ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Лико М. «Очерк военных действий 1868 года в Зарявшанской долине»

Военный сборник, № 5, Май, 1871

М. Лико

ОЧЕРК ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ 1868 ГОДА В ЗАРЯВШАНСКОЙ ДОЛИНЕ.
(С картой Сыр-Дарьинской Области.)

Оглавление

Предисловие

Часть I.

Начало переговоров о мире; желания Сеид-Музафара. — Условия мирного трактата, заключенного генералом Крыжановским с Мусса-беком. — Действия эмира по получении предварительных известий из Оренбурга. — Нападения на Яны-Курган. — Действия пограничных беков. — Приезд генерал-адъютанта Кауфмана 1-го в Оренбург. — Отправление Мусса-бека в Бухару. — Приезд командующего войсками в г. Ташкент; нападение шаек; поездка командующего войсками на передовую линию. — Распоряжения о рекогносцировке. — Приезд бухарского посланника в Ташкент. — Письмо от эмира. — Второе письмо командующего войсками к эмиру. — Первая рекогносцировка. — Вторая рекогносцировка, для выбора места под укрепление. — Третье письмо командующего войсками к эмиру. — Дело 7-го марта, под Ухумом. — Сформирование летучего отряда. — Четвертое письмо к эмиру. — Пятое письмо к эмиру. — Новые шайки, беспорядки и признаки волнения в разных местах края. — Боевые средства Сыр-Дарьинской Области и Бухары. — Причина недостатка войск: а) болезненность, б) командировки. — Состояние оружия и обучения. — Невозможность действовать оборонительно. — Боевые средства Бухары.

Часть II.

Положение дел в начале апреля. — Сформирование действующего отряда. — Выезд командующего войсками на передовую линию. — Начало похода. — Прибытие в Чиназ. — Распоряжения. — Нападение сына чилекского бека на лагерь при Ключевом. — Приказ по войскам о прибытии авганцев. — Переход через голодную степь. — Въезд в Джизак. — Лагерь под Джизаком. — Поездка в Яны-Курган. — Сведения из Самарканда, доставленные лазутчиками. — Письмо от беков из Самарканда. — Сформирование обоза. — Наем арб. — Невозможность сформирования подвижного лазарета. — Выступление в Яны-Курган. — Лагерь в Яны-Кургане. — Сведения из Самарканда. — Движение к Самарканду. — Мирза Шамсутдин. — Таш-Купрюк. — 1-е мая. — Движение в садах. — Бегство 30 казаков. — Шамсутдин-ходжа. — Переговоры. — Атака авангарда. — Позиция бухарцев: самаркандские или чапан-атинские высоты. — Штурм самаркандских высот. — Вид позиции бухарских войск на самаркандских высотах после боя. — Разбор дела 1-го мая. — Депутация. — Просьба о принятии города в подданство Белого Царя. — Вступление в Самарканд. — Трон Тамерлана. — Письмо к эмиру с новыми предложениями о мире. — Приказ по войскам действующего отряда.

Часть III.

Утомление войск. — Невыгоды неимения палаток. — Болезненность. — Движение к Чилеку. — Дело 12-го мая; взятие Ургута. — Переговоры. — Атака. — Положение дел в половине мая. — Осмотр цитадели; распоряжения по приведению ее в оборонительное состояние. — Движение к Ката-Кургану. — Ката-Курган, сдача его и вступление туда наших войск. — Положение дел после занятия Ката-Кургана. — Движение подполковника Назарова к Кош-Купрюку. — Поездка командующего войсками в Ката-Курган. — Посольство от эмира. — Переговоры. — Заключение мнимого мира. — Тревога. — Нападение партии Садыка. — Известие о сборе шагрисябсев у Кара-Тюбе. — Поспешный отъезд командующего войсками в Самарканд. — Признаки плана эмира. — Распоряжения командующего войсками. — Признаки настроения умов в Самарканде. — Жалобы евреев. — Гвалт в еврейском квартале. — Отправление полковника Абрамова в Кара-Тюбе. — Дело 27-го мая. — Дело в садах в Самарканде. — 27-го и 28-го мая в Самарканде. — Выезд командующего войсками на встречу кара-тюбинского отряда. — Взгляд на дело при Кара-Тюбе. — Его результаты. — Значение цитадели г. Самарканда в ходе оборонительных работ. — Известие из Ката-Кургана. — Дело 27-го мая в Ката-Кургане.

Часть IV.

Положение дел 29-го мая. — План командующего войсками. — План его же. — План бухарских и шагрисябских беков. — Быстрое движение на соединение с ката-курганским отрядом. — Дубликат донесения генерала Головачева о ежедневных нападениях бухарцев. — Состав соединенного отряда 11-го июня. — Выступление из Ката-Кургана. — Бой на Зерабулакских высотах. — План атаки высот. — Атака. — Отличное действие авангарда. — Атака центра и правого фланга. — Лагерь у Казы-кишлака. — Первые баранты. — Разбор дела 2-го июня и его значение. — Рекогносцировка к стороне Бухары и Карши. — Известие из Самарканда. — Обратное движение в Самарканд. — Цитадель Самарканда. — Попытка обмануть коменданта. — Размещение гарнизона. — Первый день штурма. — Второй день штурма. — Последние дни обороны. — Взгляд на оборону цитадели. — Движение к Самарканду командующего войсками. — Дело 8-го июня. — Прибытие Мусса-бека и окончательные переговоры о мире. — Новое возмущение в Бухаре. — Образование временного Зарявшанского Округа.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Приступая к очерку военных действий 1868 года в Зарявшанской Долине, результатом которых было заключение первого мирного трактата России с Бухарой, обеспечившего свободу торговли и равноправность русских торговых людей в Бухаре с подданными эмира, и новое увеличение обширной территории Туркестанского Края одним из наиболее знаменитых в истории и богатых в экономическом отношении районов Средней Азии, мы имели в виду следующие цели: познакомить наших читателей с положением, в котором находились, в начале экспедиции, войска образованного, в 1867 году, Туркестанского военного округа, с их боевой силой, боевой подготовкой, образом действий в делах с бухарцами и со степенью сопротивления, которое бухарцы проявили в экспедиции 1868 года, потребовавшую от наших войск гораздо больших жертв, чем те какие они несли прежде в делах с азиатцами.

Участвуя в этой экспедиции, мы не имели возможности быть во всех делах, и потому те дела, в которых нам удалось быть, как, например, дело 1-го мая на самаркандских высотах, 2-го июня на зирабулакских высотах и штурм Самарканда 8-го июня, [6] мы описываем как очевидец; все же остальные изложили частью по официальным документам, частью по рассказам очевидцев. Мы пользовались главнейшими официальными документами, именно теми которые относятся до экспедиции 1868 года, за исключением весьма немногих, имеющих второстепенное значение и которых нам не удалось достать. Мы старались сделать наш рассказ возможно более простым, возможно более правдивым; обо всем старались мы говорить сущую правду, как было дело, по нашему искреннему убеждению, склоняясь, впрочем, в неопределенных, случаях чаще в пользу хорошего, чем дурного. Дорожа истиной большее чем нашим словом, мы заранее изъявляем нашу признательность всякому, кто укажет нам наши невольные ошибки.

Автор.

Верное. 15-го мая 1870 года.

[7]


I.

Начало переговоров о мире; желания Сеид-Музафара. — Условия мирного трактата, заключенного генералом Крыжановским с Мусса-беком. — Действия эмира по получении предварительных известий из Оренбурга. — Нападения на Яны-Курган. — Действия пограничных беков. — Приезд генерал-адъютанта Кауфмана 1-го в Оренбург. — Отправление Мусса-бека в Бухару. — Приезд командующего войсками в г. Ташкент; нападение шаек; поездка командующего войсками на передовую линию. — Распоряжения о рекогносцировке. — Приезд бухарского посланника в Ташкент. — Письмо от эмира. — Второе письмо командующего войсками к эмиру. — Первая рекогносцировка. — Вторая рекогносцировка, для выбора места под укрепление. — Третье письмо командующего войсками к эмиру. — Дело 7-го марта, под Ухумом. — Сформирование летучего отряда. — Четвертое письмо к эмиру. — Пятое письмо к эмиру. — Новые шайки, беспорядки и признаки волнения в разных местах края. — Боевые средства Сыр-Дарьинской Области и Бухары. — Причина недостатка войск: а) болезненность, б) командировки. — Состояние оружия и обучения. — Невозможность действовать оборонительно. — Боевые средства Бухары.


Несмотря на ряд военных неудач, испытанных бухарскими войсками в бою под Ирджаром, а также при обороне Ура-Тюбе и Джизака, эмир Бухары, Сеид-Музафар-Багадур-хан, недостаточно сознавал невозможность борьбы с Россией. По немногочисленности наших войск в Средней Азии, он составлял себе ложное понятие о нашей слабости, почему, избирая, весной 1867 года, нового посла для новых переговоров о мире, не имел искреннего желания заключить прочный мир с Россией на тех условиях, которые определялись современным положением обеих сторон и взаимными их выгодами.

Поставив главной целью переговоров стремление к возвращению Ура-Тюбе и Джизака, эмир, надо полагать, желал вести переговоры так, чтобы, в случае если просьба о возвращении Ура-Тюбе и Джизака не будет принята, он не терял надежды силою оружия восстановить Бухарское Ханство в прежних его пределах, сохранив и прежнее первенствующее свое положение в этой стране.

Личность Мусса-бека, бухарского посланца, как нельзя более соответствовала этой цели. Трусливый, со всем соглашающийся [8] старик, во все время переговоров, продолжавшихся около года, всякий раз, как только действия эмира шли в разлад с его уверениями относительно искренности намерений повелителя правоверных заключить прочный мир, хитрил, лгал и нередко прикидывался ровно ничего непонимающим в том, что делалось, говорилось и даже было окончательно решено.

Весною 1867 года, направляясь в город Оренбург, для окончательных переговоров о заключении мира, Мусса-бек, в форте № 1-й, приглашал наших солдат на службу в Бухару, обещая им видное положение и щедрое вознаграждение за службу.

В бывшей тогда Туркестанской, а вскоре Сыр-Дарьинской Области было совершенно покойно; враждебных действий со стороны Бухары никаких не проявлялось; настроение умов туземного населения не заставляло желать ничего лучшего.

В первых числах мая, мирахур Мусса-бек, прибыв в Оренбург, открыл переговоры с оренбургским генерал-губернатором, генерал-адъютантом Крыжановским, прося, от имени своего повелителя, об уступке Ура-Тюбе и Джизака и о том, чтобы граница между Бухарой и Россией была определена по левому берегу Сыр-Дарьи. Само собою разумеется, что, при неуместности делать какие бы то ни было уступки Бухаре и при убеждении оренбургского генерал-губернатора в том, что выгоднейшая граница с Бухарой должна пролегать по гребню отрогов Кашгар-Давана, Каратауских Гор, не могло быть и речи об уступке Бухаре Ура-Тюбе и Джизака, взятых с боя силою нашего оружия. Переговоры продолжались недолго: вскоре между генералом Крыжановским и мирахуром Мусса-беком состоялось полное соглашение относительно условий мирного трактата с Бухарой. Мусса-бек уверял генерала Крыжановского, что эмир будет совершенно согласен на эти условия, так как он искренно желает жить в дружбе с Россией.

Главнейшие условия трактата были следующие: 1) границею определялась черта, проведенная от коканских владений по горному хребту, составляющему западное продолжение Кашгар-Давана и проходящему южнее Яны-Кургана, со включением в наши пределы ущелья Джалан-Уты, и далее, по продолжению того же западного отрога, до песков Кызыл-Кум, Буканских Гор и низовий Сыр-Дарьи; 2) всякое нарушение неприкосновенности границы, со стороны пограничных беков, отправлением войск и шаек грабителей в русские пределы, и самовольный переход границы кочевий пограничным бухарским населением, эмир обязывался немедленно [9] прекращать карою по всей строгости бухарских законов; 3) все русские подданные, какого бы они ни были вероисповедания, получали право свободного пребывания во всех городах ханства по делам торговым или иным каким-либо; им разрешалось селиться на неопределенное время и иметь в бухарских городах недвижимую собственность, оставаясь в русском подданстве и не подвергаясь за совершенные преступления наказаниям по бухарским законам и обычаям, с тем, чтобы таковые налагались на преступников местным генерал-губернатором, по русским законам; 4) торговым людям обеспечивались право свободной торговли и уплата пошлин наравне с теми, какие платят эмиру бухарцы.

Государь Император, одобрив эти условия в общем, предоставил окончательное по ним суждение генерал-адъютанту Кауфману 1-му, назначенному генерал-губернатором и командующим войсками вновь открытого в 1867 году Туркестанского военного округа.

Вследствие этого, Мусса-бек остался ожидать генерал-адъютанта Кауфмана в Оренбурге.

Между тем, Сеид-Музафар, в ожидании известий о результатах своих просьб, заявленных Мусса-беком в Оренбурге, усердно заботился об увеличении своих войск. С этою целью он нанял 10,000 туркменов, платя каждому туркмену по 40 копеек сер. в день.

В конце мая, все бухарские войска были сосредоточены в Нурате, Чилеке и Самарканде, а в начале июля, когда, по всей вероятности, в Бухаре было получено письмо Мусса-бека, с известием об условиях, на которых оренбургский генерал-губернатор соглашался на заключение мирного трактата, Сеид-Музафар, послав новое приказание Мусса-беку продолжать переговоры, и уверяя, что согласен на все, направил многочисленные скопища своих войск, под начальством нескольких беков, к Яны-Кургану, с целью вытеснить из этого пункта русские войска.

Беки пограничных мест, действуя по приказанию эмира, разослали в джизакский и ура-тюбинский районы доверенных лиц, для возбуждения против нас населения, принявшего наше подданство, для сбора с этого населения податей в казну эмира и для преследования тех, кто несочувственно отнесется к объявленной воле владыки правоверных.

Бухарским агентам вменено было также в обязанность [10] стараться о привлечении в бухарскую службу побольше русских солдат.

Результатом происков эмира было то, что как только в виду Яны-Кургана стали группироваться скопища бухарцев, половина жителей Джизака бежала, частью в лагерь бухарских войск, частью в Самарканд или в горы.

7-го июня бухарцы сделали первое, а 5-го июля второе нападение на Яны-Курган, но оба раза, благодаря удачным действиям начальника передового яны-курганского отряда, были отбиты с уроном и отступили.

К осени эмир отпустил наемных туркменов, но от неприязненных нам действий не отрешился. Пограничные беки получили полную свободу угнетать подвластное нам пограничное население, возбуждать его против представителей нашей администрации, собирать подати и посылать шайки вооруженных для наказания непослушных бухарским бекам, но преданных нам мирных жителей, принявших русское подданство кишлаков.

Усилия беков не остались напрасными. Богдан-атинские волости почти совершенно отложились. Управлявшей туземным населением в Джизаке три раза посылал к ним нарочных, с приказанием внести своевременно установленные подати. Жители богдан-атинских волостей не исполнили приказаний управлявшего населением, прогнали первых двух его нарочных, а третьего, связав, едва не отправили в Бухару. Только в августе месяце, когда они увидали тщетность попыток бухарских скопищ овладеть Яны-Курганом, они послали в Джизак часть податей, впрочем в весьма ничтожных размерах, тогда как в Бухару доставляли усиленные сборы, за что аксакалы, представлявшие эти сборы эмиру, получали от него щедрые подарки.

Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа, генерал-адъютант Кауфман 1-й, к которому перешли все полномочия оренбургского генерал-губернатора относительно ведения переговоров с представителями средне-азиатских ханств, приехал в Оренбург в конце августа.

Генерал-адъютант Кауфман был вполне согласен на заключение мирного трактата с Бухарой, на известных уже нам условиях; но, желая, на первых порах, дать эмиру фактическое доказательство своих миролюбивых намерений, счел возможным сделать в условиях договора некоторые изменения в пользу Бухарского Ханства, Так, Яны-Курган предполагалось [11] уступить Бухаре; границу от ущелья Джалан-Уты предположено было провести не по подошве северного ската Каратауского хребта, а по гребню его, и еще несколько других, незначительных уступок, которые, тем не менее, были приняты Мусса-беком с чувством живейшей признательности. Таким образом переговоры окончились; эмиру оставалось только подписать их и скрепить приложением собственной своей печати.

Чтобы вполне убедить Сеид-Музафара в безусловной искренности своих миролюбивых намерений, генерал-адъютант Кауфман, отправляя в Бухару Мусса-бека, вручил ему, перед выездом его из Оренбурга, письмо, в котором, уведомив Сеид-Музафара о своем назначении туркестанским генерал-губернатором и о полномочии вести переговоры с пограничными средне-азиатскими ханствами, сообщил, что, согласно воле Его Величества Всероссийского Государя Императора, он едет в Туркестанский Край не для войны, а для мира, и что так как условия мирного трактата между обоими государствами уже выяснились и соглашение по ним между представителями обеих сторон состоялось, то он надеется, что, к приезду его в Ташкент, высокостепенный эмир утвердит их своей подписью и печатью, и вышлет для немедленного представления на окончательное утверждение Государя Императора.

В заключение письма было сказано, что дальнейший ход наших пограничных действий будет вполне зависеть от подписания условий договора.

Приехав 7-го ноября в Ташкент, командующий войсками не нашел в нем не только подписанных эмиром условий мирного трактата, но даже и письма от эмира.

Между тем, враждебные действия со стороны Бухары не прекращались. Хотя после дел 7-го июня и 5-го июля большие массы бухарцев больше не показывались в виду нашего передового отряда, но отдельные шайки не переставали беспокоить вновь образованную, с открытием Туркестанского военного округа, Сыр-Дарьинскую Область, являясь беспрерывно в различных пунктах ее обширной территории. Так, в сентябре, шайка киргизов, под предводительством Садыка, недалеко от форта № 1-й, сделала нечаянное нападение на казаков у водопоя и изрубила значительное число безоружных казаков; другая шайка, высланная беком Назаром из кишлака Ушмы, вблизи Чиназа, захватила нашего артиллерийского офицера, поручика Служенко, с тремя рядовыми, которых отвезли в Бухару, где, по приказанию эмира, угрозами смерти и [12] другими жестокостями, пленников принуждали принять магометанство и обучать бухарские войска. На требования полковника Абрамова и генерала Мантейфеля, исправлявшего должность военного губернатора нынешней Сыр-Дарьинской Области до открытия Туркестанского военного округа и до приезда главного начальника края, о высылке пленников, эмир даже не отвечал.

В непродолжительном времени после нападения на казаков у форта № 1-й, Садык появился у Чиназа и угнал оттуда значительное количество скота, а новая шайка, высланная Назаром из Ушмы, сделала нападение на казачий пикет у Мурза-Рабата. Несмотря на то, что Мусса-бек еще в октябре прибыл в Бухару, торговля Ташкента с Бухарой почти совсем прекратилась. Эмир вовсе не выпускал караванов из Бухары. Из фортов сыр-дарьинской линии беспрестанно получались тревожные слухи.

Все это, в связи с действиями шаек, обнаруживало, что народ за Сыром не доверял мирному настроению эмира. Встречи, делаемые генералу Кауфману, как новому генерал-губернатору, туземным населением городов Сыр-Дарьинской Области, несмотря на торжественность и даже пышность наружной обстановки, далеко не отличались искренностью и радушием. Во всем проглядывали холодная сдержанность, равнодушие и даже неуважение к представителю верховной власти в крае. При въезде, 7-го ноября, в Ташкенте, генерал Кауфман, у наружных ворот города, был встречен представителями духовной и светской туземной администрации Ташкента, окруженной весьма небольшой толпой народа, присоединившегося как бы из любопытства к своим представителями. Затем, все улицы, по которым ехал командующий войсками, до ворот из сартовского города в европейский квартал, были совершенно пусты. Лишь кое-где, как бы нарочно высланные навстречу, попадались в пустынных улицах города то нищии, протягивавшие руки за милостыней, то калеки, стонавшие от недугов. Только на верхних площадках ворот базара, да ворот, ведущих в европейский квартал, небольшие толпы взрослых и детей окружали музыкантов, трубивших в длинные ветхозаветные медные трубы, унылый встречный мотив.

Одни индусы, да евреи старались проявить более радушия и приветливости.

По очевидной холодности приема и по многим другим причинам, нельзя было не заметить, что настроение умов народа, и по эту сторону реки Сыр-Дарьи, было не совсем нормальное. Не так [13] встречают азиатцы представителей нашей власти, когда у них нет на уме каких-либо несбыточных надежд. Ко всему этому, в половине ноября, получены были известия о появлении новых шаек в ура-тюбинском и джизакском районах, делавших небезопасными пути сообщения даже по большой дороге между Ура-Тюбе и Яны-Курганом. Командующий войсками счел нужным поспешить с осмотром передовой линии, чтобы ознакомиться с положением дел на месте.

Прибыв 23-го ноября в Яны-Курган, командующий войсками застал там бухарского уполномоченного, мирахура Мусса-бека, того самого, который в Оренбурге, вел переговоры с генералом Крыжановским и с письмом командующего войсками уехал в Бухару.

Вместо условий мирного трактата, Мусса-бек привез только письмо от эмира. Не приняв, до возвращения своего в Ташкент, этого письма, командующий войсками потребовал от Мусса-бека объяснения причин вторжения в джизакский, ура-тюбинский и другие районы Сыр-Дарьинской Области вооруженных бухарских шаек. Вместе с тем, указав на несовместность появления шаек с продолжением мирных переговоров и на главных виновников этих беспорядков, беков Санзарского и Чилекского, командующий войсками поручил уполномоченному написать немедленно об этом эмиру и самаркандскому беку, прося обоих сделать распоряжения о прекращении набегов.

С другой стороны, внимая жалобам жителей джизакского района, принявших подданство России, на беззащитное положение и на обиды, причиняемые им соседними кишлаками, не вступавшими еще в подданство, но которые, как принадлежавшие к джизакскому району до занятия Джизака нашими войсками, по условиям мирного трактата отходили к нам, а также на обиды, причиняемые нашим подданным разбойничьими шайками, высылаемыми из кишлаков беками, с целью сбора с подвластного нам туземного населения податей, угона скота, отобрания имущества и наказания за преданность; наконец, в виду настоятельной необходимости осмотреть нашу новую границу, так как рекогносцировки Каратауского хребта до тех пор еще не было сделано, командующий войсками, по предварительном заявлении об этом уполномоченному, приказал начальнику яны-курганского передового отряда, полковнику Абрамову, сделать рекогносцировку отходящего к нам северного склона Каратауских гор вплоть до кишлака Ушмы. Распоряжение это, вызванное настоятельною необходимостью показать жителям [14] притесняемых кишлаков, что наша власть всегда готова охранять их мирный труд и покой, и сделанное с ведома уполномоченного, рассыпавшегося в положительных уверениях, что Сеид-Музафар безусловно согласен на все условия мирного трактата и что он ничего не знает о появлении в наших пределах шаек (Чтобы показать степень правдивости уверений бухарского дипломата, насколько эмир не знал о вторжении в наши пределы шаек, заметим, что Садык, за свои слишком преувеличенные подвиги при нападении у форта № 1-й на безоружных казаков, и за дело с есаулом Назаровым, между Заамином и Джизаком, где у нас было до шести человек убитых и раненых, был принят эмиром с большой церемонией, щедро одарен деньгами, халатами и другими подарками.), не могло повлечь за собой никаких недоразумений, тем более, что уполномоченный уверял, что в шайках вовсе нет бухарских войск и что появление их не может быть признаваемо как нарушение мирных условий.

На вопрос командующего войсками о причинах невозвращения из Бухары наших пленников, Мусса-бек показал вид, что он их в Бухаре не видал, ничего о них не слыхал и уверял командующего войсками, что Служенко в Бухаре нет и не было. Впоследствии оказалось, что Мусса-бек, перед отъездом, в ноябре месяце, из Бухары в Ташкент, был у Служенко и расспрашивал его о том, где можно достать книг, необходимых для изучения военного искусства.

6-го декабря, по возвращении своем в Ташкент, командующий войсками сделал бухарскому уполномоченному церемониальный прием, в присутствии всех представителей военной и гражданской администрации края, как русской, так и туземной.

Принимая Мусса-бека, командующий войсками торжественно объявил, что он приехал в край не для войны, а для мира и порядка, но что мир с Бухарой будет заключен только тогда, когда эмир подпишет и утвердит печатью, предложенные ему в Оренбурге, условия мирного договора.

Мусса-бек отвечал, что эмир высоко ценит и дорожит дружбой с Россией, хочет жить с нею по-прежнему в мире и согласии, и желает белому царю и генерал-губернатору доброго здоровья и благополучия. С этими словами Мусса-бек вручил командующему войсками два письма, одно от эмира, другое от ближайшего его помощника, кушбеги. Письма эти не заключали в себе ничего определенного и дела вперед не подвигали.

В письме от эмира, между прочим, говорилось: «Посланные [15] условия получены. Предложения доставлены. Все предложения соответствуют дружбе. Посылаю Мусса-бека в надежде, что он доставит ответ; равно посылаю и условия. Два государства, слившись в одно, доставят всем спокойствие». Между тем, условий-то никаких прислано и не было. Тем не менее, Мусса-бек продолжал уверять, что эмир на все согласен, лишь бы наши войска не переходили означенную в условиях границу.

Командующий войсками заметил уполномоченному, что он готов ему верить, но что во всем сказанном он убедится тогда, когда будут убраны шайки и возвращены захваченные в плен поручик Служенко и три рядовых.

Через три дня после этого приема, Мусса-бек получил от эмира письмо, которое было ответом на письмо Мусса-бека, посланное Сеид-Музафару из Яны-Кургана.

Мусса-бек показал письмо командующему войсками в подлиннике. Эмир выражал в нем обиду на резкие требования, сделанные ему полковником Абрамовым и генералом Мантейфелем, о выдаче поручика Служенко, и говорил, что он не отпускает его потому, что все еще надеется возобновить дружбу с Россией, для чего он даже, почти, согласен на условия мирного трактата, заключенного Мусса-беком в Оренбурге.

Желая скорее освободить наших пленных из весьма тяжелого для них положения в Бухаре, командующий войсками, 19-го декабря, написал эмиру второе весьма любезное письмо, прося скорейшего возвращения пленных и высылки условий мирного трактата.

На это второе письмо, в начале января 1868 года, был получен следующий ответ эмира: «Офицеры и солдаты отпущены; посланное письмо получено в хороший час. Смысл написанного понят. В письме сказано, что нужно приложить печать. Условие неизвестно. Это условие должно прибыть со стороны русских и остаться в благородной Бухаре».

Когда показали это письмо Мусса-беку, старик сперва с удивлением сказал, что он не понимает о чем говорит эмир, а потом показал вид, что и сам не понимает вовсе чего требуют от Бухары.

Когда ему снова разъяснили, что эмир должен выслать собственноручно подписанные и скрепленные своей печатью условия мирного договора, заключенного им в Оренбурге сперва с генералом Крыжановским, а потом с командующим войсками, [16] Мусса-бек, как бы поняв в чем дело, с радостью воскликнул: «Да это очень легко сделать: если бы в Бухаре поняли, что вы от нас требуете только этого, так давно бы уже условия мирного трактата были здесь. Я сейчас же напишу эмиру обо всем!»

В последующее затем время, к Мусса-беку беспрестанно продолжали приезжать из Бухары гонцы, но ничего толкового оттуда не привозили. Мусса-бек двуличничал: тайком посылал в Бухару гонцов, преимущественно в темные ночи, хотя пользовался полной свободой и не имел надобности действовать скрытно.

В начале декабря, полковник Абрамов, с тремя сотнями казаков и с двумя конными орудиями, сделал рекогносцировку северного склона Каратауского хребта, но несколько далее крайнего пункта, указанного командующим войсками, а именно на пространстве между Джизаком и Ухумом.

Движение к Ухуму было сделано на том основании, что жители кишлаков, принявших наше подданство, усиленно просили полковника Абрамова избавить их от обид, причиняемых им шайками, часто выезжающими из Ухума.

Вследствие этого полковник Абрамов решился продолжить движение отряда до названного пункта и разрушить разбойничье гнездо.

На протяжении 80 верст от Джизака, движение отряда было беспрепятственно; но, по мере приближения к Ухуму, в горах стали показываться шайки, которые 5-го декабря, вблизи Ухума, встретили авангард нашего отряда и высланную от него съемочную партию выстрелами. Со стороны авангарда нашего отряда также был открыта огонь и перестрелка с обоих сторон продолжалась около двух часов.

6-го декабря, полковник Абрамов, оставив обоз, одно орудие и 1/2 сотни казаков на позиции, при входе в ухумское ущелье, с остальными 21/2 сотнями, при одном орудии, без ящика, двинулся по ущелью, где, встреченный снова выстрелами, продолжал движение вперед. Неприятель, не прекращая пальбы, стал отступать к селению.

Чтобы окончательно рассеять бухарцев, полковник Абрамов приказал поставить одно орудие на высоту и открыть огонь как по шайкам, так и по селению.

Неприятель пытался несколько раз атаковать наш отряд, но, видя безуспешность атак, отступил. Тогда были посланы в Ухум сперва джигиты, а потом 1/2 сотни казаков, которые зажгли [17] этот кишлак с нескольких сторон. Только после этого к полковнику Абрамову выехали аксакалы с изъявлением покорности.

7-го декабря наш отряд вышел из Ухума и спокойно возвратился в Яны-Курган.

Рекогносцировка полковника Абрамова фактически обнаружила, что эмир, противодействуя распространению нашего влияния на туземное население и не отказываясь от своих прав даже на ближайшие к Джизаку селения, еще летом 1867 года назначил в четырех пунктах Каратауских гор, в укреплениях Ата, Хул-кала, Каргуты и Ухуме четырех начальников шаек: Тиль ходжу, Бек-Назара, Джумабай-бия и Муллу-казы, с целью сбора с нашего населения податей и наказания за поспешное изъявление покорности и принятия русского подданства.

Все эти лица были хорошо известны эмиру, имели от него патенты на достоинства и значки.

Старший из них, Мулла-казы, управлял общим ходом дела и получал приказания прямо из Бухары.

Действия шаек, высылаемых этими лицами, на первых порах выразились в двусмысленной роли, которую стали играть жители и аксакалы даже ближайших к Джизаку деревень.

Когда обстоятельство это было поставлено на вид бухарскому уполномоченному, Мусса-бек всеми силами старался уверить, что все это делалось помимо воли эмира и по своеволию беков. Между тем, своеволие их увеличивалось день от дня. В начале 1868 г., беки стали, наконец, изгонять из кишлаков, принявших русское подданство, аксакалов, назначенных нашей администрацией.

