении. С горы, далеко открывается горизонт и видна равнина, на краю которой с правой стороны виднеется Асхабад. Темными пятнами выступают поселения и станции, выделяясь на желтом фоне равнины. Недалеко от санитарной станции построена дача, в которой любил проводить время летних жаров генерал-адъютант Куропаткин. Ниже в ложбине, закрывая собою ущелье, ведущее в Персию, расположен пограничный пост Хейрабад, белая недавно выстроенная казарма которого примкнула своим краем к разработанной дороге на Фирюзу. [206]

От Хейрабада дорога идет между гор, постепенно понижающихся по направленно Фирюзы. Сменив верховых лошадей на показавшуюся нам особенно покойною небольшую тележку, запряженную парою коней, мы, подскакивая на кочках, по хорошо наезжанной каменистой дороге быстро спускались вниз по извилинам дороги. Горы здесь были совершенно лишены растительности и лишь чахлая трава кое где покрывала их вершины. На половине дороги, приютившись около родника, стоит пограничный пост Чаек, закрывающий вход в Чулийское ущелье. Спустившись с гор после двух часов неимоверно быстрой езды, при которой, казалось, не выдержат колеса брички, мы наконец выехали в небольшую лощину, покрытую чудною растительностью. Большие деревья различных пород тесною группою покрывали течение небольшой реки Чули, извивающейся по лощине. На протяжении нескольких верст мы ехали под тенью этого леса, а далее дорога снова пролегала по пустынным каменистым ущельям, которые, постепенно понижаясь, вывели нас ко входу в Фирюзинское ущелье.


«По Персидской границе».

XI.

Фирюза. — Гаудан-Кельтечинар.


Сделав два-три поворота, мы наконец выехали в Фирюзинское ущелье, направляющееся от персидской границы внутрь края. Ущелье это, густо покрытое растительностью, считается самым красивым и в то же время здоровым местом области. Благодаря близости его к Асхабаду, до которого считается около 35-ти верст, ущелье это сделалось местом, куда летом выезжают, ища спасения под тенью его деревьев от палящего зноя асхабадского солнца, превращающего город в раскаленную печь. В течение нескольких лет вся верхняя часть ущелья быстро застроилась дачами. Деревья, растущие по горным склонам и по течению реки Фирюзинки, особенно бережно охраняются администрацией и частными владельцами, причем кроме существовавших было сделано много посадок новых деревьев. Дачи тянутся по обеим сторонам дороги, приветливо выглядывая из за густой зелени чинар и грецкого ореха. Огромные карагачи как будто [207] спорят своею величиною с чинарами, достигающими здесь колоссальных размеров. На лето в Фирюзу переселяются почти все состоятельные жители Асхабада, а также и служащие различных административных учреждений, которые переходят в специально построенные для летнего времени помещения. Хорошенький парк, разбитый среди Фирюзы, придает этому месту вид пригородных дачных мест Европы. Живописные скалы мрачно возвышаются по склонам ущелья, на которых мало по малу строются новые дачи. По вечерам в парке гремит музыка, мелодичные звуки которой далеко разносятся по ущелью. Разряженные по последней моде дамы, окруженные толпами кавалеров, заставляют забывать, что находишься на далекой от Европы окраине. В костюмах виден отпечаток парижских мод и представление столичного жителя об асхабадцах разом бы изменилось при виде этой разряженной в пух и прах толпы гуляющих.

Почтовое отделение, телеграф соединяют Фирюзу с остальным миром, а невдалеке лежащая станция железной дороги дает возможность совершать поездки в Асхабад. Зимою жизнь Фирюзы замирает. Уже с начала октября постепенно временные ее жители перекочевывают в город и в местечке остается незначительное число людей, постоянно здесь живущих, да местный командир отряда пограничной стражи, дом которого вместе с солдатской казармой расположены у верховьев реки Фирюзинки, при входе в Фирюзинское ущелье. Ниже по течению Фирюзы, в 2-х верстах от границы, высится церковь, построенная в русском поселке, носящем название поселка Ванновского. В самом широком месте ущелья, имеющего вид ровной долины довольно значительных размеров, построены хаты поселка, закрытые густо разросшейся зеленью деревьев и кустарников. Тут же вокруг виднеются пашни полей, часть которых засевается без искусственной поливки, в виду того, что в ущелье не бывает тех страшных жаров, которыми отличается вся Закаспийская область.

Фирюзинское ущелье присоединено к России на основании конвенции с Персией 1893 года. Взамен этого ущелья был уступлен Персии находящийся в Атекском приставстве Тедженского уезда аул Хиссар. Русский поселок, образованный здесь всего восемь лет тому назад, в настоящее время находится в цветущем состоянии. Те ссуды, которые при водворении получили поселенцы, пошли им на пользу, послужив фундаментом их благосостояния. Поливные луга по течению реки Фирюзинки дают [208] возможность поселенцам разводить рогатый скот, молочные продукты которого имеют широкий сбыт как в Асхабаде в течение всего года, так и в самой Фирюзе летом.

За перевалом дорога по границе снова имеет вид горной тропы, то поднимающейся на склоны гор, то опускающейся в ущелье, у одного выхода которого размещен пограничный пост Гендывар, охраняющий выход и запирающий собою дорогу в Асхабад, куда в большом количестве со всех пунктов границы провозится контрабанда. Просторная светлая казарма издалека виднеется, выступая своими белыми оштукатуренными стенами на темном фоне долины. Недалеко от нее, в прежнем старом здании поста, проданном за негодностью с аукционного торга, помещается молочная ферма, одиноко стоящая у подошвы горы. Большое количество трав по склонам и хребтам гор дает возможность привольно пасти здесь большое количество коров и овец. Несколько туркменских кибиток тут же расположились у колодца.

По мере того, как мы подвигались вперед, горы снова поднимались все выше и выше. Едва заметною узкою ленточкою вилась конная тропа, то поднимаясь на огромную высоту, открывавшую нам беспредельный горизонт, то спускаясь в ущелья. Гранитные утесы сурово надвигались длинною грядою. Головоломные спуски чередовались с пологими подъемами, разнообразя впечатление дороги. В глухой и пустынной долине, но близ проезжей колесной дороги, ведущей в Асхабад, поставлен пост Каранки, временно помещенный в небольшой землянке, находящейся рядом с отстроенной еще вчерне новою постовой казармою.

«Нужно скорее выезжать дальше», — советовал нам подполковник N, сопровождавший генерала по своему отделу от самого поста Сулюкли. — «Теперь-то и начнутся самые головокружительные подъемы. Взобраться на Гаудан, это все-таки большая задача. Хотя туда и ведет разделанная дорога, но все же горы так круты, что перед ними даже подъемы военно-грузинской дороги на Кавказе не покажутся очень значительными. Над этою дорогою работали тысячи человек в течение более года и в сущности теперь создали отличную, конечно, условно, колесную дорогу. Длина подъема верст шесть слишком, причем он устроен винтообразно и идет зигзагами по склону горного хребта. Здесь ведь прямая дорога из Асхабада на Мешед в Персию и поэтому проложено шоссе, по которому все время безостановочно идут [209] караваны, привозящие к нам хлеб, кишмиш, чай и летом фрукты. Тысячами проходят взад и вперед верблюжьи караваны, а поселенцы-молокане кроме того ездят и повозками, перевозя товары и пассажиров. В Асхабаде в виду значительного к нам ввоза из Персии товаров устроена первоклассная таможня; на Гаудане имеется ее передовое отделение, также очищающее часть товаров на самой границе. Все транспорты идут в таможню под охраною особого конвоя, наряжаемого от постов Гаудан и Курту-Су. В Персию же от нас идут керосин в значительном количестве и сахар. За вывоз этих товаров наше правительство, в виду поощрения развития нашей торговли с Персией, выдает особую премию и, кроме того, возвращает акциз. Верблюдам только сильно достается на Гауданском подъеме. Здесь их много гибнет; в особенности во время дождей; то поскользнется и свалится с крутизны, то прямо-таки разорвется. Дело в том, что лапы у верблюдов широкие и поэтому они страшно скользят на мягком глинистом грунте. Обыкновенно, как разъедутся у него задние ноги, так и происходит разрыв связок и верблюд уже никуда не годен. Тогда прямо бросают издыхать на дороге. Жалость берет, когда приходится видеть такого оставленного за негодностью верблюда. Лежа на земле, он с такою грустью смотрит вслед уходящему каравану, что прямо нет сил видеть этот ужасный взгляд, в котором отражается и беспомощность, и ужас, и полная покорность судьбе. При этом обыкновенно на глазах у такого верблюда видны слезы. Страшно за животное и еще страшнее за человека, который спокойно бросает на произвол судьбы своего работника, служившего ему иногда много лет, и бросает без всякого сожаления. — Теперь ходят упорные слухи, что на Мешед проложат железную дорогу. Говорят, уже сделаны изыскания. Эта дорога тогда будет иметь огромное товарное движение, не говоря уже о пассажирском. Ведь Мешед — это одна из святынь мусульманства; каждый правоверный, побывавший там на поклонении, получает даже особый титул Мешеди, которым очень гордятся мусульмане».

Подъем между тем начался. Извиваясь винтообразно по склонам гор, дорога поднималась все выше и выше. С левой стороны от нас виднелись обрывы с очень крутыми скатами. Через час езды мы незаметно поднялись на огромную высоту, с которой открывался перед нами вид на равнину, не имевшую, казалось, конца. Где-то далеко, далеко на самом краю горизонта [210] облака сливались с поверхностью земли, расплываясь в какие-то неопределенные тени. Температура постепенно делалась прохладнее. Поднявшись несколько раз на значительные перевалы и с них снова спустившись, мы, наконец, достигли до главного хребта, по которому подъем продолжался еще больше полутора часов. Громко стуча колесами и дребезжа всем своим остовом, порою мимо нас быстро проезжали фуры поселенцев, везущих кладь в Асхабад. Привычные кони, сдерживаемые сильною рукой, сами делали поворот по извилинам дороги. Беспечность же крестьян на таком страшном спуске была при этом просто изумительна. Иногда, казалось, быстро катящаяся фура по инерции с разбега перескочит через незначительную насыпь, сделанную на поворотах дороги и тогда, конечно, от нее не осталось бы щепок. — Сорваться с высоты 200–300 сажен перспектива не из приятных, но привычные нервы извозчиков, видимо были совершенно нечувствительны к этим опасностям.

Поднявшись на высшую точку хребта, мы перевалили через него и, спустившись немного вниз, въехали в небольшую долину, среди которой расположен русский поселок Гаудан. Десятка три домов полугородского типа построены по обеим сторонам шоссейной дороги, ведущей в Персию. Все постройки поражают своею заброшенностью и недостатком ухода за ними. Обитая штукатурка на стенах лежала около каждого дома и темные пятна глины на белом фоне стен придавали какой-то особенно унылый характер поселку, весь вид которого своею неопрятностью, скученностью и почти полным отсутствием зелени очень напоминал собою еврейские местечки Привислянского и юго-западного края. Несколько женщин в ситцевых платьях городского фасона сидели около своих домов; тут же в перемежку с овцами, курами и собаками бродили до нельзя грязно одетые ребятишки поселенцев.

«Обратите особенное внимание на это местечко — ведь это поселок жидовствующих», — сказал один из наших спутников.

Жидовствующие... Как странно звучит для русского уха название этой секты. Невольно в памяти воскресают картины прошлого. Несколько образованных по тогдашнему времени евреев в царствование Иоанна III появились в Москве. Деятельность их в первое время покрыта мраком неизвестности, но уже несколько лет спустя имя жида Зхария начинает упоминаться москвичами. Целый ряд русских интеллигентных людей того времени [211] знакомится с ним и входит в тесное соприкосновение. Пытливый ум многих русских людей, жаждавших просвещения, представлял из себя благодарную почву. Умный и ученый Зхария, занимавшийся исследованием философских систем, начал опровергать главнейшие догматы христианства. Мало подготовленные и мало знакомые с основаниями христианской религии москвичи не были в состоянии опровергнуть его неопровержимых, как им казалось, доводов, и благодаря этому многие из них скоро подпали под его полное влияние, соглашаясь с его лжеучением, отвергавшим учение о Св.Троице, почитание икон, святых и т.п. Мало-по-малу ловкий и умный еврей сумел проникнуть в дома высшей московской знати. Ересь начала распространяться в Москве все больше и больше, и в особенности приобрела большое значение, когда к ней примкнули княгиня Елена, невестка Великого Князя, а затем и архимандрит Симонова монастыря Зосима, возведенный, благодаря своей близости к Иоанну III, в сан митрополита. Из светских лиц как один из деятельных распространителей нового учения был любимый дьяк Великого Князя Федор Курицын. Несмотря на указания архиепископа новгородского Геннадия на опасность, которая грозила православию распространением этой ереси, Великий Князь долго не принимал решительных мер против нее, так как еретики находили себе поддержку при дворе в лице Княгини Елены. Наконец, в 1504 году был созван духовный собор, осудившей ересь жидовствующих, причем уличенные в ней были частью всенародно сожжены в клетке, частью сложили головы на плахе. Менее виновным отрезали языки, заключили в тюрьмы или в монастыри. Но этими суровыми мерами ересь прекращена не была. Последователи ее развеялись по всей России; скрываясь в дебрях лесов, они продолжали распространение своего лжеучения.. В последующие века порою возникали дела по обвинению многих в принадлежности к ереси, и снова фанатики этого учения отправлялись в тюрьмы, ссылку и погибали на плахе. Фанатизм сектантов был изумителен. Прошли века и снова в сороковых годах XIX столетия возникли обвинения против сектантов. Лжеучение, идущее в разрез с основами христианства, было признано вредным и опасным для государства. Его последователи поэтому были выселены в отдаленные губернии Сибири и Кавказа, откуда часть их затем переселилась в Закаспийскую область, где они и были водворены в Гаудане. По духу своего учения секта эта имеет в [212] себе много антипатичного. Влияние еврейства во многом сказывается в образе жизни и в складе понятий сектантов.