В феврале месяце, чтобы оградить аксакалов и жителей преданных нам кишлаков от подобных действий эмировых беков, командующий войсками счел необходимым повторить рекогносцировку северного склона Каратауских гор, имея, между прочим, в виду выбрать на западной оконечности этих гор место, удобное для укрепления, которое раз и навсегда положило бы конец всем попыткам беков к нападению на наших подданных.

Об этой второй рекогносцировке командующий войсками также уведомил бухарского уполномоченного. Мусса-бек, ничего не возражая против такой меры, продолжал по-прежнему уверять, что шайки состоят из бездомных жителей и разного сброда, никому не подчиняющегося, и что появление их происходит от своеволия беков.

Слагая, таким образом, ответственность за действия шаек [18] с эмира, Мусса-бек, поневоле, соглашался с необходимостью наказания шаек и рассеяния их нашими войсками.

Февраль 1868 года приходил к концу, а из Бухары не было никаких известий. Командующий войсками, наскучив ожиданиями и потеряв окончательно веру в правдивость слов Мусса-бека, решился возвратить его в Бухару с третьим письмом к Сеид-Музафару, от 28-го февраля, в котором, следуя решимости быть донельзя терпеливым и сделать, со своей стороны, все что возможно для предупреждения военных действий, говорил, что несмотря на то, что в течение пяти месяцев, истекших со времени приезда его в Ташкент, мирный трактат еще не подписан, он ни разу не изменил данному слову и войска наши не беспокоили бухарских пределов; что, в видах поддержания дружественных отношений, приписывая неприсылку мирного договора непонятному недоразумению, он принял бухарского уполномоченного как уполномоченного вполне дружественного государства; что все сказанное этому уполномоченному имело целью убедить его в совершенно искренних мирных намерениях; что, принимая, наконец, факт отпуска наших пленных за очевидное доказательство мирных же намерений эмира, он, отправляя Мусса-бека в Бухару, надеется, что уполномоченный выяснит эмиру все недоразумения и мир будет заключен.

В конце письма командующий войсками писал: «Посылаю с мирахуром Мусса-беком две копии с трактата, препровожденного Вам из Оренбурга, обе скрепленные моею подписью и печатью. Если, действительно, Ваше Высокостепенство непременно желаете жить в дружбе и согласии с нами, то возвратите мне немедленно одну из этих копий, приложив к ней, в знак утверждения Вашего, свою печать. Другая копия, мною же утвержденная, останется у Вас, для руководства Вашего и успокоения народа, который тогда, не опасаясь разорительной и пагубной войны, займется мирными делами и выгодной для него торговлей. С того дня, как получится от Вас утвердительный ответ, т.е. когда Ваше Высокостепенство возвратите одну из копий, утвержденную вашею эмирскою печатью, мир между Бухарой и Россией будет считаться заключенным и утвержденным, и я возьму на себя строгое выполнение выраженных в трактате условий. До тех же пор я не буду считать себя связанным этими условиями и буду действовать по своему усмотрению, сообразно с выгодами вверенного мне края и обстоятельствами». [19]

Отправляясь в Бухару, Мусса-бек уверял командующего войсками, что неприсылка условий мирного трактата есть дело недоразумения, и что он непременно, в самом скором времени, привезет их в Ташкент.

Неискренность эмира и его уполномоченного и желание переговорами оттягивать только время, не замедлила вскоре обнаружиться наглядно.

29-го февраля, отряд майора Грипенберга, которому поручено было исполнить вторую рекогносцировку, в составе трех рот пехоты, одной казачьей сотни, при двух ракетных станках и взводе конно-облегченной батареи, выступил из Яны-Кургана вдоль северного склона Каратауских гор. При отряде, для выбора места под предполагаемое укрепление и для специальной оценки местности, как в военном, так в хозяйственном отношении, находились один офицер генерального штаба и один военный инженер. Уже жители ближайших к Джизаку кишлаков встречали отряд Грипенберга не вполне дружелюбно; шестой же кишлак, Яны-кишлак, лежащий в 60 верстах от Джизака и находившийся в русском подданстве, с самого занятия города отказался продавать отряду хлеб и фураж, что заставило майора Грипенберга сделать фуражировку. То же неприязненное расположение было замечено и во всех остальных кишлаках, вплоть до Ухума.

Все сведения, доставленные майору Грипенбергу лазутчиками, сходились на том, что жители всех кишлаков, по приказанию бухарских властей, бегут при известии о приближении отряда.

По прибытии нашего отряда в кишлак Сарым-Саклы, майор Грипенберг узнал, что три бека, ката-курганский, пеншамбекский и хатырчинский, 3-го марта, прибыв в кишлак Яны-Кичу, ожидают там из Самарканда 1000 пеших сарбазов, имея в виду зайти в тыл нашего отряда, в то время как нуратинский бек, соединясь с 1000 сарбазов защищающих Ухум, сделает на него нападение с фронта. И действительно, когда отряд Грипенберга, 7-го марта, подошел к ухумскому ущелью, все окрестные высоты были заняты неприятелем.

Генерального штаба капитан Деннет, посланный на рекогносцировку, убедился, что на высотах Ухума были не сброд бездомных бродяг и не шайки своевольных беков, а регулярные войска эмира, занявшие позицию и усилившие свое расположение сложенными из камня ложементами, за которыми стояло 11 фальконетов.

Когда позиция неприятеля была осмотрена, и капитан Деннет с [20] 10 казаками возвращался в лагерь, неприятель открыл по казакам огонь и бросился в атаку. Казаки спешились и залпом удержали стремление неприятеля. Бухарцы, видя дебуширующую из лощины сотню казаков и наступающую пехоту, высланную по первому выстрелу майором Грипенбергом, отступили на укрепленную свою позицию.

Таким образом, первый выстрел был сделан.

Майор Грипенберг, желая овладеть Ухумом до прибытия к неприятелю подкреплений, направил две колонны: одну, в составе роты пехоты, сотни казаков при двух ракетных станках, под начальством капитана Деннета, по ухумскому ущелью, а другую, из роты пехоты, под начальством поручика Каразина, в обход левого фланга позиции неприятеля, по хаятскому ущелью.

Рота пехоты, при двух орудиях, оставлена была в резерве, для прикрытия лагеря и обоза.

Неприятель открыл по наступавшим колоннам огонь ружейный, из фальконетов и кушумных орудий малого калибра; несмотря на то, наши колоны, после непродолжительной перестрелки, овладели высотами и далеко преследовали отступавших бухарцев.

Потеря неприятеля заключалась в 70 убитых. У нас убыло из строя два раненых. Три значка, два кушумных орудия, несколько десятков ружей и сабель составляли трофей дня.

По собранным, впоследствии, сведениям оказалось, что в деле 7-го марта участвовали, кроме ухумских жителей, 700 регулярных пеших и 264 конных сарбазов, под начальством нуратинского бека. Беки ката-курганский, пеншамбекский и хатырчинский не поспели в дело, находясь в 28 верстах от Ухума.

Заметим, что дело происходило в то время, когда уполномоченный эмира, возвращаясь в Бухару, мог с Таш-Купрюка (Каменный мост через ручей, на половине расстояния между Яны-Курганом и Самаркандом.) сделать распоряжение об отозвании из Ухума сарбазов нуратинского бека, и, по всей вероятности, Мусса-бек сделал бы это, если бы нуратинский бек действовал по своеволию, а не по приказанию эмира.

Между тем, шайки продолжали являться по-прежнему, делая все более и более небезопасным сообщения между Чиназом, Джизаком и Яны-Курганом.

Несмотря на столь очевидное проявление противоречия между обещаниями и согласием на мир, выражавшееся в [21] вооруженном действии войск эмира на уступленной нам территории, командующий войсками, допуская, что противоречие могло не зависеть от воли эмира, продолжал переговоры, а для противодействия шайкам сформировал в Джизаке летучий казачий отряд, чтобы иметь возможность во всякое время преследовать шайки, если бы они продолжали показываться в наших пределах и беспокоить наших жителей. Отряд этот, в составе пяти сотен казаков, под начальством подполковника Штрандмана, был подчинен еще начальнику Джизакского уезда, которому было приказано пользоваться им как средством для отражения и наказания разбойничьих шаек на нашей территории. Переходить же границу было строжайше воспрещено.

С 17-го марта по апрель, подполковник Штрандман произвел несколько рекогносцировок в горы до предположенной границы, что заставило шайки на две недели скрыться.

Об усилении пограничных войск командующий войсками сообщил эмиру письмом от 14-го марта, в котором, ясно определив цель усиления передовых войск и назначения летучего отряда, объяснил причины, вызвавшие распоряжение.

В том же письме, командующий войсками упомянул и о цели высылки отряда майора Грипенберга, такими словами: «Прошу вас не тревожиться высылкою этого отряда, так как цель его не война, а мир, и введение порядка, без которого не может быть спокойствия и благоденствия».

После получения донесения о деле 7-го марта, командующий войсками писал снова эмиру: «Я узнал, что пограничные беки высылают войска к нашим подданным по сю сторону Каратауских Гор. Отряд вверенных мне войск разбил и прогнал тех из беков, которые встретили его у Ухума, на нашей территории.

«Такие действия показывают, что или беки не знают о том, что весь северный склон Каратауских Гор уступлен России, или они не исполняют Ваших приказаний не переходить границу и не нарушать покой. В первом случае, прошу Вас известить их об уступке нам северного склона Каратауских Гор; во втором, я надеюсь, Вы их не оставите без взыскания. Отряд же, бывший близ Ухума, возвращается к своему месту. Оставаясь при том же решении относительно мира, я надеюсь, что Вы уже выслали подписанные Вами условия».

Лишь только было отправлено это письмо, как приехал новый посланный, мирза Шамсутдин, с новым письмом от эмира, в [22] котором Сеид-Музафар, заявляя о своем искреннем желании заключить мир, просил еще раз разъяснить ему: наши именно горы должны быть границей между Россией и Бухарой.

Командующий войсками, в письме от 24-го марта, отправленном в Бухару с мирзой Шамсутдином, дал точный ответ на вопрос о границе и, в заключение, снова просил поспешить высылкой подписанных условий ко времени отъезда его в Петербург, который имел быть 9-го апреля.

Чтобы вполне выяснить двоедушие эмира и сделать понятной ту роль, какую он играл в событиях предшествовавших экспедиции, необходимо сказать еще несколько слов о том, что делалось в Бухаре как в последние годы вообще, так и во все время переговоров с туркестанским генерал-губернатором, после приезда его в Ташкент.

Нынешний эмир, Сеид-Музафар Багадур-хан, ознаменовал начало своего правления удачными военными действиями в Кокане и против туркменов, что вселило в нем большую самоуверенность и высокое о себе понятие. Народ бухарский также был, в начале шестидесятых годов, высокого мнения о военных способностях своего повелителя. Но ряд поражений, нанесенных с 1865 года бухарцам нашими храбрыми, неутомимыми войсками, потеря Ура-Тюбе, Джизака и Яны-Кургана, ирджарский погром, где Музафар едва ли не первый бежал с поля битвы, дав постыдный пример трусости всей своей 100,000 армии, все это, в связи с обнаруженным неуменьем управлять ханством, подорвало к нему уважение народа и его представителей — беков и духовенства.

Беки, трепетавшие перед отцом Сеид-Музафара, Нассыр-Уллой, в последние годы стали от него чуть не в вассальную зависимость, начали самовольно распоряжаться в подчиненных им районах ханства и не исполнять его приказаний.

Шахрисябз, никогда не симпатизировавший бухарским эмирам, имея во главе умного и деятельного бека Джура-бия, окончательно отложился, перестав считать обязательными для себя не только приказания, но даже и просьбы эмира. К концу 1867 года этот свободный город сделался убежищем всех недовольных и гонимых, из числа самых влиятельных людей ханства. Несмотря на усиленные просьбы эмира, Джура-бий не ездил в Бухару, даже для совещаний по таким важным вопросам, как оборона страны от владычества русских и защита мусульманства, объявив раз и [23] навсегда, что в войне за веру Шахрисябз не будет в ряду последних.

Китай-кипчаки, составляющие значительную часть оседлого населения Бухарского Ханства, недовольные эмиром еще с ирджарского дела, за казнь своих любимейших старшин, по несправедливому обвинению в трусости и измене, преследуемые беспрерывно за мнимые сношения с русскими властями и подозреваемые в наклонности к измене, были также недовольны Сеид-Музафаром.

Духовенство, купечество и остальной народ ханства равномерно имели свои причины быть им недовольными.

Трехлетняя непрерывная борьба с Россией требовала больших расходов на содержание большого числа войск. Наследованные от отца денежные запасы эмира были израсходованы на бесполезные завоевания в Кокане и в первый год враждебных против нас действий. В последующие два года, чрезвычайные издержки на содержание войск эмир покрывал с помощью усиленных налогов, прямых и косвенных, которые народ во многих местах платил иногда вдвойне, по корыстолюбию и жадности беков. Частые смены беков с мест, неизбежные при сильно-развитой системе шпионства и доносов, имели следствием то, что многие в грабеже народа искали средств для щедрых подарков эмиру, которыми в Бухаре всегда возможно откупиться от самых тяжких обвинений, или для обеспечения своей будущности, во время бегства в Шахрисябз или другие места.

Летом 1867 года, послав Мусса-бека в Оренбург, для заключения мирного трактата с Россией, эмир, несмотря на полученные от генерал-адъютанта Крыжановского заявления о прекращении военных действий, собирал в Самарканде и в других местах частые советы, для решения вопроса: продолжать ли войну или покончить ее; но так как советы не приводили ни к какому определенному решению, обязательному для всех, то, несмотря на такой осязательный факт решимости не вести более войны, как вывод войск в августе 1867 года из Самарканда в Бухару, интрига сословий и лиц влиятельных привела эмира к открытию новых враждебных против нас действий.

Продолжая переговоры о мире, Сеид-Музафар пытался попробовать: не удастся ли где-нибудь нанести нам вред, который дал бы ему повод понадеяться на успех решительной борьбы с нами. Не имея твердого намерения заключить мир, он считал необходимым собирать с народа средства для ведения войны [24] путем усиленных чрезвычайных налогов, оправдывая необходимость чрезвычайных сборов мнимою опасностью положения ханства, которое без решительной борьбы будто бы не могло сохранить независимости святынь средне-азиатских мусульман, или обманывая представителей народа объявлением им небывалых требований туркестанского генерал-губернатора.

Так, в октябре, после приезда Мусса-бека из Оренбурга с условиями мирного договора, вместо того, чтобы прямо объявить народу о заключении мира, эмир собрал совет для обсуждения вопроса: продолжать ли войну? На этом совете уполномоченный эмира, Мусса-бек, которому больше чем кому-либо были известны все требования генерала Кауфмана, в числе которых ни о какой контрибуции и помину не было, по желанию эмира сказал, между прочим, следующее: «Заключение мирного договора с русскими будет, во всяком случае, обременительно для Бухарского Ханства, так как туркестанский генерал-губернатор, по всей вероятности, потребует уплаты большой контрибуции. Собрать деньги для контрибуции можно не иначе, как усилив подати с народа, а это возбудит ропот, что и было уже при вторичном неуспехе покойного Вашего отца против шахрисябцев». Все согласились с мнением Мусса-бека и настоятельно просили эмира объявить русским войну.

Сеид-Музафар, послав Мусса-бека, в ноябре месяце, в Ташкент с письмом к генерал-губернатору, известного уже нам содержания, и поручив ему уверять генерала Кауфмана, что он вполне согласен на все условия мира и в непродолжительном времени вышлет подписанный им мирный трактат, сделал весьма обременительный налог на все купеческое сословие, по особой для каждой отдельной личности раскладке; у духовенства отнял плату, получаемую за обучение юношества в медресе, а со всего остального народа сделал чрезвычайный сбор: скупив почти все бывшие в обращении теньги, в которых считалось 64 чеки, и распустив слух, что теньга будет приниматься в казну, в уплату податей, по курсу в 132 чеки, он поднял этим курс оставшихся в обращении тенег до 200 чек, и затем выпустил вновь отчеканенные плохой пробы теньги, с обязательным курсом в 132 чеки.

Обогатив казну обманом народа, эмир, весьма естественно, возбудил против себя народ, вызвав в нем ропот и негодование. [25]

Если прибавить к этому, что вследствие усиленного привоза русских товаров в Ташкент, прекращения торговли с Ташкентом и убытков, понесенных купечеством от неожиданного падения в 1867 году цен на хлопок, купечество было разорено, а духовенство встревожено посягательством на источник главнейших своих доходов, то станет весьма понятно, почему оба эти сословия вместе с беками действовали на народ, усиливая возбуждение его и против эмира, для которого таким образом борьба с Россией стала обязательна, и против русских, как виновников действий эмира, подрывавших благосостояние всех сословий. Улемы, хотя и поневоле, принеся свою лепту для войны против русских, обвиняли эмира в равнодушии к положению мусульманства, требовали борьбы с русскими на смерть, уверяя народ, что Бог не выдает мусульман пришлым кяфирам, и, не рассчитывая на силу одного бухарского народа, в видах интересов мусульманства, распространяли пропаганду во всем средне-азиатском кочевом и оседлом населении. Беки пограничных мест, получая приказания эмира действовать враждебно против наших пограничных отрядов и туземного подданного нам населения, поощряемые наградами за удачные сборы податей с кишлаков принявших русское подданство, и уверенные по чрезвычайным сборам с народа в неизбежности войны, действовали все смелее и смелее. Купечество, более знакомое с нашей силой, хотя менее других разделяло веру в успех враждебных против нас действий, но, не смея открыто высказаться, из опасения быть обвиненными в равнодушии к делу веры, требовало одного из двух: или решительной войны, или скорейшего заключения мира.

При таком возбуждении народа, Сеид-Музафар, и в минуты искренней решимости заключить мир, колебался открыто высказывать свою решимость; но, как бы предчувствуя несчастный для него исход борьбы, не отваживался и начинать войны. Во все время шестимесячных переговоров, продолжая уверять генерал-губернатора в искреннем желании заключить мир, повелитель правоверных, в то же время, оставлял народ в ожидании предстоящей решительной борьбы, начало которой он откладывал от одного праздника до другого.

Улемы, напрягая усилия для воспламенения возможно большего фанатизма в народе, думали, что курбан-байрам, когда мусульмане, по примеру Авраама, в доказательство своей веры способны [26] принести всякую жертву, будет признан эмиром самым удобным временем для начала военных действий; но когда надежды их не оправдались, когда стал приходить к концу и этот праздник, а война не была начата, они, потеряв окончательно веру в искренность намерений эмира, восстали поголовно и начали возбуждать к восстанию народ.

Желая унять волнение народа, эмир, в первых числах марта, созвал в Бухаре второй чрезвычайный совет для общего и окончательного решения вопроса о том: заключить ли с Россией мир или начать войну? На совете участвовала большая часть беков ханства (которых там считалось до 6,000), улемов и богатого купечества. Эмир не присутствовал в зале совета, но следил за происходившими прениями из-за стены. Прения начались весьма шумно; большинство было за войну. Улемы и слышать не хотели о мире, осыпая бранью и укоряя в измене всех, стоявших за мир. В одном только все соглашались единодушно, именно в том, что Сеид-Музафар, по равнодушию к делам веры и благосостоянию подданных, неспособен управлять делами ханства, и что если он останется эмиром, то мусульманство погибнет.

Эмир, испуганный таким ходом прений, опасаясь за свою жизнь, тайно выехал из Бухары на богомолье к могиле Богава-Эддина, которого мусульмане чтят еще более, чем Азрет-султана, считая его камнем преткновения для русских, и вполне уверенные, что он не допустит кяфиров овладеть очаровательным Самаркандом и благородной Бухарой.

Улемы, воспользовавшись отъездом эмира, составили «ривояд» (Ривояд — подбор статей из корана или из жизни имамов, объясняющих как поступать в данном случае. Ривояд, к которому приложены печати улемов, имеет силу закона.), по которому всякий, кто немедленно не возьмется за оружие для отчаянной борьбы с русскими, с целью освободить мусульман от их владычества, признавался изменником.

Когда все улемы приложили к ривояду свои печати, они стали требовать выбора нового эмира, указывая на старшего его сына Ката-Тюрю или на племянника его, в конце 1866 года бежавшего в Шахрисябз и по завещанию покойного эмира Насыр-Уллы, объявленного в числе лиц, имеющих право на наследство трона Тамерлана.

Эмир, узнав из письма кушбеги о намерении совета отнять у него власть, направился от могилы Богава-Эддина в город [27] Гиж-Дуван. В попутных селениях народ разбегался при приближении эмира. В комнаты, занимаемые им во время ночлегов, ежедневно подбрасывали записки, в которых говорилось, что его убьют, если он не выгонит русских из Средней Азии. В Гиж-Дуване он был встречен лишь несколькими сартами; улицы и базар были совершенно пусты.

Следуя далее, по пути в Кермине, население которого всегда отличалось преданностью Музафару, как прежнему своему непосредственному управителю, эмир получил донесение о движении к Ухуму отряда майора Грипенберга, а в Кермине его встретил Мусса-бек уже известием о печальном результате ухумского дела.

Это известие было новым ударом для Сеид-Музафара. Думая сначала усмирить волнение народа, он искренно желал мира, вследствие чего, поспешив отправлением в Ташкент нового посланца, мирзы Шамсутдина, с письмом к генерал-губернатору, он вернулся в Бухару, в надежде, что известие о поражении бухарского отряда у Ухума умерит воинственный порыв представителей всех сословий, и что ему удастся, согласив народ на необходимость заключения мира, наказать виновников возбуждения против него подданных. Но уже было поздно. Улемы воспользовались известием о деле под Ухумом для большего возбуждения народа к войне. И действительно, под влиянием фанатических речей духовенства, народ встретил эмира новым требованием изгнать русских из Средней Азии.

Уступая требованию народа, Сеид-Музафар забрал с собою всех сарбазов находившихся в Бухаре, возвратился в Кермине и здесь торжественно, как глава мусульман, объявил газават. Немедленно были сделаны распоряжения о сборе войск и о направлении их к Самарканду. Ханы коканский и хивинский приглашались принять участие в предстоящей борьбе. Все средне-азиатское духовенство получило приглашение действовать на народ, призывая к оружию на защиту мусульманства.

«Очаровательный Самарканд, сияющая точка мира» была указана центром, к которому должны были стекаться мусульмане со всех сторон.

Сверх того, Сеид-Музафар просил помощи у претендента на авганский престол. Претендент отвечал, что авганцы готовы помочь и что значительный отряд их войск будет прислан непременно. Но что лучше было бы если бы эмир, пропустив через свои владения все авганские войска, дозволил им начать самостоятельную [28] войну с русскими. Опасаясь неискренности претендента, эмир отклонил готовность Авганистана оказать помощь и понадеялся на средства соединенных сил мусульман.

Новые набеги шаек в джизакском и ура-тюбянском районах, образование шайки и нападение ее на казачий пикет в Кураминском уезде, беспорядки в Токмакском уезде и признаки волнения народа в других местах округа, были отголоском объявления газавата в наших пределах. Объявление газавата встретило сочуствие и в коканском народе, и в половине марта были получены известия о вооружении Кокана, который только что заключил с нами мирный договор. Самый двор хана разделился на две партии, из которых одна настоятельно требовала от Худояр-хана начать войну.

Хивинский хан задержал караваны, не пропустив хивинских товаров в Россию, и обещал помощь после первой победы бухарских войск над нашими. В том же смысле, кажется, дан был ответ и коканским ханом.

На базарах Ура-Тюбе, Джизака, Ташкента и других мест, с половины марта стали появляться проповедники газавата, следившие затем, что делается у нас, и волновавшие народ. Около этого же времени в городах начались нападения на одиночных солдат и часовых (В Джизаке, в конце марта, рядовой Худорожкин, возвращавшийся в лагерь, был зарезан, а голова его увезена в Бухару. Так же перехвачен был подарок эмира, посланный одному сарту за возбуждение жителей против русских.).

Оппозиция туземного населения городов Сыр-Дарьинской Области стала более заметной, хотя введение нового положения, начатое с января месяца в Ташкенте, а впоследствии и в других городах, шло по-видимому довольно успешно; открытых восстаний не было, но недоверие к нашей силе сказывалось повсеместно. Администрация наша, во всем что касалось управления туземным населением, должна была действовать осторожно, со смелостью более наружной, чем истинной.

В самом Ташкенте некоторые административные работы, например сбор сведений о населении, дал такие неудовлетворительные результаты, вследствие скрытого, а иногда и явного, противодействия населения, что незначительную цифру числа жителей прежде считавшегося стотысячным городом, добытую путем описи, пришлось увеличить весьма значительным процентом погрешности. Съёмка Ташкента шла также с трудом; случалось, что жители просто выбрасывали инструменты на улицу. [29]

Все это, вместе взятое, в связи со сведениями, доставленными лазутчиками о положении дел в Бухаре, привело командующего войсками к необходимости приготовиться к войне, и к войне наступательной, а не оборонительной, для которой у нас не было достаточно сил, необходимых для сообразной с достоинством России обороны обширной территории Сыр-Дарьинской Области и для уничтожения всех преград к успешному ведению начатой в крае реформы, равно и для окончательного упрочения нашей власти и значения как среди подданного нам туземного населения, так и в глазах народов Бухары, Кокана и Хивы.

Здесь считаем нелишним сказать несколько слов о боевых средствах Сыр-Дарьинской Области и Бухары в начале 1868 года. К весне 1868 года боевые средства Сыр-Дарьинской Области заключались: в 11 батальонах пехоты, 32 орудиях, состоявших в четырех батареях полевой артиллерии, 380 орудиях, составлявших вооружение 17 пунктов, в которых размещены были войска области, и 21 сотнях казаков Оренбургского и Уральского казачьих войск. К этому надо прибавить еще две роты крепостной артиллерии и одну роту саперную.

Численность наших войск должна была быть следующая:

В батальонах пехоты: 22 штаб-офицера, 276 обер-офицеров и 10,749 унтер-офицеров и рядовых.

В батареях артиллерии: 4 штаб-офицера, 21 обер-офицер, 95 фейерверкеров и 796 рядовых.

В сотнях казачьих: 65 обер-офицеров, 194 урядника и 2,860 казаков.

В ротах крепостной артиллерии: 2 штаб-офицера, 10 обер-офицеров, 48 фейерверкеров и 500 рядовых.

В саперной роте: 6 обер-офицеров, 21 унтер-офицер, 225 рядовых.

Всего 28 штаб-офицеров, 396 обер-офицеров и 15,488 нижних чинов.

Из этого числа, в начале апреля, было действительно на лицо:

В батальонах пехоты: 17 штаб-офицеров, 173 обер-офицера и 7,795 унтер-офицеров и рядовых.

В батареях артиллерии: 3 штаб-офицера, 30 обер-офицеров, 71 фейерверкер и 698 рядовых.

В сотнях казаков: 29 обер-офицеров, 121 урядник, 1935 казаков. [30]

В ротах крепостной артиллерии: 8 обер-офицеров, 41 фейерверкер и 441 рядовой.

В саперной роте: 3 обер-офицера, 10 унтер-офицеров и 172 рядовых.

Всего: 20 штаб-офицеров, 243 обер-офицера и 11,248 нижних чинов.

Следовательно, недоставало

в батальонах пехоты: 120 офицеров и 2,872 унтер-офицеров и рядовых;

в батареях артиллерии: 1 штаб-офицера, 24 фейерверкеров и 88 рядовых;

в сотнях казаков: 38 офицеров, 73 урядников и 925 казаков;

в ротах крепостной артиллерии и саперной недостаток был незначителен.

Всего недоставало: 8 штаб-офицеров, 126 обер-офицеров и 4,240 нижних чинов, т.е. недоставало почти трех батальонов пехоты, дивизиона артиллерии и семи сотен казаков. Недостаток весьма большой — одна треть боевых средств области.

Причины такого недостатка заключались в большой болезненности войск в значительном числе людей находившихся в командировках и в некомплекте людей в частях вообще.

Надо заметить, что 1867-й год был весьма несчастлив для, войск Сыр-Дарьинской Области. Два батальона пехоты и маршевая команда, отправленные с Оренбургской линии раннею весною, на усиление состава войск области и для укомплектования их, взамен уволенных в бессрочный отпуск, не имея достаточно опытных в степных походах начальников, наполнили попутные лазареты массою больных, преимущественно возвратной горячкой, которая распространилась во всех войсках области, истощенных работами по постройке помещений и тяжелой караульной службой. Теснота помещений, сырость их, непривычка к воде, а еще более употребление сырой воды, не везде чистой, при общем физическом истощении, весьма естественно влияли на увеличение больных, а недостаток помещения в лазаретах, недостаток медикаментов, врачей и фельдшеров, частью сделавшихся жертвою этой же болезни, увеличивали не только продолжительность болезни, но и самую смертность.

К тому же зима 1867 и 1868 годов была необыкновенно дождливая. Начиная с 15-го декабря по 15-е марта едва ли из десяти [31] дней был один сухой. Мелкий непрерывный дождь лил и днем, и ночью.

Можно вообразить, какова была сырость в бараках, выстроенных на скорую руку, средствами частей, при ничтожной помощи от казны (Казармы третьего батальона стоили всего 1,800 руб. сер.). При недостатке леса, жженного кирпича и стекол, бараки не могли иметь непромокаемых крыш, были без рам и даже без кирпичного пола, покрытого поэтому постоянно значительным слоем грязи. В течение восьми месяцев — с августа 1867 года по апрель 1868 года — средняя ежедневная цифра больных в войсках Сыр-Дарьинской Области была 1,324 человека. В течение восьми месяцев поступило в лазареты свыше 12,000 человек. Средняя месячная цифра смертности, за этот же период, не выходила из 136 человек. С августа по апрель умерло 820 человек, т.е. почти целый батальон. Наибольшая заболеваемость и смертность были в частях пехоты, где преимущественно действовала теснота помещения.

Такая болезненность, уменьшая с каждым днем боевые средства Сыр-Дарьинской Области, и наиболее развитая в передовых пунктах области, в Яны-Кургане и в Джизаке, имела большое влияние на настроение умов в народе. Сарты думала, что русские вымирают, и доносили эмиру, что русских осталось уже очень мало, что большая часть их или лежит в лазаретах, или совсем вымерла, оттого и генерал-губернатор уезжает в Петербург. Понятно, что подобные известия не могли не иметь влияния на отношение к нам эмира.

Приведенные выше средние цифры болезненности заимствованы из месячных отчетов медицинского ведомства. Действительная же постоянная цифра больных в войсках области больше вышеприведенной, по той причине, что в нее не вошли больные, находившиеся в госпиталях Оренбургского округа. Так, в марте 1868 года, войска показывали до 1,785 больных.

Средняя месячная цифра чинов, находившихся в командировках, превышала 1,000 человек, по преимуществу из пехоты и казаков. Огромная цифра командировочных происходила от необходимости в людях при лечебных и хозяйственных учреждениях, из которых не все имели утвержденные штаты, да и те, которые имели штаты, требовали людей из войск. С открытием округа и многих хозяйственных и административных учреждений, масса чиновников, приехавших в округ, несмотря на [32] огромные, сравнительно с офицерами, подъемные средства, несмотря на большое жалованье, назначенное им по штатам, не привезла с собой прислуги, без которой, в нашем крае, обойтись безусловно невозможно. Это вызвало распоряжение о командировании к ним прислуги из войск. Между тем, число чиновников, имеющих постоянные места в области более 400. Следовательно, из состава войск пришлось выделить почти две роты в деньщики чиновникам.

От этих и от многих других причин, численность строевых нижних чинов была на 4,240 человек менее определенной для войск области.

Чтобы рельефнее выказать недостаток сил, для сообразной с достоинством России обороны области, покажем распределение наличных чинов разного рода оружия в пунктах постоянного расположения войск.

В марте месяце 1868 года находилось:

1) В форте № 1-й: три роты пехоты, 468 человек; одна сотня казаков, 87 человек, 20 полевых орудий, и при них команда полевой артиллерии в 36 человек.

2) В форте № 2-й: 1/2 сотни казаков, 54 человека, и шесть полевых орудий, при которых команда полевой крепостной артиллерии в 22 человека.

3) В форте Перовский: две роты пехоты, 312 человек, одна сотня казаков, 114 человек, и 29 полевых орудий, при которых команда крепостной артиллерии в 111 человек.

4) В форте Джулек: одна рота пехоты, 188 человек, 1/2 сотни казаков, 64 человека, шесть орудий полевой артиллерии, при 23 крепостных артиллеристах.

5) В Туркестане: одна рота пехоты, 188 человек, 1/2 сотня казаков, 63 человека, и 18 орудий, при 30 крепостных артиллеристах.

6) В Чемкенте: одна рота пехоты, 180 человек, одна сотня казаков, 108 человек, и восемь орудий, при 29 крепостных артиллеристах.

7) В Аулиэата: одна рота пехоты, 186 человек, 1/2 сотни казаков, 27 человек, и 24 орудия, при 24 крепостных артиллеристах.

8) В Меркэ: одна сотня казаков, 130 человек; шесть орудий, при девяти крепостных артиллеристах.

9) В Ташкенте: восемь рот пехоты, 1,224 человека; одна рота [33] саперов, 182 человека; 11/2 батареи артиллерии, 282 человека; 13 орудий крепостной артиллерии, при 90 человек, и две сотни казаков, 234 человека.

10) В Теляу: одна рота пехоты, 156 человек; одна сотня казаков, 95 человек; взвод конной артиллерии, 40 человек; четыре орудия крепостной артиллерии, при 22 человеках.

11) В Чиназе: пять рот пехоты, 679 человек; 18 полевых орудий, при 32 крепостных артиллеристах; 1/2 сотни казаков, 52 человека.

12) В Ходженте: десять рот пехоты, 1,266 человек; дивизион артиллеристов, 49 человек; 10 полевых орудий, при 25 крепостных артиллеристах, и одна сотня казаков, в 73 человека.

13) В Нау: команда казаков в 25 человек; три орудия при 13 крепостных артиллеристах.

14) В Ура-Тюбе: пять рот пехоты в 725 человек; взвод артиллеристов, 26 человек; четыре орудия, при 18 крепостных артиллеристах; одна сотня казаков, 93 человека.

15) В Заамине: команда казаков; взвод горных орудий, при 23 крепостных артиллеристах.

16) В Джизаке: пять рот пехоты в 606 человек; взвод артиллерии, при 30 человеках; шесть полевых орудий, при 9 человеках; семь сотен казаков, 600 человек; ракетная команда, 45 человек.

17) В Яны-Кургане: десять рот пехоты, 1,376 человек; три дивизиона артиллеристов, 290 человек; три сотни казаков в 286 человек; ракетная команда 45 человек.

При таком недостаточном числе войск, образование и их оружие находились далеко не в блестящем состоянии.

Судя по тому сопротивлению, какое противопоставил эмир нашим войскам в экспедицию 1868 года, и по возбуждению, какое успели произвести улемы в бухарском народе, требовавшем решительной борьбы с нами, а также по беспрерывным нападениям на передовые наши войска в 1867 году и в начале 1868 года, можно безошибочно сказать, что летом 1868 года Сеид-Музафар мог сосредоточить для действия против нас: в Яны-Кургане до 50,000 бухарцев, а против Ура-Тюбе до 50,000 шахрисябцев и китабцев, которые могли явиться перед Ура-Тюбе по шагристанскому проходу, летом почти на всем протяжении доступному для прохода арб.

Если бы мы решились действовать оборонительно, в глазах [34] азиатцев это было бы признаком слабости, и, при весьма вероятном участии в борьбе с нами коканского народа, который мог действовать вооруженной рукой даже помимо личного желания коканского хана, перед Ходжентом могла сосредоточиться такой же величины третья армия. Нам пришлось бы оборонять линию более чем в 170 верст протяжения, при общем волнении в крае, как в окрестностях и в самом Ташкенте, так в особенности на протяжении от Туркестана до Меркэ, где ничтожные гарнизоны были едва достаточны для отражения неприятеля и не имели средств для его преследования и наказания.

Войсками, расположенными в Яны-Кургане, Ура-Тюбе и Ходженте, можно было удержать все эти пункты за собой, но ни из одного из них нельзя было вывести в поле такого отряда, с каким, после отражения первых нападений, необходимо было выступить вперед для энергического преследования и наказания неприятеля, который, вследствие этого, мог продолжать нападения, волнуя весь край и возбуждая народ к поголовному восстанию. На Яны-Курган, Джизак, Ура-Тюбе и Ходжент неприятель делал бы беспрестанные нападения. Работы по административному устройству края, труды организационных комиссий пришлось бы приостановить, что дало бы новый повод к превратным толкам о силе и положении нашем в Азии.

Нельзя упустить из вида и того, что, при оборонительном образе действий, из войск передовой линии пришлось бы отделить некоторую часть для усиления задней линии, где, на расстоянии 1,000 верст, от форта № 1-й до укрепления Меркэ, было расположено всего два батальона, силою в 1,500 человек, а между тем за этими 1,500 человек лежит вся обширная киргизская степь.

Отразив на всех пунктах нападения неприятеля, мы были бы в худшем положении, чем до начала военных действий со стороны эмира, и имели бы двух врагов, вместо одного, из которых с каждым надо было возобновить переговоры, и опять тянуть их значительное время, при меньшей вере в наше могущество... За такой обороной неизбежно было бы наступление, и притом решительное, а средства к наступлению могли быть только через полтора года, по высылке новых подкреплений.

К весне 1868 года, боевые средства Бухарского Ханства, кроме шахрисябцев, заключались в 12 батальонах пехоты, 150 орудиях полевой артиллерии и от 20 до 30 сотен кавалерии; всего около 12,000 пехоты, 11/2,000 артиллеристов и от 2 до 3 [35] тысяч кавалерии. Это так называемые регулярные войска, которые эмир содержал почти постоянно с 1865 года.

Регулярные войска в Бухаре, кажется, заведены в первой половине настоящего столетия, отцом Сеид-Музафара, Насыр-Уллой, часто воевавшим с соседями и одерживавшим над ними почти постоянные победы.

Конечно, средства Бухарского Ханства так малы, что оно не может иметь ни хорошего вооружения для своих войск, ни знающих военное дело начальников.

Та степень военного искусства, какою обладают бухарские войска, заимствована частью от персиян, авганцев и турок, частью от наших здешних войск.

При отце Сеид-Музафара, формированием и обучением регулярных бухарских войск занимался беглец из Персии, наиб Абдул-Сашед, который поселился в Бухаре спасаясь от виселицы, за преступления совершенные им в Персии и в Индии. Только в одном Кабуле ему не повезло, и он поплатился ушами за какое-то злодейство.

В 1868 году во главе бухарского войска стояли Осман (беглый сибирский казак) и Ходжа (турок).

Батальоны регулярной бухарской пехоты (пешие сарбазы) имеют огнестрельное оружие только на первую шеренгу; его составляют фитильные кремневые, частью ударные, семилинейные ружья с вилкообразным штыком и фитильные, кремневые, ударные пистолеты с до крайности старыми, попорченными стволами, покрытыми толстым слоем ржавчины — живое доказательство того, что средне-азиатцы не любят оружия. Вторая шеренга батальонов пехоты вооружена пистолетами, батиками, айбалтами («Батик» — длинная, довольно толстая палка, величиною в рост человека, с насаженным на верхнем конце железным шаром или эллипсоидом, поверхность которых покрыта множеством конических или трехгранных, острых выступов. Толстая палка с большим толстым сучком, поверхность которого утыкана гвоздями, есть естественный батик, с которым выходят в дело бедные жители. «Айбалта» — небольшой топорик, насаженный на древко.) и пиками. Сверх того, обе шеренги вооружены саблями и шашками, чрезвычайно раннообразных образцов.

Сотни регулярной кавалерии (конные сарбазы) вооружены: первая шеренга винтовками, фитильными, кремневыми и частью ударными, пистолетами, пиками и саблями, а вторая — пистолетами, пиками, батиками, айбалтами и саблями. [36]

Вооружение рот, составляющих прислугу артиллерийских орудий, состоит из пистолетов и сабель или шашек.

Регулярные бухарские войска имеют форменную одежду: ее составляют белая чалма, красная, синяя или темно-зеленая тонкого сукна куртка, с оловянными или медными пуговицами; белые, широкие, полотняные штаны и сапоги или галоши (ичиги). Большая часть курток изготовляется на вате, так как средне-азиатцы в частном быту и летом носят халаты на вате, спасающей их от жары.

Батальоны пеших сарбазов делятся на роты, взводы и полувзводы; в составе их есть даже стрелковая рота.

Сотни конных сарбазов делятся на взводы.

Батальоны имеют своих батальонных, роты ротных командиров. Кроме того, в каждом батальоне, для исполнения должностей по хозяйственной части, есть определенное число мирахуров, а для исправления должностей по строевой части определенное число караул-беги, живачи, мирза-баши, чурагасы и дибаши.

Должности командиров нескольких батальонов или сотен командующих всею пехотой и кавалерией исполняют беки, по назначению эмира. На должность же ротных командиров назначаются наши беглые и пленные солдаты, а иногда и купцы, продолжительное время проживавшие в наших городах, которые, по мнению беков, должны быть знакомы с уставом и действиями наших войск.

Из всей бухарской пехоты несколько батальонов обучены по уставу войск турецких, и авганских; большая же часть по нашему уставу, на сколько могут передавать его наши беглые и пленные солдаты.

Больше всего делом обучения бухарских войск руководил Осман (В прошлом 1870 году он казнен.). Мы считаем нелишним сказать несколько слов об этой личности, подвинувшей далеко вперед бухарские войска.

Осман — урядник Сибирского казачьего войска, бежавший семь или восемь лет тому назад в Кокан. До бегства, он пробыл в образцовом полку, сидел в тюрьме и два раза был прогнан сквозь строй. По словам наших пленных солдат, бывших в Бухаре, он человек умный, рассудительный, бойкий.

В Кокане Осман скоро был замечен тогдашним умным правителем Кокана, муллою Алим-Кулом, который поручил ему обучение пеших коканских гарбазов по нашему уставу. Обученные [37] им сарбазы в первый раз действовали в 1864 году под Ак-булаком, где коканские скопища атаковали наш небольшой отряд, высланный из Туркестана под начальством генерального штаба капитана Мейера, для соединения с отрядом генерала Черняева. Под Ак-Булатом, пешие сарбазы, под начальством Османа, в первый раз довольно стройно атаковали наш отряд, залегший за бруствером, устроенным из конских и верблюжьих трупов, выдерживали по семи картечных выстрелов и приближались к брустверу на расстояние 15 сажен.

Осман участвовал потом в атаках коканцев на сотню уральских казаков под Иканом. Командовавший этой сотней есаул Серов (ныне подполковник), после продолжительных, но тщетных усилий удержать за собой позицию, решился наконец пробиться сквозь толпы окружавшего его неприятеля. Коканская конница, предводительствуемая Османом, выезжала несколько раз на путь отступления казаков, спешивалась и встречала казаков выстрелами.

В 1865 году, когда генерал Черняев штурмовал Ташкент, Осман, после смерти Алим-Кула, командовал значительною частью коканских войск, оборонявших Ташкент.

В том же году он участвовал при обороне Кокана против войск эмира, овладевшего Коканом. Взятый в Кокане после упорного сопротивления в плен, он был в числе тех пленников, которые приговорены были эмиром за дерзкое сопротивление к смертной казни, от которой избавился лишь предложением обучать бухарские войска на русский лад. Эмир сначала поручил ему 25 сарбазов; впоследствии он сделался влиятельным беком, пользовался большим доверием эмира, принадлежал к горячим противникам мира с Россией, всегда подавал голос за войну и командовал 3,000 конных сарбазов.

Обыкновенно, каждый беглый или пленный наш солдат, которых в 1868 году было до 30 человек, представляется эмиру. Сеид-Музафар тотчас же приказывает ему выдать красную куртку и поручает от 10 и 15 человек новобранцев, из которых тот должен сделать в непродолжительное время хороших сарбазов, обучив их ружейным приемам, поворотам, маршировке. Обучающий обязывается быть непременно строгим при обучении и почаще бить новобранцев палкой; иначе беки, наблюдающие за обучением, приказывают наказывать ударами палок самого обучающего.

В 1869 году, один из наших беглых артиллерийских [38] солдат очень часто подвергался палочным ударам за кроткое обращение с учениками, причем отговорку его, что он артиллерист и мало знаком с пехотной службой, беки не принимали в соображение, отвечая: «ты русский, значит должен все знать, что касается до обучения сарбазов».

В последнее время всех беглых русских, не исключая и арестантов, бежавших из Сибири и никогда не служивших в войсках, заставляли обучать сарбазов.

В Бухаре есть особое военное поле (сарбаз-хана) куда ежедневно выводят на ученье войска, заставляя их маршировать под музыку и делать ружейные приемы, по пяти часов сряду. Эмир раза по два в неделю, ездит на сарбаз-хана смотреть как маршируют его сарбазы (Сведения о бухарских войсках основаны частью на личных наблюдениях, частью заимствованы из весьма интересной записки генерального штаба полковника Шауфуса, составленной им из рассказов поручика Служенко, бывшего в плену в Бухаре, в 1867 году.).

150 орудий бухарской артиллерии принадлежат различным калибрам полевой и крепостной артиллерии.

Наибольший калибр бухарских орудий 36-фунтовый, а из орудий, стреляющих навесными выстрелами, 8-пудовый. Полевые орудия имеются 12-ти, 6-ти, 4-х, 3-х и 2-х фунтовые.

Полевые орудия медные, хорошей меди, но плохой отливки, со свищами и раковинами; все они или без мушек, или с мушками отлитыми вместе с орудием. Подъемные механизмы есть не у всех орудий, да и у тех, у которых они есть, не все действуют; правильное возвышение и понижение дула орудия невозможно. Все орудия без дельфинов.

Полевые бухарские орудия помещаются на лафетах английской системы, сделанных без знания дела; они тяжелы и неудобны для движения; оси лафетов деревянные, колеса обтянуты шинами. Некоторые орудия, за недостатком лафетов, помещаются на двухколесных станках, на которых, по бокам орудия, установлены зарядные ящики, сделанные в виде шкапов с выдвижными ящиками, в которых горизонтально укладываются заряды.

Обучением бухарских артиллеристов занимаются также наши беглые артиллеристы-солдаты.

Вот что рассказывал покойный Служенко (Он убит при обороне цитадели г. Самарканда.) о смотре, сделанном им, по приказанию эмира, всей бухарской полевой артиллерии: «Когда я подъехал к выстроенной на сарбаз-хана [39] бухарской артиллерии, ко мне приблизился начальник артиллерии, беглый артиллерийский солдат, и вместо определенного приветствия, воскликнул: «ваше высокоблагородие не погубите!» — «Что такое?», спросил я его, удивленный этим восклицанием. — «Я только и учил их: жай, да пли» отвечал начальник артиллерии». Обрадовав его похвалой, я продолжал смотр и доложил эмиру, что артиллерия его в порядке».

Регулярные бухарские войска формируются и укомплектовываются частью по набору, частью по найму. Каждый сарбаз получает в год пару платья, оружие и 20 коканов (4 руб. сер.) в месяц жалованья, которое выплачивается не всегда аккуратно, отчего побеги бывают весьма часто.

В военное время, сказанное количество войск увеличивается до весьма значительной цифры вооруженными жителями ханства, конными и пешими, преимущественно же конными. Число последних возрастает в зависимости от степени популярности войны. Вооруженные жители выходят в бой в чалмах, в ваточных халатах, подпоясанных широким платком, поверх которого надевается сабля или шашка; к поясу сабли пристегивается пистолет. Затем, у кого есть, выходят с ружьями, преимущественно фитильными; вокруг пояса каждый обматывает большой запас фитиля, отчего раненые или совсем сгорают, или терпят жестокие мучения, когда горящий фитиль сообщает вате халата огонь, который раненые не в состоянии погасить. У кого нет ружей, выходят в дело с батиками, айбалтами и пиками, действовать которыми масса жителей умеет весьма искусно. Кроме регулярных войск и вооруженной милиции, Сеид-Музафар располагал еще небольшим отрядом авганцев, состоявших на службе у него четыре года. Все эти боевые средства Бухарского Ханства могли быть усилены на время войны наймом нескольких тысяч туркменов, что делал и Сеид-Музафар, по примеру отцов, не далее как в 1867 году.

Отделившийся от Бухары Шахрисябз регулярных войск не имел; зато жители его искусные стрелки и, по своей энергии и храбрости, стоят несравненно выше бухарцев и жителей Зарявшанской Долины. Артиллерии в Шахрисябзе мало; орудия небольших калибров.

Одновременно с объявлением газавата, Сеид-Музафар сделал распоряжение о движении отряда авганцев в крепости Нурата, где они должны были составить гарнизон этого укрепленного пункта. [40]

Отряд двинулся к Нурата под начальством внучатого племянника Дост-Магомета, Искандер-хана (ныне подполковника); но так как отряд не был удовлетворен за продолжительное время содержанием, и все чины отряда были озлоблены на Сеид-Мазафара за продолжительный арест своих начальников, без всякой основательной причины, то, подойдя к русской границе, отряд бросился на отряд нуратинского бека, разбил его, овладел двумя орудиями, и в начале апреля вышел в Джизакский уезд, послав начальнику уезда покорнейшую просьбу о принятии его под покровительство русских.


Генерального штаба подполковник М. Лыко.


(Продолжение будет.)


Военный сборник, № 6, Июнь, 1871

ОЧЕРК ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ 1868 ГОДА В ЗАРЯВШАНСКОЙ ДОЛИНЕ.
(С картой Зарявшанской Долины и с планом сражения на самаркандских высотах.)
(Продолжение.)

II.

Положение дел в начале апреля. — Сформирование действующего отряда. — Выезд командующего войсками на передовую линию. — Начало похода. — Прибытие в Чиназ. — Распоряжения. — Нападение сына чилекского бека на лагерь при Ключевом. — Приказ по войскам о прибытии авганцев. — Переход через голодную степь. — Въезд в Джизак. — Лагерь под Джизаком. — Поездка в Яны-Курган. — Сведения из Самарканда, доставленные лазутчиками. — Письмо от беков из Самарканда. — Сформирование обоза. — Наем арб. — Невозможность сформирования подвижного лазарета. — Выступление в Яны-Курган. — Лагерь в Яны-Кургане. — Сведения из Самарканда. — Движение к Самарканду. — Мирза Шамсутдин. — Таш-Купрюк. — 1-е мая. — Движение в садах. — Бегство 30 казаков. — Шамсутдин-ходжа. — Переговоры. — Атака авангарда. — Позиция бухарцев: самаркандские или чапан-атинские высоты. — Штурм самаркандских высот. — Вид позиции бухарских войск на самаркандских высотах после боя. — Разбор дела 1-го мая. — Депутация. — Просьба о принятии города в подданство Белого Царя. — Вступление в Самарканд. — Трон Тамерлана. — Письмо к эмиру с новыми предложениями о мире. — Приказ по войскам действующего отряда.


Настало и 9-е апреля, но эмир еще не отвечал на последнее к нему письмо командующего войсками. Между тем, бухарские шайки появлялись чаще и многочисленнее; лазутчики сообщали, что войска бухарские сосредоточиваются у Самарканда с неазиатской [188] быстротой; что в Кокане идет деятельное приготовление ружей; что постоянная вражда шагрисябзцев с бухарцами утихла, и что шагрисябзцы соединяются с бухарцами.

Из распределения войск видно, что, в начале апреля, мы имели:

В Яны-Кургане ..... до 2,010 челов.

— Ура-Тюбе ........ — 800 —

— Ходженте ........ — 1,500 —

— Ташкенте ........ — 2,000 —

______________________________

             Всего 6,300 челов.

Войск этих, как мы уже говорили, было совершенно достаточно для того, чтобы отразить нападения неприятеля в каждом из названных пунктов и удержать эти пункты за собой; но, при одновременном появлении перед ними двух или трех больших неприятельских скопищ, ни один из гарнизонов названных пунктов не был достаточно силен для того, чтобы мог отделить самостоятельный отряд для преследования и наказания неприятеля, после отбития его нападений. А без этого условия нападения могли бы повторяться непрерывно.

Рассеять азиатские скопища весьма легко, но для того, чтобы туземное население убедилось в победе, надо ему представить осязательные признаки победы: овладеть каким-либо пунктом, впереди постоянного расположения войск, и удержать за собой этот пункт в течение более или менее продолжительного времени.

Кроме того, при оборонительном образе действий, надо было усилить гарнизоны в Туркестане, в Аулиэ-ата, Чемкенте и в Меркэ.

Для подобного усиления можно было воспользоваться бессрочно-отпускными нижними чинами, неуволенными в 1867 году на родину по причине позднего времени года; но их было недостаточно на все гарнизоны, и потому поневоле пришлись бы уделить часть войск передовой линии, причем последние были бы еще менее способны для нанесения неприятелю чувствительного урона.

Поэтому действовать оборонительно возможно было бы только тогда, если бы в каждом из пунктов, перед которыми мог появиться неприятель, был отряд такого состава, который бы мог разбить неприятеля, разорять его и преследовать до тех пор, пока несколько тысяч трупов не осталось бы на пути преследования. Таких отрядов у нас не было, а между тем мы требовали от эмира подписания предложенных ему условий; он шесть месяцев [189] медлил, а на седьмой, по требованию народа, стал собирать войска, послал по краю проповедников газавата, к соседним же ханам просьбы о помощи и коалиции. В умах подданного нам туземного населения зародились какие-то несбыточные надежды; оно составляло оппозицию, которую уничтожить никакими административными мерами было нельзя, а быть хладнокровными зрителями очевидной оппозиции было невозможно.

В таком положении оставалось одно: собрать возможно-больший отряд и, двинув его в бухарские пределы, дать врагу новое доказательство нашей непобедимости и нашей силы.

Вследствие этого, 14-го апреля, командующий войсками приказал двинуть в Джизак на усиление войск передовой линии:

1) Из Ташкента — две роты стрелкового батальона, дивизион нарезной артиллерии, полуроту саперов; 2) из Чиназа — три роты 4-го батальона; 3) из Ходжента — четыре роты 6-го батальона; 4) из Ура-Тюбе — три роты 3-го батальона.

Вместе с тем, немедленно были сформированы парки артиллерийский и инженерный и изготовлен запас перевязочных материалов.

18-го апреля, командующий войсками, оставив в Ташкенте временно-командующим войсками округа начальника окружного штаба, генерала Дандевиля, сопровождаемый представителями высшей администрации и почетнейшими лицами из туземцев, направился в Джизак, чтобы лично руководить предстоявшими действиями нашего передового отряда. Ташкентские улемы, чтобы отклонить от себя подозрение в солидарности с бухарскими улемами, при выезде командующего войсками за город, прочли «бату» о даровании русскому оружию победы и новой славы.

По прибытии, вечером того числа, в Чиназ, командующему войсками было доложено, что туземцы разных городов Сыр-Дарьинской Области толпами направляются в степь, под разными предлогами.

Сознавая особое военное значение Чиназа и находя гарнизоны укрепления сыр-дарьинской линии недостаточными для активной обороны их, в случае опасности, командующий войсками приказал из бессрочно-отпускных, оставленных в 1867 году на зиму в области, сформировать:

1) Роту в 250 человек, для усиления гарнизона Чиназа;

2) батальон в 1,000 человек для усиления гарнизона Ташкента;

3) роту в 200 человек, для усиления гарнизона Чемкента;

4) две [190] роты в 400 человек в составе гарнизона форта Перовский и

5) роту в 200 человек на усиление гарнизона форта № 1-го.

Из всех бессрочно и временно-отпускных, которые весной 1868 года должны были отправиться на оренбургскую линию и оттуда в места родины, в апреле месяце отправлены туда только женатые, а остальные, частью на пароходе, частью пешком, разосланы по гарнизонам сыр-дарьинской линии.

По сформировании в Ташкенте батальона из бессрочно-отпускных приказано было направить в Джизак еще одну роту стрелкового и одну роту 1-го батальонов.

Часа в три ночи, командующий войсками получил от начальника Джизакского уезда следующее донесение: «В ночь с 14-го на 15-е апреля, за два часа до рассвета, большая шайка бухарцев, под начальством сына чилекского бека Омара, сделала нападение на лагерь наших войск, расположенный под Джизаком, у входа в Джалан-утинское ущелье. Войска, стоявшие лагерем, по тревоге, быстро поднялись и, открыв по неприятелю ружейную и пушечную пальбу, заставили его прекратить нападение.

«С рассветом, 15-го числа, две сотни казаков, с ракетным дивизионом, преследовали неприятеля на протяжении 40 верст и совершенно рассеяли его. Неприятель потерял более двадцати человек; с нашей стороны ранен один офицер и две казачьи лошади. Взято в плен четыре человека, из которых двое оказались жителями Джизака». В конце донесения, начальник уезда сообщил командующему войсками о том, что, уступая усиленной просьбе Искандер-хана, он дозволил отряду авганцев прибыть в Джизак и направил их к Чиназу, куда они должны прибыть в самом непродолжительном времени. Прочитав это донесение, командующей войсками отдал следующей приказ по войскам Туркестанского Округа:

«В последнее время получились достоверные сведения о сосредоточении бухарских войск в окрестностях Самарканда, вызванном враждебным положением, принятым, с недавного времени, эмиром относительно России. К Самарканду стекаются фанатики, проповедуя против русских войну, будто бы за веру, рассчитывая волновать оседлых туземцев Сыр-Дарьинской Области.

«В течение полугода я истощал все усилия для достижения мира путем переговоров. Стараясь не замечать уловок, посредством которых бухарцы желали оттянуть окончательное принятие предложенных им условий; делая все, что возможно было, для [191] убеждения эмира в необходимости заключить договор между Россией и Бухарой, я ожидал, что он, несколько раз встречавшийся с русскими войсками, поймет наконец свои выгоды. Однако можно думать, что эмир продолжает упорствовать в намерении возвратить силою оружия свое первенствующее значение в Средней Азии. Если сосредоточение бухарских войск имеет значение открытой вражды к России, т.е. если бы нельзя было достичь упрочения на нашей границе спокойствия иначе как оружием, то необходимо добиться мира с мечом в руке».

На рассвете 19-го числа, когда командующий войсками переправился на левый берег Сыр-Дарьи, чтобы следовать дальше, ему доложили о прибытии авганцев. Вслед затем, к командующему войсками подъехал Искандер-хан на прекрасном сером аргамаке, оседланном английским седлом, покрытым голубым, шитым золотом, форменным английским валтрапом. Безукоризнено белая, изящно сложенная английской кисеи чалма и богатый кашемировый халат, надетый поверх малинового шелкового, обшитого узким серебряным галуном, бешмета, составлял костюм Искандер-хана. Белое, красивое лицо и прекрасные глаза, в которых просвечивал искренний, но полный сознания собственного достоинства взгляд, все обнаруживало в нем не простого азиатца.

Приложив руку к чалме и сделав поклон, Искандер-хан, поддерживаемый под руки двумя авганцами, слез с коня и, подойдя к командующему войсками, вторично слегка поклонился.

Командующий войсками встретил его весьма любезно и приказал разостлать на берегу ковер. Сидя на ковре, он беседовал с ним около получаса. Следуя азиатскому этикету, Искандер сидел насупротив командующего войсками, на пятках в коленах согнутых ног, а не складывал их кренделем, как это делают азиатцы разговаривая с равными, которым не обязаны особым почтением.

Окончив разговор с Искандер-ханом, командующий войсками направился к отряду авганцев. Искандер, ускорив шаги, опередил командующего войсками и, произнеся какую-то команду, встретил его у правого фланга, снова приложил руку к чалме и сделал почтительный поклон. По команде, трубач заиграл честь, а авганцы, повернув глаза направо и приложив руки к разноцветным чалмам, к разнокалиберным шапкам, к летним малахаям и к платкам, которыми были повязаны у многих головы [192] с длинными черными растрепанными волосами, стояли не шевелясь и провожая глазами командующего войсками, обходившего по фронту.

Все они были очень бедно одеты; у многих не было вовсе обуви, вместо которой на ногах были намотаны тряпки. Длиннополые кафтаны, синие сюртуки с красными кантами и форменными пуговицами полков регулярной английской пехоты, артиллерии и кавалерии, красные куртки регулярной бухарской пехоты, старые шинели и казакины наших войск с пуговицами медными, оловянными и костяными, все это делало наружный вид авганцев весьма оригинальным.

Поблагодарив авганцев за желание служить Белому Царю и выразив надежду на то, что они будут служить честно, командующий войсками поручил их, в отношении наблюдательном войсковому старшине Серову, приказав выбрать в поход только тех, кто изъявит искреннее желание драться с бухарцами. Всех остальных велено было отправить в Ташкент. Изъявившим желание участвовать в походе приказано было выдавать в день: Искандер-хану по 3 рубля, старшему офицеру Мирахуру по 1 рублю, остальным офицерам и чинам, соответствующим нашим унтер-офицерам, по 50 копеек, а всем «аламанам», рядовым, по 15 копеек серебром.

Около 10 часов утра, командующий войсками, сопровождаемый штабом и сотней казаков, направился в Джизак.