На самом выезде из поселка по направлении к границе расположен двор отделения Асхабадской таможни, заваленный огромным количеством мешков с кишмишем и другими товарами. Положенные на землю верблюды и сидящие около них погонщики терпеливо ожидают, пока окончится выполнение чиновниками таможни осмотра и по уплате пошлины будут выданы документы. Невдалеке от таможни у рогатки помещается пост пограничной стражи, охраняющий границу вооруженною силою. На персидской территории в некотором расстоянии от границы лежит небольшой персидский город Бачкир, в котором живет пограничный комиссар, называемый кюргюзаром. В городе этом сосредоточивается значительная торговля кишмишем.

От Гаудана по направлению поста Кельтечинара, расположенного при входе в ущелье того же имени, снова начинается конная тропа, которая проходит над значительными крутизнами горного хребта. С перевала уже видна длинная полоса Кельтечинарского ущелья, в долинах которого по течению небольшой горной речки выделяются несколько русских поселков, населенных преимущественно баптистами, штундистами и молоканами; большинство из этих сектантов переселилось из Закавказья. Все эти поселки, окруженные богатою растительностью, производят особенно приятное впечатление своею зажиточностью. Просторные светлые дома красиво расположены по обеим сторонам широкой улицы, густо засаженной деревьями, хотя и недавно посаженными, но быстро выросшими, благодаря обилию влаги и питательности почвы, состоящей из плодородного леса. По берегу реки, а также и по отведенным от нее арыкам виднеются заросли кустарников и молодых деревьев. Громко журча, между ними быстро текут воды реки, представляющей собою жизненную артерию всего ущелья. Испуганные нашим приближением, почти из под ног наших лошадей поднимаются целые стада горных куропаток, курочек и дроф. Эта масса ненапуганной дичи заставляет невольно сердца охотников биться сильнее. У доктора даже глаза заблестели от удовольствия, при виде этой картины.

— «Просто как будто под ложечкой засосало», — откровенно признавался он в своей страсти. — «Так бы сейчас взял ружье, да и отправился часок другой походить по здешним местам. Здесь нужно считать тысячи выводков, а главное совершенно [213] ненапуганных. Ведь мало кто охотится. У поселенцев для стрельбы хищных зверей имеются винтовки Бердана, выданные им по распоряжению администрации области, ну, а пулей не ахти как птицу убьешь, поэтому они стрельбою дичи и не занимаются. Из Асхабада же кое-кто наезжает сюда, но все же очень редко».

Около поста Кельтечинар ущелье круто поворачивает и направляется в персидские пределы, по направлению к персидскому городу Кельтечинару, ведущему также торговые сношения с Асхабадом. Целые караваны верблюдов и ишаков, нагруженных тяжелыми вьюками, то и дело попадались на нашей дороге. Персидский Кельтечинар — местечко довольно значительное и в нем все можно достать, что дает пограничному офицеру и посту возможность постоянно иметь все жизненные припасы.

«Очень недурной пункт, один из лучших в нашей бригаде», — сообщил нам местный офицер, видимо совершенно довольный своим положением, «от Асхабада близко. — Ущелье красивое, жизнь в нем хоть видна. Сами видели по дороге, как хороши здесь наши поселки. Крестьяне живут очень зажиточно, в полном довольстве. И урожаи хороши, и луга есть. Травы для скота отличные по ущелью. Народ все трезвый и работящий. В особенности хорошо у баптистов. Видели какая школа — она у них играет одновременно и роль молитвенного дома. К кому не заезжайте — хлеб пшеничный, отлично выпеченный. Молочные скопы у всех. Бахчи около каждой хаты и деньги про запас на черный день имеются. В общем народ очень симпатичный. На посту же живем постоянно за делом. Служба занимает достаточно времени, а когда свободен, то и приятно углубиться в размышления; тем более, что когда сделается почему либо особенно скучно, то и в Асхабад можно поехать, на людей посмотреть и себя показать. Страдаем часто здесь от разливов реки. Чуть только дожди в горах, так начинает дурить река. В этом году у меня погреб смыла и много убытку сделала, а сделать ничего с нею нельзя, потому что здания стоят как раз по середине ущелья и напор воды идет прямо на них».

От Кельтечинара до Шамли дорога проходит по лощинам небольших гор, совершенно лишенных растительности. Лишь долины и склоны гор покрыты густою травою, дающей возможность туркменам в этом районе заниматься овцеводством. Целые стада баранов, под надзором пастухов, виднеются по долинам. Крупные, покрытые длинною густою шерстью, местные [214] бараны дают кроме мяса и значительное количество шерсти, идущей на продажу и на потребности населения. В районе области кроме большого количества кошм, войлоков, паласов, выделывается много ковров, имеющих общее название текинских, но разделяемых по своим рисункам на четыре вида: ахальские, мервские, иомудские и пендинские. Ковры эти, имея особый характерный рисунок, отличаются плотностью ткани, бархатистостью и низкостью стрижки, почему бесспорно считаются лучшими во всей Азии. В настоящее время ковровое производство в качественном отношении значительно ухудшилось, благодаря окраске шерсти быстро выцветающими анилиновыми красками. Шерсть для ковров прежней выделки окрашивалась растительными красками и поэтому окраска их отличалась изумительною яркостью и прочностью красок. Благодаря большому ежегодному вывозу ковров за границу, стоимость ковров прежней выделки достигает значительной суммы. В среднем нужно признать цену около 10 рублей за квадратный аршин не особенно высокою. Лучший сорт пендинских ковров при этом достигает до 15 рублей за квадратный аршин. В особенности из них ценятся ковры с древним рисунком, называемым саларская роза. Общий колорит фона ковров малиновый с шашками белого цвета и каймами самых разнообразных цветов.

В некоторых долинах виднелись текинские аулы, около которых, нарушая однообразие местности, тянулись засеянные арбузами и дынями участки. Около аула Шамли и подошвы хребта виднелся пограничный пост, а невдалеке от него, выделяясь своею темною листвою, росла группа огромных карагачей, возраст которых, судя по их величине, можно насчитывать веками. Исполины, охраняемые населением, пользовались особенным его вниманием, давая прохладу желающим укрыться под их густою сенью. Небольшой родник чистой как кристалл ключевой воды выбивался из недр горы, омывая корни деревьев и доставляя им жизненную силу. Луга роскошной травы расстилались сплошным зеленым ковром по долине, представляя собою огромный соблазн нашим коням, как то особенно весело выступавшими по мягкой почве. Белая высокая казарма поста пограничной стражи, окна которой были обращены на долину, так и манила к себе на отдых.

Поднявшись на высокий хребет, мы увидели наконец, линии Средне-Азиатской железной дороги, узкою лентой [215] тянувшуюся по совершенно гладкой равнине, верстах в десяти от подошвы горного хребта. Бесконечный, как казалось, ряд телеграфных столбов, грохот несущегося поезда, свистки паровоза доставили нам какое то особенно приятное сознание, что мы снова близки к цивилизованному миру, связаны с ним телеграфом и железной дорогою. После двухмесячного скитания, по пустыням и дебрям Закаспия явилось невольное стремление увидеть иную жизнь и иных людей. Номады, их жизнь и даже все мы друг другу уже порядочно надоели. Но до конца поездки было еще далеко.


XII.

Ак-су — Xивеабад.


В глубоких, глухих и безлюдных ущельях, в расстоянии 15-ти верст друг от друга и в 10-ти верстах от полотна железной дороги, расположены посты Ходжа и Ак-су. По неимоверно скверной дороге, то поднимаясь, то опускаясь, двигались мы шаг за шагом по этим ущельям. Небольшие источники воды разработаны около каждого поста, но вода в них имеет невыносимо неприятный запах и вкус серо-водорода. Лишь после долгого времени люди и в особенности лошади привыкают к ее употреблению. Ни малейшего признака растительности нет в этих заброшенных ущельях и лишь следы старых арыков, проведенных от верховьев источника, указывают, что и здесь когда-то была жизнь, прекратившая свое существование вместе с прекращением деятельности источника, сочащегося в настоящее время капля по капле. Жизнь местного населения умерла, осталась лишь жизнь слуг земли русской, по обязанности службы живущих в этих всеми забытых уголках. Новые здания казарм в обоих ущельях как-то особенно уныло стоят среди общего безмолвия.

Молодой текинец, состоящий на службе джигитом в Закаспийской бригаде пограничной стражи, служил нам проводником, указывая дороги на эти посты. Высокий, статный, плечистый, в огромной бараньей папахе, он имел вид хорошо дисциплинированного, выправленного военного. Порядочно говоря по-русски и отвечая очень обстоятельно на все наши вопросы, он занимал всех нас во время долгого и утомительного пути.

Превосходный конь текинской породы заставлял каждого, [216] понимающего толк в лошадях, невольно обратить на себя особенное внимание. Хорошо сложенный, вершка 31/2 роста, с тонкими ногами и богато развитою мускулатурою, этот конь являлся типичным представителем лошадей текинской породы.

«Не правда ли, чудный конь под Магомою», — обратился ко всем вообще штабс-ротмистр, большой любитель лошадей. — «Какая досада, что эта порода постепенно уничтожается. Главною причиною этого, конечно, прекращение аламанства. Пока текинцы занимались набегами и грабежом, нужен был обязательно хороший конь, могущий пробегать огромные расстояния. Когда же разбойничать сделалось нельзя, так надобности в таком коне уже не встречалось. Население постепенно переходит к земледелию и скотоводству, поэтому на лошадь начали смотреть лишь, как на перевозочное средство. Ездят преимущественно шагом, перевозят на лошадях тяжести и только. Скакуны, могущие пройти большие расстояния, теперь встречаются редко. Ведь вот, например, такой конь, как у Магомы, может свободно пройти галопом до 50-ти верст и не особенно устанет. Прежде были случаи, когда на хорошем коне делали до ста верст. Если подсчитать все количество текинских лошадей чистой крови, находящихся в области, то их не наберется и сотни, благодаря чему их стоимость возросла до 800–1,000 рублей за каждую. Текинская лошадь, в сущности, произошла не от арабской, как думают многие, а она представляет собою совершенно самостоятельную породу, водившуюся в пределах Средней Азии задолго до появления здесь арабских производителей. Было время, когда лошади были так хороши, что производителей отсюда выводили в Персию. Часть персидской кавалерии во время войны Александра Македонского сидела на лошадях этой породы. Ведь если вглядеться, то в этих лошадях мало вы увидите сходства с типом арабской лошади. Начиная с Тамерлана, часть этих лошадей стала скрещиваться с арабами. После всех войн, эмиры дарили туркменам лучших производителей. По преданиям же текинцев родоначальником их коней была лошадь, принадлежавшая пророку Али и называвшаяся Дюль-Дюль. Судя по их о ней рассказам, лошадь эта была колоссальных размеров. Около Меручака и теперь указывают место на высокой горе, где стоял этот мифический конь, который, не сходя с горы, мог наклонять свою голову к Мургабу, чтобы пить воду из этой реки. На противоположной горе стояли ясли, из которых Дюль-Дюль ел ячмень. [217] Надо полагать, что величина его шеи была по крайней мере в 50 сажен, если не больше.

Теперь государственное коннозаводство признало необходимым поддержать текинскую породу и не дать ей выродиться, для чего устроило заводские конюшни в Асхабаде и Байрам-Али. В эти конюшни были приобретены лучшие представители текинской породы, оставшиеся у кое-кого из населения. Платили за них большие деньги. Ну, теперь дело это понемногу начинает налаживаться. Стремление к спорту вообще у населения очень большое, поэтому здесь очень многие принимают участие в скачках, устраиваемых скаковым обществом. Государственное коннозаводство назначает в тех же видах поощрения с своей стороны призы. При правильной постановке всего этого дела, можно надеяться, что коневодство, пришедшее временно в упадок, снова разовьется. В настоящее время лишь кое-где около Тахта-базара да Асхабада можно видеть хороших лошадей, а то больше встречаются одни клячи. Еще на Атреке есть разновидность текинской лошади, носящей название хомудской, но та все-же хуже, так как менее породиста, да и, кроме того, гораздо мясистее и с более худшей мускулатурою, чем текинская. Но все же эти лошади представляют собою чудный материал для кавалерии».

«Кстати», — добавил штабс-ротмистр после долгого молчания, указывая на струившуюся из реки воду с сильным запахом серо-водорода, — «по преданиям тех же текинцев, появлением воды с таким дурным запахом все источники обязаны тому же Дюль-Дюлю. Очевидно, по характеру это была очень своенравная лошадь. Как только вода в источнике, из которого он пил, ему не нравилась, он тотчас же портил ее. Что же касается до самого Али, то это был по их верованиям богатырь страшной силы и роста. Достаточно вам сказать, что он ездил всегда на своем Дюль-Дюле по прямому направлению без всяких дорог и если на пути ему попадалась гора, то он рассекал ее своею саблею и тогда образовывалось удобное для проезда ущелье. Таким образом все ущелья в области образовались лишь благодаря его сабле».