По известиям, полученным накануне, дорога в Джизак была небезопасна: Садык, с 6,000 киргизов, стоял в укрепленном селении Ата, лежащем близ Каратауских Гор, и легко мог сделать нападение на небольшой отряд.

Двигаться необходимо было с соблюдением военных предосторожностей, и потому от сотни были высланы передний и боковой разъезды; сверх того, команда конных джигитов следовала вдали, вправо от дороги, едва виднеясь на горизонте.

Дорога от Чиназа до Джизака, на протяжении 122-х верст, идет по совершенно гладкой поверхности, покрытой ранней ваною, невысокой травой, над которой возвышаются местами стебли так называемой бухарской капусты (assa foetida), наполняющей воздух своим до крайности противным запахом. Бухарская капуста, огромные черепахи, скорпионы и фаланги — вот все, что на каждом шагу встречает глаз на этой ровной, вплоть до горизонта, поверхности степи.

Переночевав на урочище Мурза-Рабат, где ночевали также [193] две роты стрелкового батальона, и выступив рано утром далее, к вечеру 20-го числа, командующий войсками, в восьми верстах от Джизака, был встречен начальником уезда, с чинами военно-народного управления, почетнейшими из туземных жителей и двумя сотнями казаков, участвовавшими, 15-го числа, в преследовании бухарцев.

Поблагодарив казаков за преследование бухарцев, расспросив начальника уезда о подробностях дела 15-го апреля и о настроении умов жителей Джизака, командующий войсками, в сумерки, въехал в Джизак.

При въезде в город, представители туземного населения просили командующего войсками на чай.

Приглашение было принято, и весь поезд, свернув с дороги влево, вскоре затем въехал в большой сад, иллюминованный большим количеством разноцветных фонарей, развешанных на ветвистых ореховых деревьях, плошками, густо уставленными вокруг пруда, по обеим сторонам арыков, и длинными факелами, которые держали сарты, поставленные по сторонам главной аллеи.

В середине сада была раскинута большая зеленая палатка, внутри которой, на длинном, покрытом белой скатертью, столе, стояли большие блюда с бараниной, чашки с пловом и пельменями и тарелки с изюмом, фисташками, гранатами и сахаром.

Соскочив с седел и отдав казакам лошадей, все следовали за командующим войсками в палатку и вскоре, кто успел, заняли места вокруг стола на скамейках; остальные стоя начали угощаться изделием сартовской кухни и пить чай, беспрестанно подносимый сартами в больших глиняных чашках такой же формы, но несколько меньших, чем наши полоскательные.

Во время закуски, начальник уезда представлял командующему войсками влиятельных горожан, избранных на должности, по проекту нового положения об управлении в областях Туркестанского Края; те низко кланялись командующему войсками и благодарили за доверие, которое им делает начальство, прибавляя, что они рады служить Белому Царю и вполне ценят благодеяния, которые им доставляет «Ак-паша».

Выражение их лиц было отмечено такой неподдельной искренностью, что, по-видимому, нельзя было им не верить.

Тем не менее, совершенное отсутствие в саду народа свидетельствовало о не вполне покойном настроении умов туземного населения Джизака. [194]

Из сада командующий войсками направился в цитадель, по одной из широких улиц, которые можно встретить только среди садов, окружающих обыкновенно города в Средней Азии. Луна освещала путь, и если бы не пыль и усталость, весьма понятная после перехода в 60 верст, сделанного верхом, в жаркий день, то можно было бы совсем не мечтать о ночлеге.

На всем пути до базара, через который надо было проехать чтобы попасть в цитадель, не было ни души; зато путь по базару, до ворот цитадели, горел множеством огней. По обеим сторонам крытых узких улиц базара теснился народ, держа в руках зажженные сальные свечи, низко кланялся и весьма приветливо глядел; из уст стариков и детей беспрестанно слышалось дружелюбное «аман».

Глядя на этот народ, не верилось, чтобы среди его были участники недавнего ночного нападения на наш лагерь, а между тем это факт.

В цитадели Джизака, в этот день, расположена была одна только рота 2-го батальона, да помещались склады провианта и артиллерийских принадлежностей.

Войска, составлявшие гарнизон Джизака, стояли лагерем на урочище Ключевом, у входа в Джалан-утинское ущелье.

На другой день, командующий войсками поехал в лагерь, а вечером там же расположился и весь штаб, или, так называемая, главная квартира. 21-го числа в лагере было восемь рот пехоты, шесть сотен казаков и дивизион артиллерии. То был не лагерь, а бивуак, расположенный на низменной поляне, примыкавшей, с одной стороны, к подошве невысоких отрогов Кашгар-Давана, с другой к садам Джизака. На этой поляне, против самого ущелья, среди арыков идущих от речки Джалап-Уты в сады города, стояли ружья, составленные в козла, между которыми лежали куски войлока, шинели и мешки с необходимыми солдату вещами. Вблизи ружей виднелись кое-где то зеленые, то коричневые палатки офицеров, телеги и арбы, а в середине возвышалось невысокое квадратное здание с небольшими окнами — лазарет.

Завидев командующего войсками, солдаты, поспешно разобрав ружья, выстроились. Командующий войсками объехал по рядам, поздравляя солдат с походом.

Несмотря на заметную болезненность лиц, люди старались иметь веселый, бодрый вид. [195]

Они очень были обрадованы приятным известием и отвечали громким «ура» на поздравление. Радость их была понятна.

Нет ничего тяжелее стоянки лагерем в Средней Азии, и надо поистине удивляться большому терпению и выносливости нашего солдата. Только тот, кто испытал расслабляющую силу жара азиатского солнца, может понять что значит прожить несколько знойных месяцев под открытым небом, вдали от малейшего признака тени, и какой надо иметь запас сил, чтобы переносить ночлег на мокром войлоке, под холодным проливным дождем и ураганом, вырывающимся довольно часто из ущелий гор.

Лагерь под Джизаком отличался именно этими особенностями, которые тем труднее было переносить гарнизону Джизака, что большая часть его переболела, в течение зимы, возвратной горячкой. Лазарет, с каждым днем, наполнялся вновь заболевающими. Похороны умерших производились почти каждый день. Ежедневно чуть не две трети людей чувствовала признаки болезни, хотя держалась на ногах, кое-как перемогаясь. Когда командующий войсками вошел в лазарет, он застал его битком-набитым больными; число их в этот день простиралось до 300 человек, не считая околодочных. Пользование всего этого числа больных лежало на обязанности двух медиков и двух фельдшеров. В ряду многих причин такой усиленной болезненности, неудобство места, выбранного для лагеря, при неимении в войсках палаток, было не из последних.

Мы не понимаем необходимости ставить, в Азии, войска бивуаком или лагерем на совершенно открытой местности, так как для этого, даже в сфере опасности от неприятеля, всегда возможно пользоваться садами. Высокие стены, которыми сарты обыкновенно огораживают свои сады, составляют готовое прикрытие расположения войск; впереди стен достаточно иметь небольшие пикеты для своевременного предупреждения о приближении нападающего неприятеля. Подобная неприкосновенность собственности туземцев стоила нам потери жизни и здоровья наших солдат, слишком ценных при их малочисленности.

Вечером того же дня, командующий войсками переехал в лагерь, а утром, 22-го апреля, вместе с военным губернатором Сыр-Дарьинской Области, генерал-майором Головачевым, поехал в Яны-Курган, для осмотра передового яны-курганского отряда.

В Яны-Кургане командующий войсками встретил тот же [196] восторг войск, при объявлении им о походе, и ту же массу больных в лазарете (319 человек), которых пользовал только один медик. Грязь в бараке, где помещались больные, была такая глубокая, что медик, осматривая больных, не мог ходить между кроватями, а шагал с кровати на кровать.

Известия, полученные командующим войсками в Яны-Кургане, были до крайности разноречивы. Судя по одним, надлежало думать, что эмир собрал огромные силы и хотел дать бой в открытом поле, надеясь подавить наши войска несметными массами своих сборищ, которые, большею частью, были расположены в 34-х верстах от Яны-Кургана, на урочище Таш-Купрюк, и что Бухара, а в особенности Самарканд, находятся в весьма воинственном настроении; по другим сведениям, преимущественно собранным от купцов, хозяев караванов, надлежало думать, что нигде нет никаких особых сборов войск; по третьим оказывалось, что эмир, с 5,000 сарбазов, находится в Кершипе, и что в Самарканде всего 16,000 войск, которые не получили никаких распоряжений о движении вперед. Наконец, некоторые уверяли, что народ бухарский ждет с нетерпением прихода русских, в надежде избавиться от ненавистного ему эмира, который держится только своими 21,000 войска.

Однако большинство лазутчиков сообщало о сборе огромных масс вблизи Самарканда, об усиленных приготовлениях к войне в Шагрисябзе.

Возвратившись, вечером 22-го числа, в лагерь под Джизаком, командующий войсками еще надеялся, что народ бухарский, узнав о сборе наших войск в Джизаке, умерит свой воинственный порыв, и что если благоразумию удастся взять верх над самоуверенностью, то, может быть, обойдется и без войны. Но надежды эти были напрасны. 23-го числа в Самарканде узнали об усилении войск передовой линии и о приезде в Яны-Курган командующего войсками. Известие это произвело переполох как в Самарканде, так и в Бухаре. Неожиданность всегда пугает азиатцев и во многих порождает решимость отказаться от задуманной вражды.

Но духовенство действовало настойчиво, преследуя свои религиозные цели, и к Самарканду стекался вооруженный народ со всех сторон. Одних улемов, говорят, собралось до 15,000.

В течение последующих четырех дней, постепенно прибывали в Джизак части войск, назначенные в состав действующего [197] отряда. Каждая прибывавшая часть, тотчас по приходе, приступала к изготовлению сухарей, как для образования четырехдневного сухарного запаса, положенного иметь каждому солдату на себе, так и для образования общего для целого отряда запаса сухарей, который предполагалось иметь в интендантском обозе и в складах Джизака и Яны-Кургана. Кузнецы и ложники всех частей ежедневно собирались к саперной полуроте, для изготовления всего необходимого для инженерного парка, на случай осады первого неприятельского укрепленного пункта.

Так как, при открытии военных действий, Яны-Курган мог подвергнуться нападению бухарцев, то иметь в нем лазарет с большим числом больных было бы неудобно; вследствие этого, приказано было перевести большую часть больных, за исключением труднобольных, из Яны-Кургана в лагерь в Ключевом, где для помещения их наскоро выстроили два больших углубленных барака или, лучше сказать, навеса, потому что, не обшитые с боков, стойки, поддерживавшие эти навесы, ежедневно только со стороны ветра прикрывались рядом камышовых плетенок.

В течение 23-го, 24-го, 25-го и 26-го чисел, из Самарканда приезжали два посланных с письмами от самаркандских беков. Беки, уверяя командующего войсками, что эмир скоро вышлет требуемые условия мирного договора, просили не начинать войны. Первое из этих писем было скреплено пятью печатями, второе семью. Ясно, что число войск в Самарканде с каждым днем возрастало.

К 27-му апреля, в лагере под Джизаком, успели сосредоточиться, кроме четырех рот 2-го линейного батальона, шесть казачьих сотен, три роты 3-го, три роты 4-го, две роты стрелкового и четыре роты 6-го батальонов, дивизион нарезной батареи; всего 16 рот пехоты, шесть орудий, шесть сотен казаков, полурота саперов и взвод облегченной батареи. К этому следует прибавить еще роту авганцев и две команды конных джигитов. Все названные части были обеспечены достаточным запасом патронов, зарядов и сухарей.

Оставалось обеспечить отряд обозом, которого ни одна часть не имела в достаточном количестве, несмотря на то, что ни одна часть не была в полном составе. Недостаток обоза происходил, во-первых, от того, что некоторые части, как, например, стрелковый батальон и нарезная батарея, не получали его от [198] казны; во-вторых, от того, что в тех батальонах, в которых по табелям числится обоз, он был отпущен казной чуть ли не в 1812 году и с тех пор давно отслужил свое. Поэтому не оставалось ничего более, как нанять для каждой части, взамен недостающего количества телег, необходимое число арб. Для поднятия тяжестей артиллерийского и инженерного парков, интендантского обоза и офицерских вещей также было нанято в Джизаке необходимое число подводчиков с арбами и лошадьми. Арбы были наняты с платою в месяц от 15 до 25 руб. сер., считая в том числе продовольствие возчиков и упряжных лошадей. Жители Ташкента предложили отнести на городские суммы уплату арбакешам, нанятым для поднятия тяжестей артиллерийского парка, за провоз в течение одного месяца.

Вообще, наем арб, несмотря на краткость времени, остававшегося для образования обоза, не представлял трудностей. Охотников наняться было гораздо более, чем сколько требовалось арб. В рядах подводчиков было немало даже самаркандских жителей, приехавших в Джизак с купеческими товарами. Причина тому заключалась в весьма щедрой плате, назначенной арбакешам за провоз, сравнительно с тем, что они получают за перевозку купеческих товаров.

Одного только не сделали до выступления — не сформировали подвижного лазарета с кадром лазаретной прислуги, необходимым запасом лазаретного белья и палаток для больных и раненых. Между тем, это тем более необходимо было сделать, что при огромной цифре больных, которыми были переполнены все существовавшие в Сыр-Дарьинской Области лазареты, войска, назначенные в состав действовавшего отряда, не имели возможности взять в поход даже самой малой части лазаретного белья и лазаретной прислуги. Такая важная статья, конечно, не могла не быть предметом внимания начальства; но, с одной стороны, известная кратковременность экспедиции в Средней Азии; с другой надежда на то, что, в случае открытия военных действий, первое дело даст возможность отбить у неприятеля достаточное число палаток, а в первом занятом нами городе найти необходимые помещения для небольшого числа раненых; число же больных невозможно было предполагать настолько значительным, чтобы формирование лазаретной прислуги и лазаретного хозяйства могло представить какие-либо серьезные затруднения, ибо во всех предыдущих экспедициях, даже таких которые совершались в [199] неблагоприятное время года, больных было если не меньше, то и не больше, чем в мирное время, при стоянке на месте.

Все эти причины, вместе взятые, при неимении в только что открытом, в 1868 году, окружном интендантском складе, готового запаса лазаретных вещей и при недостатке времени и материалов для приготовления их в Джизаке, заставили понадеяться на возможность удовлетворить потребностям больных и раненых, приготовив все, законом для них определенное, в минуту необходимости.

Все время погода стояла отличная; дни были, правда, очень жарки, но ночи не особенно холодны. Хотя в Джизаке было покойно, однако ежедневно уменьшавшееся в городе число жителей заставляло думать, что значительная часть их направилась к Самарканду. То же было замечено и в Яны-Кургане.

Последнее донесение коменданта Чиназа имело исключительной целью известить командующего войсками о том, что туземцы, под разными предлогами, большими партиями направляются на левый берег Сыр-Дарьи, и так как через Джизак они не проезжали, то надо было думать, что значительная масса жителей городов правой стороны Сыр-Дарьи, через окрестные кишлаки, направляются к Самарканду.

26-го апреля, конфирмовав к повешению двух жителей Джизака — одного за убийство, в конце марта, нашего солдата, а другого, за вооруженное участие в шайке сына чилекского бека Омара, нападавшей ночью с 19-го на 15-е апреля на лагерь у Джалат-утинского ущелья — командующий войсками сделал распоряжение о выступлении главной квартиры, утром 27-го числа, в Яны-Курган, куда в тот же день приказано было выступить двум ротам стрелкового батальона, полуроте саперов, роте авганцев, дивизиону нарезной батареи и четырем сотням казаков вместе с артиллерийским и инженерным парками и с интендантским обозом. Четырем ротам 6-го батальона, который прибыл в Джизак только вечером 26-го числа, приказано было выступить в Яны-Курган 29-го числа.

В Джизаке оставалось пять рот 2-го батальона, взвод облегченной батареи и две сотни казаков. Одна из рот 2-го батальона оставлена была в цитадели города для охранения цитадели и для безопасности помещавшегося в ней провиантского склада.

Вою ночь, с 20-го на 27-е августа, шел сильнейший дождь, а к рассвету поднялся такой сильный ураган, что многие из [200] офицерских палаток, в том числе и юрта командующего войсками, взлетали на воздух, заставив спавших поспешно одеваться под проливным холодным дождем и, несмотря на темноту, по лужам пробираться к палаткам друзей, едва держась на ногах от действия горного ветра.

Часам к семи дождь прошел, ураган утих, небо прояснилось; в восемь часов главная квартира, штаб военного губернатора и названные выше части войск, в походном порядке, двинулись с места.

Проливным дождем размыло дорогу до такой степени, что обоз едва двигался. Вода в речке Джилан-Уты поднялась так высоко, арыки разлились так широко, образовали такое множество глубоких и длинных луж, что пехоте приходилось чуть не на каждой версте делать переходы по пояс в воде, да и конным надо было класть ноги на седла, чтобы не налилось в сапоги воды.

На половине расстояния, у живописных Тамерлановых Ворот, сделан был привал, но обозу приказано было двигаться дальше, не останавливаясь, вследствие того, что арбы, едва взбираясь на небольшой, длиною не более трех сажен, подъем, возвышающийся между отвесными скалами Тамерлановых Ворот, расстраивали правильное движение войск. До трех часов пришлось простоять у Тамерлановых Ворот, пока проследовала последняя арба обоза.

В четыре часа весь отряд прибыл в Яны-Курган и расположился лагерем между берегом реки Джилан-Уты и большой дорогой в Самарканд.

Часов в пять, когда еще не все части прибывшего отряда были расставлены на места, вдали, на самаркандской дороге, показались небольшие толпы всадников. Три сотни казаков, посланные осмотреть впереди лежащую местность, проехав 12 верст, нигде не встретили неприятеля, быстро отступившего при приближении нашего разъезда.

Местность впереди Яны-Кургана представляет обширную равнину, окаймленную со всех сторон невысокими, но крутыми горами, за вершинами которых скрывается горизонт. Во многих местах этой равнины возвышаются отдельные барханы (холмы), весьма удобные для постановки на них наблюдательных пикетов, а между барханами небольшими группами разбросано значительное число глиняных сакель, свидетельствующих о том, что равнина эта еще недавно была заселена довольно густо. Множество арыков, [201] прудов и небольшое количество фруктовых деревьев служили доказательством ее обработанности.

Когда, в 1867 году, наш передовой отряд занял Яны-Курган, жители этой равнины побросали свои жилища и земли и, подобно значительной части занятых нами в Туркестане городов, ушли частью в Самарканд, частью в долину Зарявшана и в Бухару.

Выставив наблюдательные посты, отряд спокойно простоял на месте до утра 30-го апреля. 28-е и 29-е прошли в сборах и в окончательных приготовлениях к походу.

В оба эти дня была окончена перевозка больных в Джизак.

Лазутчики, прибывшие 28-го числа в Яны-Курган, сообщили, что население Самарканда и Мианкайской Долины с нетерпением ожидает появления русских, готовое присоединиться к России; но что духовенство, напротив, продолжает возбуждать народ к войне, несмотря на оппозицию всех классов населения, не исключая и войска, с их начальником, старшим сыном эмира. Они говорили, что разномыслие даже выразилось в драке духовенства с сарбазами, прекратившейся только после незначительных с обоих сторон потерь убитыми и ранеными.

Численность войск по-прежнему определяли различно: одни говорили, что в Самарканде уже сосредоточено до 8,000 конницы, расположенной частью в городе, по шагрисябзской дороге, по которой ожидают прибытия шагрисябзцев; другие общую численность бухарских сил доводили до 50,000, при 50 орудиях. К этому лазутчики прибавляли, что в Самарканде торговля совсем прекратилась, лавки заперты и что жителей не выпускают из города. Как ни разноречивы были эти сведения, тем не менее не приходилось увлекаться, так сказать, мирною стороною их, в виду общего положения дел.

Последствия, как нельзя лучше, оправдали способ действий командующего войсками.

28-го числа, утром, в Самарканде сделалось известным о приходе из Джизака наших войск, о расположении их лагерем впереди Яны-Кургана, и вот что написал эмиру самаркандский бек Баба-ходжа, по получении этого известия:

«Таксыр! по собранным мною сведениям, русский отряд расположился бивуаком при урочище Яны-Курган и, вероятно, на днях двинется к Самарканду. Какие меры прикажете принять против этого? Войска ваши, Таксыр, собраны и расположены, по [202] приказанию Вашему, на чапан-атинских высотах, под предводительством Вашего сына; часть жителей также выведена в отряд и вооружена; затем подданные Ваши ожидают Вашего прибытия, как восхода солнца в раннее и ясное утро. Приезд Ваш может воодушевить храбрые войска Ваши, Таксыр!».

Получив это письмо, эмир, очень обрадованный тем, что войска его успели так скоро собраться, послал в Самарканд сардаря Намсутдина-ходжу, для осмотра их и для окончательного приготовления к бою. Эмир нимало не сомневался в успехе предстоящей борьбы и уверял народ, что самаркандские святыни ни одного дня не могут быть в руках неверных.

Кроме войск, собранных в Самарканде, вблизи его находились еще: в Чилеке 200 человек пехоты, при трех орудиях; в Джан-булаке и Джюма-бязаре до 1,000, и в Нурата до 2.000 киргизов, под предводительством Садыка.

29-го числа, командующий войсками получил новое письмо от самаркандских беков, с той же просьбой не выступать из Яны-Кургана, не нарушать мира, и с тем же уверением, что условия мирного трактата будут на днях высланы; но к этому третьему письму было приложено уже семнадцать печатей беков. Самый тон письма отличался большим высокомерием. Желание выиграть время становилось более чем ясным.

Мы видели, что эмир имел достаточно времени для того, чтобы согласиться на предложенные ему условия мирного трактата и выслать их. Медлить долее значило дать время соединиться с шагрисябзцами и возможность встретить нас не 50,000 вооруженных скопищ, а 100,000, при большом числе артиллерийских орудий. Медлить долее значило дать время развиться волнению среди подданных нам туземцев; наконец, значило показать нерешительность.

В четыре часа утра, 30-го апреля, отряд, в составе 21-й роты пехоты, 16-ти орудий и 5-ти сотен казаков, численностью около 3,500 человек, выступил по самаркандской дороге.

Для охранения сообщения с Джизаком, в Яны-Кургане были оставлены две роты пехоты, два горных орудия и две сотни казаков.

Дорога в Самарканд, на протяжении первых 12-ти верст, идет перевалами, через несколько возвышенных кряжей, имеющих направление с северо-запада на юго-восток; на всем же остальном протяжении, вплоть до Мианкальской Долины, по  [203] совершенно ровной степи, на которой, кроме травы и почти голых гор, синеющих по сторонам вправо и влево, не видно более ничего.

Часов около десяти, когда авангард миновал последний перевал, отряд получил приказание остановиться, чтобы стянуть войска и обоз.

День был очень жаркий. Жажда томила всех, но не все могли ее утолить: воды на привале не было, а манерок в наших войсках не водится, хотя в Азии они положительно необходимы.

В это время прискакал к командующему войсками джигит, с известием о прибытии из Бухары посольства. Командующий войсками приказал принять его, и вскоре к месту, где расположился командующий войсками, в сопровождении десяти вооруженных, но плохо одетых бухарцев, лошади которых были навьючены небольшими кожаными сундуками с кусками канауса и с халатами, подъехал мирза Шамсутдин, который два раза был в Ташкенте: раз в качестве секретаря Мусса-бека, а другой раз в качестве вполне поверенного посланца — тот самый мирза Шамсутдин, который, уезжая в последний раз из Ташкента, уверял, так же как и Мусса-бек, что условия мирного трактата будут непременно присланы в самом непродолжительном времени.

Надо заметить, что из лиц, которых эмир посылал к командующему войсками, мирза Шамсутдин был искреннее и добропорядочнее всех.

Увидев его, командующий войсками обрадовался. К сожалению, вместо условий мирного договора, мирза, распоров одну сторону красного суконного мешка, в котором обыкновенно эмир посылает свои бумаги, вынул из него и подал командующему войсками новое письмо от эмира, объявив, что, не далее как через день, приедет настоящий посланник с утвержденными печатью эмира условиями мирного договора.

Затем он просил командующего войсками принять привезенные ему подарки и возвратиться в Яны-Курган. Командующий войсками не принял подарков и объявил мирзе Шамсутдину, что войска будут двигаться вперед до тех пор, пока он не получит утвержденных Сеид-Музафаром условий мирного договора.

Тотчас ударили подъем, и отряд продолжал дальнейшее [204] движение. Жара усиливалась с неимоверной быстротой; пот градом катился почти со всех; жажда увеличивалась все более и более. Солдаты томительно поглядывали в стороны, ища взорами признаков воды, и, чтобы скорее окончить утомительный переход, ускоряли шаг. Арбы, не поспевая за пехотой, растягивались весьма значительно в длину. В воздухе царствовала мертвая тишина, лишь по временам перерываемая то скрипом арб, то сапом и ржанием лошадей. Вдали, на скатах гор, виднелись кое-где киргизские аулы.

После трехчасового движения, отряд остановили снова. Боковые разъезды набрели на несколько мелких луж, сохранившихся от последнего дождя на глинистых жилах степи. Завидев воду, солдаты бросились к лужам и, растянувшись во весь рост на земле, начали с жадностью глотать теплую, грязную воду. Не было никакой возможности отогнать их от луж. При такой жаре и усталости везде вредно пить воду; в Азии же, где при самых нормальных условиях можно пить только речную и колодезную воду, подобная невоздержанность никогда не проходит даром.

Поднявшись со второго привала, отряд в пять часов вечера прибыл на урочище Таш-купрюк (каменный мост) и расположился на ночлег.

Это урочище получило свое название от каменного моста, перекинутого через края углубленного, довольно широкого и почти с отвесными боками оврага, по которому течет неглубокий извилистый ручей. К оврагу спускаются несколько глубоких, также с отвесными краями, балок, из которых одна, огибая полукругом южную сторону оврага примыкающую к мосту, образует несколько возвышенную с краев и углубленную в середине площадь. Сторона этой площади, примыкающая к дороге, обнесена невысокой стеной, а другие почти отвесно спускаются ко дну оврага.

Впереди моста, вправо и влево от дороги, виднелись квадратные дворики, обнесенные глиняными стенками, между которыми тянулись полосы, засеянные джинушкой (клевером); а еще левее, верстах в двух или несколько более, на продолжении оврага, среди высоких деревьев и глиняных стен, скрывался довольно большой кишлак. Дно оврага, по обеим сторонам ручья изрытое канавами, было во многих местах тоже покрыто полосами джинушки, ячменя и пшеницы. [205]

Кишлак был совершенно пуст. Ни в одной сакле не оказалось ни души: жители, собрав до последней мелочи свои пожитки, бежали в горы. Кругом, на протяжении десяти верст, не появлялось ин одного вооруженного бухарца.

Отряд, охраняемый негустою цепью ночных часовых, поставленных чуть не у самых ног солдат, разлегшихся на траве, переночевал совершенно покойно.

Утром, 1-го мая, когда отряд уже был готов продолжать движение, мирза Шамсутдин снова стал просить командующего войсками возвратиться в Яны-Курган, или, по крайней мере, дождаться на Таш-купрюке прибытия посланца от эмира. Уверяя, что условия мирного договора будут непременно присланы не позже следующего дня, он старался убедить командующего войсками, что в Самарканде нет большого сбора войск, и что на пути к Самарканду, вплоть до Зарявшана, нет ни одного вооруженного человека.

Командующий войсками не считал нужным изменять распоряжений, и отряд, выступив дальше, пройдя десять верст совершенно ровной степью, у кишлака Ак-Курган спустился в цветущую байкальскую Долину. Кишлак был оставлен жителями. Широкая поляна, расстилавшаяся между кишлаком и садами, была также пуста, но вдоль опушки садов, на дороге, по сторонам ее и на курганах, за деревьями, стояли сарбазы, пестрели массы конных сартов, виднелись бунчуки и значки.

— Что это? — спросил командующий войсками, обратясь к мирзе Шамсутдину, который все время следовал за ним.

— Не знаю, — ответил посланец, — когда я вчера ехал к вам, тут никого не было.

По мере того, как авангард подходил к садам, неприятель снимался с предварительно занятой позиции и отступал.

День был очень жаркий; знойное солнце палило безжалостно; здоровье же людей было не в особенно хорошем состоянии: вчерашняя невоздержанность солдат, пивших воду из луж, производила свои дурные последствия... Между тем, с минуты на минуты следовало ожидать начала дела.

Сады оказались негусты. Группы тополей, ореховых и вишневых деревьев, яблонь и джиры, обнесенные со всех сторон глинобитными четырехугольными стенками, беспрестанно прерывались более или менее широкими полянами травы или джинушки, над которыми возвышались насыпные курганы. [206]

Пора было сделать привал; но едва отдали приказание остановиться, как начальник джигитов, следовавших в голове авангарда, сообщал известие о переходе неприятеля в наступление.

Командующий войсками, поспешив к авангарду, приказал рассыпать вправо от дороги две роты стрелков и развернуть по сторонам ее две сотни казаков. Вместе с тем, начальник походного штаба командующего войсками, генерального штаба полковник Петрушевский, получил приказание выехать вперед для осмотра впереди лежащей местности.

Завидев развертывание нашего авангарда, мирза Шамсутдин просил позволения отъехать.

Командующий войсками отпустил его, посоветовав при этом убрать войска, чтобы избежать кровопролития и не мешать переговорам о мире.

В непродолжительном времени, после отъезда мирзы Шамсутдина, впереди послышалась ружейная пальба. Командующий войсками, думая, что пальба начата с нашей стороны, послал полковнику Петрушевскому приказание прекратить пальбу и не завязывать дела. Но полковник Петрушевский и не завязывал дела. Выехав с тридцатью казаками на полторы версты вперед, по дороге, он остановил казаков вне выстрелов бухарцев, и послал джигита сказать начальнику передовой неприятельской партии, чтобы он отступил к Зарявшану, пропустил наш отряд к этой реке, так как войны не будет, а между тем войска, в ожидании прибытия посланца для ведения переговоров о мире, который будет непременно заключен, ближе Зарявшана остановиться не могут. В ответ на такое предложение, бухарцы дали залп из ружей и двинулись вперед.

Казаки, составлявшие конвой полковника Петрушевского, ошеломленные неожиданным залпом неприятельской партии, повернули назад и оставили полковника Петрушевского на месте с одним только казаком. Пока начальник кавалерии, поскакав вслед за казаками, успел остановить ошалевших от первого выстрела казаков и возвратил их к оставленному ими месту, бухарцы продолжали стрелять, но подвигались весьма медленно.

Вскоре к полковнику Петрушевскому подоспели еще две казачьи сотни, которые тотчас же открыли огонь. Частая пальба казаков, немедленно развернувшихся по сторонам дороги, заставила неприятеля отступить, вследствие чего пальба с нашей стороны была прекращена еще прежде, чем к полковнику [207] Петрушевскому явился ординарец, с приказанием командующего войсками не завязывать дела.

Когда пальба утихла, от партии бухарцев отделился красивый, довольно полный мужчина, в безукоризненно белой чалме и в богатом атласном розовом халате — сардарь Нажмутдин-ходжа, новый посланец Сеид-Музафара. Подъехав к полковнику Петрушевскому и объявив, что он привез условия мирного договора, скрепленные подписью и печатью эмира, он просил представить его командующему войсками.

Прибытие Нажмутдина-ходжи было весьма кстати: оно дало возможность сделать войскам привал и стянуть отряд, движение которого крайне замедлялось необходимостью исправлять разрушенные отступавшими бухарцами мосты, без которых артиллерия и обоз не могли пройти через глубокие арыки, часто пересекающие дорогу.

Самый поверхностный осмотр местности, по сторонам дороги, обнаруживал намерение неприятеля встретить нас предварительно в садах, обороняя каждый шаг пути к священному городу: стены садов были весьма тщательно приведены в оборонительное положение. Судя по бойницам, пробитым на небольшой высоте от подошвы стен, надо полагать, что бухарцы думали защищать их двух-ярусным огнем: поверх зубцов и через бойницы. И если бы неприятель осуществил это намерение, то, без сомнения, наша потеря 1-го мая была бы очень значительная.

К счастью, неприятель, изменив первоначальное свое намерение, не успел осуществить и окончательно принятого. Сосредоточив свои войска на чапан-атинских высотах, он думал расстрелять нас выстрелами своих орудий, при нашем выходе из садов, где, по его расчетам, мы должны были остановиться, так как всю местность между высотами и садами бухарцы предполагали затопить устройством глубокого наводнения, но плотина, посредством которой они предполагали затопить местность по берегам Зарявшана, не могла быть готова в этот день, и потому бухарцы думали задержать быстрое приближение нашего отряда к Зарявшану переговорами. Вот причина, почему они высылали посланцев навстречу командующему войсками.

После привала, командующий войсками принял от посланного привезенные им условия мирного договора. Оказалось, что они были написаны на персидском языке, с примесью арабских слов, которых никто из переводчиков, состоявших при командующем [208] войсками, не мог перевести на русский язык. Из того же, что сумели прочесть, оказалось, что эмир прислал условия мирного трактата, переделанные по своему, а вовсе не те, которых от него ожидали.

Присылка посланца, с переделанными условиями мирного договора, служила новым доказательством, что эмир считал себя еще достаточно сильным, чтобы соглашаться на какие бы то ни было уступки, но вел переговоры с целью выиграть время, необходимое для усиления позиции в самаркандских высотах наводнением и для соединения своих войск с шагрисябзцами, которые, благодаря быстроте сбора и движения нашего отряда, не могли поспеть 1-го мая к Самарканду.

Оставалось, в свою очередь, воспользоваться переговорами для того, чтобы выиграть время, необходимое для свободного выхода наших войск из садов, построения боевого порядка и вагенбурга, и затем, пользуясь превосходством вооружения и нравственного настроения наших войск, решительно атаковать неприятеля.

Поэтому, не прерывая переговоров, командующий войсками приказал отряду подвигаться вперед до Зарявшана.

Нажмутдин-ходжа убедительно просил не двигаться далее, остановиться на том месте, где сделан войскам привал.

Командующий войсками ответил на это, что отряд остановится на Зарявшане, так как не приходится ночевать в садах, имея кругом со всех сторон многочисленного неприятеля.

Последние три или четыре версты до выхода из садов, отряд шел вперед ускоренным шагом. Командующий войсками поспешил в авангард; Нажмутдин-ходжа следовал за ним.

— Что это? — снова спросил командующий войсками, указав Нажмутдину-ходже на высоты, когда, выехав из садов, он увидел позицию бухарцев сплошь покрытою массами пехоты и конницы, и когда дым, заклубившийся после первого выстрела у дул орудий, обнаружил места расположения артиллерии.

— Ничего! — отвечал хладнокровно Нажмутдин-ходжа, — народ и войска вышли встретить вас, желая приветствовать впереди своего лучшего города.

Вслед за этим, едва голова нашего авангарда начала выходить из садов, как была атакована с правой стороны густыми массами неприятельской конницы. [209]

Командующий войсками приказал начальнику кавалерии, подполковнику Штрандману, оттеснить эти массы и отбросить их за реку.

Подполковник Штрандман, с четырьмя сотнями казаков, четырьмя орудиями облегченной конно-казачьей батареи и ракетной батареей, атаковал неприятеля, и, несмотря на анфиладный огонь бухарской артиллерии поставленной на высотах, оттеснил бухарскую конницу на левый берег реки.

Бухарцы открыли пальбу из сорока орудий, расставленных по всей линии их расположения; но вскоре прекратили ее. Только два орудия, обстреливавшие переправу через Зарявшан, продолжали стрелять, но не наносили нам никакого вреда. Жертвами этой пальбы были остатки конных масс бухарцев, отброшенных казаками за реку, которые, направляясь с фронта на высоты, попали под выстрелы своих же орудий.

Когда все части авангарда вышли из садов, командующий войсками остановил их между рукавами Зарявшана, в расстоянии полутора версты от расположения бухарцев.

Местность, по которой предстояло нам действовать в этот день, была нам совершенно неизвестна, хотя с первого взгляда казалось, что ее легко распознать.

Перед нами расстилалась широкая, каменисто-песчаная площадь, покрытая множеством рукавов Зарявшана, то мелких, со слабым течением, то глубоких, с таким быстрым стремлением воды, что малейшая неверность в выборе места для переправы могла иметь гибельные последствия.

За этой площадью виднелись топкие поля джинушки и риса, прикрытые с левой (южной) стороны густым рядом урюковых (абрикосовых) деревьев и тополей, а с правой (северной) стороны, на протяжении почти двух верст, почти совершенно открытые. За полями поднимались чапан-атинские высоты. Правая (северная) возвышенная сторона этих высот представляла пологий скат, упиравшийся высоким отвесным обрывом в левый берег Зарявшана; левая же (южная) спускалась тремя уступами, к внешней окраине садов окружающих Самарканд, и оканчивалась невысоким, но очень крутым холмом, стороны которого, обращенные к Зарявшану, были изрыты лощинами и, почти отвесными обрывами, упирались в берег реки. Глубокие лощины расходились в разные стороны и по остальным покатостям высот. В середине высот, по пологой выемке, пролегала большая дорога в Самарканд, ведущая к воротам Шейх-зинде. [210]

На вершине высот, в расстоянии версты с четвертью от подошвы их, виднелась «муллушка» (часовня) Чапана, покровителя пастухов, имя которого носят высоты.

Все высоты были сплошь покрыты густыми массами конных бухарцев, с бунчуками и значками. Вдоль подошвы и середины высот тянулась тонкая, длинная, но непрерывная линия регулярных пеших сарбазов; пространство между массами конницы и линиями пехоты было наполнено вооруженными одиночными всадниками. Покатости крутого холма близ самаркандских садов, составлявшего южную оконечность чапан-атинских высот, были покрыты непрерывной массой конницы, а вершина пестрела множеством разноцветных палаток, кругом обставленных бунчуками и значками. За деревьями, скрывавшими поля левой стороны позиции, и еще левее, через Зарявшан, вплоть до садов правой стороны реки, стояли, местами в несколько рядов, местами большими плотными массами, всадники. Такие же ряды и массы вскоре появились и справа, на всем протяжении между высотами и садами. Большая часть неприятельской артиллерии, до 20 орудий, была расположена в центре, для обстреливания большой дороги в Самарканд; по шести орудий стояли на флангах: на правом для обстреливания переправы через Зарявшан по главной дороге в Самарканд, огибающей чапан-атинские высоты с северной стороны, а на левом для обстреливания третьей дороги в город, пролегающей южнее двух первых и проходящей через южную оконечность высот, покрытую разноцветными палатками.

Пехота и артиллерия были размещены с большим пониманием относительного значения различных пунктов позиции, и вполне соответствовали качеству бухарских ружей; зато массы конницы, наполнявшей свободные пространства между расположением пехоты и артиллерии, свидетельствовали об отсутствии всякого понимания военного искусства в главном начальнике бухарских сил, располагавших свои войска на позиции, сила и крепость которой стала для нас вполне понятна только тогда, когда она сделалась нашей добычей.

Все орудия неприятеля были пристреляны на дальнее расстояние, к местам возле опушки садов правого берега Зарявшана, и только орудия малых калибров, преимущественно расположенных на флангах, могли поражать вблизи. Говорят, будто бухарцы были вполне уверены, что мы окажемся не в силах одолеть их на этой крепкой позиции. Только один какой-то дервиш, которому накануне [211] приснилось, что обрушились два минарета, красуюшиеся на мечети Тамерлана, решился предсказать старшему сыну эмира, что предстоящая битва будет иметь неблагоприятный исход для бухарских войск. За такое зловещее предсказание Ката-тюря приказал отрубить дервишу голову.

Когда наш авангард занял указанные места, командующий войсками объявил Нажмутдину-ходже, что если он желает вести дальнейшие переговоры и уверен в искренности желания эмира исполнить заявленные ему требования, то послал бы сказать бекам, командующим бухарскими войсками, чтобы они, не позже как через два часа, отвели свои войска назад и очистили высоты.

Нажмутдин-ходжа, как бы согласившись с этим, тотчас послал одного из своих приближенных сообщить бекам волю командующего войсками. Однако прошло два часа, а ответа не было. На высотах беспрерывно совершались какие-то, по-видимому вполне бесцельные, передвижения конных масс. Бухарцы, по-временам, открывали редкую ружейную и пушечную пальбу, которую, впрочем, вскоре совсем прекращали.

Нашей пехоты также не терпелось. Люди слишком достаточно устали, чтобы спокойно стоять на солнцепеке, и со своей стороны, также по-временам, отвечали на выстрелы выстрелами. Между тем весь отряд, выйдя из садов, уже успел выстроиться в боевой порядок; обоз также начал строить вагенбург.

Командующий войсками дал понять Нажмутдину-ходже, что он прикажет начать атаку.

Посланец униженно молил о пощаде, прося подождать еще несколько времени; наконец попросил позволения поехать к бекам, дав слово, через час, непременно очистить высоты.

Командующий войсками отпустил его, сказав, что он не начнет атаки и через час, если увидит, что бухарские войска начнут сходить с высот по направлению к городу.

Когда Нажмутдин-ходжа переправился чрез Зарявшан, к нему подъехали несколько бухарцев, что-то сказали, и вслед затем они, и все сопровождавшие его, помчались вскачь в разные стороны позиции неприятеля; на высотах обнаружилось большое движение; сарбазы, стоявшие у подошвы высот, были усилены подкреплениями; конные массы спустились вниз, стали ближе к пехотным сарбазам.

С южной оконечности высот также сошли довольно значительные массы с бунчуками и значками на подкрепление тех, которые [212] стояли за тополями левой стороны неприятельской позиции, и, в довершение всего, за четверть часа до окончания срока, данного Нажмутдину-ходже, по всей линии загремела канонада и ружейная пальба.

Конные массы, толпившиеся за урюковыми деревьями и тополями левой стороны позиции, раздались, и по командующему войсками был открыт огонь четырех орудий, скрытых за деревьями. Направление выстрелов было безусловно верное; пять снарядов перелетели прямо над головой командующего войсками, ударившись в землю недалеко позади и по сторонам чинов, составлявших его штаб.

Войска, горя нетерпеливым желанием сразиться, еще до отъезда Нажмутдина-ходжи на высоты порывались начать пальбу.

Начальник действовавшего отряда, военный губернатор Сыр-Дарьинской Области, генерал-майор Головачев, три раза подъезжал к командующему войсками, прося позволения начать атаку; но только тогда, когда минута в минуту окончился срок данный Нажмутдину-ходже, командующий войсками сказал: «с Богом!» и войска, открыв непрерывную пальбу, смело двинулись вперед.

В первой линии шли шесть рот 5-го и 9-го линейных батальонов, прикрытые цепью своих стрелковых рот.

На правом фланге, между ротами 9-го батальона, следовали два нарезных и два батарейных орудия; на левом, между ротами 5-го батальона, четыре батарейных орудия. Резерв правого фланга составляли три роты 3-го батальона, две стрелкового и рота авганцев.

Резерв левого фланга — три роты 4-го батальона и полурота саперов. Четыре сотни казаков с четырьмя конными орудиями и ракетной батареей остались на месте, составляя общий резерв. Обоз охраняли четыре роты 6-го батальона, два нарезных, два батарейных орудия и полсотни казаков.

Генерал Головачев лично повел войска на высоты. Стратегический ключ позиции бухарцев был на южной стороне высот, на правом фланге неприятеля, где пролегала кратчайшая дорога в Самарканд, и где находились все главные беки, начальствовавшие войсками: заставить этих беков бежать значило заставить бежать и всю бухарскую силу, отрезав ее от города, который возможно было занять в тот же день.

Но занятие Самарканда не могло входить в этот день в план командующего войсками: отряд был на ногах с четырех часов [213] утра, пройдя тридцать верст под палящим зноем средне-азиатского солнца. Пределом мечты командующего войсками, 1-го мая, было овладение высотами и принуждение неприятеля к отступлению с возможно большим нанесением ему вреда убитыми и ранеными. К тому же, местность впереди правого фланга позиции бухарцев была доступна лишь в немногих местах, по которым движение значительного числа войск могло встретить непреодолимые затруднения; да если бы эта местность и не представляла никаких затруднений для движения всего нашего отряда, то и тогда не было бы выгодно делать всеми войсками маневр, ускоряющий минуту отступления неприятеля.

Движением на стратегический ключ позиции достигалось скорейшее отступление неприятеля; для того же, чтобы нанести неприятелю возможно более чувствительный урон, необходимо было атаковать еще один из тех пунктов позиции бухарцев, где наиболее была сосредоточена пехота. Таким пунктом был центр позиции, где находилась и большая часть артиллерии.

По этим соображениям, командующий войсками приказал генералу Головачеву атаковать два пункта неприятельской позиции — правый фланг и центр.

Следуя приказанию, генерал Головачев направил войска нашего левого фланга, под начальством полковника Абрамова, на правый фланг неприятельской позиции, а сам, с ротами 9-го, 3-го и стрелкового батальонов, двинулся на центр расположения бухарцев.

Пройдя, по грудь в воде, рукава Зарявшана и потом по колена в грязи топких рисовых полей, под перекрестным огнем неприятельских пеших и конных сарбазов и всей неприятельской артиллерии, едва поддерживая перестрелку, стреляя, при усталости, с плеч впереди идущих товарищей, войска наши, с криком «ура», бросились на высоты, изумив своей отвагой многочисленного неприятеля, который считал себя недоступным к своей крепкой позиции.

Подойдя к подошве высот, роты 9-го батальона, под начальством подполковника Назарова, атаковали сарбазов и артиллерию центра, а роты 3-го и стрелкового батальонов, под начальством подполковника Баранова, устремились на левый фланг позиции бухарцев, поражавших наши войска ружейным и артиллерийским огнем с фланга. [214]

Анфиладный огонь с левого фланга позиции бухарцев вызвал атаку третьего пункта, которая была произведена второй линией.

Не огонь нашей пехоты, усталой, едва державшей в руках ружья, не огонь восьми орудий артиллерии, только часть которой с трудом переправилась через рукава Зарявшана, оставив в одном из них зарядный ящик с лошадьми, а стройность и быстрота, с которыми наши войска, преодолев все препятствия противопоставленные местностью, несмотря на перекрестный огонь, взошли на высоты — устрашили неприятеля, поколебали в нем всю его решимость и заставили, бросив 21 орудие, искать спасения в бегстве, прежде чем наша пехота успела приблизиться к нему на сотню шагов.

Полковник Абрамов взошел на высоты правого фланга неприятельской позиции одновременно с генералом Головачевым и с такой же помощью артиллерии.

Из четырех орудий нашего левого фланга, только два покровительствовали наступлению; два же остальных, не будучи в состоянии пройти через широкий арык, остались позади, продолжая пальбу, пока их не закрыли стрелки 5-го батальона.

Желая овладеть этими орудиями, неприятель бросался несколько раз в атаку на орудия, но нарезной дивизион своими выстрелами всякий раз разгонял атаковавшие его толпы.

Когда наши войска двинулись на высоты, конные массы бухарцев устремились на обоз. Большие толпы их, с криком «ур! ур!» несколько раз подскакивали к обозу на близкое расстояние, стреляли, но частые выстрелы пехоты и артиллерии, находившихся в прикрытии, заставляли их всякий раз удаляться, пока они окончательно не рассеялись.

Преследовать отступающего неприятеля, при крайней усталости войск, было невозможно; поэтому наши войска провожали отступавших одними выстрелами, пока бухарцы не скрылись за горами из вида.

Резерв из трех казачьих сотен, с четырьмя орудиями и ракетной батареей, стоял во время дела на месте; двигать его вперед, даже и заметив отступление неприятеля, было нельзя, вследствие непрерывных атак бухарцев на обоз, который стоял слишком далеко от чапан-атинских высот, почему его и нельзя было предоставить собственным силам. Но осторожность эта, как и построение боевого порядка в две линии с резервом, оказалась напрасной. [215]

В начали шестого часа, значки наших войск развевались у «муллушки» св. Чапана; в то же время прекратились и последние выстрелы.

Командующий войсками, сперва следовавший за левым флангом, видя рассеяние неприятеля, направился к войскам правого фланга. Лошади наши глубоко завязали в топях, с трудом вытаскивая ноги из грязи. Арыки попадались чуть не на каждом шагу; переезд через каждый арык был мучителен для лошадей. Лошадь сделает скачок и завязнет по колена, или упадет и опрокинется.

Проезд по высотам обнаружил, как мало вреда причинили наши выстрелы неприятелю. Трупы убитых попадались довольно редко. Зато сабли, ружья, чалмы и красные куртки встречались чуть не на каждом шагу.

Громкое «ура» приветствовало командующего войсками, когда он подъехал к войскам правого фланга, выстроившимся вокруг «муллушки» св. Чапана (В начале шестого часа, на вершине высот пал последний из бухарцев, оборонявших высоты. Фанатик забрался в муллушку св. Чапана и, несмотря на отступление бухарцев, не решился оставить муллушки. Когда рота девятого и стрелкового батальонов и авганцы подошли к муллушке, и генерал Головачев водрузил там свой значок, в муллушку вошел начальник джигитов, капитан барон фон Ренне, с целью осмотреть ее внутри. Увидев там безоружного сарта, барон Ренне, желая поставить его в более безопасное положение, сказал ему на туземном наречии: «поди сюда, любезный»; но прежде чем барон Ренне успел выговорить эти слова, фанатик швырнул в него камнем и, сделав промах, бросил еще лампадой, которая попала в лицо барона Ренне. Облитый маслом лампады, барон Ренне выскочил из муллушки, в которую тотчас бросились солдаты. Фанатик пал под ударами штыков.).

Поздравив войска правого фланга с победой и приказав стянуть их к опушке садов Самарканда, командующий войсками поехал на левый фланг.

На протяжении почти 21/2 верст валялись ружья, сабли, чалмы и куртки; попалось, быть может, с десяток лошадиных трупов, да десятка с два человеческих.

На левом фланге обстановка была несколько разнообразнее: большая палатка Шир-Али-бека и до тридцати других разноцветных палаток с обычным комфортом зажиточных бухарцев: одеялами, подушками, коврами, самоварами, чайниками, кальяном, лепешками, изюмом, урюком и фисташками, свидетельствовали о том, что беки, размышляя об обороне высот, не забывали о покое и удобствах военной стоянки; а множество книг корана [216] служили доказательством их усердия к развитию в войсках фанатизма.

Возле палаток лежали кучи халатов, галош и чигов, джинушки и ячменя, а в первой из улиц, входивших в сады, оказался целый базар разнородных предметов пищи, одежды и лакомства.

По всему этому надо думать, что неприятель, до последней минуты, не рассчитывал быть побежденным.

Поздравив с победой войска левого фланга, командующий войсками приказал расположить отряд на ночлег. Обоз со своим прикрытием остался до утра на месте вагенбурга, так как, при наступивших сумерках, было бы слишком рискованно начинать переправу.

Закатившееся за горами солнце не дало нам возможности посмотреть в этот день на Самарканд.

Потеря наша заключалась: в двух убитых, 31 раненых и семи контуженных.

Рота авганцев, действовавшая наряду с 3-м батальном и ротами стрелкового, также имела потерю, но, несмотря на то, увеличилась в своем составе: к ней присоединились авганцы, передавшиеся с бухарской стороны.

Едва к девяти часам вечера, когда знойный день сменила сырая и холодная ночь, усталый отряд расположился на ночлег в указанных местах. Так как обоз остался позади, то накормить людей было нечем.

При неимении палаток, людям пришлось спать на сырой траве, в мокрых рубахах, под мокрыми шинелями, а те, кто, во время атаки высот, не имея сил нести на себе шинели, побросали их, лишены были даже и этого сырого покрывала.

Раненых разместили кое-как в саклях, которые, по счастью, оказались в ближайших садах; но, при неимении походного лазарета с необходимым запасом лазаретных вещей, их пришлось укрывать также мокрыми шинелями.

Припоминая обстоятельства дела 1-го мая, нельзя не прийти к заключению, что командующий войсками воспользовался желанием неприятеля, переговорами задержать нас на пути к Зарявшану, чтобы, во-первых, усилить свою, без того крепкую, позицию глубоким наводнением; во-вторых, успеть соединиться с шагризябсами; в третьих, поднять дух своих войск указанием на нашу слабость, как на единственную причину нерешительности [217] движения. Во-первых, командующий войсками выиграл время, необходимое для того, чтобы отряд наш успел выстроиться в боевой порядок, а обоз в вагенбург; во-вторых, решился атаковать крепчайшую позицию, сплошь покрытую массами неприятеля, несмотря на усталость войск, едва сохранявших силы для того, чтобы только двигаться, и не имевших сил, необходимых для меткой пальбы (Выше мы упомянули, что усталость была так велика, что солдаты стреляли с плеч впереди идущих товарищей. Чтобы дать полное понятие о степени усталости солдат, приведем рассказ Искандер-хана, который с любопытством наблюдал за нашими солдатами во все время дела. Он говорит: «Следуя во второй линии, я посмотрел на одного солдата третьего батальона, который, не будучи в состоянии двигаться (хотя это было под перекрестным огнем), лег на спину и поднял кверху ноги. Солдат, заметив, что я на него пристально смотрю, думал, что я плохо о нем думаю. — «Эй, тамыр! крикнул солдат: айда вперед! я не трус, я сейчас побегу». И вслед затем солдат вскочил на ноги и побежал догонять свою роту».).

Затем, при малочисленности нашего отряда, при свойствах местности, препятствовавшей артиллерии участвовать в атаке наравне с пехотой, по нашему крайнему разумению, не следовало начинать атаку с дальнего расстояния, не обстреляв достаточно бухарцев ружейным и артиллерийским огнем.

При движении вперед для атаки трехверстной неприятельской позиции со стороны центра и правого фланга, причем также был атакован и левый фланг бухарцев, неприятель, испуганный смелостью нашего движения, отступил; но потеря была слишком незначительна для того, чтобы он почувствовал поражение.

Ничтожное количество трупов, оставшихся на высотах, лучшее доказательство тому, что, при слабом огне усталой пехоты и быстроте ее движения, небольшому числу действовавших орудий некогда было хорошенько обстрелять неприятельские массы, которые возможно было бить почти без промаха. Малое число артиллерийских снарядов, выпущенных в этом деле, служит также тому доказательством. Первоначальное расстояние, с которого пехота наша открыла пальбу, было лишь на левом фланге не более дальности выстрелов нашего ружья; на правом же фланге пехота наша вовсе лишена была возможности наносить бухарцам вред выстрелами, потому что стояла далее досягаемости нашего ружейного огня.

Когда войска были поведены в атаку, они с места бросились в штыки, не останавливаясь для того, чтобы обстрелять неприятеля; одна цепь стрелков поддерживала непроизводительную пальбу. [218]

Артиллерия осталась позади и перестала стрелять, закрытая ротами пехоты. Едва два орудия следовали вблизи ротных колонн.

Несмотря на огромные скопища неприятеля и большое число орудий, потеря наша была невелика. Огонь неприятельской артиллерии в состоянии был вывести из строя только шесть человек.

Ружейный огонь с расстояния 300 шагов был действителен, и вывел в несколько минут, пока наши роты пробежали 200 шагов обстреливаемого бухарцами пространства, 30 человек. Сабельных удара нанесено было только два.

Вот данные, для определения силы сопротивления неприятеля в деле 1-го мая и степени трудности овладения малодоступными высотами его позиции.

Все были убеждены, что неприятель отступил в город: слабое сопротивление, оказанное им в деле 1-го мая, давало повод думать, что он бережет свои силы для энергической обороны священной столицы Тамерлана.

Каково же было удивление, когда, на рассвете 2-го мая, к командующему войсками явились старшие представители духовенства и администрации города Самарканда с просьбой: принять город под свое покровительство и затем в подданство «Белого Царя». Каты-аминь, глава аксакалов, объявил командующему войсками, что жители Самарканда, страдая от своеволия эмировых беков и от деспотизма развратного эмира, с радостью ожидают прихода русских, на которых смотрят как на своих избавителей; и потому, когда разбитые войска эмира направились в город, жители заперли ворота и не пустили их, рассчитывая, что великодушный победитель не откажется защитить их и примет под свое покровительство. Глава самаркандского духовенства прибавил, что духовенство, со своей стороны, просит защитить город, которому теперь угрожает страшная месть эмира, еще так недавно казнившего 300 духовных лиц, справедливо укорявших его в беззаконии и разврате; что духовенство города Самарканда будет молить Бога как о даровании победы и славы русскому оружию, действующему на защиту угнетенных, так и о даровании здоровья и благополучия великому Белому Царю, если он не откажется принять их в число своих подданных.

Эта неожиданная просьба, с таким категорическим порицанием действий главы азиатских мусульман, казалась столь неправдоподобной, что трудно было угадать, для чего явились эти люди: с искренним ли намерением сдать город, или для того, чтобы [219] вовлечь наш отряд в какое-нибудь столкновение на выгодной для неприятеля местности.

Командующий войсками, выразив согласие на принятие Самарканда под покровительство, послал часть депутации в город с предложением, чтобы духовенство, аксакалы и почетные люди, всех племен, населяющих Самарканд, собрались впереди ближайших городских ворот для встречи войск по русскому обычаю. Глава духовенства, Казы-келян, и старший аксакал, Каты-аминь, были оставлены в лагере для сопровождения отряда.

Часов в семь утра, когда командующий войсками оканчивал осмотр раненых и пробу только что приготовленной в некоторых ротах пищи, из Самарканда прискакали два аксакала с новой просьбой поспешить вступлением в Самарканд, так как к полудню он может быть занят 20,000 шагризябсцев, приближавшихся к городу с южной стороны, где они ночевали, невдалеке от подошвы хребта Самарканд-тау.

Командующий войсками приказал ударить тревогу, и менее чем через полчаса авангард, в составе девяти рот 3-го, 9-го и стрелкового батальонов, четырех нарезных орудий и сотни казаков, вытянулся по дороге к Самарканду. 5-й и 4-й батальоны, батарейная батарея, казаки и конный дивизион, под начальством полковника Абрамова, остались на высотах, в ожидании прибытия обоза и соединения с арьергардом.

Пройдя версты полторы по дороге, пролегающей по скатам чапан-атинских высот, авангард вошел в сады и следовал на протяжении двух верст, между высоких стен, по углубленной дороге, извивающейся на пересеченной местности, с такими выгодными закрытиями, что в них могли поместиться все бухарские скопища, занимавшие накануне высоты, и встретить наш авангард убийственным огнем, не подвергаясь с нашей стороны ни малейшему вреду.

Оценивая по достоинству силу местности, как-то не верилось, чтобы она не скрывала в себе неприятеля.

Выйдя из садов, две роты стрелкового батальона беглым шагом пробежали поляну, разделявшую сады от города. Третья рота заняла ворота Шейх-Зинде; вторая следовала дальше. Полувзвод стрелков третьей роты быстро выстроился на вершине ворот Шейх-Зинде, и когда генерал Кауфман приблизился к воротам, то приветствовал его громким и дружным «ура!».

Аксакалы и старейшины священного города, стоявшие по [220] сторонам этих ворот, пав ниц, поднесли победителю хлеб-соль и повторили просьбу Казы-келяна и Каты-аминя о принятии города в подданство Белого Царя.

Путь от ворот Шейх-Зинде, через базар, до Самаркандских ворот цитадели, был уставлен по сторонам самаркандцами, встречавшими командующего войсками с такой непритворной радостью, что можно было думать, что мы вступаем в город, давным-давно бывший в семье городов нашего отечества и теперь снова в нее вступивший. Стар и млад низко кланялись, приветливо глядели и дружелюбное «аман» слышалось беспрерывно со всех сторон.

Подъехав к самаркандским воротам цитадели, командующий войсками был снова встречен дружным «ура» стрелков, поставленных на вершине ворот.

Цитадель была пуста; на всем пути, до дворца эмира, не было ни души.

Третье «ура» приветствовало командующего войсками у трона Тамерлана...

Таким образом, древнейший и знаменитейший город Средней Азии, центр мусульманства, Самарканд, гордый своей исторической славой, отворил ворота храбрым и честным нашим войскам.

Бухарские силы бежали. Трон Тамерлана был самым замечательным из наших трофеев. Кроме двадцати одного орудия, взятых на высотах, в цитадели найдено еще два орудия и большое количество снарядов, а также патронов и пороха (Число снарядов: ядер 12 ф. русских 4; 12 ф. бухарских 3,152; 36 ф. 21; 6 ф. 40; 4-х, 3-х и 2-х фунтовых фальконетных ядер 530; гранат 1/4 пуд. русских 3; 1/2 пуд. бухарских 506; бомб 1 пуд. 4; 8 пуд. 20; картечных пуль 9,700; зарядов в 51/4 ф. 162; в 5 ф. 56; патронов ружейных 30,768; пороху 101 пуд.).

Трон Тамерлана оказался правильно обтесанным куском белого мрамора с синими прожилками. На нем, со времен, Тамерлана, восседали повелители правоверных при восшествии на престол.

Дворец эмира был обобран дочиста; кроме глиняных тазов, да оконных рам с разбитыми зеркальными стеклами и нескольких табуретов и скамеек, в нем не нашлось ничего.