От поста Ак-су граница спускается с горного хребта и направляется по низменной равнине, называемой Атекским оазисом, часть территории которого была получена от Персии в обмен на Фирюзинское ущелье. Значительная площадь плодородной земли, изрезанной арыками с проведенною водою, вся покрыта [218] аулами, окруженными самою разнообразною растительностью. Обработанные поля тянутся сплошной полосой вдоль линии железной дороги. Весь этот оазис считается самою лучшею местностью в Закаспийской области. Население здесь издавна занимается земледелием, поэтому слава житницы всего края упрочилась за оазисом. Большое количество воды из горных речек дает возможность почти всему населению заниматься посевами хлебов, дающих здесь отличные урожаи. Громадные аулы встречаются на самом незначительном расстоянии друг от друга, как на нашей, так и на персидской стороне. Посты Артык, Каушут, Казган-Кала расположены в аулах тех же названий, бдительно охраняя этот, так легко переходимый, участок границы. Из отстоящего недалеко от границы персидского городка Мир-Кала привозятся в громадном количестве различные товары, для очистки которых пошлиною устроены таможни в Артыке, Душаке и Хивеа-баде. Господствуя над окружающею равниною, вырисовываются на горизонте холмы с остатками развалин старых крепостей, устроенных в отдаленное время для защиты жителей оазиса от набегов аламанщиков. Полуразрушенные башни и стены, построенные на высоких искусственно насыпанных громадных холмах, говорят о прежней силе и значении их владельцев. Теперь же общий вид этих крепостей напоминает собою кладбище. Все в них мертво и везде, где еще недавно жизнь била ключом, царствует безмолвие, и лишь призраки былых властелинов бесшумно носятся над этими грудами обломков кирпича и камня, да летучие мыши, с визгом нарушая тишину, носятся целыми стаями в уцелевших угрюмых старых башнях. По ночам, стаи шакалов, рыская около аулов, жалобным лаем оглашают окрестности, скрываясь среди развалин, да одинокая, не любящая общества, гиена находит в них себе приют. Персидские отряды, дикие орды хивинцев и стальную щетину русских штыков видели крепости эти под своими стенами, но все это прошло и осталось далеко в прошлом. Как могучие исполины лежат они теперь поверженные в прах и, подвергаясь постепенному разрушению, развеваются ветром.

Резкою противоположностью с этою прекратившеюся жизнью являются новые казармы пограничных постов и в особенности здания таможен, представляющих собою целые небольшие городки с кипящею ключом жизнью. Пролегая невдалеке от границы по однообразно ровной и цветущей долине, дорога проходит мимо [219] нескольких ущельев, а затем снова поднимается по склону горного хребта и направляется к посту Хивеабаду. Горы в этих местах уже имеют вид высоких холмов, покрытых небольшою травою. Кое-где здесь попадаются колодцы киризной системы, при которой вода из горы выводилась подземным тоннелем на поверхность; на расстоянии трех-четырех сажен друг от друга устраивались колодцы, сообщавшиеся с тоннелем и доставлявшие воздух, дававший возможность проводить подобную систему на расстояние нескольких верст.

Снова по склонам холмов стали нам попадаться огромные стада баранов, привольно пасшихся под наблюдением одного–двух пастухов и целой стаи овчарок. Пологие лощины мелькали перед нами одна за другою, утомляя глаза своим однообразием. Среди значительной долины, невдалеке от небольшой речки, разбросанные на большом пространстве, виднелись развалины города Хивеабада, окруженные высокою, но осыпавшеюся стеною с башнями, уныло глядевшими своими когда-то грозными бойницами. Город Хивеабад, пришедший в настоящее время в полное разрушение, кипел жизнью в конце XVIII и начале XIX столетия. Построенный как крепость, он был заселен пленными хивинцами, от которых и получил свое название.

За Хивеабадом начинаются снова обработанные поля, воду для которых доставляет небольшой арык, отведенный от незначительной реки, выходящей из персидских пределов. Въехав в долину, по которой течет река, мы все время шли вверх по ее течению, направляясь к посту Хивеабаду. Небольшие заросли ежевики покрывали берега реки, образуя совершенно непроходимые преграды. Невысокие таловые и ивовые деревья кое-где группами поднимались среди этих зарослей. Пост Хивеабад, расположенный на склоне горы, обсажен несколькими чахлыми деревьями, не успевшими еще, вследствие недавней посадки, разрастись, как следует. Казарма и офицерский дом, недавно еще построенные, вместе с предполагаемым к постройке зданием таможенной заставы, временно помещающейся в настоящее время в Каахка, в будущем образуют в этом глухом пункте новый русский поселок с несколькими русскими интеллигентными людьми, а пока местный пограничный офицер ведет свою жизнь здесь одиноко с своею семьею.

По лощине, имеющей направление из Персии к Каахка, постоянно тянутся караваны верблюдов с товарами, оживляющие эту глухую местность. [220]

«Текинцы появляются весною со своими стадами и тогда мой уголок здесь оживает», рассказывал нам местный офицер, а теперь они по случаю наступивших жаров откочевали дальше в горы, потому что частью бараны съели траву, а частью солнце ее сожгло. У многих есть огромные стада, а вообще нужно признать, что народ очень зажиточный. Не даром, они с особым уважением относятся к пророку Моисею, который у них считается покровителем овцеводства. В сущности это племя по своему характеру и качествам очень симпатично. Главное их достоинство то, что, несмотря на их принадлежность к мусульманству, в сущности они плохие мусульмане. Мусульманство вообще везде отличается фанатизмом и нетерпимостью, чего нельзя сказать про текинцев, которые к делам религии относятся вполне индифферентно, выполняя лишь некоторые обряды. По этому молодежь очень охотно изучает русский язык и чувствует большие симпатии ко всему русскому. Здесь мусульманское духовенство не имеет никакого значения, и муллы и ишаны, появляющиеся иногда из Хивы и Бухары, встречаются с большим недоверием. Даже благочестивый ходж в Мекку и тот у них никогда не выполняется. Но твердый народ по своему характеру. Если уж что обещает, так сделает непременно, во что бы то ни стало. А уж если примет присягу, так это крепче крепкого, потому что по их понятиям, если принявший присягу ее не выполнит, то Божий гнев будет не только на нем, но и на всех присутствовавших при принесении присяги. Вследствие этой причины, в судах, когда приводят кого нибудь из свидетелей к присяге, обыкновенно все присутствующие текинцы стараются под каким нибудь предлогом уйти, чтобы не быть ответственными перед Богом за показание принявшего присягу».

— «А скажите, кстати, нам, ведь вы уже старожил в области», — обратился к говорившему кто-то из присутствующих, — «вот вы упомянули про суды, ведь здесь в этом отношении у них свое особое судоустройство».

— «Ну, по этой части я, положим, кое что знаю, а все же это дело вам лучше меня расскажет вот Александр Иванович», — указал он на подъехавшего к посту местного пристава капитана Н., который через несколько минут уже сидел среди нашего общества, охотно посвящая нас в детали своей административной деятельности по отношению управления текинцами Атекского оазиса.

«Вас интересуют существующие специальные постановления [221] для туземного населения. Кроме Асхабадского уезда, где есть особые аульные суды с выборными судьями из текинцев, везде установлены приставские или уездные суды, составляющие собою первую инстанцию. В них судьи выборные из населения, а председательствует в этих судах пристав или помощник начальника уезда, причем в них для толкования шариата приглашается мулла или ишан. Этим судам подсудны дела почти те же, который разбираются мировыми судьями. Вторая инстанция — это чрезвычайный съезд народных судей, открываемый раз в год на известное время в г. Асхабаде, под председательством особого лица из администрации края, по назначению начальника области. В судьи в этот съезд назначаются от каждого племени по одному представителю, и кроме того участвует несколько знатоков шариата, т. е. мусульманского закона и в частности корана и адата, т. е. права обычного. Вызов судей от всех племен необходим в виду того, что по тому же обычному праву только то решение считается законным, которое сделано кем либо из принадлежащих к составу своего племени. Высшей же властью и окончательною по всем делам является начальник области. Во всех тяжебных делах суд руководствуется обычным правом, которое выработано у населения и во многом не согласуется с нашими понятиями и законами. Например, по адату за изнасилование женщины полагается штраф, и в то же время потерпевшая имеет право убить того, кто это с нею сделал. За убийство платится также штраф и кроме того полагается тюремное заключение. Целый ряд преступлений, наказуемых по нашему уложению, совершенно не наказуется по адату. Таким образом, эти суды очень своеобразны. По отношению ж преступлений, совершенных в районе русской оседлости, а также при участии не-туркмен, виновные привлекаются к ответственности и судятся общим Асхабадским окружным судом. Но правду сказать, суд этот чужд по духу и поэтому не пользуется популярностью среди населения, которое не привыкло и долго еще не освоится со многими формами нашего судопроизводства. По адату, каждый обвиняемый должен на суде сам оправдываться от возводимого на него преступления, между тем у нас назначается защитник. В числе превратных понятий, совершенно невольно являющихся у полудиких кочевников, побывавших в суде и знающих порядок нашего судопроизводства по наслышке, образовалось понятие о защитнике как о лице, принадлежащем к составу суда и поэтому [222] в мало-мальски сомнительном деле текинец готов дать какой угодно гонорар защитнику, вполне убежденно считая, что он сам поделится с остальными судьями и те постановят затем приговор в его пользу. Все же всякий, поживший среди этих кочевников, признает, что наши суды для текинцев введены слишком рано и, правду сказать, они во многом принесли значительный вред текинцам, поселив в них крайне несимпатичное кляузничество и действуя в значительной степени развращающим образом на эти честные по своей натуре племена.

(Окончание следует).



Военный сборник, 1903, № 10

(Окончание)

(См. «Военный Сборник» 1903 г., № 8.)


XIII.

Меана. — Чаача. — Рухнабад.


По направлению к аулу Меана, около которого расположен пост того же названия, местность, постепенно понижаясь, переходит в равнину расстилающуюся на огромном пространстве до конца горизонта. Здесь снова начинается пустыня, среди которой по дороге встречается оазис около незначительного ручья, протекающего чрез аул Меана. Совершенно гладкая, как стол, равнина утомляет до крайности своим однообразием, поэтому всю дорогу мы, не обращая внимания на эту унылую картину, занимались разговорами. Словоохотливый [194] пристав N с особою любезностью крайне охотно удовлетворял наше любопытство. Изредка перед нами виднелись заросли как будто мертвого саксаула и темно-зеленого гребенщика. Узловатые ветви первого казались как будто высохшими на солнце. Дерево это, имеющее необычайную твердость, годится лишь на топливо, давая огромную, благодаря своей плотности, теплоту. Корни же его, как будто узлы, тянутся под землею совершенно закрытые особою корою, в тех видах, чтобы не подвергаться действиям жаров. Заросли же гребенщика разнообразили унылую картину, резко выделяясь среди темно-желтой сожженной солнцем почвы. Жара между тем все увеличивалась и уже к 11-ти часам утра сделалась невыносимою. Небольшая группа растительности издалека давно была нам видна, но расстояние до нее казалось не уменьшалось. Лишь проехав еще часа два, мы наконец подъехали к аулу Меана, недалеко от которого виднелась группа текинцев с аульным старшиною во главе, вышедших навстречу генералу. Аульный старшина, высокий седобородый текинец, с желтыми погонами урядника туркменского конно-иррегулярного дивизиона, поднеся хлеб-соль, просил в то же время сделать ему честь и заехать к нему в гости.

Спустя четверть часа под тенью нескольких таловых деревьев, мы расположились на богатом текинском ковре, разостланном по земле. Невдалеке от нас на треногом тагане варилась в огромном котле шурпа (суп) из баранины. Тут же грелась вода для чая в чугунных высоких кувшинах, называемых кунганами. Зной палящего солнца казался гораздо меньше после первой же чашки чая, предложенного радушным хозяином. Несколько взрезанных арбузов и дынь лежали около нас, соблазняя своим ароматом.

— «Для гостя барана резал, сейчас готов будет», — сообщил нам старшина, усаживаясь лишь после приказания генерала на землю. — «Хороший баран, жирный», — соблазнял он нас, подавая плоские большие чашки с кусками душистой вкусной баранины, которой все сейчас же, несмотря на жару и усталость, отдали должную честь. По обычаю туркмен принято каждого гостя принимать и угощать по мере возможности, причем для встречи особенно почтенного гостя обязательно зарезать барана на угощение. Гостеприимство очень развито среди туркмен, и на гостя принято смотреть как на посланного Богом. Причины, способствовавшие развитию гостеприимства, заключаются главным [195] образом в том, что мужское население почти целые дни совершенно свободно, так как все домашние работы возлагаются на женщин и этот избыток времени породил невольное стремление заполнить хоть чем-нибудь свои досуги. Если же к этому добавить, что каждый кочевник особенно интересуется всякими новостями, то будет понятно то чувство особенного удовольствия, с которым встречали каждого гостя, как вестника всяких новостей.

Аульный старшина, степенно важный по манерам, носил на себе отпечаток военной выправки, полученный им во время службы в туркменском дивизионе.

— «Долго был на военной службе, старшина?» — обратился генерал к старику. Тотчас же встав с места и в знак почтения, приложив правую руку к сердцу, старшина довольно правильным русским языком ответил, что прослужил в дивизионе всего пять лет, причем последних два года состоял в звании урядника, с которым и уволен от службы.

— «На каких собственно основаниях существует этот дивизион?» — спросил один из собеседников.

— «А видите ли» — быстро заговорил капитан N, видимо не любивший долго сидеть молча, «Туркменский конно-иррегулярный дивизион, сформированный в начале, как милиция, в составе 30–40 человек, переформирован затем был лет 7–8 тому назад в дивизион. Комплектуется он туркменами, желающими служить в нем добровольно. Каждый из них дает обязательство прослужить всадником в дивизионе два года и по окончании этого срока может по желанию или далее продолжать службу или же быть уволенным. Во время состояния в дивизионе все всадники должны иметь собственную верховую лошадь. От казны же им дается винтовка и жалованье по 25 рублей в месяц, на которое они должны также содержать и свою лошадь. Охотников служить в дивизионе всегда масса. Это хорошая воинская часть, сидящая на отличных конях. Служба всадников совершенно та же, что и наших казачьих частей. Офицеры же в дивизионе частью назначаются из кавалерийских полков, а частью производятся из тех же всадников. Вообще туркмены представляют собою прекрасный материал для комплектования нашей кавалерии. По своему характеру и веками усвоенным понятиям, это народность, особенно желательная в рядах нашей армии».