К вечеру прибыл в город полковник Абрамов, с главными силами и с арьергардом, которые, вместе с 9-м батальоном, были расположены на открытой площади за городом, по бухарской дороге, впереди бухарских ворот цитадели. [221]

В цитадели размещены были 3-й батальон, четыре нарезных орудия, сотня казаков и рота авганцев.

Командующий войсками, штаб и военный губернатор расположились в ханском дворце эмира.

Обоз прибывал медленно; часть его присоединилась к отряду едва 3-го числа, вечером.

Полагая, что отступление бухарских войск и занятие Самарканда образумят Сеид-Музафара, командующий войсками, приостановив дальнейшее движение войск вперед, послал эмиру письмо, в котором предлагал Бухаре мир на прежних условиях, но с добавлением требования об уступке территории самаркандского бекства, уплаты издержек похода, признания за Россией всех приобретений, сделанных в пределах Бухарского Ханства, с 1865 года.

В ожидании же ответа от эмира, жителям окрестных мест, входившим в район самаркандского бекства, были разосланы прокламации, гарантировавшие полнейшую безопасность и покой всем, кто изъявит покорность. Жители охотно повиновались. От всех окрестных кишлаков, ежедневно с утра до вечера, стали являться к командующему войсками депутации с дарами и с изъявлением покорности. Каждая депутация, по местному обычаю, предлагала в дар: корову, корзину яиц, кусок соли и несколько лепешек. Командующий войсками отдаривал представителей депутации халатами бархатными и шелковыми, смотря по значению и достоинству каждого из депутатов.

3-го числа был большой прием представителей светской и духовной администрации города Самарканда. Духовенство и аксакалы благодарили командующего войсками за милостивое принятие города под защиту Белого Царя, за доброту войск, не обнаруживавших вражды; обещали внушать народу чувства благодарности и преданности Ак-паше, прося, при этом, об освобождении жителей от натуральных повинностей, и в особенности от военной службы. Командующий войсками, одарив всех аксакалов и мулл халатами, наиболее влиятельным лицам раздал, от имени Государя, серебряные медали. Первая медаль была предложена Казы-келяну, участвовавшему в депутации, явившейся накануне в лагерь, с просьбой о занятии города. Казы-келан сконфузился, стал благодарить за честь, но вместе с тем и извиняться, что не может принять медали, а тем более носить ее, потому что народ будет на него показывать пальцами, как на отступника от предписаний корана. [222]

— «Таксыр», сказал он, наконец, командующему войсками, «прикажи мне снять голову, но избавь от медали!

— «Хорошо», отвечал ему командующий войсками, «я разрешаю тебе не носить медали на халате, снаружи; но я хочу, чтобы ты оставил ее у себя и носил на сердце, сохраняя в памяти портрет великодушного доброго Белого Царя, в державе которого находят благоденствие много миллионов мусульман; который никому не отказывает в защите, в покровительстве, в праве сохранять свою веру и исполнять свои религиозные обычаи. Не сам ли ты еще так недавно просил меня принять и Самарканд под защиту Белого Царя?»

После этого Казы-келян просил дать ему медаль, сказав, что он всегда будет носить ее на сердце.

Все другие приняли медали с благодарностью и радостью, и всегда представлялись командующему войсками в медалях.

Казы-келян, при великом представлении, показывал командующему войсками свою медаль, вынимая ее из маленького кармана, пришитого против сердца на бешмете.

Доверие к нашей силе было полное.

Народ ежедневно стекался в город из садов, куда, при известии о нашем движении, удалились семейства самаркандцев со всем своим имуществом. 3-го числа, возле самого лагеря, сарты открыли уже базар. 4-го числа, все лавки в городе были открыты и жизнь приняла свой обычный ход.

Более всех радовались нашему вступлению в Самарканд евреи и иранцы. Евреи толпами приходили в цитадель, чтобы выразить чувства радости и благодарности. Солдаты, со своей стороны, особенно дружелюбно относились к евреям. Встретив еврея, солдатик останавливал его и, взяв за веревку, которой они обыкновенно подпоясываются в бухарских владениях, говорил: «что же ты не снимаешь веревки, не надеваешь ичигов и нового халата; ведь теперь ты это можешь». Когда кто-либо из русских проезжал по еврейскому кварталу, евреи выходили на улицу и приветствиям не было конца. Дети их встречали проезжих русским «здравствуй».

Казалось, все шло отлично. Победа, одержанная на Самаркандских высотах, была торжеством и выражением силы нашего оружия, перед которым отступили многочисленные силы бухарцев, прежде чем решились вступить в рукопашный бой. Сдача Самарканда была торжеством и выражением сознания азиатцев [223] превосходства нашей цивилизации, которой они выразили добровольное желание сделаться соучастниками.

Со всех сторон, депутаты от народа спешили в ханский дворец с изъявлением покорности; войска имели время предаться отдыху, были вне всякой необходимости приводить население только что занятого знаменитого бекства в повиновение. Никто не сомневался, что экспедиция кончена одним молодецким ударом в штыки, одним сильным движением на неприступные высоты Св. Чапан-ата.

Командующий войсками был весьма доволен поведением войск, и 4-го числа отдал по войскам следующий приказ:

«Войска, собранные для действий в бухарских пределах! Внезапно поднялись вы со своих квартир, быстро собрались в Ключевом и Яны-кургане. Вы были веселы; у вас был порядок; я любовался вами.

«От Яны-Кургана, в два дня, прошли вы почти 70 верст.

«На самаркандских высотах, неприятель хотел запереть вам дорогу. Сильна была его позиция; но вас она не остановила. Под перекрестным огнем неприятеля, прошли вы болото и молодецки бросились на высоты. Неприятель бежал, оставив в ваших руках 21 орудие.

«Окружив вас со всех сторон, неприятель пытался нанести вам вред в обозе; но и тут встретил дружный отпор.

«На другой день, Самарканд отворил, вам ворота. Вы видели с какой радостью и с каким доверием встречал вас народ на улицах. Ваша сила, ваша честь победила гордых мусульман и они, без выстрела, отдали знаменитейший свой город.

«Спасибо вам, от мала до велика! Вы вели себя так как я ожидал; свято и честно исполнили вы долг и присягу Государю Императору. С такими войсками, как вы везде победа и торжество. Ура! вам, молодецкие войска!»


Генерального штаба подполковник М. Лыко.

(Продолжение следует.)


Военный сборник, № 7, Июль, 1871

ОЧЕРК ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ 1868 ГОДА В ЗАРЯВШАНСКОЙ ДОЛИНЕ
(Продолжение.)

(См. «Военный Сборник» № 5 и 6.)


III.

Утомление войск. — Невыгоды неимения палаток. — Болезненность. — Движение к Чилеку. — Дело 12-го мая; взятие Ургута. — Переговоры. — Атака. — Положение дел в половине мая. — Осмотр цитадели; распоряжения по приведению ее в оборонительное состояние. — Движение к Ката-Кургану. — Ката-Курган, сдача его и вступление туда наших войск. — Положение дел после занятия Ката-Кургана. — Движение подполковника Назарова к Кош-Купрюку. — Поездка командующего войсками в Ката-Курган. — Посольство от эмира. — Переговоры. — Заключение мнимого мира. — Тревога. — Нападение партии Садыка. — Известие о сборе шагрисябсев у Кара-Тюбе. — Поспешный отъезд командующего войсками в Самарканд. — Признаки плана эмира. — Распоряжения командующего войсками. — Признаки настроения умов в Самарканде. — Жалобы евреев. — Гвалт в еврейском квартале. — Отправление полковника Абрамова в Кара-Тюбе. — Дело 27-го мая. — Дело в садах в Самарканде. — 27-го и 28-го мая в Самарканде. — Выезд командующего войсками на встречу кара-тюбинского отряда. — Взгляд на дело при Кара-Тюбе. — Его результаты. — Значение цитадели г. Самарканда в ходе оборонительных работ. — Известие из Ката-Кургана. — Дело 27-го мая в Ката-Кургане.


Войска были сильно утомлены и нуждались в отдыхе. С полудня 2-го мая начались дожди; температура воздуха понизилась, почва размокла, грязь сделалась глубокая. В этой-то грязи, под открытым небом, стоял лагерем наш отряд. [6]

9-й батальон, который, во время дела 1-го мая, оставил свои шинели на берегу Зарявшана, первые два дня не имел чем укрыться от дождя. Больные и раненые, в первые дни, также мокли на открытом воздухе.

Два усиленных перехода в знойные дни, в связи с чрезмерной усталостью войск 1-го мая, два дня и три ночи, проведенные в лагере под дождем при резком ветре, все это вызвало в отряде сильную болезненность. У большей части людей, имевших осенью 1867 года и весной 1868 года горячку, сделался возврат. Начиная с 3-го числа, средним числом, заболевало по 50 человек в день.

К 5-му мая, в отряде были 650 человек больных, не считая слабых, не желавших отправиться в лазарет. Никакая предусмотрительность не в состоянии была предвидеть такой громадной цифры больных, и потому неудивительно, что в отряде, при неустройстве подвижного лазарета, не нашлось ни достаточного количества медикаментов, ни необходимого числа медиков и фельдшеров, ни лазаретной прислуги, ни соответствующего количества лазаретной одежды и предметов лазаретного хозяйства.

3-го мая одну из казарм сарбазов приказано было приспособить к помещению больных и раненых, а 7-го мая лазарет был уже открыт. На устройство этого лазарета было отпущено 5,000 рублей, на которые купили и изготовили все наиболее необходимое из материалов, которые можно было достать на базаре Самарканда. От каждого батальона назначено было по одному кашевару, по одному хлебопеку и по четыре рядовых, в составе лазаретной прислуги.

Вместе с тем, в видах предупреждения развития болезненности и сохранения здоровья людей, решено было воздержаться от обременения их работами по приведению цитадели в оборонительное положение. Сверх того, приказано было купить необходимое количество маты для изготовления навесов-палаток (tentes-abris); во все время ненастной погоды выдавать нижним чинам, ежедневно, по чарке спирту и, уменьшив дачу сухарей, взамен того увеличить мясную порцию.

Совокупностью этих мер удалось несколько сохранить здоровье людей. Поддержанию здоровья людей немало способствовало также, открытие сартами и евреями базара у самого лагеря, где солдаты за дешевую цену могли покупать чай и пильмени.

Из городов самаркандского района, только полунезависимые [7] Чилек и Ургут не прислали депутации. Между тем, Чилек с осени 1867 года был гнездом, откуда Омар-бек высылал беспрестанно шайки, производившие поборы с жителей джизакского района, восстанавливая их против нашей администрации. Положение Чилека вблизи дороги из Самарканда в Яны-Курган делало этот укрепленный город пунктом опасным для нашего единственного сообщения с Яны-Курганом, если там останется бухарский гарнизон.

Ургут имел также свое особое значение. Этот укрепленный город, расположенный в лощине, через которую направляется переход через Самарканд-Тау в долину Шагрисябса, был опасен по своему фланговому положению, при дальнейшем движении наших войск в долину Зарявшана, к стороне Бухары.

Командующий войсками, в видах вящщего упрочения нашего положения в долине Зарявшана, счел необходимым овладеть этими двумя непокорными городами.

6-го числа, отряд, под начальством майора фон-Штемпеля (шесть рот пехоты, две сотни казаков, ракетный дивизион и дивизион нарезной батареи) получил приказание двинуться к Чилеку для овладения им и для разрушения его укреплений, если жители его не исполнят предъявленных им требований и не изъявят покорности.

Но отряд майора фон-Штемпеля, придя, вечером 6-го числа, в Чилек, нашел его оставленным как гарнизоном, так и жителями. Вследствие этого, Штемпель, разрушив цитадель и казармы сарбазов и дав людям необходимый отдых, 7-го числа возвратился в Самарканд.

Между тем, 8-го числа, подошли в Самарканд стрелковая рота 1-го Туркестанского линейного батальона, 2-я рота Туркестанского стрелкового батальона и с ними артиллерийский парк. Войска пополнили израсходованные патроны и заряды; в то же время был пополнен и сухарный запас. Возможность заготовления провианта на месте уничтожила необходимость интендантского обоза и дала средства продовольствовать войска печеным хлебом, что также немало способствовало поддержанию здоровья войск.

9-го мая в лагере было торжество. После молебна и парада, командующий войсками, при звуках музыки горнистов, раздавал войскам георгиевские кресты.

11-го мая полковник Абрамов, с отрядом из шести рот [8] пехоты, двух сотен казаков, ракетного дивизиона и дивизиона конно-облегченной батареи, двинулся к Ургуту.

Ургут лежит в лощине, у подошвы гор Самарканд-Тау, в 32 верстах на юго-восток от Самарканда. Крепкая цитадель, обнесенная тремя прочными стенами, возвышающимися в виде ярусов одна над другой, командует городом и его окрестностями. При помощи этой цитадели, полунезависимые беки Ургута отбивали приступы войск эмира всякий раз, когда недовольный чем-либо эмир посылал свои войска для наказания жителей Ургута.

Вечером 11-го числа, остановив отряд в четырех верстах от города, полковник Абрамов отправил к правителю Ургута, Гусейн-беку, письмо командующего войсками, в котором требовалась сдача Ургута и прибытие в Самарканд Гусейн-бека для изъявления покорности. Вскоре в лагерь прибыл посланный от аксакалов с изъявлением безусловной покорности жителей русскому правительству и с просьбой остановить дальнейшее движение отряда. Полковник Абрамов объявил посланному, что он не имеет никаких враждебных намерений против жителей Ургута; но что, исполняя волю командующего войсками, он желает видеть Гусейн-бека и хочет убедить его приехать в Самарканд, для личных объяснений с командующим войсками и для установления будущих отношений жителей Ургута к русской власти.

Едва этот посланный уехал, к полковнику Абрамову явились трое новых. Поздравив полковника Абрамова с приходом, они спросили: какие угодно ему будет передать приказания жителям Ургута? Полковник Абрамов повторил сказанное первому посланному и они уехали, обещав тотчас доставить ответ. Через час посланные, действительно, возвратились и сообщили, что Гусейн-бек даст окончательный ответ вечером следующего дня. На это полковник Абрамов сказал им, что он может ждать только до утра. Посланные объявили, что если так, то Гусейн-бек будет и утром.

Между тем, Гусейн-бек, испуганный известием о движении нашего отряда, поспешно удалил из Ургута семейства всех жителей с их имуществом в горы, оставив только одних вооруженных людей, способных оборонять город.

В ночь с 11-го на 12-е число, улицы города и сады были усилены баррикадами и завалами, а стены садов приведены в оборонительное положение. Рассчитывая оттянуть время переговорами, Гусейн-бек посылал беспрерывно к полковнику Абрамову [9] новых посланных, а тем временем расставлял войска и жителей за баррикадами и завалами.

Часов около двенадцати ночи явились к полковнику Абрамову еще трое посланных, из которых один назвал себя Гусейн-беком. Полковник Абрамов уже начал с ним говорить, как с Гусейн-беком; но дело скоро объяснилось и обманщики сознались во всем. Тогда, задержав двоих из них в лагере, полковник Абрамов послал третьего в Ургут, приказав сказать Гусейн-беку, что если он не явится к нему в семь часов утра, то отряд двинется к городу. Посланный возвратился в пять часов утра и сообщил, что Гусейн-бек просит три дня сроку. При этом посланный дал заметить, что до сих пор никто еще не брал Ургута, и что если русские захотят взять город силой, то еще неизвестно, чем дело окончится. Полковник Абрамов отпустил посланных, сказав им, что он будет ждать Гусейн-бека до девяти часов утра, и что если к тому времени Гусейн-бек не приедет, то он овладеет городом.

Когда рассвело, вокруг лагеря нашего отряда виднелись неприятельские пикеты; в тылу стояла большая партия конных всадников, а впереди, в садах, большой лагерь пехоты и кавалерии, в котором, по временам, раздавались фальконетные выстрелы.

В девять часов отряд двинулся к городу, но едва успел отойти с версту, как должен был приостановиться. Гусейн-бек прислал письмо на имя командующего войсками и просил не начинать дела до получения ответа. Полковник Абрамов не принял письма и доставившим его посланным приказал сказать Гусейн-беку, что если он через полчаса не явится, то будет продолжать движение. Через полчаса посланные возвратились, но на этот раз объявили уже прямо, что Гусейн-бек не явится ни к нему, ни к командующему войсками, что теперь войска уже собраны и город готов к обороне. Ответом было приказание строить боевой порядок.

Выстроив боевой порядок, отряд продолжал движение и вскоре вступил в лощину. Версты за полторы от города, как только отряд втянулся в лощину, против правого фланга отряда стали заезжать толпы конного неприятеля. Одиночные всадники, выезжая вперед, делали выстрелы и снова удалялись в толпы. Толпы конницы, маскировавшие расположение пехоты, расставленной за баррикадами и стенками садов, также начали беспокоить отряд выстрелами и подъездами с фронта. Полковник Абрамов, остановив [10] войска, приказал дивизиону конно-облегченной батареи открыть пальбу.

Несколько удачных выстрелов конно-облегченного дивизиона разогнали конные толпы, и отряд, двинувшись вперед, скоро подошел к опушке садов. Стены опушки были густо уставлены пехотой, вооруженной небольшим числом ружей, а на дороге к городу возвышался большой завал, занятый густыми массами пешего неприятеля, вооруженного частью ружьями, частью батиками. Полковник Абрамов, поручил майору Грипенбергу выбить неприятеля из опушки и атаковать завал, а есаулу Хорошхину, с сотней уральских казаков, приказал броситься на завал с фланга. Конному дивизиону велено было открыть пальбу гранатами.

Дав конному дивизиону время обстрелять неприятеля гранатами, майор Грипенберг двинул роты своего батальона на завал.

Покровительствуемые огнем артиллерии, роты батальона Грипенберга, несмотря на многочисленность неприятеля занимавшего завал, молодецки бросились на завал, и после непродолжительного, но упорного рукопашного боя батиками и айбалтами, заставили неприятеля отступить за следующий завал. Майор Грипенберг и есаул Хорошхин, следуя впереди своих частей, в числе первых получили раны, но не оставили своих мест и повели свои части дальше.

Завалы были устроены через каждые 180 и 200 шагов. Неприятель оборонялся упорно; каждый завал удавалось брать не иначе, как после рукопашного боя. Неприятель то отступал шаг за шагом, то порывался переходить в наступление, бросаясь в батики и штыки на ротные колонны с фронта, в то время как другая часть его, обежав садами, нападала с тылу.

Арьергарду нередко приходилось выбивать неприятеля из-за тех завалов, которые были им оставлены после боя с головными частями нашего отряда. Выбитый из садов, неприятель слабо защищался в городе, несмотря на то, что улицы были заграждены сильными баррикадами.

В три часа пополудни, город и цитадель были заняты; неприятель бежал, оставив на месте до 300 трупов. Наша потеря в этот день заключалась в следующем: убитых нижних чинов 1; раненых: штаб-офицер 1, обер-офицеров 2, нижних чинов 14; сверх того ушиблено 6 нижних чинов. Из общего числа раненых и ушибленных 16 ран нанесено саблями и батиками. [11]

Разрушив цитадель и казармы сарбазов, полковник Абрамов, вечером 13-го числа, возвратился в Самарканд.

Командующий войсками, вышел навстречу отряда Абрамова, приветствовал его словом благодарности. Ургут смирился; Гусейн-бек бежал в Шагрисябс, а раис и каты-аминь, со старейшими из аксакалов, утром 14-го числа, поднесли командующему войсками хлеб-соль и изъявили безусловную покорность.

Однако положение наше было далеко не такое блестящее, как казалось сначала. Первоначальная уверенность, что кампания кончилась одним ударом, оказалась предположением. Миролюбие командующего войсками и его искреннее желание не увеличивать территории Туркестанского Края, вызвавшее предложение противнику покончить войну принятием снисходительных условий мира, не было понято эмиром и не оценено им по достоинству.

Получив известие о беспримерном в летописях азиатских народов поступке жителей Самарканда, отказавшихся защищать город и затворивших ворота перед своими разбитыми, искавшими убежища войсками, эмир в пылу гнева приказал Шир-Али-бию отрубить голову мирзе Галий-беку, приехавшему из Самарканда с этим печальным известием, и избить всех жителей Самарканда, разрушив до основания древнюю столицу Тамерлана. Он рассчитывал, что шагрисябсы успеют занять его прежде русских.

Известие о добровольной сдаче Самарканда и о быстром вступлении в него наших войск испугало эмира и произвело сильное впечатление на всю Среднюю Азию. Правоверные оплакивали потерю священного города. Эмир не мог без слез вспомнить об этой ужасной для него потере. «Лучше бы Бог лишил меня жизни, чем этого города», говорил он не раз своим приближенным.

В городах далеких от Самарканда, при известии о вступлении в него наших войск, жители бросали дневные работы и стремились в мечети и на базары молиться и толковать о том, что будет после.

Жители азиатских городов привыкли видеть у себя завоевателей; каждому городу часто случалось переходить от одного владыки к другому, но, в силу действовавших до сих пор обстоятельств, через более или менее продолжительное время, каждый город возвращался к своему прежнему повелителю. Оттого в жителях занятых нами городов, принадлежавших Бухаре и Кокану, оставалось убеждение, что они в скором времени снова сделаются подвластными эмиру и хану. Всем было известно, что [12] на недоступных высотах Чапан-ата были сосредоточены огромные силы; там же было средоточие надежд всех правоверных. Известие, что силы эти разбиты и священный город отворил ворота победителю, разрушило все надежды.

Успех казался блестящим, цель похода достигнутой, поход оконченным. Действительно, путь в Бухару был открыт; сопротивление можно было встретить самое ничтожное; разбить отступившие с самаркандских высот войска эмира, если бы они попытались где-либо встретить нас на дороге, было легко. Для этого было слишком достаточно войск. Но трудность, заключалась не в том: надо было занять пройденное пространство, утвердиться в нем, обеспечить тыл и фланги, а для этого средств не было.

Театр военных действий в 1868 году непохож на те места Средней Азии, по которым малочисленные отряды наши совершали свое победное шествие до сих пор.

Долина Зарявшана — плодородная полоса земли, шириной от 40 до 50 верст и длиной около 250. С юга она ограничена отрогом Кашгар-Давана, Самарканд-Тау, высотой около 5,000 ф. над уровнем Зарявшана, а с севера прикрыта горами Ак-Тау. Середина долины, верст на 15 по обе стороны Зарявшана, представляет непрерывную полосу садов и полей, щедро вознаграждающих труд земледельца. Вся долина по берегам Зарявшана и по скатам ограничивающих ее гор густо заселена оседлым фанатическим населением, напуганным рассказами об ужаснейшем варварстве неверных.

Для военных действий в этой долине, необходим был отряд такого состава, который бы давал возможность выделять достаточные гарнизоны для занятия главнейших укрепленных мест, лежащих на главном пути от Яны-Кургана к Самарканду, и далее расположенных у главнейших проходов через Самарканд-Тау и Ак-Тау. Отряд, сосредоточенный в Самарканде, был слишком слаб для того. Боевая сила его позволяла выделять лишь небольшие отряды для наказания непокорных, при условии немедленного возвращения в Самарканд, и была достаточна для движения лишь на два, много на три перехода вперед. Затем не оставалось ничего, даже для поддержания непрерывных сообщений с Яны-Курганом и Ташкентом. Между тем, с занятием Самарканда мы имели не одного, а двух врагов: одного в лице эмира, а другого в лице самовластно управлявшего Шагрисябсем бека Джура-бия, способного вывести в поле до 30,000 энергических, [13] метко стреляющих горных жителей, способных пользоваться местностью и вступать в рукопашный бой с тем неудовлетворительным оружием, какое у кого есть.

Поражение бухарских войск на самаркандских высотах, добровольная сдача Самарканда, просившего защиты от деспотизма эмира, пример великодушия, явленного жителям Самарканда, в два дня спокойно занявших оставленные жилища и предавшихся своим обычным занятиям с полною верою в безопасность, все это имело вид такого убедительного доказательства силы нашего оружия и нравственного значения, что командующий войсками полагал, что эмир, лишенный средств заградить путь к последнему своему убежищу — Бухаре, примет предложенные ему условия мира с чувством живейшей признательности. В таком предположении убеждали командующего войсками все первоначальные сведения, полученные в первые дни занятия Самарканда из Бухары. Носились слухи, что эмир, после поражения его войск на самаркандских высотах, не был принят в Бухаре; что, взволнованный неприятным известием, народ убил эмира, и что эмиром избран его старший сын или племянник и прочее. Вышло иначе. Оправившись от паники, эмир считал себя еще в силах продолжать борьбу, и в короткое время успел противопоставить командующему войсками такие средства обороны, что хотя они и были уничтожены искусным образом действий командующего войсками, неутомимостью и геройским самоотвержением войск, но не без некоторой доли счастья.

На письмо с предложением мирных условий эмир не отвечал; одному из двух иранцев, посланных с письмом, он приказал отрубить голову, другого бросить в яму. Мирное предложение командующего войсками, остановка войск в Самарканде, немедленное возвращение отрядов из Чилека и Ургута в Самарканд — были объяснены народу, как доказательство нашей слабости. Болезненность войск давала тоже повод для убеждения в том народа.

Сеид-Музафар воспользовался данным ему, для ответа на мирное предложение, временем, и для большего выиграния его, как увидим впоследствии, начал даже переговоры. Рассчитывая на помощь жителей Самарканда, он послал прощение им и всем жителям окрестных кишлаков, изъявивших уже покорность, если они поймут свой грех и вооружатся против неверных. Зарявшанская долина стала мало по малу наводняться фанатическими [14] проповедниками войны за веру. Настоящая борьба только что начиналась.

12-го числа, командующий войсками, осмотрев весь город и ближайшие окрестности, объехав кругом вдоль наружной стены цитадели, сделал подробное указание работ для приведения ее в состояние удобное для обороны. С 13-го мая, ежедневно наряжал утром и вечером по 500 человек на инженерные работы в цитадели. В видах усиления средств артиллерийской работы, начальник артиллерии приказал к двум 1/2-пудовым мортирам, бывшим при отряде, приготовить заряды и принадлежность, назначил к ним прислугу из парковых артиллеристов, дал таблицу углов возвышения. Лучшие из бухарских орудий приказано было положить на более подвижные и легкие лафеты, подобрать к ним более подходящие ядра и картечь, приготовить заряды; кроме того, назначен из парковых артиллеристов кадр прислуги. Так как и для этих орудий не было ни подъемных винтов, ни подушек, то приказано было приготовить подушки.

13-го мая, для обсуждения дальнейших действий, командующий войсками созвал на совещание всех наличных генералов и наиболее опытных, бывалых в прежних походах, штаб-офицеров. Боевая сила отряда к этому дню состояла из 25-ти рот пехоты и саперов, пяти сотен казаков, шестнадцати орудий и шести ракетных станков. Но роты и сотни имели немногим более половины своего штатного состава. На лицо, в этот день, было, вместо 5,000, 2,600 штыков и, вместо, 650, 450 шашек, т.е., несмотря на усиление отряда двумя ротами, прибывшими 5-го числа, количество штыков было такое же, как и 1-го мая.

Прежде открытия совещания, были прочитаны две записки, из которых в одной, с надлежащей полнотой и откровенностью, был высказан ход переговоров с эмиром и меры, принятые командующим войсками по приезде в Ташкент, для устранения необходимости вооруженного столкновения с Бухарой; обстоятельства, вызвавшие поход и необходимость заставить эмира во что бы то ни стало просить мира и принять предложенные ему условия; в другой, служившей дополнением к первой, был изложен ход военных действий и подробно разобраны выгоды и недостатки каждой из политических и военных комбинаций, могущих представиться в близком будущем. Затем, на обсуждение чинов, собранных на совещание, был предложен вопрос: что делать? оставаться ли в Самарканде, заняв предварительно Ката-Курган, или, по занятии [15] Ката-Кургана, двигаться вперед до тех пор, пока не будут уничтожены все средства, какими обладал еще эмир, продолжавший сопротивление? Выдвинуться на два перехода вперед по дороге к Бухаре и занять Ката-Курган было необходимо для прикрытия изъявивших покорность жителей Мианкальской Долины от произвола бухарских властей и удержания их в повиновении. Этого никто не мог отрицать; но относительно дальнейшего движения от Ката-Кургана мнения разделились. Многие, из привыкших к легкости побед в Средней Азии, считали лучшим средством для достижения прочного мира возможно-дальнейшее движение вглубь Мианкальской Долины, предполагая даже возможность занять Бухару с отрядом того состава, какой был в Самарканде; другие считали рискованным даже движение к Ката-Кургану, указывая на затруднительное положение, в которое может быть поставлен отряд, разделенный на две части, отстоящие на 65 верст одна от другой.

Вполне соглашаясь с последними, командующей войсками все-таки находил необходимым занять немедленно Ката-Курган. В день окончания срока, данного эмиру для принятия выраженных в письме из Самарканда условий мира, отряд, в составе 131/2 рот пехоты, трех сотен казаков и двенадцати орудий (три роты стрелкового батальона, стрелковая рота 1-го батальона, полурота саперов), снабженный десятидневным запасом сухарей, патронами по 100 на ружье и полным комплектом зарядов на орудие, под личным начальством военного губернатора Сыр-Дарьинской Области, генерал-майора Головачева, получил приказание выступить к Ката-Кургану. В отряде было 1,500 штыков и 270 шашек. Для поднятия тяжестей отряда назначено было по три, а для больных по одной арбе на роту.

В Самарканде остались одиннадцать рот 5-го, 6-го и 9-го батальонов, батарейная батарея, ракетная батарея и две сотни казаков, что составляло всего около 1,200 штыков, 220 шашек и 8 орудий.

Ката-Курган незначительный город, весь утопающий в садах, с небольшой цитаделью, обнесенной высокой стеной. Цитадель командует как городом, так и ближайшими его окрестностями.

Генерал Головачев, выступив из Самарканда на рассвете 16-го мая, на пути к Ката-Кургану не встретил нигде сопротивления. Аксакалы всех попутных кишлаков приветствовали его хлебом-солью. 17-го числа, когда отряд, не доходя 11-ти верст [16] до Ката-Кургана, приближался к месту, избранному для ночлега, к генералу Головачеву явились аксакалы Ката-Кургана с выражением покорности и готовности сдать город. Они объявили, что гарнизон Ката-Кургана еще утром отступил к Кермине, куда выехал также и главный начальник войск и всего окрестного населения, Омар-бек. Таким образом, вместо дела с войсками эмира, утром 18-го числа генерал Головачев вступил в Ката-Курган. Аксакалы встретили его с хлебом-солью, жители толпами стекались на улицы, по которым он ехал во главе отряда, приветствуя его и войска, по-видимому, с полной искренностью и чувством безусловной признательности.

19-го мая к генералу Головачеву явились с изъявлением покорности аксакалы небольшого города Пенд-Шамбе, стоящего в 18-ти верстах впереди Ката-Кургана, а также аксакалы большей части кишлаков ката-курганского района. В городе было так тихо, так покойно, жители с таким доверием относились к нам, что генерал Головачев, первоначально поместившийся в цитадели (занятой тремя ротами стрелкового батальона; остальная часть отряда была поставлена лагерем за городом на бухарской дороге), вскоре расположился в прекрасном саду эмира и занялся приемом депутации окрестных кишлаков и раздачей почетных халатов. Жители рассказывали, что эмир бежал из Кермине и что многочисленные его войска также выступили оттуда.

Казалось, все было хорошо. Тем не менее, доверяться жителями было нельзя. С занятием Ката-Кургана, положение наше не улучшилось. Добровольная сдача этого города и выступление из него эмировых войск было делом расчета; симпатия же и покорность жителей — обман.

По уходе наших отрядов из Чилека и Ургута, беки, оставившие их, возвратились туда, тайно управляли населением и составляли шайки для действия на наших сообщениях. 15-го мая, новый чилекский бек, Абдул-Гафар, с многочисленной шайкой направился к Кош-Купрюку, для действия на путь нашего сообщения с Яны-Курганом.

Вследствие этого, 16-го мая, для поддержки прикрытия ожидаемого из Яны-Кургана транспорта и для рассеяния шайки Абдул-Гафара был послан к Кош-Купрюку подполковник Назаров, с двумя ротами пехоты, сотней казаков и двумя ракетными станками. Абдул-Гафар, узнав о высылке против него отряда, тотчас скрылся, распустив слух, что уехал через Ургут в [17] Шагрисябс, а подполковник Назаров, 18-го числа, возвратился в Самарканд.

По получении донесения о сдаче Ката-Кургана, командующий войсками отправил туда транспорт с провиантом, уксусом и патронами. 20-го числа, утром, он, с частью штаба и с конвоем, поехал туда сам. Аксакалы попутных кишлаков, а местами и небольшое число жителей возвратившихся в дома, встречали командующего войсками хлебом-солью; но кишлаки были довольно пусты.

21-го мая, командующий войсками въехал в Ката-Курган, встреченный генералом Головачевым, несколькими сотнями казаков, жителями и аксакалами Ката-Кургана, поднесшими хлеб-соль, и послами, поднесшими письмо от эмира с условиями мирного договора.

— «Давно бы пора», — сказал командующий войсками, когда увидел послов.

— «Молим Бога за ваше здоровье», — ответили послы низко кланяясь и поднося зашитые в канаусовом мешке документы.

Командующий войсками направился прямо в лагерь. Лагерь нашего отряда стоял за городом, вправо от бухарской дороги, на совершенно ровной песчаной площади крутого и высокого левого берега реки Нурпая, опоясывающей западную сторону садов Ката-Кургана. Жаркий, удушливый воздух, знойное солнце царили там постоянно, расслабляя организм людей, доводя их до бессилия физического и морального. Когда командующий войсками объезжал ряды выстроившихся у палаток солдат, невозможно было не заметить болезненного их вида. Число больных и ежедневно заболевавших было немалое. Чтобы утешить солдат, командующий войсками, указывая на сопровождавших его послов, объявлял, что неприятель просит мира.

Командующий войсками поместился в эмировом саду, который на это время сделался лагерем офицеров, составлявших штаб командующего войсками и военного губернатора.

Переговоры начались с послами в тот же день. Эмир соглашался на заключение мирного договора, но прислал лишь тот подписанный им трактат, которого командующий войсками тщетно ожидал в течение шести месяцев в Ташкенте. Условия, предложенные ему по вступлении в Самарканд он считал для себя тяжелыми. Но командующий войсками усилил требования. Послам предложено было согласиться на одно из двух: или взять [18] обратно Самарканд с Ката-Курганом и всем занятым, по выходе войск из Яны-Кургана, пространством, за уплату, в восьмилетний срок, контрибуции в 1,150,000 тилли; или уплатить издержки похода и признать за Россией все завоеванные с 1865 года части Бухарского Ханства, по хребет Самарканд-тау, Ката-Курган, до западной оконечности хребта Нуратанын-тау и далее до Букан-тауских гор и низовий Яны-Дарьи. 23-го мая переговоры окончились. Послы согласились на последнее, но просили десять дней срока, необходимого для предъявления эмиру принятых условий и для сбора части контрибуции. Командующий войсками дал им этот срок, с обязательством не возобновлять военных действий до 2-го июня. Один из послов просил позволения поехать в Кермине, для утверждения заключенного договора печатью эмира, для получения и привоза части контрибуции; другой, чтобы вполне уверить командующего войсками в искренности намерений эмира, просил позволения остаться в Ката-Кургане; но не прошло и часа времени после отъезда первого посла, как обман стал обнаруживаться: в лагере ударили тревогу. Шайка киргизов, под предводительством Садыка, бросилась на верблюдов, принадлежавших маркитантам нашего отряда, и успела захватить наиболее удалившихся от лагеря. Казаки 10-й оренбургской сотни, стоявшие в этот день на пикете, впереди лагеря, поддержанные 6-й оренбургской сотней, бросились за барантачами, нагнали их и отбили захваченных верблюдов. Вслед за казаками двинулся и генерал Головачев; но, пройдя восемь верст и убедясь в поспешном отступлении неприятеля, численностью около 6,000, генерал Головачев возвратился в лагерь.

Посол, оставшийся в Ката-Кургане, уверял, что Садык сделал нападение, вероятно, по незнанию о результате переговоров, тогда как посол, поехавший в Кермине во время нападения, был в шайке Садыка.

В этот же день, вечером, было получено известие, что в двадцати семи верстах от Самарканда, у кишлака Кара-тюбе, лежащего на северном скате Самарканд-тау, у входа в ущелье, ведущее к Шагрисябсу, собираются многочисленные скопища шагрисябсев. План эмира обнаружился; очевидно было, что, понимая важность значения занятой нами части долины Зарявшана, эмир напрягал всевозможные усилия удержать ее в своем владении, заставив наши войска отступить; очевидно стало, что он или готовит одновременное нападение на Ката-Курган и [19] Самарканд всеми вооруженными средствами Бухары, Китаба, Шагрясябса и жителей Нанкальской Долины, или задумал что-нибудь иное, что могли обнаружить лишь обстоятельства. Необходимо было действовать решительно, успеть разбить неприятеля на всех пунктах его атак; стало очевидно, что предупредительная покорность жителей Ката-Кургана, Пендшамбе, очищение Ката-Кургана войсками эмира — все это было исполнено по заранее обдуманному плану, с целью выиграть необходимое время.

Более всего беспокоило командующего войсками сильное развитие болезненности в войсках. Эпидемия возвратной горячки не прекращалась в Самарканде и развивалась в Ката-Кургане. К 23-му числу, в Ката-Кургане был уже лазарет с 100 человек больных не считая околодочных, не оставлявших ружья. Между тем, предстояли усиленные переходы в невыносимо знойные дни.

Сделав распоряжение об отправлении двух рот пехоты, саперов, роты пеших авганцев и арб, прибывших с провиантом в Самарканд, и приказав генералу Головачеву, в случае нападения неприятеля на Ката-Курган, действовать оборонительно, отбивая лишь его нападения и не преследуя далее одного перехода, командующий войсками, под прикрытием двух казачьих сотен, на рассвете 24-го числа, выступил из Ката-Кургана и вечером того же дня прибыл в Самарканд.

В Самарканде, по-видимому все было покойно; но офицерам, часто посещавшим большой базар в городе, нельзя было не заметить, что приветливости в жителях стало далеко менее, чем в первые дни после занятия Самарканда; зато внимательность и приветливость иранцев и евреев удвоились. Депутаций также никаких ни откуда не являлось. Тишина в городе была поразительная; движения заметно было меньше.

25-го мая, все офицеры, бывшие в Самарканде, праздновали день именин командующего войсками. День этот прошел весьма оживленно. Тронный двор во дворце эмира был убран зеленью; колонны возвышенной галереи, идущей вокруг двора, обвиты гирляндами зелени; каменные ворота и ниша над троном Тамерлана украшены разноцветными флагами. На этом дворе, в полдень, был дан обед нижним чинам, кавалерам знака отличия военного ордена. Хор песенников и горнистов гремели во все время обеда кавалеров. Нижние чины пили за здоровье командующего войсками, командующий войсками и офицеры — за здоровье всех нижних чинов отряда и кавалеров. [20]

После обеда нижних чинов, на крыше дворца обедали командующий войсками и офицеры. Обед окончился великолепным фейерверком. Жители Самарканда, с крыш своих сакель, в первый раз могли любоваться зрелищем фейерверка и удивляться искусству северных людей.

С вечера 26-го числа, происки эмира в Самарканде и действия фанатических ходжей стали сказываться заметнее, несмотря на тишину, царствовавшую в городе, несмотря на предупредительную покорность аксакалов, с удивительной точностью и скоростью исполнявших всякое предъявленное им требование, как бы оно мало не было. Кажется, никто лучше сартов не в состоянии действовать так единодушно, когда надо усыпить бдительность и внимание противника; кажется, никто не в состоянии так искусно скрывать приготовления к восстанию.

Еще с утра, в этот день, являлись во дворец эмира евреи, донося, что сарты собираются их перерезать; между тем, солдаты и офицеры, ходившие и ездившие по городу, не замечали в нем ни малейших признаков какого-либо движения. В сумерки евреи стали прибегать в цитадель уже партиями, по нескольку человек, все с тем же показанием. Не было никаких оснований верить им, несмотря на испуганный вид и особую таинственность, с которой они проникали после зари в цитадель. Взошла луна, вечер был великолепный. Командующий войсками и многие из офицеров пили чай на крыше дворца, любуясь прекрасным видом, который представляет Самарканд, если смотреть на его сады и мечети с высоты ханского дворца. Вдруг, в стороне еврейского квартала, послышался шум, гвалт. Что-то необыкновенное происходило в этом месте. Для разузнания в чем дело, послали в еврейский квартал преданного нам волонтера из мусульман и двух джигитов. Они проехали по всему городу до еврейского квартала и обратно совершенно свободно. В еврейском квартале все было тихо, и только за углом одного дома им удалось приметить притаившегося вооруженного сарта, которого схватить им было тем легче, что он оказался раненый. Они провезли его по улицам города и никто не поспешил на его выручку. Когда его представили командующему войсками и явился аксакал той части города, к которой принадлежал раненый сарт, аксакал объявил, что это вор, которого не раз уже ловили жители и жестоко наказывали. Командующий войсками приказал аксакалу допросить вора, но запретил употреблять те истязания, без которых [21] туземные власти не привыкли делать допросов. Конечно, у пойманного ничего не выпытали. Командующий войсками действовал осторожно, как бы не замечая того, что делалось вокруг. Аксакалам, конечно, он не верил, но обнаруживать недоверия было не время. Известия о сборе шагрисябсев у Кара-тюбе подтвердились; необходимо было рассеять их как можно скорее. Каждая победа облегчала успех выхода из трудного положения.

В ночь с 26-го на 27-е число, полковник Абрамов получил приказание немедленно выступить против шагрисябсев, разбить их и возвратиться в Самарканд.

Полковник Абрамов, с отрядом из восьми рот 5-го и 9-го батальонов, трех сотен казаков сборной, 1-й уральской и 11-й оренбургской, всего в составе 850 штыков, 240 шашек и шести батарейных орудий, выступил в Кара-тюбе в три часа утра. Не сделав ни одного привала, отряд быстро подвигался вперед, и в одиннадцать часов утра был уже в шести верстах от кишлака Кара-тюбе, где на большом расстоянии, по покатостям пологих спусков гор, бродили шайки конного неприятеля.

Усталый отряд растянулся на довольно большое расстояние; казаки, следовавшие, под начальством полковника Пистолькорса, в голове колонны, значительно были впереди пехоты и артиллерии, которая во многих местах с трудом поднималась в горы.

По всему заметно было, что шайки неприятеля, бродившие впереди Кара-тюбе, не занимали этой позиции с целью вступить на ней в дело. Полковник Абрамов поручил полковнику Пистолькорсу атаковать казаками ближайшую к отряду шайку конных шагрисябсев; сам же с ротами 5-го батальона подвигался вперед вдоль по дороге, а роты 9-го батальона, имея застрельщиков впереди, следовали вправо от дороги по скатам гор.

Полковник Пистолькорс, с 240 казаками, атаковал неприятеля и заставил его отступить, с потерей многих убитыми и ранеными. Шайки, бродившие по сторонам, отходили назад. Но когда полковник Пистолькорс прошел версты полторы за кишлак Кара-тюбе и удалился от пехоты, из ущелья и для ближайших лощин стали выезжать огромные массы конных шагрисябсев, и атаковали казаков со всех сторон. Полковник Пистолькорс, в ожидании поддержки, спешил казаков и ружейным огнем отбивал ряд многочисленных атак шагрисябсев, соединившихся в одну сплошную массу и наседавших на казаков с фронта, в то [22] время как пехота, засев за большими камнями покатостей гор, поражала их выстрелами с флангов.

К счастью, огонь неприятельской пехоты был недействителен. Из казаков три человека получили тяжелые раны, два легкие, да убит волонтер из мусульман, состоявший ординарцем при полковнике Пистолькорсе.

Полковник Абрамов, прибыв в Кара-тюбе, расположил 5-й и вскоре подошедший к Кара-тюбе и 9-й батальон на небольшом кургане, которым командовали окрестные высоты. Заметив отсюда затруднительное положение полковника Пистолькорса, полковник Абрамов послал для поддержки казаков роту 9-го батальона и, вслед за тем, свел и остальные роты обоих батальонов к берегу речки, где роты менее терпели от выстрелов неприятеля с высот и могли с большим удобством расположиться бивуаком. Когда стемнело и пальба прекратилась, отряд спокойно переночевал; неприятель его не тревожил. Серьезного дела не было, но убитых и раненых у нас было до 25-ти человек от перестрелки с засевшими в камнях шагрисябсев. Вечером Пистолькорс присоединился к отряду.

Баба-бий-бек, начальствовавший в этот день конными и пешими шагрисябсами, приняв присоединение казаков к пехоте, расположившейся бивуаком на берегу Кара-тюбе, за отступление, вообразил себя победителем, и послал сказать самаркандцам что Абрамов разбит, отступает и что им остается, выйдя навстречу нашему отряду, не впустить его в город, довершив окончательное его поражение.

Утром 28-го числа, неприятель не показывался. Полковник Абрамов, послав командующему войсками донесение об отступлении шагрисябсев и просьбу о высылке навстречу отряда необходимого числа арб для поднятия раненых, счел за лучшее возвратиться в Самарканд имея в виду, что, в случае, если неприятель не отступил, а только скрылся в ущелье и выйдет из него в густых массах пехоты и конницы, остановиться на удобной позиции, разбить его наголову и преследовать до ущелья.

В шесть часов утра, отряд вытянулся и начал отходить по направлению к Самарканду.

Баба-бек, узнав о движении нашего отряда к Самарканду, дебушировал из ущелья и, не соединяя шагрисябсев в массы, провожал отряд выстрелами рассыпанной по местности пехоты и небольшими шайками конницы, которые, однако, держались так [23] далеко от нашего арьергарда, что выстрелы их не наносили отряду никакого вреда. При этом условии останавливать отряд для действия по рассыпанному неприятелю не было никакой существенной выгоды, почему полковник Абрамов продолжал движение безостановочно.

В одиннадцать часов утра, не доходя до самаркандских садов, когда авангард отряда подошел к глубокой балке, шагах в 200 окружающей опушку садов Самарканда, он был встречен огнем вооруженных жителей Самарканда и соединившихся с ними, для заграждения нашему отряду входа в Самарканд, шаек наймонов, кипчаков и кара-калпаков, участвовавших накануне вместе с шагрисябсами при атаке наших казаков, впереди Кара-тюбе. Мост через балку был сломан; у самого входа в сады на дороге устроена баррикада; дорога и опушка садов была заняты густыми массами неожиданного неприятеля. Немедленно под прикрытием огня стрелков, рассыпанных по краю оврага, мост был исправлен и роты 5-го батальона, поддержанные казаками, атаковали толпы мятежных самаркандцев, найманов, кипчаков и кара-калпаков. После упорного, хотя непродолжительного дела, вход в город был открыт, а неприятель рассеялся. Наша потеря в этот день заключалась в восьми раненых; мятежники потеряли до 200 человек раненых и убитых.

27-го числа, когда полковник Абрамов выступил в Кара-тюбе, в Самарканде остались 4 роты 6-го батальона, в составе около 450 человек, 90 человек саперов и 15 казаков. В городе было тихо и покойно; торговля и движение по улицам приводили к самому успокоительному заключению о настроении умов жителей. Вечером было также тихо; все смеялись над вчерашним беспокойством евреев. Часов в восемь вечера разнесся слух, что Абрамов разбит. Известие это приписывали какому-то джигиту, будто бы приехавшему из Кара-тюбе. Стали разыскивать джигита, но его не нашли. Надо полагать, что слух ходил между самаркандцами, после того как им сообщили о присоединении казаков к пехоте, расположившейся бивуаком.

Ночью было также тихо и спокойно. Между тем, самаркандцы, поверив, что наш отряд действительно разбит Баба-бий-беком, решились заградить ему путь в город, всю ночь усиленно работали и сделали все приготовления к тому, чтобы устроить побольше баррикад в садах по шагрисябской дороге. Утром 28-го числа, евреи снова стали бегать в цитадель с жалобой на [24] злобные намерения сартов; но полковник Петрушевский, объехав город и базар с пятью казаками, не заметил ничего. Сарты, зная близость его к командующему войсками, встречали его особенно почтительно: кланяясь, брали себя за бороду и прикладывали обе руки к животу.

Часу в десятом утра, 28-го числа, командующий войсками получил краткое донесение полковника Абрамова об отступление неприятеля и просьбу о присылке арб для поднятия части убитых и раненых, которых, за недостатком арб, солдаты несли на руках. Покуда собрали арбачей и обоз успел вытянуться под прикрытием одной роты 6-го батальона, прошло около двух часов; командующий войсками, желая встретить и поблагодарить кара-тюбинский отряд за движение и дело с неприятелем, около одиннадцати часов поехал со штабом и с конвоем из 15 казаков по шагрисябской дороге, вслед за арбами. В это время, как раз началось дело в садах, но выстрелов не было слышно и командующий войсками только потому и не очутился среди вооруженных шаек самаркандцев, найманов и кара-калпаков, что арбы двигались слишком медленно. Надо было остановиться, почему командующий войсками прождал около получаса у последней мечети, стоящей в цитадели недалеко от шагрисябских ворот, за которыми начинается широкий пояс садов, окружающих Самарканд. Затем, проезжая по улицам цитадели, города и, наконец, по самой шагрисябской дороге, командующий войсками останавливался возле каждой из лавок и мастерских, где только видел значительную толпу сартов, спокойно занимавшихся своим делом, и, отвечая на их поклоны, объявлял, что он едет встречать отряд победоносных своих войск, которых послал разбить и рассеять шайки шагрисябсев, намеревавшихся нарушить их мирный труд и прервать их мирные занятия. Сарты почтительно кланялись, брали себя за бороды, прикладывали руки к животам, отвечая, что весьма благодарны за такую милость; очень рады, что Бог послал им такого доброго генерала; молят и будут молить Бога за здоровье Белого Царя и его самого, и желают ему и войскам его счастья и благополучия.

Около двенадцати часов, не доезжая на полторы версты до выхода из садов, на одном из перекрестков шагрисябской дороги и поперечного переулка, мимо командующего войсками вдруг проскакали два вооруженных с ног до головы сарта; они стояли в переулке и бросились, испуганные неожиданным появлением на [25] дороге русских. Их приказано было поймать. Несколько джигитов и казаков бросились за ними в погоню, а командующий войсками продолжал ехать дальше. Послышались выстрелы; еще через полверсты далее, к командующему войсками явились полковник Пистолькорс и майор Грипенберг, которые, к крайнему удивлению его доложили, что в садах только что окончилось дело с жителями Самарканда, и что арбы так загородили дорогу, что проехать вперед нет никакой возможности.

— «Некоторое недоразумение», — сказал командующий войсками, обращаясь к коканскому посланнику, и повернул коня назад.

Только на обратном пути, присматриваясь к стенам, заметили, что через каждые 150-200 шагов, в стенах были выдолблены пазы для баррикад.

Когда командующий войсками возвратился в цитадель, там уже было известно, что в городе все лавки заперты, что в еврейском квартале и в кварталах ближайших к базару каракалпаки, возвращавшиеся из садов по домам, открыли баранту. Немедленно были приняты меры к успокоению города. Для охранения имущества жителей и товаров на базаре была поставлена рота пехоты. В городе заметно опустело. Жители разбежались и скрылись в садах. Командующий войсками приказал собрать аксакалов и мулл. Все, конечно, явились, как ни в чем неповинные. Когда командующий войсками окончил гневную речь и угрозы, с которыми он обратился к ним, упрекам их в неискренности и в неблагодарности за то великодушие, которое им оказано принятием города под высокое покровительство Белого Царя, они имели вид ничего не знавших, ничего не подозревавших и, поистине, крайне удивленных всем, что слышат о действиях самаркандцев. Они уверяли командующего войсками, что наши войска были встречены в садах не самаркандцами, а каракалпаками, найманами и другими ворами; что самаркандцы, напротив, весьма понимают и высоко ценят оказанную им милость, за которую будут всегда молить Бога о даровании командующему войсками и Белому Царю счастья и благополучия. Остальное время дня и вечером в городе царствовала мертвая тишина.

Дело при Кара-тюбе, утомительное для отряда, не имело тех последствий, каких от него ожидал командующий войсками. Неприятель первый прекратил пальбу, скрылся, что и дало считать дело победой. Но у Кара-тюбе шагрисябсев осталось столько же, сколько там было и до посылки туда отряда. Между тем, [26] возвращение отряда в Самарканд дало неприятелю новый повод думать, что мы не безусловно сильны, и облегчало успех поднятия против нас населения Мианкальской Долины. Это же дело обнаружило, что симпатии к нам жителей Самарканда и благодарность за охранение города от гнева эмира далеко не так велики, как мы предполагали после дела на самаркандских высотах и вступления в Самарканд.

Характеристический признак хорошей победы, одержанной в Средней Азии, тот, что после победы на весьма значительное число верст кругом не сыщешь ни одного вооруженного.

Со второй половины мая, мы были в положении обороняющегося, а не наступающего. Задача наша заключалась уже в том, чтобы только удержать за собой добровольно сдавшиеся, но враждебные нам города Самарканд и Ката-Курган. Неприятель на нас наступал; мы оборонялись, хотя оборонялись активно.

При таком положении дел, цитадель города Самарканда приобретала для нас весьма важное значение; ей предстояло быть главнейшим нашим опорным пунктом в долине Зарявшана. Укрепить ее и приспособить к упорной обороне, к возможно выгоднейшему употреблению при обороне войск, было делом насущной необходимости. Мы уже говорили, что, еще с 13-го числа, в цитадели Самарканда начались инженерные работы, на которые сперва, ежедневно, высылали по 500 человек. Но с выступлением, 16-го числа, половины всего действовавшего отряда к Ката-Кургану, необходимость высылать роты для конвоирования транспортов в Ката-Курган и Яны-Курган, необходимость назначить саперных и инженерного офицера в состав ката-курганского отряда, который, по первоначальным предположениям, должен был штурмовать Ката-Курган, если бы он не сдался добровольно; наконец необходимость послать отряд в Кара-тюбе, все это вместе, весьма естественно, лишило всякой возможности выделять из наличного числа войск, оставшихся в Самарканде, для исполнения работ предположенных в такой обширной цитадели, какова цитадель города Самарканда, имеющая 21/2 версты в окружности, потребного числа рабочих и руководителей ими. Вследствие того, ежедневный наряд на работы не превышал 100 человек, а иногда был и несравненно менее; многие инженерные работы, предположенные командующим войсками, к 28-му числу, были не только не окончены, но даже и не начаты. К тому же опасение преждевременно вызвать волнение в жителях Самарканда воздержало командующего войсками от таких [27] распоряжений по приведению цитадели в состояние удобное для обороны, которые сопряжены были с ущербом для жителей, как, например: очистка эспланады вокруг всей цитадели, западной стены примыкающей к садам, а восточной и южной кругом обстроенной саклями.

Между тем, обстоятельства усложнялись с каждым днем все более и более. Утром, 29-го мая, командующий войсками получил донесение генерала Головачева, из которого сделалось известно, что с 23-го числа, в 10 верстах от Ката-Кургана, на зерабулакских высотах, стали группироваться громадные скопища бухарцев. Эмир сосредоточивал на зерабулакских высотах, для действия против ката-курганского отряда, все свои войска и собирал всех вооруженных жителей западной части Зарявшанской Долины. Бухарцы, усиливаясь ежедневно прибытием новых масс с 24-го числа стали делать в день по два раза нападения на лагерь нашего отряда при Ката-Кургане, сперва небольшими шайками, в видах утомления нашего отряда, а потом и большими вооруженными скопищами, с целью овладения Ката-Курганом и уничтожения наших войск.

27-го мая, одновременно с действием отряда полковника Абрамова с шагрисябсами при Кара-тюбе, 20,000 конно-вооруженных жителей из окрестностей Кермине стали подходить к нашему лагерю, с целью атаковать его и овладеть городскими садами, лежавшими влево от большой бухарской дороги.

Генералу Головачеву оставив в лагере пять рот пехоты и четыре нарезных орудия (четыре роты 3-го батальона, рота стрелков и нарезной дивизион), поручил подполковнику Баранову отбить нападения на лагерь, а сам, с четырьмя ротами пехоты, с дивизионом конно-облегченной казачьей батареи, с тремя сотнями казаков и с дивизионом ракетной батареи, атаковал бухарцев, бросившихся к садам города. Фланговой огонь стрелков и дивизиона конной батареи остановил движение неприятеля на сады. Бухарцы густыми толпами пытались несколько раз атаковать роты нашей пехоты, но всякий раз ружейный огонь пехоты, поддержанный пальбой из орудий, действовавших ядрами и гранатами, разгонял и рассеивал их, прежде чем они успевали приблизиться на 50 сажен к нашим войскам.

Массы неприятеля, направившегося на лагерь, окружив его со всех сторон, пробовали атаковать с фронта и в то же время начали заезжать с тыла. [28]

Подполковник Баранов, направив огонь двух нарезных орудий и двух рот своего батальона на массы действовавшие с фронта, огнем остальных двух орудий и стремительной атакой в штыки двумя другими ротами своего же батальона переколол и опрокинул в Нурпай бухарцев, заехавших с тыла и начавших слезать уже с коней для грабежа палаток, часть которых не была прикрыта, по несоразмерности окружности лагеря с величиной оборонявшего его отряда. Неприятель отступил, не дождавшись 6,000 регулярной пехоты, которая также должна была участвовать в нападении на наш лагерь, но не поспела в дело, вследствие необыкновенно жаркого дня. У нас потери не было. Бухарцы оставили на месте пять человек убитых и много раненых, опрокинутых удачной атакой подполковника Баранова в реку с крутого обрывистого берега. В деле выпущено каждым из конных орудий по десяти зарядов и каждым из нарезных орудий по пяти, всего 61 снаряд. Донесение свое об этом деле генерал Головачев заключил сообщением, что, через три часа после отступления, бухарцы снова подошли к лагерю, с просьбой о немедленной высылке артиллерийских снарядов, так как в двух зарядных ящиках на орудие, находившихся в артиллерии ката-курганского отряда, далеко не было уже полного комплекта зарядов.


Генерального штаба подполковник М. Лыко.

(Продолжение следует.)


Военный сборник, № 8, Август, 1871

ОЧЕРК ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ 1868 ГОДА В ЗАРЯВШАНСКОЙ ДОЛИНЕ
(С планом боя на Зерабулакских высотах).

IV.

Положение дел 29-го мая. — План командующего войсками. — План его же. — План бухарских и шагрисябских беков. — Быстрое движение на соединение с ката-курганским отрядом. — Дубликат донесения генерала Головачева о ежедневных нападениях бухарцев. — Состав соединенного отряда 11-го июня. — Выступление из Ката-Кургана. — Бой на Зерабулакских высотах. — План атаки высот. — Атака. — Отличное действие авангарда. — Атака центра и правого фланга. — Лагерь у Казы-кишлака. — Первые баранты. — Разбор дела 2-го июня и его значение. — Рекогносцировка к стороне Бухары и Карши. — Известие из Самарканда. — Обратное движение в Самарканд. — Цитадель Самарканда. — Попытка обмануть коменданта. — Размещение гарнизона. — Первый день штурма. — Второй день штурма. — Последние дни обороны. — Взгляд на оборону цитадели. — Движение к Самарканду командующего войсками. — Дело 8-го июня. — Прибытие Мусса-бека и окончательные переговоры о мире. — Новое возмущение в Бухаре. — Образование временного Зарявшанского Округа.


В последних числах мая, 30,000 китабцев и шагрисябсев, сосредоточенных в Кара-Тюбе и усилившихся массами найманов, каракалпаков, жителями Ургута, Пянджакента и других окрестных кишлаков, угрожали Самарканду, жители которого обнаружили уже готовность к ним присоединиться. 30,000 регулярной пехоты с артиллерией и конницей, вместе с вооруженными жителями западной части Зарявшанской Долины, сосредоточенные в 10-ти верстах от Ката-Кургана, делали непрерывные нападения на отряд генерала Головачева, в котором ощущался недостаток артиллерийских снарядов. В Чилеке Абдул-Гафар собрал массу вооруженной конницы, около 15,000, для нападения на Яны-Курган, где было всего две роты пехоты, два горных [188] орудия и две сотни казаков, часть которых, около 25 человек, находилась в Самарканде. Цитадель Самарканда не была приведена в состояние удобное для обороны. Самые существенные работы, предположенные в ней, не были исполнены и рабочих рук для исполнения необходимых работ не было. Сообщение с Ташкентом прекратилось. Послать туда достаточно сильную оказию, с уведомлением о положении дел, было невозможно; между тем долгое неполучение известия о нашем положении в Зарявшанской Долине вредно отражалось на настроении умов жителей всех наших городов вообще, в Кокане и Алтышаре в особенности.