Проговорив долго о всевозможных вопросах, касавшихся [196] области, мы тут же легли отдыхать, убаюкиваемые тихим брянчанием струнного инструмента, имевшего вид домры. Тихие мелодичные, но однообразные звуки туркменской мелодии разносились далеко в тишине. Южная ночь уже наступала. Ярко сияли звезды на прозрачном небосклоне. Край луны, освещая все окрестности мягким бледным светом, медленно начал появляться на горизонте. Где-то невдалеке около самого аула слышался тихий лай шакалов. С рассветом мы были уже снова в седлах. направляясь по равнине к посту Чаача. Снова перед нами во все стороны расстилалась безбрежная, сожженная солнцем, равнина. Поднимая облака пыли, несся нам навстречу южный горячий ветер, затрудняя дыхание и не давая возможности нашим коням держать правильное направление. Сидя боком на седле и укрываясь от летевших по ветру масс песчинок, мы все скоро пришли в самое отвратительное настроение, особенно когда солнце стало припекать нас без всякого милосердия. Все сердито ворчали себе под нос, посылая всякие ругательства по адресу ветра.

— «Хорошо, что в здешних местах грунт довольно твердый, так еще можно терпеть», — заговорил доктор, кутаясь в полотняный белый башлык, «а дальше около Тахтабазара если бы попасть в такой ветер, так просто хоть караул пришлось бы кричать. С песком шутки плохие. Когда в песчаных барханах поднимается ветер, так живо можно Богу душу отдать. Песок метет с страшною силою, перебрасывая целые песчаные горы с места на место. Пока есть силы лошади идут, а выбьются, так только и остается, что лечь на землю и умирать. Занесет ведь моментально песком. Бывает что и туркмены, сбившись с дороги, погибают в этом безбрежном море песку, среди которого, если нет звезд на небе, так даже нет никакой возможности ориентироваться. Песчаные холмы все совершенно одинаковы и похожи друг на друга, поэтому раз попали в такой случай и сбились — значит конец».

Жара между тем, казалось, увеличивалась. Кожа на лице и руках, раздражаемая попадавшими песчинками, ныла нестерпимо. Во рту и в горле чувствовалась какая то особенная сухость, которую не могли даже уничтожить глотки воды, выпивавшиеся нами из бутылок с водою, притороченных по сторонам каждого седла. Обшитые солдатским сукном, периодически смачиваемым тою же водою, бутылки эти, подвергаясь действию ветра, понижали температуру воды. При частом смачивании поверхности [197] такая вода может сделаться буквально ледяною. Большую часть дня мы испытывали действие ветра и лишь под вечер, с большим трудом сделав по этой безводной пустыне с небольшим пятьдесят верст, добрались до поста Чаача, видневшегося группою своих построек у склона горного хребта.

Посмотрите-ка, издали Чаача кажется порядочным поселком — так много сгруппировано тут построек, а подъедете близко, так окажется, что кроме дома поста ничего нет. Все остальные будки, домики, сараи это остатки бывшего здесь в 1898 году противочумного пункта. Когда была чума в Индии и частью в Афганистане, а затем и у нас в кишлаке Анзопе, Самаркандской области, так была образована особая комиссия, под председательством Его Императорского Высочества принца Ольденбургского для борьбы с чумною заразою. Комиссия эта выстроила по границе целый ряд карантинно-врачебных противочумных пунктов с нужным персоналом врачей и огромным имуществом. Пункты эти были размещены в особых временных постройках, в том числе и в Чаача. Здесь были устроены приспособления для дезинфекции продовольствия и лечения значительного количества людей, прибывающих к нам из Персии. Просуществовали эти пункты года полтора-два, а затем были закрыты. Постройки без ремонта приходили в упадок и разваливались; имущество также сделалось негодным. Теперь в одном из этих домиков помещается переходный таможенный пункт и живет управляющий таковым — старый отставной майор. Интересный в своем роде человек. Временное помещение, в котором жил майор, представляло собою небольшой досчатый барак, сбитый из досок, в широкие щели которых свободно влетал ветер пустыни, внося с собою массу пыли, ложившейся густым слоем на всех предметах, составлявших обстановку помещения. Радушный, но совершенно отвыкший от людей, хозяин приложил все свое старание, чтобы разместить своих гостей поудобнее в этом тесном и неуютном домике, который вдобавок ко всему еще был весь как будто источен какими то насекомыми. Древесная пыль лежала толстым слоем на всех выступах и каждая доска обшивки была покрыта сплошным узором дырочек.

«Это термиты», удовлетворил наше любопытство майор. «Насекомое, имеющее отдаленное сходство с муравьем, но летающее, благодаря паре крыльев, имеющихся на спине. Термиты — [198] это бич здешних мест. Во всей области более страшного врага, разрушающего постройки, найти нельзя. Нет такой вещи из дерева, бумаги, шерсти, которую бы не уничтожали полчища этих насекомых. Целые бревна ими истачиваются в течение нескольких месяцев и при этом иногда снаружи даже не видно никаких следов, за то внутри остается лишь одна труха. Бывают иногда случаи, что крыши обрушиваются на домах, совершенно незаметно испорченные этими насекомыми».

— «Неужели вы здесь и зиму прожили, майор», заинтересовался доктор, присматриваясь все время к обстановке совершенно летнего помещения. — «Как же, прожил», утвердительно закивал майор головою. «И даже, если хотите, недурно прожил. Холодновато только порою бывало, а так в общем ничего».

Против поста Чаача находится персидский аул Чаача, через который ведется довольно значительная торговля. Караваны направляются на Душакскую таможню. Извиваясь, протекает около Чаача небольшой ручей, но растительность имеется лишь около персидского Чаача.

От Чаача до Ясы-Тепе идет все та же равнина, до того ровная, что на пространстве свыше 90 верст не видно никакой даже самой незначительной складки местности. Гладкая поверхность земли имеет вид утрамбованного тока. Полное отсутствие воды делает этот переход очень затруднительным, поэтому, чтобы избежать дневную жару, мы выехали с наступлением ночи и всю ночь, шаг за шагом, плелись, покачиваясь в седлах и частенько клюя носом. Ветер давно уже стих, но раскаленный воздух и согретая солнцем почва давала себя чувствовать. Освещенные светом луны, наши фигуры верхом на лошадях бросали огромные тени, скользившие по поверхности земли. Пройдя половину перехода, мы остановились биваком в местности, называемой Кальгаузом, около значительной ямы, наполненной дождевою водою, которая, собираясь в этой впадине в течение весенних дождей, сохраняется в ней вплоть до половины июня. Лишь при полном отсутствии воды и страшной жажде, вызванной палящим солнцем, возможно употреблять эту воду, имеющую какой то особенно противный, гнилой вкус. Хорошо, что свет луны, серебря поверхность этого маленького пруда, не давал в то же время возможности рассмотреть цвет воды, бывший, как надо полагать, далеко непривлекательным. Даже уставшие и томимые жаждою кони наши, сделав два-три глотка воды из ямы, уныло [199] отворачивались и били копытами землю, как бы высказывая свой протест против подобного питья. Лишь неприхотливые овцы в состоянии пить ее и поэтому Кальгаузская яма в начале лета осаждается стадами кочевников, пасущихся на равнине, пока солнце не выжжет травы на ней.

Разведя костер и сосредоточенно смотря на огонь, извивавшийся по горящим кускам саксаула, мы все легли тут же невдалеке на бурках. Доктор ворочался с боку на бок и разворчался не на шутку.

— «Положительно нет никакой возможности заснуть на такой чудной постели, а я, право бы, заснул с удовольствием», говорил он, выбирая более удобное положение. «В песках лучше, там хоть, по крайней мере, бока не так болят. Ведь это все равно, что на камнях спать», — постучал он по твердому грунту. «Да еще здесь, чего доброго, каракурт укусит. Говорят, по этим местам их встречается очень много». — «Что такое каракурт, про которого вы упоминаете?» — «Да, как вам сказать, это в сущности небольшой, но страшно ядовитый паук черного цвета, покрытый сверху как будто волосами. Весною его укус смертелен даже для верблюда, на овцу же яд его не действует. Но за то и каракурт в свою очередь боится овцы, которая обыкновенно, говорят, съедает его с большим удовольствием. Для человека каракурт является очень опасным врагом, так как укус его безусловно смертелен».

Спать не хотелось и поэтому все молча смотрели на огонь.

— «Это, верно, бояр, что человек умирает, если его укусит каракурт, только каракурт умного человека никогда не укусит. Умный человек всегда убережется от него — кошму постелет или что другое. Каракурт боится всего, что бараном пахнет. Ну а глупый человек не то. Глупого человека может и зверь и всякое животное укусить, потому что он не думает как и что нужно сделать, чтобы этого не было. У нас про глупых людей есть сказка...» — «Какая сказка? Расскажи Анна-Гельды», — заинтересовался доктор. «Вы не можете себе представить, как интересны по своему содержанию бывают у них сказки», — обратился он к нам. Джигит выдвинулся немного вперед, погладил свою седую бороду, собираясь с мыслями и затем тихим голосом немного на распев начал:

«Давно, очень давно жили в старом Рухнабаде восемь друзей, из которых семерых звали Магометами и одного Али. Все они [200] занимались плотничьим мастерством, изготовляя арбы и сбывая их на базаре. Из них Али работал лучше и оканчивал один в день арбу, а все семеро Магометов одну в день; завидуя успеху Али, они однажды в отсутствие его сговорились и сожгли у него только-что оконченную арбу. Возвратившись Али нашел от своей арбы только одни угли. Опечаленный этим он, немного подумав и собрав угли в мешок, решил продать их на базаре. Во время дороги он встретился с купцом, который, увидя человека с ношей, остановился и спросил, что он несет в мешке. Али ответил, что он несет золото продавать. Купец, желая узнать цену, спросил его, что он возьмет за весь мешок. Немного подумав, Али ответил: «променяю его тебе на 20 верблюдов, если хочешь». Решив, что сделка выгодна, купец захотел лишь посмотреть на него, но Али сказал, что при дневном свете золота смотреть нельзя, ибо оно может превратиться в угли и что его можно вынимать из мешка сколько угодно, а в мешке даже не будет видно убыли, но только делать это нужно в темном месте. Прельстившись этим неистощимым богатством, чтобы еще больше разбогатеть, купец решил променять на мешок с золотом свои 20 верблюдов и, взявши у Али драгоценный мешок, взвалил его на плечи и немедля ушел, боясь, чтобы Али не раздумал, но Али, в свою очередь, с теми же самыми мыслями быстро сел на верблюда и направился обратно к своему дому. Магометы, увидя его, ведущего большой караван, стали узнавать, где именно он мог приобрести столько верблюдов и каким образом. Али тогда объяснил им, что на базаре настолько дороги угли, что 20 верблюдов дали ему лишь за один мешок. Не подозревая в этом объяснении обмана, Магометы решили сжечь свои арбы и последовать примеру Али. Явившись каждый с мешком углей на базар, Магометы начали с навязчивостью предлагать их желающим променять на 20 верблюдов. Люди, увидя такую глупость Магометов, только смеялись, а базарные стражники прогнали их палками с базара. Возвратившись с пустыми руками домой, Магометы страшно рассердились на Али и, не застав его дома, накинулись все на его мать, которую и убили. Вернувшись домой и найдя свою мать мертвою, Али сильно загоревал, но потом придумал следующий выход: одев труп в богатое платье и посадив на верблюда, он отправился в путь. Долго он ехал и на другой день к вечеру, подъезжая к какому-то аулу, он на вопрос встречных ответил, что везет себе невесту из-за моря. Благодаря любопытству жители аула выскочили из юрт и испугали его верблюда, который прыгнув, уронил мнимую невесту Али. Али, притворившись, что очень огорчен случившимся, поплакав над мертвою, объявил [201] аулу, что он пойдет к падишаху с жалобой на них и взыщет с них деньги за смерть своей невесты. Затем взявши своего верблюда, он отправился к падишаху и заявил свою жалобу. Падишах был человек справедливый и сейчас же потребовал к себе виновных в причинении смерти матери Али. Выслушав обе стороны, падишах присудил отдать самую красивую девушку из аула. Тут Али, поклонившись и получив девушку, вернулся к себе домой. Магометы же, увидев у него красавицу, спросили, где он ее взял. Али тогда ответил им, что милостивый падишах за умерших всех старух-матерей, из сострадания к несчастью, выдает своим подданным по девушке. Магометы, посоветовавшись между собою, решили убить своих матерей и последовать примеру Али, что и исполнили, а затем, явившись к падишаху с трупами их, просили последнего дать им самых красивых девушек... Но велико было их удивление, когда падишах приказал страже посадить их в темницу, а тела велел похоронить. Отбыв присужденное падишахом наказание, озлобленные Магометы вернулись домой и решили раз на всегда покончить с ненавистным им Али, для чего придумали убить Али и потащили с этою целью его в море, чтобы утопить, но боясь, что мешок с Али не утонет, посадив его в него, пошли искать хороший камень, чтобы вложить в мешок, причем оставили его на берегу моря. В их отсутствие мимо прогонял пастух стадо баранов и, увидя мешок, захотел полюбопытствовать, что в нем находится, но только что он успел развязать его, как оттуда быстро выскочил Али. Пастух сначала испугался, но когда опомнился, то спросил Али, зачем он сидел в мешке. Хитрый Али, не задумываясь, ответил ему, что он от рождения был на один глаз крив и по совету муллы просидевши в этом мешке несколько времени, совершенно излечился и теперь видит отлично обоими глазами. Пастух, который был тоже на один глаз крив, пожелал в свою очередь излечиться, для чего просил Али позволить ему сесть в мешок на некоторое время. Али как бы нехотя согласился на просьбу пастуха, но когда тот сел в него, хитрец немедля завязал мешок; затем стадо баранов погнал к своему дому. Между тем Магометы возвратились к месту, где оставили мешок. Ничего не зная о происшедшем, они привязали к нему тяжелый камень, какой только они были в состоянии поднять, подтащили мешок к морю и бросили свою жертву с крутого берега, а сами с торжеством направились в дом Али и забрали себе все его имущество и его красавицу невесту. Но каково же было их удивление, когда они увидели через несколько времени, что Али спокойно гонит большое стадо баранов к себе во двор. Видят они и не [202] верят своим глазам. Даже решили, что это не Али, а человек лишь на него похожий. Решившись проверить, действительно ли это Али, они спросили его, кто он такой и тот доказал им что он только-что брошенный ими в море Али, возвратившийся обратно и видевший, что на дне моря пасется несметное количество баранов, из которых он только для себя взял около 500 штук. Услышав это Магометы, забыв всякую вражду к Али, просили его указать им то место, где он нашел это богатство. Али, не задумываясь, повел их к берегу моря. Тогда Магометы взяли каждый по хворостине и послали старшего по летам выгонять из моря баранов. Тот бросился в воду и начал тонуть, размахивая в это время хворостиной. Оставшиеся на берегу Магометы, думая, что он один не может справиться с массою баранов, прыгнули в свою очередь за ним в море, чтобы помочь ему, но потонули все в бурных волнах. Али же, посмеявшись над их глупостью, вернулся домой и, сделавшись богатым человеком, зажил с своей молодой женой в свое удовольствие».

«Вот как, бояр, глупые люди делают», закончил джигит свой рассказ.


XIV.

Серахс.


Отдохнув часа три, мы двинулись дальше по направлению поста Ясы-Тепе. С правой стороны от нас виднелся Хан-Геранский проход, являющийся дорогою, ведущей в пределы Персии. Проход этот служит удобным местом для перехода границы, в силу чего через него обыкновенно двигаются караваны с контрабандными товарами. Пункт этот уже давно обращал на себя внимание и потому в этом проходе предполагается выстроить пограничный пост. Пустынность всего района дает возможность контрабандистам везти из Персии чай в наши пределы почти безнаказанно. Вдали среди равнины уже давно виднелся беленький домик, в котором временно помещается пост Ясы-Тепе; не доезжая его нам начали попадаться остатки целой сети арыков, покрывавших поверхность земли. Эти арыки когда-то доставляли воду в здешние безлюдные места и здесь прежде видимо кипела жизнь. Чем дальше, тем размеры арыков были значительнее. Пост Ясы-Тепе жил среди остатков человеческой культуры, неся свою трудную службу в этой мертвой пустыне. Колодезь с мутной, пахнувшей гнилью, водою был единственным на 50 верст [203] вокруг источником, дававшим эту драгоценную влагу, необходимую для жизни людей поста. Небольшая землянка являлась лишь временным помещением для поста, казарма для которого строилась тут же. Груды сырцового кирпича, бревна, доски были сложены вокруг. Несколько рабочих персов тут же месили глину и приготовляли кирпич. Кое-где на дороге валялись куски дерева и доски. Строительный материал был доставлен и постройка только-что начиналась. Шеренга солдат, выстроенных перед постом, обращала на себя внимание своим здоровым и молодцеватым видом. Некоторые же из них, несмотря на жару, были в теплых валенках, что невольно бросалось в глаза.

— «Это все с пендинками», — в полголоса сообщил нам ротмистр N; «дело в том, что почему-то здесь их особенно много, вероятно главною причиною этой язвы является вода».

«Пендинская язва принадлежит к числу накожных болезней и происхождение ее еще мало исследовано. Прежде она встречалась лишь в одном Пендинском приставстве, откуда и получила свое название. Ничего в этой язве опасного нет, а страшно неприятная болезнь», — сказал доктор. «Дело в том, что лечению она почти не поддается, т. е. применяются прижигания молочной кислотой и даже начинается заживление, но подобное лечение оставляет следы и, конечно, неприятно иметь на лице пятна и шрамы. В заболевании этою язвою замечено интересное явление, что она у женщин появляется преимущественно на лице, а у мужчин на ногах и руках. Излечивается она в сущности лишь временем. Появится где-либо и затем месяцев 6, 8 и до года нужно, чтобы она зажила».

За постом Ясы-Тепе местность приняла кочковатый характер явившийся, повидимому, следствием давней обработки почвы земледельческими орудиями. Глубокий, когда-то, вероятно, многоводный, арык пересекал нашу дорогу, извилинами проходя через равнину, а с обеих сторон его тянулись небольшие арыки, целою сетью покрывавшие огромное пространство.

«Все эти места, как видите», — сказал ротмистр N, — «были прежде очень густо населены. По историческим данным туркменское племя Салыров в 1786 году перекочевало сюда с Мангишлакского полуострова. Поселившись, раньше всего подумали о воде, без которой в этом крае не может быть никакой жизни. Около горы Кизил-Кая была устроена ими плотина, питавшая своим запасом вод все здешние окрестности и край расцвел, [204] превратившись с изумительной быстротою в сплошной сад. Но племя это отличалось воинственностью, да и положение его между хибинскими, мервскими и персидскими владениями давало широкое поле для аламанства. Набеги их на Мерв бывали постоянно. Несмотря на кажущуюся силу Персии в то время, они налетали и грабили Хороссанскую провинцию, держа ее жителей в постоянном страхе. Почти полстолетия прожили они здесь в полном довольстве, но, наконец, правитель Хороссана, персидский принц Абас-Мирза, человек храбрый и сильный духом, решил разорить это разбойничье гнездо. Собрав значительное войско, он в 1830 году налетел на Серахс, разбил салыров и увел большую часть пленных в Мешед, откуда через несколько лет их выкупили родственные племена. Тогда салыры временно поселились около Меручака на реке Мургабе, а затем снова возвратились к Серахсу в 1850 году, но видно судьба уже решила дальнейшую судьбу этого племени. Через несколько лет на них сделал набег Каушут-Хан и, разбив на голову, разорил их аулы, а главное разрушил плотину и сразу в самое короткое время край, лишенный воды, снова превратился в пустыню. Солнце быстро сожгло, а ветер развеял остатки человеческого существования в этих местах. С этих пор вот уже пятьдесят лет все мертво вокруг».

Иногда как посмотришь на здешнюю землю, так прямо досадно становится, что нет воды, чтобы ее оживить. Ведь силы ее так велики, что прямо иногда поражаешься быстроте роста каждого посаженного дерева. Один знакомый мне рассказывал, что эго жена, раз гуляя, воткнула зонтик в землю и забыла его, а через несколько месяцев из него выросло дерево. Это, конечно, один из веселых рассказов, но все же в действительности все растет здесь неимоверно быстро.

Проехав небольшую цепь холмов, мы начали спускаться вниз по пологому склону, в конце которого мрачно выглядывали развалины персидской крепости Рухнабада. Разбросанный на огромном пространстве, город этот был окружен высокими, осыпавшимися в настоящее время, глинобитными стенами. Видимо здесь был когда-то значительный торговый город, защищенный крепостными стенами и башнями от нападений диких орд кочевников. Кое-где около родников, едва пробивающихся на местах прежних колодцев, виднеются группы деревьев, приютившихся за крепостными стенами. Эти зеленые куртины делают [205] общий вид развалин еще более похожими на огромное кладбище. Несколько крепостных построек из жженного кирпича остались совершенно целыми, служа в настоящее время загоном для стад баранов, пасущихся в окрестностях. Целые лабиринты улиц обозначаются грудами глины и щебня, лежащими беспорядочными кучами на местах, где прежде стояли дома. Стены окружают крепость со всех сторон. Отдельно, ближе к горам, стоит крепость Рухнабад, в которой лучше, чем в остальных частях города Каушут-Хан-Кала сохранились крепостные постройки. Среди двора цитадели, закрытой со всех сторон высокими стенами и башнями, расположен в бараке датской системы временный пост Рухнабад, который охраняет участок границы от Серахса до Ясы-Тепе. Как-то особенно жалко выглядывает дачного типа барак среди массивных развалин старой крепости, в одной из башен которой устроена конюшня поста и в другой кладовая и цейхгауз. Однообразно монотонная жизнь среди этих развалин кладет какой-то особый отпечаток не только на людей здесь постоянно живущих, но и на приезжих. Чтобы не нарушать безмолвия этого кладбища, мы все невольно говорили в полголоса. Жутко было среди развалин в ночную пору.

«Тени прежних давно умерших жителей Каушут-Хан-Калы не дают здесь покоя», — сообщил нам один из джигитов. — «Старые люди говорят, что призрак грозного Каушут-Хана иногда появляется в лунные ночи и носится над развалинами города, который им был построен…» — «Самый город Каушут-Хан-Кала был построен еще в конце XVIII столетия, на месте старинной крепости, принадлежавшей Персии», — сообщил нам словоохотливый ротмистр Н. — «Просуществовав до половины девятнадцатого столетия, он в 1863 году был разрушен хороссанским сатрапом Абас-Мирзою, сделавшим неожиданно набег на салыров. Решив наказать одновременно и мервцев он заложил около города крепость Рухнабад, в которой оставил сильный гарнизон и затем двинулся далее, но благодаря безводной пустыне, отделявшей Мерв, он скоро должен был вернуться обратно...»

Рухнабад неоднократно выдерживал нападения туркмен и с честью долгое время оправдывал свое название оплота государства, но в 1877 году был оставлен персидскими войсками, перешедшими в Новый Серахс. В 1884 году при присоединении Мервского оазиса к России отряд подполковника Алиханова, [206] направляясь к Серахсу и дальше к Пуль-и-Хатуму, подошел к оставленной крепости Рухнабаду, причем к своему удивлению нашел ее снова занятой персами. Как оказалось, персы, чтобы доказать свое фактическое владение землями на правой стороне реки Теджена и провести государственную границу не по Теджену, а дальше, перевели часть Серахского гарнизона в Рухнабад. Вызывающей образ действий персидского коменданта заставил наши войска употребить силу, причем крепость тогда была очищена и сдана без выстрела.

С правой стороны развалин Рухнабада виднеется полоса зарослей, лежащих по течению реки Теджена; довольно значительных размеров рощи производят отрадное впечатление свежестью своего зеленого покрова. Заросли эти старательно охраняются чинами администрации. Подъехав ближе, мы увидали самый Теджен, полноводный весною и как будто умирающий летом. Группы деревьев, из которых многие достигали крупных размеров, принадлежали к породе разнолистного тополя, крайне оригинального по своей листве. Верхние листья дерева имеют вид совершенно тополевых, средние уже крупнее, а нижние продолговатые, напоминающие своей формою листву ивы. Невдалеке виднелись туркменские кибитки недавно поселившихся в этой местности туркмен священного племени Ата. Племя Ата, переселившееся в здешние места в числе тридцати слишком кибиток, ведет свое происхождение от пророка Магомета и поэтому, гордясь и заботясь о чистоте своей крови, не смешивается посредством браков ни с одним из других племен. Получая преемственно звание ишанов, они пользуются некоторым привилегированным положением среди остальных туркменских племен, от которых отличаются лишь фанатизмом, поддерживать который является для них выгодным, так как, считаясь ревнителями и охранителями мусульманского учения, они на этой почве создают исключительность положения своего племени.

За Рухнабадом граница все время идет по правому берегу Теджена, от которого в стороны тянутся небольшие арыки, питающие окрестные земли.

Вдали перед нами виднелось русское укрепление Серахс, носящее у местных жителей название Старого Серахса, в отличие от персидского Нового Серахса. Группы деревьев, растущих в садах и на улицах городка, выделялись ярким пятном среди окрестных песчаных равнин. Укрепление это, занятое нами в [207] 1884 году, в настоящее время разрослось в небольшой городок, раскинувшийся на довольно значительном пространстве; но, сохранив название укрепления, он в настоящее время на самом деле не принадлежит к числу таковых. Длинный ряд больших казарм 5-го Закаспийского стрелкового батальона, составляющего здешний гарнизон, занимает центральную часть городка. Далее виднеются несколько улиц, густо обсаженных деревьями. Небольшой парк, устроенный благодаря трудам и энергии бывшего здесь приставом капитана Л., привольно разросся, являясь местом, где можно укрыться от палящих лучей солнца. Крайне неохотно отнесшееся в свое время к мысли устроить сад, местное население с особой благодарностью вспоминает теперь этого предприимчивого и энергичного офицера. На главной довольно широкой улице сосредоточены все лавки, значительное количество которых доказывает существование здесь довольно большой торговли. Грязно-серого цвета здание Серахской первоклассной таможни, стоящее в центре улицы, лишь подтверждает это предположение. Действительно, кроме жизненных припасов, в виде хлебного зерна разных сортов, привозимых из Персии, оттуда же привозятся в большом количестве сушеные фрукты, шелковые материи и ковры. Через эту же таможню от нас идет в Персию сахар, керосин и спички, при вывозе которых за границу наше правительство выдает премии и возвращает акциз.

Все общество, состоящее из офицеров стрелкового батальона, чиновников таможни, местного пристава, офицера пограничной стражи и врача, живет довольно дружною жизнью, имея своим центром батальонное офицерское собрание. Любительские спектакли, поездки, танцевальные вечера хоть немного разнообразят жизнь жителей укрепления.

«Жизнь в общем серенькая», — сообщил нам один из офицеров батальона, — «не то что в больших городах... Времени не занятого службою масса и девать его решительно некуда. Библиотека читана и перечитана... Семейных в общем мало, больше все холостяки, поэтому скучаем порою ужасно. Все развлечение в офицерском собрании, но, правду сказать, мы друг другу успели надоесть страшно. Вот вечером приходите в собрание, сами увидите. Каждого медведя ведь интересно видеть в своей берлоге. Приходите и нам будет веселее, все же свежие люди»...

Осмотрев в течение получаса весь русский Серахс вдоль и поперек, мы решили заглянуть и в персидский Серахс, лежащий [208] на противоположном берегу Теджена и отстоящий от русского в расстоянии двух верст.

Переехав через Теджен, который имел вид небольшого ручья, мы увидели перед собою довольно большую по своим размерам крепость, имеющую вид неправильного прямоугольника. Окруженная высокими глинобитными стенами сажени в четыре-пять вышины с бойницами и башнями, крепость эта расположена на совершенно ровной местности. Стены и башни в ней в сущности являются лишь незначительной преградою в случай неожиданного нападения. Кое-где стены осыпались, размываемые дождями. Деревянные полотнища ворот, обитых железными полосами, придают крепости вид какой-то ограды, построенной во всяком случае не для защиты за ее стенами. Представляя собою некоторое препятствие для кавалерии и даже для пехоты при условии неимения штурмовых лестниц, крепость эта может быть легко взята, если при отряде будет хотя бы одно артиллерийское орудие. Два-три выстрела в ворота или стены сразу сделают значительную брешь для прохода.

Заинтересовавшись величиною гарнизона, мы спросили об этом сопровождавшего нас пристава.

«Как вам сказать», — задумался он на минуту. — «Сами персидские власти по своим отчетам показывают несравненно большее число людей, чем их есть в действительности, но по сведениям, собранным мною, у них здесь имеется двести человек пехоты, 50 казаков (кавалерии) и 20 артиллеристов при шести орудиях старых систем. Крепость в сущности никакого значения не имеет, но персидское правительство предполагает что она защищает дорогу, ведущую от Серахса к Мешеду через Мазандаракский перевал. К этому еще нужно добавить, что персидское войско, стоящее здесь, снаряжено плохо, а про обучение и говорить нечего, тут приходится лишь рукой махнуть»...

Около ворот караул из пяти пехотных солдат, одетых невообразимо грязно, отдал нам честь и мы въехали в крепость. Узкие переулки, которые отделяли ряды небольших мазанок, были положительно трудно проходимы, вследствие куч мусора, битого кирпича и всякого сора. Ряд лавок с съестными припасами опоясывал собою площадь. Везде толпились люди, видимо с трудом умещающиеся на этом незначительном квадрате, обнесенном со всех сторон высокою стеною, мешающей росту города. Несколько домов больших размеров служили жилищами [209] коменданта и пограничного комиссара. Комендант крепости в чине сартипа, т. е. генерала, был в отсутствии и поэтому нам удалось видеть лишь пограничного комиссара, называемого кюргюзаром. Одетый в черное платье персидского покроя он имел вид обыкновенного богатого перса. По своему это был человек развитой, интересовавшийся Россией и питавший ко всему русскому большие симпатии...

«Все войско теперь находится в своих жилищах», — ответил он с большим сожалением на вопрос, нельзя ли видеть ученье. Солдаты с семьями живут невдалеке от крепости, занимаясь земледелием. Содержание они получают очень небольшое и поэтому должны работать. В общем, как узнали впоследствии, положение солдат очень незавидное. Получая содержание в несколько рублей ежемесячно на бумаге, они получают из такового в действительности лишь половину. Остальное же составляет доход командиров батальона и роты, которые, платя за свои места порядочные суммы, сами существуют одними доходами. Лучше других поставлены артиллеристы, комплектуемые преимущественно арабейджанскими турками. Эти хоть содержание получают более исправно, да и обмундировка у них лучше.

«Вообще в Персии, как то особенно трудно наладить какое-либо дело», снова заговорил капитан Н. «Ведь хоть бы взять этих казаков; по соображениям правительства некоторые приграничные племена должны выставить милиционные конные части вроде наших казачьих, причем в Серахсе их должно быть две сотни, а на самом же деле наберется десятка четыре человек, да и то плохо вооруженных. Вот кстати, посмотрим на смену караула», — добавил он, указывая на несколько человек солдат, двигавшихся беспорядочной кучкой по направлению к воротам. Одетые в куртки и шаровары из синей невообразимо грязной материи, с ружьями на плечах, они совершенно не соответствовали нашим понятиям о регулярном войске.

«Ну, на них даже смотреть неприятно, — возмутился один из наших спутников, сердито отворачиваясь и направляясь к воротам. Мы последовали его примеру, унося самое невыгодное представление о персидской регулярной армии, представителей которой нам удалось видеть.

Вечером, желая познакомиться с местным обществом и его жизнью, мы заглянули в офицерское собрание. Большая зала, в которой с успехом могло бы танцевать до 50-ти пар, была почти [210] пуста, Две-три пары уныло бродили взад и вперед, перебрасываясь односложными фразами. Как будто стремясь навести еще большее уныние, навстречу нам неслись печально-заунывные звуки какого то вальса. В буфете, бильярдной и карточной виднелись небольшие группы офицеров, среди которых кое-где мелькало иногда дамское платье. На всех лицах лежал отпечаток скуки и уныния. Наш приход оживил немного это небольшое общество, радушно предложившее нам с истинно русским гостеприимством себя в наше полное распоряжение.


XV.

Пуль-и-Хатум.


Длинный ряд кибиток и глинобитных строений без всякой системы раскинулся вдоль течения реки Теджена, и по арыкам от него проведенным, примыкая к самому Серахсу — это аулы туркмен салыров, живущих оседло на всем пространстве от Серахса и до поста Дуалет-Абада, около которого находится общая салырская водораздельная плотина, направляющая воду в три магистральных арыка, питающих все окрестности. Плотина эта, возобновленная лет двадцать тому назад, в настоящее время задерживает воду, достаточную для всего русского и персидского приграничного населения в этой местности, причем количество воды по особому соглашению распределяется пропорционально между всем населением таким образом, что русское получает 5/6, а персидское 1/6. Распределение воды производится небольшой водораздельной плотиною, направляющей лишь одну шестую часть общего количества воды на персидскую территорию. Из трех магистральных арыков, вода отводится целою системою арыков на поля, которые обрабатываются местным населением. Стоящий во главе салыров, ныне служащий помощником Серахского пристава, майор милиции Теке-Хан является в то же время одним из самых богатых землевладельцев и овцеводов в области. Заботливо поддерживая водяную систему, он в особенности прилагает много стараний к сохранению и к лучшему использованию вод Теджена, дающих жизнь всему населению. Глубокие арыки, густо заросшие камышом, тянутся по обеим сторонам почтовой дороги, ведущей от Серахса до железнодорожной станции Теджен, отстоящей в расстоянии 120 верст. Около [211] кибиток, обсаженных деревьями, снуют туркменские женщины, занятые исполнением различных домашних работ. Сосредоточенно посматривая на проезжающих и степенно поднимаясь, чтобы сделать установленный селям, встают перед нами туркмены. Бахчи с арбузами и дынями окружали каждую кибитку, распространяя вокруг свой ароматический запах, смешивавшийся с запахом лука, чесноку и других огородных растений. Кое-где, всегда оседланный по туркменскому обычаю, стояли лошади, привязанные к приколам, вбитым тут же около кибиток. Высокие, статные туркменки, своим энергичным видом, представляли собою резкую противоположность с остальными женщинами востока, всегда закрытыми покрывалами.

«В отношении условий жизни, они во многом отличаются от женщин остальных национальностей востока», сказал ротмистр К, указывая на группу девушек, смело смотревших на нашу кавалькаду. «У туркмен женщина сравнительно пользуется значительною самостоятельностью. В особенности же до своего замужества. Она во многих случаях даже принимает участие во всех делах семьи и голос ее часто принимается во внимание при решении некоторых дел».

Самое интересное в их жизни, это порядок выхода замуж, который является остатком обычая глубокой старины, когда женщины добывались всеми кочевниками путем похищения. В настоящее же время, когда кто либо из молодежи высмотрит себе невесту, то посылаются родственники, чтобы испросить согласие и определить размер калыма, уплачиваемого по обычаю женихом отцу невесты и достигающего в этих местах от 500 до 800 рублей. Если соглашение состоялось, тогда назначается день увоза невесты, причем в этом случае жених является в сопровождении целой толпы родственников. Около кибитки невесты также собираются родные и знакомые. Когда при отъезде все уже сели на коней, жених подхватывает свою невесту и скачет с нею, разыгрывая сцену похищения. Родственники девушки бросаются в погоню, а сопровождающие жениха делают вид, что защищаются. Но обыкновенно в этих случаях скачка волнует молодежь и из шуточного похищения дело переходит в настоящую свалку, во время которой сплошь и рядом в результате оказывается несколько человек порядочно избитых, а то и изувеченных. Таким образом зачастую жених, не ускакавший своевременно от погони, теряет несколько зубов, выбитых ему во время свалки. [212] При этом попадает и невесте. Далее жизнь замужней женщины тяжелая, так как она лишь одна несет все работы по домашнему хозяйству. Разводы зато у туркмен относительно редки, и при этом дело о разводе решается всегда народным судом, разбирающим все дело и основательно взвешивающим его причины. Если развод состоялся по вине мужа, то во многих случаях калым возвращается обратно. По закону каждый туркмен может иметь, четырех жен, пользующихся всеми правами своего положения, но кроме этих законных жен правоверным разрешается брать себе неограниченное количество наложниц, не имеющих никаких прав до рождения ребенка, причем с рождением такового наложница приобретает одновременно и некоторые имущественные права.

Немного в стороне от границы, в расстоянии верст двенадцати от Серахса, раскинулся на значительном пространстве поселок Крестовский, населенный немцами колонистами из Саратовской губернии. Поселок этот считается едва ли не самым богатым в области. Превосходные урожаи хлебов, близость Серахского рынка и значительное количество орошаемой земли дают возможность поселенцам жить здесь припеваючи. Большинство из них принадлежит, по сообщению пристава, к людям очень состоятельным, причем извоз, которым занимается большинство колонистов, перевозя грузы от Серахса до железнодорожной станции Теджен, является также крупною доходною статьею в их хозяйстве. Ряд хороших, светлых домов поселка производит особенно приятное впечатление, указывая на полное довольство и зажиточность поселян. Большое здание школы составляет собою центр поселка, потонувшего в массе зелени. Вокруг на значительное расстояние тянутся обработанные поля, принадлежащие поселенцам. Стада рогатого скота привольно пасутся по берегам Теджена.

«В этом случае приходится признать, что самое лучшее место для устройства русских поселков здесь около Серахса по реке Теджену и единственно о чем приходится пожалеть, что земли для создания таковых мало», — заговорил доктор, осматривая окрестности. «Пропасть туркмен живет в этом районе. Можно лишь подосадовать, что в свое время не были вместо них поселены русские переселенцы. Пройдет еще 20–30 лет и мусульманское население удвоится и тогда русский элемент в крае будет песчинкою среди этого многолюдного мусульманского моря. [213] Право мы, сами охраняя земельную собственность здешних инородцев, тем самым подготовляем в будущем возможность появления в Средней Азии особого мусульманского вопроса, с которым придется потом долго считаться. В сущности здесь в Закаспийской области туркмены еще не фанатизированы, т. е. конечно встречаются фанатики, но они, благодаря Бога, редки. Во всяком случае в магометанстве в настоящее время уже замечаются новые течения. Идеи сепаратизма высказываются всеми мусульманскими газетами, издающимися в Персии и Турции. Изолировать совершенно наше мусульманское население от их влияния не представляется возможным, поэтому понятно идеи мусульманского сепаратизма получили широкое развитие и среди наших мусульман».

— «Вы рисуете, доктор, во всяком случае мрачную картину», ответил ему, внимательно прислушивавшийся к разговору, ротмистр N. «Хотя отчасти я все же с вами согласен, так как сам встречал много статей на мусульманских языках крайне боевого характера по отношению всего христианского мира. Европе придется действительно считаться с мусульманством, но вероятно не скоро». — «Какое там не скоро, — перебил доктор, сердито посматривая на своего оппонента. «Два-три десятка лет пройдут, как мусульманство у нас в Азии вырастет в грозную силу, с которой бороться будет трудно. Главное, в чем заключается наша слабость в Средней Азии — это незначительность площади орошаемой земли, которая занята русскими, сравнительно с колоссальным пространством ее, принадлежащим мусульманам. Одна из крупных ошибок, сделанных нашими администраторами, это издание законов, ограничивавших право приобретения земельной собственности русскими у туземцев. Благодаря этому закону, туземное население захватило все земли и в течение 35-ти лет со времени завоевания края оно почти удвоилось, между тем как русские, разбросанные по всему Туркестану и Семиречью, не прибывают: — считая жителей городов, их не более 200 тысяч человек. Давно замечено, что прирост населения находится в прямой зависимости от количества земли. Поверьте, что через 25–30 лет мусульманское население Средней Азии удвоится, а количество русских останется то же самое, потому что свободных земель для поселений почти нет».

От Науруз-Абада начался снова горный хребет, поднимавшийся на русской стороне и переходивший в равнину, [214] расстилавшуюся на персидской территории. Дорога, извиваясь по горными склонам, вышла наконец к самому берегу Теджена. Сзади нас остались пограничный и казачий посты Науруз-Абад, из которых последний поставлен для пересылки служебной корреспонденции из Серахса в Пуль-и-Хатум, где расположена сотня Таманского полка Кубанского казачьего войска.

Река Теджен, называемая также Герируд, берет свое начало в Авганистане среди скал хребта Кух-и-Баба и течет по ущелью, образуемому Джамским хребтом и Парапамизом, а затем, около Зюльфагарских гор переходит на русскую территорию и на протяжении свыше 200 верст составляет собою нашу государственную границу с Персией до Серахса, откуда течение реки поворачивает на северо-запад, пересекает Закаспийскую железную дорогу у станции Теджен и верстах в двадцати к северу теряется в песках. В Авганистане на Герируде устроены плотины, отводящие часть его вод в сторону и дающие возможность протекать лишь незначительному количеству воды в русские пределы. Берега Теджена от плотины у горы Кизил-Кая и до Серахса покрыты зарослями. Количество воды в реке бывает различно в зависимости от времени года. Самый высокий уровень воды бывает с 1-го марта по 1-е июня, самый низкий с 1-го сентября по 1-е января. Вообще замечено, что количество воды чем больше вниз по течению, тем все больше уменьшается, так как вода расходуется на ирригацию и частью испаряется. В жаркое время Теджен во многих местах почти пересыхает и от него остается лишь ряд глубоких ям наполненных водою. Но вода в этих ямах никогда не загнивает, что служит доказательством просачивания ее через песчаные пласты.

На низменных долинах Теджен широко разливается и его берега покрыты древесными зарослями и камышами, являющимися местом, где привольно живут целые стада диких свиней и кабанов. Царь здешней пустыни тигр, скрываюсь в этих камышах, частенько тревожит своим мурлыканием спокойную жизнь всех остальных животных. Огромные стада диких гусей, уток и другой водяной птицы покрывает берега реки, лениво поднимаясь при приближении нашей конной группы. Чайки с резкими криками поднимаются целыми тучами над нашими головами, да стада куликов, издавая свой характерный свист, кружатся в воздухе низко пролетая над водою и как будто совершенно не обращая внимания на людей. Порою с треском, ломая камыши и [215] кустарники через дорогу пробирается кабан, весь обросший илом. Лошади вздрагивают и пугливо прядут ушами.

«Вот эльдорадо то для охотника», сокрушенно вздыхал каждый раз наш доктор. «Кажется здесь жить и умирать не надо. Какая масса дичи! Просто нужно лишь удивляться. Да и главное, что людей она не боится». — «Вот еще сказали, здесь людей бояться», перебил его, как будто удивленный этим замечанием, казачий есаул N., присоединившийся к нам в Серахсе. «Кто же ее здесь пугать то будет. Туркмен кабанов не трогает, считая их нечистью, а мои казачки во время стоянки в Пуль-и-Хатуме и в Науруз-Абаде до этих мест не добираются. Значит пугать дичь здесь некому. Глушь здесь ведь беспросветная».

Горный хребет между тем постепенно повышался. Растительность по реке делалась все меньше и меньше. Проехав версту-другую и завернув за выдавшуюся гору, мы снова увидели перед собою желтую песчаную равнину, на которой лишь кое-где незначительными пятнами виднелись заросли гребенщика. Общий вид местности был безотрадный.

Проехав с десяток верст, мы заметили среди равнины какие-то черные точки, тесно сгруппированные на небольшом пространстве.

«Это кочевка», удовлетворил наше любопытство есаул N. «В этом приграничном районе сравнительно недавно персидское правительство поселило племя Белуджи, которое и кочует в здешних местах. Племя это в числе 1,000–1,500 человек отличается воинственностью — прямо сказать разбойники. Поэтому в случае войны на них персы возлагают большие надежды. Это дикари в полном смысле. Управляются они своим особым ханом, который почти независим от местных административных властей и лишь номинально подчиняется Хороссанскому генерал-губернатору. В военное время они должны выставить около двух сотен всадников».

Подъехав ближе к кочевке, мы увидели ряд черных шатров, раскинутых тесною кучею на небольшом пространстве. Шатры имели вид низких, но широких палаток, сделанных из грубого сукна черного и темно-бурого цвета. Среди них виднелись люди, овцы и лошади. Кочевка насторожилась и казалось замерла, с любопытством рассматривая нашу группу. Видимо эти дети пустыни никогда не видели такой многочисленной и блестящей группы. Около самого берега Теджена стояло отдельно несколько человек [216] седобородых стариков одетых в шелковые халаты с богато украшенными кривыми шашками у пояса. Высокий красивый старик особенно представительной наружности при нашем приближении сказал несколько слов на персидском языке и указал рукою на груду дынь, лежавших на земле.

«Так, что он закусить просить, ваше превосходительство», пояснил непонятную для нас речь один из кубанских казаков, ехавших сзади в нашем конвое. «Очень у них дыни то душистые», как бы вскользь добавил он, обращаясь к своему соседу. Соблазнившись ароматом, распространяемым дынями в горячем воздухе, мы спешились и минуту спустя на разостланном ковре с аппетитом уничтожали их, утоляя томившую всех жажду.

«Это их хан», — сообщил есаул, указывая на приветствовавшего нас старика. «Он в отношении управления племенем пользуется в сущности полной самостоятельностью и в их жизнь персидское правительство не вмешивается, предоставляя им жить, как они хотят». Внимательно смотря на нас своими черными глазами и как будто читая наши мысли, хан что то сказал в полголоса одному из наших джигитов.

«Что он говорит?» — заинтересовался доктор, пытливо всматриваясь в его лицо.

— «Бояр, хан желает, чтобы дорога ваша была все время благополучна, и чтобы ни один камень не упал из под копыт ваших коней», — перевел джигит персидскую витиеватую фразу. — «Скажи хану, что мы благодарим его за пожелания, да кстати нельзя ли, чтобы он присел и тогда мы с ним поговорим». Переводчик, прикладывая руку к сердцу, долго говорил, передавая нашу благодарность, до того долго, что доктор, наконец, не выдержал, плюнул и выругался.

«Ну, и язык у них», — с сердцем сказал он, «ведь сказал я всего счетом десять слов, а он их переводит полчаса». — «Никак нельзя, милейший ворчун», остановил его один из наших спутников. «Это восточный обычай: чем цветистее речь, тем лучше и тем она имеет больше значения». Хан между тем также степенно приложил руку к сердцу и опустился на разостланную кошму.

«Однако, что же мы через джигита переговоры ведем, когда среди нас есть такой знаток персидского языка, как есаул», — [217] вспомнил доктор. «Иван Александрович, а ну-ка, спросите его, где лучше живется, в России или в Персии»?

Есаул, оказавшийся действительно хорошо знающим персидский язык, быстро вошел в свою новую роль. Хан охотно отвечал на вопросы, видимо с особым удовольствием говорил о своем пожелании.

— «Султан спрашивает, где лучше жить. Конечно, под защитою могущественного Ак-Падишаха урусов, под властью которого так хорошо живется всем правоверным, на всем пространстве его огромного царства. Ак-Падишах справедлив и мудр, он не позволяет ни одному из хакимов (губернаторов) обижать людей или брать с них зякет (подать) больше положенного. Везде в его владениях царствует благодатная тишина. Жизнь, имущество каждого из его подданных неприкосновенны и охраняются войсками. Нигде не слышно аламанства, и туркмены мирно живут в своих аулах, занимаясь своими делами. Под державою шаха, да продлит Аллах его царствование, также могли бы жить люди хорошо — но хакимы (губернаторы) его злы и несправедливы, поэтому и живется им плохо».

«Неправда ли, хорошо говорит?» заметил есаул, окончив свою роль переводчика и обращаясь к нам. «В этом он глубоко прав. Видя как живется нашим туркменам, он им невольно завидует. Вообще престиж русского имени стоит в этой части Персии высоко и никакие происки не в состоянии его поколебать. Сила русского оружия признана всеми жителями востока. Они все находят, что русские войска непобедимы. В этом еще районе, благодаря близости к Авганистану, с опаскою иногда говорят про Авганского эмира, считая его все-таки силою, с которою и русскому Падишаху приходится считаться. Здесь престиж наш во многом поддерживается нашими казаками. Отсюда, верстах в 100–150 вглубь Персии, против авганской границы в аулах Тур-Беште устроены нашим правительством противохолерные санитарные пункты, при которых живут наши русские врачи. Для охраны же их военною силою там же расположены, по одному взводу в каждом ауле, мои казаки. Ничего себе, живут и не жалуются, напротив про отношения местного к ним населения отзываются хорошо».

Между тем высота горного хребта все увеличивалась, а местность делалась все пустыннее. На вершинах гор в некоторых местах виднелась зелень, выделяясь темными пятнами на фоне [218] горных склонов. Вдали у подошвы хребта виднелись среди небольшой площадки группы построек.

«Это Пуль-и-Хатум — моя резиденция», сообщил есаул, внимательно всматриваясь в открывшийся перед нами поселок.

«Большой дом прямо — это квартиры для меня и моих офицеров, с год тому назад инженерное ведомство выстроило. Вот-то, длинное здание — это казарма, сзади ее конюшня, а там с другой стороны это различные хозяйственные постройки».

Поднявшись на незначительную высоту над уровнем Теджена, протекавшего в этих местах среди крутых отвесных берегов, мы двигались по совершенно ровной площадке, в конце которой в 3–4 верстах от нас виднелся Пуль-и-Хатум. Вся земля положительно была усеяна черепахами величиною около четверти, ползавшими по всем направлениям и попадавшими порою под копыта наших лошадей. Их костяные панцыри с громким хрустением раздавливались лошадьми, вызывая у нас какое-то особенно неприятное чувство, при сознании, что мы являемся невольной причиной прекращения жизни одного из этих безобидных животных.

«Даром какое богатство пропадает», недовольным тоном заметил при этом доктор. Все от того, что мы не иностранцы. Здесь как то приезжали французы и вывезли несколько вагонов этих черепаховых панцырей. Платили за них туркменам по одному рублю за пуд, а надо полагать нажили при этой операции хороший капиталец, потому что черепаха здесь с толстой броней, которая годна на всякие поделки».

За казачьим поселком около самого моста через Теджен расположен поселок пограничной стражи. Тут же строится казарма, офицерский дом, лазарет и будет жить врач, а пока офицер и люди поста ютятся в небольшой землянке, устроенной недалеко от моста. Высокий мост через Теджен, состоящий из двух арок, построенный из дикого тесаного камня, поражает своим изяществом и в то же время отличается видимо изумительною прочностью. На противоположном берегу реки, на возвышенности виднеются, освещенные косыми лучами заходящего солнца, развалины какого то замка.

«Эти развалины носят на себе следы глубокой древности», — указал нам на них рукою есаул. «Пожалуй во всем здешнем районе это единственный замок, построенный из камня. Предание говорит, что крепость была построена еще задолго до [219] похода Александра Македонского в Среднюю Азию и была резиденцией какой то царицы здешних мест. Теперь, рассказывают, и песни поют, что она была необыкновенной красоты. Услышав о македонском герое и желая почтить его особенно, она приказала построить через Теджен мост, по которому могли б переправиться македонские войска. Мост был построен и вдобавок так прочно, что арки его простояли неприкосновенными до 1899 года, когда наше военное ведомство решило восстановить его, и для этого затратив на работы до 20 тысяч рублей, сделало новую каменную настилку моста и облицовало тесаным камнем все его наружные стороны. Название моста Пуль-и-Хатум; это значит мост женщины. Очевидно, в памяти народной исчезло имя этой царственной женщины, но мост, построенный ею, стал называться «мостом женщины». По историческим данным действительно македонский царь шел здесь со своим войском, направляясь на Старый Мерв, и надо полагать, в этих местах его отряды стояли довольно долго. Развалины, как я уже раньше говорил, каменные. Все башни, стены, погреба все было построено из тесаного камня, необычайно прочной кладки. Известь превратилась в камень и отбить кусок от стен теперь почти невозможно. Обрушивается кладка лишь благодаря выветриванию камня. Можно предполагать, что замок был построен для значительного гарнизона. Под ним находится целый лабиринт подземелий, частью обвалившихся. Туркмены находят здесь много монет серебряных и медных, причем на них почти всегда изображение Александра Македонского. Из вещей, которые мне пришлось видеть, я помню, раз казаки нашли какой то медный молоток в виде грифа. Я хотел его сохранить, да куда то потом он задевался. Прямо перед нами лежит дорога на персидский город Зурабад, с которым у нас ведется незначительная торговля. Но вот что я забыл сказать вам про этот замок. Ходят между персами предания, что в нем когда то жили христиане — подчинившие себе все окрестные племена. Мне один старик рассказывал, что это были страшные люди, всегда закованные в железные доспехи. По некоторым персидским источникам можно думать, что это гнездо было захвачено крестоносцами, отряды которых разбрелись впоследствии из Палестины по всей Средней Азии. Предположение это имеет отчасти некоторое основание, так как мне самому пришлось видеть каменные плиты с высеченными на них рыцарскими шлемами, а также и [220] железные щиты с крестами посередине и латинскими или итальянскими надписями.

Осмотрев замок, мы направились в квартиру есаула, радушно предложившего свой дом к нашим услугам. Сидя за столом, уставленным всевозможными яствами, мы совершенно забыли про пустыню, среди которой находимся. Окорока, кабанья голова, кабаньи соленые языки, жареные поросята, гуси, утки указывали, что охота сегодняшнего дня была удачна.

— «Все мои казаки бьют», снова заговорил есаул. «Дичь не перебьешь. Об ее количестве судите сами. Два-три стрелка привозят пудов до 30 различной дичи, убитой ими в течение дня. Тут, конечно, и кабаны, и козы, и птица. Сотня мяса никогда не покупает; довольствуется почти круглый год дичью». — «Ну, а как вообще живется здесь, есаул?» — задал кто то из присутствующих вопрос. — «Да как вам сказать?.. живем. То ученье, то охота, то кое-какая переписка — ну и скучать то некогда. Почитываем кое-что, да мало, потому книги доставать очень трудно...» Жара между тем свалила. На дворе перед домом послышалось движение и несколько минут спустя собравшиеся станичники затянули одну из своих чудных старо-малороссийских песен, заунывная мелодия которой, разносившаяся среди пустыни Средней Азии, пробудила в каждом из нас столько далеких и милых сердцу воспоминаний.


XVI.

Акар. — Чешме. — Авганская граница.


От Пуль-и-Хатума начался горный хребет Акар-Чешме, постепенно повышавшийся к юго-востоку. Все горные склоны были покрыты фисташковыми лесами. Представляя из себя большую ценность и являясь государственною собственностью, эти леса, сдаваемые с торгов в аренду, приносят в урожайные годы значительный доход. Стоимость фисташек на месте колеблется от 6 до 10 коп. за фунт. Кое где и расщелины густо поросли различным кустарником, образующим непроходимую чащу.

«Вот в особенности привольные места для тигров и пантер», — указал нам ехавший с нами есаул Н. — «Тигров здесь пропасть, и правда сказать, зверь это настолько опасный, что с ним нет особенной охоты встречаться. Хотя все же из [221] наших офицеров есть всегда желающие отправиться на тигровую охоту. Бывает, что охоты эти удачны, а иногда, коль неудача, так выходит дело совсем дрянь. У меня в прошлом году двое казаков отправились на тигра; поставили приманку в виде дохлой лошади, да и засели невдалеке. Подошел среди ночи тигр, оба заторопились, да выстрелили, плохо прицелившись, ну и поранили его. А от раненого тигра нет спасения. Страшно лютым он становится. Не успели, надо полагать, они глазами моргнуть, как он порвал их буквально в клочья. Потом долго мы его подсиживали, чтобы убить, потому что тигр, попробовавший людского мяса, прямо таки начинает охотиться на людей. И этот, пока его не убили, еще двух-трех туркмен порвал, да еще одного казака в разъезде с лошади стащил, но к счастью лишь плечо вырвал, когда схватил, ну а потом видно чего либо испугался и бросил. Пантера тоже зверь опасный. Здесь и солдаты пограничной стражи, и казаки, пока не привыкнут, порядком в разъездах труса празднуют».

Горы, между тем, становились безлеснее и тенистые фисташковые рощи остались у нас далеко позади. Стада баранов виднелись кое где на склонах, выделяясь издалека и имея вид каких то темных пятен. Все это направляется в сторону колодца Акар-Чешме. Кроме вод Теджена в этом районе воды очень мало; несколько колодцев с пресной водою наперечет, а то все озера с соленою водою. Таких озер здесь пропасть и из них некоторые довольно значительных размеров. Большинство этих озер летом совершенно пересыхает и тогда они имеют вид как будто покрытых слоем пушистой снеговой пелены.

Дорога между тем шла по скату горы, внизу которой виднелось несколько построек — казачий и пограничный посты, расположенные в землянках. Немного выше их, около небольшого колодца, окруженного густым кустарником, виднелась груда беспорядочно набросанных камней. Это колодец Акар-Чешме, т. е. колодец Агари, второй жены Авраама, от которой родился сын Измаил — родоначальник всех тюркских племен. Их в древности звали также агарянами от имени матери. Здесь по преданию то самое место, где выгнанная из дому Агарь с маленышем Измаилом, изнемогая от недостатка воды, собиралась

уже умирать, но Бог, видя ее страдания, послал к ней ангела, [222] указавшего ей этот источник. Агарь затем долго жила в этих местах.

Библейское ветхо-заветное имя, связанное с видневшимся перед нами, колодцем, произвело на нас в этой пустыне какое то особенное впечатление. Мы все спешились и подошли к колодцу, обложенному диким камнем. Вода в нем имела незначительный слабоуловимый горьковато-соленый привкус. Сколько вероятно перенесла мук душевных и физических эта прабабка значительной части человеческого рода, когда она измученная появилась среди здешнего негостеприимного ущелья. Библия поэтическими словами сообщает нам краткую и грустную историю ее жизни. Долго в благоговейном молчании стояли мы, смотря в светлые воды колодца, вспоминая целый ряд сказаний священной истории.

«По преданиям, существующим у мусульман, Авраам со своими стадами кочевал до этих мест. Есть также некоторые данные предполагать, что еврейский народ, во время своего сорокалетнего странствования по пустыням, кочевал также и в этом районе» — сказал доктор. — «И надо думать, что их жизнь в то время ничем не отличалась от жизни здешних туркмен-скотоводов. Вероятно совершенно также паслись в этих пустынных горах стада их баранов и также дики и пустынны были эти горы» — продолжал он философствовать, уже покачиваясь на седле. — «Обратите внимание, например, на эти три существа, живущие неразлучно друг с другом иногда в течение всей своей жизни», — обратил он через несколько времени наше внимание на колодец, видневшийся около тропы, близ которого расположилась тесная группа, состоящая из туркмена, верблюда и осла. — «На обязанности этих существ лежит добывание воды из колодца для водопоя баранов, пасущихся здесь в горах. Какой нибудь богатый туркмен-скотовод выроет колодец для своих стад, поселит здесь своего работника, часто мальчика, и живет он тогда здесь всю жизнь вместе с верблюдом и ослом, запрягая которых в особую лямку, он достает воду из глубокого колодца. Людей, привозящих ему пищу, он видит не чаще раза в месяц, а то и еще реже и по прошествии нескольких лет жизни дичает совершенно. Вглядитесь хорошенько в его лицо: ведь это уже не человек, а животное в полном смысле слова. Вы не прочтете в его глазах никакой мысли. Тот же взгляд напряженного тупого внимания и ничего больше вы не увидите и [223] у верблюда, и у человека, и у осла». Действительно, всмотревшись в эту группу, мы не заметили между стоявшими перед нами постоянными жителями пустыни никакой разницы. Человек, благодаря полному одиночеству, превратился в зверя, равнодушного ко всему окружающему.

От Акар-Чешме по направлению к Зюльфагарскому горному проходу местность имела уже характер настоящей пустыни. Темноватого оттенка почва, состоящая из леса с примесью песку, придавала всей местности какой то особый колорит. По всем вершинам гор виднелись лишь незначительные заросли колючки, да местами огромные площади зелени были покрыты толстыми и высокими стволами какого то особенного растения.

— «Это асафетида», — удовлетворил наше любопытство доктор. — «Лекарственное растение, имеющее значительную ценность. Глядя на ее массы, здесь растущие, лишь можно пожалеть, что и этот продукт никем здесь не добывается. Тем более, что на устройство завода особенно большой суммы не нужно. Как подумаешь, сколько нетронутых богатств разбросано по всему здешнему краю, так просто досадно становится».

Здесь же недалеко от границы расположен персидский город Турбет-Хайдари. В нем особенно сильно заметны симпатии персов к русским и к русской промышленности. Вытеснение предметов английского производства с местного рынка и замена их русскими товарами начались в этом районе Персии уже давно, причем главною причиною означенного явления служит недобросовестность англичан, сбывающих в Персии товары крайне сомнительного качества. Например, катушка гнилых ниток, длиною в 80 ярдов, их производства продается по одинаковой цене с катушкою, длиною в 250 ярдов русского производства. То же самое можно встретить и по отношению к другим товарам. Одно лишь жаль, что наши торговые фирмы, распространяя в Персии главным образом мануфактурный товар, совершенно игнорируют другие отрасли промышленности, как например галантерейные, кондитерские товары, фарфоровые и другие изделия.

Все предметы этих отраслей промышленности встречаются лишь исключительно английского производства. Неоднократно мне приходилось от персов слышать сожаление, что русские купцы не привозят в Персию кондитерских изделий, которые, по их личному признанию лучше английских, не говоря уже о [224] конфектах персидского изделия. Русские лубочные картины, завезенные случайно в Турбет, были не только моментально проданы, но и явились лучшим украшением персидских домов. Многие персидские художники брали их, как образец при разрисовке внутренних стен в домах. Резиновые изделия, как например галоши, покупаются за страшно дорогую цену. То же самое нужно сказать об обуви вообще. Фарфор же в Турбете исключительно английский, продаваемый по очень дорогой цене, например тарелка с обыкновенными узорами продается на наши деньги от одного до полутора рубля. Полное отсутствие всех перечисленных русских товаров дает возможность англичанам не только без всякой конкуренции распространять товары по очень высокой цене, но и указывать персам, что Россия страна малокультурная, выписывающая сама все эти предметы из Англии. Едва ли это нормально и казалось бы, что нам следует обратить внимание и озаботиться распространением предметов нашей промышленности в этой части Персии.

На горизонте в это время показалось облако пыли, быстро подвигающееся в нашу сторону. Издали казалось, что на нас несется целый полк конницы, стремительно бросившейся в атаку. Впереди, сквозь облака пыли, виднелись выскочившие вперед одиночные лошади, а сзади все терялось в густой пелене.

— «Посмотрите-ка господа», — сказал есаул, давно уже всматривавшийся в сторону пыли, — «сейчас мы увидим довольно редкую картину. Это куланы». — «Что такое куланы?» — спросил один из наших спутников. «Я первый раз слышу такое странное название». — «Куланы — их многие считают дикими лошадьми, но на самом деле это неправильно. Скорее их нужно отнести к разновидностям ослиной породы. Водятся они в пустынях Монголии и в русских владениях преимущественно около Теджена. Животное в сущности настолько дикое, что приручению не поддается. Сколько мне не приходилось видеть, те экземпляры, которые были пойманы, жили по году и более в неволе, но оставались такими же дикими, как и раньше. При этом по характеру животное страшно злое. Туркмены за ними охотятся, благодаря значительной стоимости их шкуры, которая очень красива и ценится здесь от 10 до 20 рублей за штуку. Да, вот посмотрите сами, какой вид она имеет», — добавил он, указывая на быстро несущееся перед нами стадо куланов. Действительно нужно признать, что общий вид кулана очень красив. Их [225] золотистая шкура с черным ремнем вдоль спины представляла собою большую приманку для любителя. Ростом от 1 арш. до 1 арш. 15 верш. кулан издали напоминает лошадь. Отличаясь изумительной быстротою и крепостью ног, куланы могут передвигаться без отдыха на огромные расстояния. Поднимая облака пыли, с глухим топотом, пронеслось мимо нас стадо в расстоянии 300–500 шагов. Несколько передних, как будто удивленные нашим неожиданным появлением, на мгновение приостановились, но затем огромным прыжком выдвинулись вперед. Доктор, давно уже всматривавшийся в них жадными глазами страстного охотника, быстро соскочив с лошади, взял винтовку у ближайшего из конвойных и внимательно прицелился в середину стада. Раздался глухой выстрел казенной винтовки, стадо разом все шарахнулось в сторону и, увеличив быстроту своего бега, через мгновение скрылось за складкой местности.

«Экая досада какая, промахнулся», — сердито сказал доктор, сконфуженно посматривая на нашу группу. — «Ничего, доктор, я вас в этом отношении утешу тем, что и мои казаки тоже редко когда бьют куланов», — заметил есаул.

Мы совершенно незаметно добрались до Нардыванского прохода. Отсюда уже виднеются Зюльфагарские горы в Персии. Здесь недалеко, в городе Пескимар, лежащем на реке Герируд, живет Зюльфагар-Хан, пользующийся почти полною самостоятельностью. Исключительностью своего положения он обязан тем, что его ханство врезывается клином между Россией и Авганскими владениями. Городок его небольшой, но зато с довольно значительной торговлей. Сам он человек очень симпатичный и поклонник России.

Остановившись на вершине горного плата, мы решили здесь стать биваком. Вокруг на необозримое пространство виднелась совершенно дикая пустыня, а внизу под нами извивался Нардыванский проход, имевший вид глубокой пропасти, дно которой терялось среди голубоватого тумана. Наступала ночь; огонек костра, разложенного казаками, освещал небольшое пространство, бросая в то же время прихотливые тени на окрестные возвышенности. «Вот вы и кончаете скоро свою поездку по персидской границе, и завтра уже увидите Авганистан», — заговорил есаул. — «Не правда ли в общем, край вами виденный на огромном пространстве в 2,000 верст, за исключением лишь некоторых мест, поражает своим однообразием? В сущности нужно [226] признать, что хуже этой мертвой полосы вряд ли что нибудь можно найти. Та же Сахара во всех ее деталях. Не даром туркмены рассказывают, что во время сотворения мира, когда Аллах творил землю и, отделяя ее от воды, щедрою рукою рассыпал по ней животных и растения, нечистый дух (шайтан) все время старался мешать его творению, сидя пред лицом Аллаха и тем самым наводя его на печальные мысли. Но Аллах всемогущ и волю его не могла поколебать черная зависть нечистого духа. Он творил, создавая все большие и большие красоты мира. Печально сидел перед ним шайтан, удивляясь, завидуя могуществу его и в то же время обдумывая способы, чтобы хоть чем нибудь нарушить распространявшуюся по всей вселенной великую гармонию. Но кончил Аллах творения свои и, паря в волнах небесного эфира, унесся на высоты своего лучезарного престола, вдохнув в землю жизнь. И зажила земля. Но в том месте, где сидел шайтан, созерцая могущество Аллаха и там, где землю покрывал длинный хвост его, там не появилось жизни. Аллах решил, что это место осквернено шайтаном — пусть будет оно на веки таким же как он, мрачным, мертвым уголком прекрасного им созданная мира. И эта мертвая земля просуществовавшая тысячелетия — Закаспийская область...

Костер уже догорал и на горячих углях наши солдаты и джигиты жарили шашлыки. Невдалеке от нас расположилась небольшая партия офицера-топографа, подошедшая на наш огонек. Несколько персов рабочих, присев на корточки, что-то делали, совершенно не обращая внимания на окружающих.

— «Что это они?» — заинтересовался кто-то из наших. — «Молятся?» — «Какое там. Курят опий», — сердито-ворчливым тоном ответил топограф. — «Просто сладу с ними нет. Накурятся, а на другой день ходят совершенно больные, ни к какой работе не способные. От персов курением опиума заразились и наши туркмены. Опий да наша водка губят здешнее население». — «Неужели же против этого зла не принимается никаких мер?» заинтересовался кто-то из сидевших. — «Какое там не принимается. Напротив, ограничений в этом отношении масса. Например, по нашим законам курящие опиум не имеют права быть избранными на должности аульных старшин, народных судей, их показаниям на суде не придают веры. Наконец, их подвергают наказаниям в виде штрафов и тюремного заключения, а результатов от этого нет никаких. Контрабандный [227] промысел развит очень сильно и тайно ввозятся в наши пределы десятки тысяч пудов опия. Поэтому курение его распространяется среди населения все больше и больше».

Закусив, мы легли тут же на кошмах, чтобы рано утром двинуться далее. С вершины небесного купола сияли звезды, казавшиеся огромными. Мягкий свет луны серебрил окрестности, освещая все вершины гор. Еще чернее и глубже казалось ущелье, темною змеей извивавшееся среди гор...

Поднявшись с зарею, мы снова сели на коней и, пройдя верст десять по ущелью, поднялись на вершину хребта, с которого открылся перед нами вид на далекие горы.

«Это Авганистан», — сказал есаул, указывая рукою вдаль, — «а вот здесь, внизу, как видите, в 3–4 верстах от нас, от этой долины идет Зальфагарский проход, ведущий на Авганскую территорию. Вход в него охраняется авганскими войсками»;

Государственная граница с Персией оканчивалась, и начинался Авганистан.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Д. Н. Логофет. «По Каспийскому морю и Персидской границе (Путевые очерки по Средней Азии)»
«Военный сборник», №№ 7–10, 1903 г.

© Текст — Логофет Д. Н.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2012
© Сетевая версия — A.U.L. 11.2012. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1903