Рассеять шагрисябсев и предупредить нападение на Самарканд, несмотря на 27-верстное расстояние неприятеля, было нельзя, во-первых потому, что способ действий шагрисябских беков, ясно обнаружившийся в деле при Кара-Тюбе, мог повториться и движение туда могло снова не оправдать ожиданий и сделаться бесцельным; во-вторых потому, что необходимо же было послать артиллерийский транспорт в Ката-Курган, где, при ежедневном нападении бухарцев, могли израсходоваться все заряды и обнаружиться недостаток в патронах, хотя патроны были посланы туда лишь несколько дней назад.

С другой стороны, нападения бухарцев, сосредоточенных на зера-булакских высотах, на ката-курганский отряд, давали повод думать, что они примут бой на зера-булакских высотах, как приняли его на самаркандских. В таком критическом положении, командующий войсками составил следующий план. Имея в виду невозможность эскаладировать большую часть стен цитадели Самарканда, оставить в ней так мало войск, как только возможно; с остальными войсками и с частью артиллерийского парка двинуться, форсированным маршем, на соединение с отрядом генерала Головачева, разбить и рассеять бухарские войска, сосредоточенные на зера-булакских высотах, и затем поспешить на выручку гарнизона Самарканда, если он будет осажден и находиться в затруднительном положении. План этот, основанный на предположении, что бухарцы примут бой на зера-булакских высотах, по счастью, оказался вполне удачным. План бухарских и шагрисябских беков заключался в следующем: в случае движения командующего войсками в Ката-Курган и соединения с генералом Головачевым, бухарские беки должны были отступать вовнутрь Бухары, с целью вовлечь наши войска вовнутрь страны и таким образом облегчить шагрисябским бекам [189] овладение Самаркандом; в случае же движения командующего войсками против шагрисябсев к Кара-Тюбе, бухарские беки должны были, во что бы то ни стало, овладеть Ката-Курганом, не вовлекаясь в решительный бой с генералом Головачевым, если бы из чисто оборонительных действий он и сам перешел к наступательным.

Следуя своему плану, командующий войсками, сделав распоряжение об отправлении в Ташкент сведений о положении дел о победе, одержанной полковником Абрамовым при Кара-Тюбе а генералом Головачевым под Ката-Курганом, оставив в Самарканде 95 человек саперов, четыре роты 6-го батальона, в котором, вместе с музыкантами и нестроевыми — которых можно было при необходимости вооружить ружьями — набралось до 520 человек, две пудовые мортиры, два батарейных орудия и четыре бухарских орудия, с двойным комплектом зарядов, и 25 казаков что все вместе составляло почти по одному здоровому на каждого больного и слабого, находившихся в лазарете, сам, на рассвете 30-го числа, с 10 ротами пехоты, 6 орудиями и 3 сотнями казаков, в составе 792 штыков, 6 орудий и 170 шашек, форсированным маршем двинулся к Ката-Кургану.

На первом привале, в 20 верстах от Самарканда, командующий войсками получил копию с дубликата донесения генерала Головачева, из которой узнал, что 28-го числа утром неприятель окружил наш лагерь в расстоянии от него пяти верст, и, простояв в таком положении три часа, скрылся. На рассвете же 29-го числа, 30,000 бухарцев, с тремя горными орудиями, снова атаковали наш отряд, направляясь преимущественно в сады левее бухарской дороги. Генерал Головачев, оставив две роты пехоты с двумя конными орудиями для прикрытия лагеря и расположив два нарезных орудия и ракетную батарею под прикрытием 240 стрелков и 140 казаков на бухарской дороге, для действия против правого фланга направлявшегося в сады неприятеля, с 500 человек пехоты, двумя нарезными, с двумя конно-облегченными орудиями, атаковал левый фланг бухарцев. Благодаря удачным выстрелам пехоты и артиллерии, толпы неприятельской конницы рассеялись и отступили. В это время правый фланг неприятеля, расстроенный огнем ракетной батареи и нарезных орудий, поставленных на бухарской дороге, также стал отступать.

В шесть часов утра, на бухарской дороге показались толпы пешего неприятеля, вооруженные преимущественно батиками. [190] Генерал Головачев приказал генерального штаба подполковнику Дмитровскому, с двумя ротами стрелков, поддержанных двумя нарезными орудиями, 230 казаками и шестью ракетными станками атаковать эти толпы. Подполковник Дмитровский двинулся вперед и, обстреляв неприятеля огнем стрелков, нарезных орудий и ракетной батареи, ударил в штыки. Неприятель бежал, преследуемый казаками, которые при этом изрубили до 70 человек бежавших. Жара не позволяла преследовать дальше, и отряд возвратился в лагерь, потеряв девять человек: двух убитыми, трех тяжело и четырех легко ранеными (Из девяти человек трое ранены пулями, шесть саблями и батиками). Потерю неприятеля определить трудно; но, судя по удачным выстрелам артиллерии и удовлетворительной атаке казаков, надо полагать, что она была не менее 200 человек. В деле выпущено 80 артиллерийских снарядов и 13,155 патронов.

Сообщая об этом, генерал Головачев убедительно просил поспешить с высылкой зарядов и патронов, в которых чувствовался недостаток, заставлявший уже действовать весьма осторожно. Командующий войсками решился ускорить движение, и, сделав в 25 часов (со времени выхода из Самарканда) переход в 65 верст, утром 31-го числа явился в Ката-Курган.

На всем пути от Самарканда к Ката-Кургану, на этот раз не явился к командующему войсками ни один аксакал в вся дорога, все кишлаки были совершенно пусты. Ката-Курган также заметно опустел: жители разбежались. Значительная часть так недавно добровольно сдавшегося города была на зерабулакских высотах. Продажа жителями провианта и фуража прекратилась. И то и другое добывалось фуражировкой.

31-е число войска отдыхали. Нападений не было. В отряде пекли сухари, пополняли расстрелянные патроны. В десять часов утра, первого июня, бухарцы подошли к лагерю, но, после часовой перестрелки, удалились.

Первого июня численный состав соединенного действовавшего отряда был следующий: 20 рот пехоты, шесть сотен казаков, что составляло всего 1,700 штыков, 320 шашек, 14 орудий и шесть ракетных станков. Из этого числа две роты, в составе 260 человек, составляли гарнизон цитадели Ката-Кургана. Чтобы предупредить возможность отступления неприятеля, решено было атаковать бухарские силы на рассвете второго июня. Однако же опасения были напрасны: бухарцы, изменив первоначально [191] составленному плану, ждали нас на Зера-Булаке и готовились к бою. Первого июня эмир прислал своим войскам следующий приказ:

«Благодарю вас, верноподданные мусульмане, за труды, уверяю вас, что победа еще за нами!

«Потеря Самарканда и Ката-Кургана для нас еще небольшая потеря. Мы потомки Тамерлана: мы покажем как забирать наши земли! Мусульмане, я надеюсь, что вы постараетесь показать кафирам, как мусульмане бьются за веру и отечество. Народ ожидает победы, чтобы, по окончании битвы, встречая вас, он мог говорить, что вы сражались за веру и уничтожили на своей земле кафиров. На поле битвы будет воздвигнут памятник в честь убитых героев, павших на зера-булакской земле, мусульмане! 125,000 тилей, которых требует в контрибуцию туркестанский генерал-губернатор, будут выданы от меня в награду вам. Я надеюсь, что вы, мои войска, оправдаете мое ожидание, и сотрете грязное пятно, которое носят на своих халатах самаркандцы. Прощайте, мусульмане, желаю вам успеха».

Приказ этот был прочитан при пушечных выстрелах.

Нашим войскам приказано было приготовиться заблаговременно к выступлению, и в час пополуночи начать вытягиваться по бухарской дороге. В два часа войска были совершенно готовы к движению: командующий войсками, объехав ряды войск, поздравляя их «со счастливым днем новой и славной победы, которую вы непременно одержите», — говорил он, — «если будете драться так хорошо, как дрались до сих пор». Движение началось. В авангарде шел полковник Пистолькорс с четырьмя сотнями казаков, четырьмя ротами 3-го и 2-м стрелкового батальонов, дивизионом конно-облегченной казачьей батареи и шестью ракетными станками, всего 280 шашек, 790 человек штыков, четыре орудия и шесть станков. Главные силы, под начальством полковника Абрамова, составляли четыре роты 4-го батальона, три роты 5-го батальона, рота авганцев, дивизион батарейной и дивизион нарезной батареи, всего с авганцами 750 штыков и восемь орудий.

Затем в арьергарде, составлявшем прикрытие довольно длинного обоза, заключавшего в себе на десять дней провианта, спирт и запас артиллерийских принадлежностей, следовал майор Тихменев, с четырьмя ротами 9-го батальона, взводом батарейной батареи и сотней казаков, всего с 420 штыков и 60 шашек. С самого начала движения, влево от дороги, виднелись то [192] одиночные неприятельские всадники, то небольшие конные партии, которые, не отваживаясь подъезжать на близкое расстояние к нашим войскам, оглашали степь своими возбуждающими криками. По мере того, как войска подвигались вперед и начинало светать стали обнаруживаться все большие и большие партии: вся степь была покрыта ими. Воздух дрожал от их оглушительных криков, надоевших донельзя. В 31/2 часа утра, большая толпа бухарцев пробовала атаковать обоз. Бухарские джигиты бросились со всех сторон в атаку, с отчаянием крича: «олынг, олынг, охыр!» (берите, берите же наконец). Майор Тихменев, заметив приближение толпы, выслал одну роту пехоты на курган, влево от дороги; рота, рассыпав по гребню и по сторонам кургана застрельщиков и открыв по бухарцам частую ружейную пальбу, надолго удерживала сгущавшиеся их конные массы, в расстоянии дальнего ружейного выстрела. Только одиночные всадники решались подъезжать довольно близко к застрельщикам и успели одного из них ранить.

На 12-й версте, еще до восхода солнца, открылась наконец вся неприятельская позиция.

В этом месте от большой бухарской дороги отделяется влево дорога в Карши. Пространство, в расстоянии двух верст от соединения дорог, представляет то пологие, то крутые покатости гор, перерезанных большим числом лощин. От гор, параллельно дороге в Карши, отделяются несколько узких, с крутыми боками, отрогов, разъединенных сухими балками: это зера-булакские высоты. Вправо от дороги, в нескольких саженях от нее, пролегает крутой берег Нурпая, который, против гор, разветвляется на несколько рукавов, образующих острова с весьма живописной зеленью. Главная дорога в Бухару проходит через Нурпай, в трех верстах от высот, в Казы-Кишлаке, где устроен довольно широкий и прочный мост. Кроме того, на пространстве между главной бухарской дорогой и хребтом Зера-Тау, который тянется параллельно главной дороге, пролегают еще несколько параллельных дорог, ведущих к другим переправам через Нурпай, по мостам устроенным в кишлаках, лежащих позади нами названного.

Бухарцев было до 15,000, от 6-8,000 регулярной пехоты — сарбазов — и 14 орудий: сверх того было множество вооруженных жителей западной части Зарявшанской Долины. Говорят, что при войсках находился и сам эмир, но неизвестно, на сколько это достоверно. [193] Всеми бухарскими силами командовали Ходжи (турок) и Осман (беглый сибирский казак). Позиция неприятеля простиралась на пять верст, вдоль по высотам и по сторонам дорог в Карши и в Кермине. Гребень высот, почти перпендикулярных к дороге в Кермине и частью загнутых к стороне дороги в Карши, занимала артиллерия, прикрытая небольшими земляными брустверами. На дороге в Карши стояли массы регулярной конницы с бунчугами и значками, а на дороге в Кермине массы вооруженных жителей, конных и пеших. Вдоль середины покатостей высот, почти непрерывной линией, была расставлена регулярная пехота, построенная в две шеренги, из которых первая была вооружена ружьями и саблями, а вторая пиками и батиками. Пехота, вместе с артиллерией, доставляла высотам двух-ярусную оборону.

Командующий войсками не знал о существовании в этом месте дороги в Карши. На маршрутной карте пути в Бухару эта дорога не обозначена. Рекогносцировки же местности, тотчас после занятия Ката-Кургана, еще не успели сделать. Все были убеждены, что хребет Зера-Тау, который тянется за зера-булакскими высотами параллельно главной бухарской дороге (на расстоянии 60 верст между Ката-Курганом и Кермине), не заключает в себе проходов вблизи зера-булакских высот, и что через Нурпай, на главной бухарской дороге, существует только одна переправа — через мост в Казы-Кишлаке.

Атаковать неприятеля можно было двояким образом: или со стороны его правого фланга, с целью частью опрокинуть в Нурпай, частью же, заняв переправу у Казы-Кишлака и отрезав таким образом путь в Бухару, уничтожить при переправе; или же со стороны левого фланга, с целью отбросить к горам Зера-Тау и уничтожить в широкой лощине (мешке), которая углубляется в отрогах Зера-Тау, лежащих прямо против зера-булакских высот, и по которой, как оказалось впоследствии, проходит широкая дорога в Карши. Последний план представлял то преимущество, что неприятель мог быть всецело уничтожен, тогда как первый, при неупорном сопротивлении, не исключал возможности отступления по главной бухарской дороге, в особенности, если бы не удалось предупредить бухарцев на мосту у Казы-Кишлака. Атака правого фланга бухарцев, где стояла по преимуществу кавалерия, представляла то неудобство, что, при невозможности завязать кавалерийское дело казаками, артиллерия наша, рассеяв несколькими выстрелами бухарскую конницу, набросила бы ее, так сказать, на [194] пехоту и положила бы начало отступлению бухарской пехоты, прежде чем совокупные действия нашей пехоты и артиллерии могли нанести ей существенный вред. Вот почему командующий войсками предпочел атаку с левого фланга.

Незадолго до восхода солнца, он поручил генералу Головачеву атаковать неприятеля.

Бой на зера-булакских высотах, 2-го июня.

Генерал Головачев, поручив полковнику Пистолькорсу атаковать авангардом левый фланг и тыл расположения бухарцев, свел с дороги колонну полковника Абрамова и приказал ей выстроиться против центра и правого фланга неприятельской пехоты, с тем, чтобы, по первому пушечному выстрелу, раздавшемуся в авангарде Пистолькорса, двинуться одновременно с ним на высоты и отбросить бухарцев в лощину Зера-Тау.

Полковник Абрамов, развернув 4-й и 5-й батальоны вправо от дороги в Карши, против центра и правого фланга расположения сарбазов, и поставив между ротами этих батальонов дивизионы батарейной и нарезной батареи, приказал пехоте и артиллерии открыть пальбу, направляя ружейный огонь по неприятельским сарбазам, а артиллерийский на гребень высот для сбития с них неприятельских орудий.

Колонна Абрамова развернулась слишком близко от главной бухарской дороги; вследствие этого ружейный огонь 4-го и 5-го батальонов был почти напрасен, а артиллерийский не мог иметь той степени действительности, какая была необходима для достижения цели.

В четыре часа утра по всей линии загремела канонада.

Бухарцы имеют обыкновение пристреливать орудия на весьма большие расстояния, но и при этом условии их выстрелы едва-едва долетали до наших орудий, не причиняя им вовсе вреда. Из всех наших раненых в деле 2-го июня, только один был ранен фальконетной пулей, и тот из казаков колонны Пистолькорса.

Пистолькорс, сойдя с дороги и развернув 3-й батальон параллельно фронта левого фланга сарбазов, дивизион конно-казачьей батареи и две роты стрелкового батальона против фланга, и поставив казаков в сотенной колонне в тылу, на пути отступления бухарцев, без выстрела атаковал сарбазов и, подойдя на 450 шагов к неприятелю, выдвинул конно-казачий дивизион еще более вперед, приказав всему авангарду открыть пальбу. [195]

Сарбазы левого фланга переменили свой фронт параллельно фронту нашего авангарда и, желая, в свою очередь, атаковать наш авангард, при звуках труб бросились вперед.

Конно-казачий дивизион, осыпая сарбазов картечью, а 3-й батальон и две роты стрелкового батальона градом ружейных пуль, производили в рядах неприятеля ужасное опустошение.

Как только раздались выстрелы конно-казачьего дивизиона, генерал Головачев, во главе, пехоты колонны Абрамова, двинулся в атаку, и притом с такой поспешностью, что оба дивизиона, батарейный и нарезной, должны были прекратить на время пальбу.

Вскоре нарезной дивизион возобновил пальбу гранатами по левому флангу сарбазов, а батарейный направил огонь батарейных орудий против масс неприятельской конницы, стоявшей на дороге в Карши.

Лучи восходящего солнца осветили картину боя.

Сарбазы левого фланга бухарцев, осыпаемые с фронта картечью и градом ружейных пуль, с флангов ружейным огнем стрелков и казаков, поражаемые сверху осколками разрывавшихся над головами их гранат, в припадке полнейшей паники остановились и стояли с поднятыми ружьями, пока звуки труб и удары сабель начальников не вывели их из этого состояния, за которым следовало безусловное бегство.

Роты 4-го и 5-го батальонов белели в облаках ружейного дыма вдали, подходя к красным линиям неприятельской пехоты.

Завидя бегство сарбазов, Пистолькорс приказал казакам атаковать их. Первая атака казаков на бежавших сарбазов была решительная: казаки изрубили немало бухарцев; но когда крутизна подъема не позволила конному дивизиону артиллерийским огнем поддерживать кавалерийскую атаку и картечь перестала действовать, сарбазы построились, начали правильное отступление, отстреливаясь и отражая удары казацких шашек, саблями, пиками и батиками. Из 18 раненых казаков и авганцев только четверо были ранены пулями, остальные 14 холодным оружием.

Последующие атаки казаков были весьма нерешительны. Тем не менее, лощина, где прошел Пистолькорс, была могилой для расположенных в ней сарбазов: 1,500 тел осталось на месте, покрыв лощину смерти такими густыми группами трупов, что, считая впоследствии убитых, мы не могли по ней проехать.

Скоро отступление сделалось всеобщим, так что 4-й батальон, который генерал Головачев и полковник Абрамов повели [196] на центр расположения пехоты, не застал на высотах неприятеля. Осман и Ходжа, видя бегство левого фланга сарбазов поспешно сняв артиллерию с позиций, начали отступать частью по дороге, параллельной главной бухарской дороге. Но 5-й батальон с которым, несмотря на сильный ружейный огонь неприятеля, майор Гриппенберг стремительно бросился в штыки на правый фланг сарбазов, был окружен бухарцами: сарбазы правого фланга атаковали сами роты батальона Гриппенберга с фронта и флангов, в то время как конница бухарская бросилась на них с тылу.

Горсть храбрых солдат 5-го батальона (всего 280 человек) была до того закрыта бухарской конницей, что оставшийся на позиции дивизион батарейной батареи не открыл по этой коннице пальбы только потому, что роты 5-го батальона, сделав молодецкий удар в штыки, успели опрокинуть сарбазов и, рассеяв их конные массы, вовремя обнаружили свое расположение. В эти несколько минут, 5-й батальон потерял 17 человек ранеными; из них пятеро ранены пулями и 12 саблями, пиками и батиками. Привычка туркестанских батальонов бросаться в штыки прямо с позиции, пренебрегая содействием артиллерии, обошлась дорого 5-му батальону; но, тем не менее, правый фланг бухарцев был опрокинут, и 5-й батальон, поддержанный ротой авганцев, преследовал отступавших сарбазов с таким увлечением, что командующий войсками послал наконец командиру 5-го батальона приказание остановиться, и направил к нему нарезной батальон, который, тотчас по прибытии, открыл по отступающим сарбазам артиллерийскую пальбу.

Критическое положение 5-го батальона было вовремя обнаружено генералом Головачевым, который послал начальника своего штаба взять две роты из колонны полковника Пистолькорса и поддержать ими 5-й батальон; но 5-й батальон успел уже принудить неприятеля к отступлению прежде, чем подкрепление могло к нему подоспеть.

«Мешок» оказался дырявый: сарбазы стали скрываться в горы. Массы конницы, стоявшие на дороге в Карши, рассеянные огнем батарейных орудий, также скрылись с поля сражения, отступив небольшими партиями, по разным дорогам; часов около девяти, лишь изредка можно было увидеть где-либо в стороне на быстрых рысях поспешно отступавшие в горы конные толпы, со множеством значков.

Как только центр пехоты сарбазов стал сниматься с [197] позиции, генерал Головачев направился к левому флангу расположения бухарцев, с которого неприятель, преследуемый Пистолькорсом, старался выйти на дорогу, параллельную главной бухарской дороге. Только одна толпа сарбазов отступала, никем не преследуемая, по направлению к переправе через Нурпай. Генерал Головачев послал против нее сотню казаков и конных авганцев, которые уничтожили ее почти совершенно.

Затем генерал Головачев, узнав, что командующий войсками находится при 5-м батальоне, к которому успели уже присоединиться 4-й батальон и дивизион конно-казачьей батареи, и что войска эти преследуют неприятеля, отступавшего на Карши, послал полковника Пистолькорса, с оставшимися при нем тремя сотнями казаков, к командующему войсками, а сам с пехотой авангарда направился к Казы-Кишлаку и овладел переправой через Нурпай.

К десяти часам неприятеля не было нигде. Бухарцы скрылись за высоты Зера-Тау, откуда частью разбежались по домам, частью направились к Кермине.

Арьергард, простоял все время на месте, в вагенбурге; в 11 часу он начал вытягиваться и направился также к Казы-Кишлаку, где предположено было остановить войска на ночлег. Когда неприятель скрылся, туда же были посланы 4-й и 5-й батальоны, с дивизионами конной и нарезной батареи.

Около 12 часов, весь действовавший отряд стоял лагерем у переправы на берегу Нурпая, против Казы-Кишлака. К сожалению, казаки и авганцы, прежде всех достигшие Казы-Кишлака, открыли в нем баранту; пехота последовала их примеру, с тем большей легкостью, что жители Казы-Кишлака сначала защищались. По прибытии командующего войсками в лагерь, немедленно было приказано прекратить баранту, но запрещение не подействовало: пришлось поставить наблюдательный отряд, собрать всех женщин на особый двор и приставить к ним особый караул. Тем не менее, авганцы, солдаты и казаки успели набрать в Казы-Кишлаке старых халатов, ковров, уздечек, седел, ослов и баранов. Одиночные выстрелы раздавались вплоть до вечера.

Дело 2-го июня было настоящей победой: мы его ставим несравненно выше дела на самаркандских высотах.

Разбитый неприятель отступил, бежал, рассеялся. Если не на сто верст, то на семьдесят, к вечеру наверно не было ни одной [198] вооруженной толпы, считавшей возможным сопротивляться. Действовавший отряд мог отдыхать совершенно спокойно.

Разбирая дело 2-го июня с тактической точки зрения, мы должны отдать полное предпочтение действию авангарда. Действия главных сил были далеко менее искусны. В самом деле 4-й батальон, атаковавший центр позиции бухарцев, только прогулялся по высотам, не страдая от выстрелов неприятеля, но и не нанося ему вреда. 5-й батальон, отделившийся от 4-го для прикрытия фуры с ранеными, едва не погиб под ударами окружавшего его неприятеля и под выстрелами едва не открытой пальбы своей артиллерии. Восемь орудий дивизиона батарейной батареи и дивизиона нарезной батареи остались позади, лишенные возможности нанести поражение бухарцам с близкой дистанции. Повторилось то же, что и на самаркандских высотах. Но там, по крайней мере, болотистый грунт земли — в которой по колени увязала даже пехота — мог служить оправданием оставления артиллерии позади; на позиции же зера-булакских высот болот не было. Вспаханное место, на котором стояли эти восемь орудий, могло служить препятствием только для движения батарейных орудий; нарезной же дивизион мог следовать с войсками, громить неприятеля и уничтожать его выстрелами.

Пехота и артиллерия колонны Абрамова были развернуты слишком далеко от неприятеля; сверх того, пехота поставлена была не в том строю, какой необходимо употреблять при действии против пехоты неприятеля. Самый удобный строй, по нашему убеждению, при действии против бухарцев — это развернутый фронт без цепи стрелков, так как развернутый фронт дает больше огня и, при малой стойкости неприятельской пехоты, совершенно достаточен для хорошего, надежного штыкового удара.

Старые туркестанские офицеры совершенно не пользуются преимуществом оружия нашей пехоты, которая может совершенно безнаказанно расстреливать сарбазов без всякого с их стороны вреда. Зачем же становиться от неприятеля так далеко, что наши стрелки поражать неприятеля выстрелами не могут, и зачем, преждевременным ударом в штыки, отрешаться от огнестрельного действия пехоты, рискуя одержать нерешительную победу?

За то действия авангарда являют прекрасный образец употребления войск в бою против средне-азиатцев. Полковник Пистолькорс ничего не упустил из виду: ни образа действий бухарцев, ни дальности выстрелов из ружей, ни степени [199] действительности выстрелов нашей пехоты, и на соображении всех этих условий основал план своей атаки.

Поставив пехоту на расстоянии 450 шагов, т.е. на расстоянии действительного огня нашей пехоты, он дал ей возможность поражать неприятеля своим метким огнем; будучи вне его выстрелов, он, уложив лощину трупами неприятеля, потерял всего только трех солдат, раненых 3-го батальона; в двух ротах стрелкового батальона не было ни одного раненого. У Пистолькорса четыре орудия были впереди, а не позади, и потому, находясь тоже вне выстрелов неприятеля, конный дивизион, выпустив 34 картечных заряда, производя опустошение в рядах сарбазов, не позволил неприятелю подойти близко к нашей пехоте и нанести ей вред. Из авангарда Пистолькорса пострадали только казаки, да авганцы конной сотни — и те, и другие по своей вине: первые потому, что делали нерешительные атаки, вторые потому, что начали торговаться с сарбазами, обещая за вещи и за деньги не стрелять в них. Говорят, что Искандер-хан, заметив этот постыдный торг, поехал по рядам и, лично изрубив нескольких авганцев, заставил их драться честно, как следует всяким честным войскам. Оттого и результат дела, и успех боя самый лучший был на нашем правом фланге. Между тем как лощина, где прошел Пистолькорс, была сплошь устлана трупами сарбазов, впереди позиции, занимаемой главными силами, было не более 150 убитых, преимущественно там, где ложились первые удачные выстрелы батарейных и нарезных орудий, да где попадали выстрелы 5-го батальона, провожавшие опрокинутых и отступавших в порядке сарбазов.

Дело 2-го июня обнаружило, между прочим, что бухарцы приобретают уже некоторый навык в бою. Встреча атаки атакой, вступление в рукопашный бой и затем правильное отступление, с цепью стрелков, отстреливаясь, все это должно быть принято во внимание при дальнейших действиях, если они случатся в будущем.

Действия полковника Пистолькорса на левом фланге неприятеля, имевшие решительное влияние на успех боя, в тактическом отношении составляют безукоризненно прекрасный образчик употребления войск сообразно свойствам противника и его вооружению.

Главная цель, указанная командующим войсками генералу Головачеву, хотя и не была достигнута вполне, но, при существовании дороги в Карши, выполнение ее теряло значение необходимости. [200]

Как бы то ни было — неприятель был разбит наголову. Потеря, понесенная им на высотах, оказалась совершенно достаточной для достижения главной цели атаки сил бухарцев. Оставалось убедиться в правильности взгляда на значение победы. С этой целью, 3-го июня, командующий войсками лично сделал рекогносцировку местности вплоть до высот Зера-Тау. Ни казаки, ни джигиты, взлетевшие на гребень высот Зера-Тау, не обнаружили неприятеля. Жители южного склона Зера-Тау объявили, что войска эмира рассеялись, и что во всей долине Карши нет нисколько вооруженных. Джигиты команды штабс-капитана Ренне не упустили при этом случая воспользоваться рекогносцировкой и пригнали стадо баранов, что было очень кстати, так как в опустелых кишлаках нельзя было достать мяса.

Рекогносцировка к стороне Кермине, по главной бухарской дороге, привела к тому же убеждению.

Путь в Бухару был снова открыт, и притом открыт вполне. Лазутчики доставили сведение, что у эмира всего осталось до 200 человек конвоя, с которым он трепещет в Кермине.

В полдень 3-го числа, сарт, прискакавший из-под Самарканда, объявил, что в Самарканд ворвались шагрисябсы с намерением осадить гарнизон; но жители, своевременно сообщив об этом коменданту, соединились с гарнизоном и уничтожили шагрисябсев, заперев предварительно все выходы из города. Между тем, с самого выхода из Самарканда, командующий войсками не получал от майора фон-Штемпеля, оставленного там комендантом, ни одного донесения. Доверяться подобному известию было бы более чем ошибочно, и потому командующий войсками счел за лучшее, следуя первоначально составленному плану, поспешить в Самарканд.

4-го июня действующий отряд отдыхал. Командующий войсками благодарил войска за бой на зерабулакских высотах следующим приказом: «Благодарю, храбрые войска, за славное дело, 2-го июня, на зера-булакских высотах. Неприятель будет помнить этот день и свою громадную потерю. Спасибо вам, молодецкие войска!»

5-го июня отряд возвратился в Ката-Курган.

Мы уже говорили, что, уходя 30-го числа в Ката-Курган, командующий войсками, для обороны цитадели города Самарканда, оставил в нем 558 штыков, считая в том числе музыкантов и нестроевых; сверх того 95 человек саперов и 94 [201] парковых артиллеристов. Казаков предположено было оставить сотню, но, по ошибке, в цитадели осталось только 25 казаков, недавно пришедших из Яны-Кургана, которых велено было отправить обратно для доставления в Ташкент корреспонденции. Таким образом, сведения о положении дел остались в Самарканде, а Ташкент, по-прежнему, остался в безусловном неведении о том, что делается в долине Зарявшана.

Мы говорили также, что цитадель Самарканда оставлена была в положении неудобном для обороны.

Цитадель города Самарканда (При чтении описания самаркандской цитадели и ее обороны может служить план, приложенный к статье И. К. Чернова «Защита Самарканда в 1868 году», которая помещена в «Военном Сборнике» за 1870 г. № 9.) — это неправильный многоугольник с двумя входящими и четырьмя исходящими углами, соединенными местами прямыми, местами вогнутыми и выпуклыми линиями. Стороны этого многоугольника обнесены глинобитной стеной, вышиной от трех до шести сажен, и рвом глубиной от двух и шириной до десяти-двадцати пяти сажен. Только северо-восточная часть стены не имела рва и была не выше трех до пяти аршин, но зато она стояла на берегу глубокого оврага, с довольно крутыми берегами. В стенах во многих местах были проломы, а эскарп и контр-эскарп против проломов были удобовосходимы.

Западная сторона цитадели прилегает к садам, к открытой местности, а восточная и южная к саклям и улицам города. В цитадели два выхода, закрытые большими воротами: с южной стороны — Бухарскими, с восточной — Самаркандскими. Ни стены, ни ворота не были приспособлены ни к пушечной, ни к ружейной обороне. Длина линии огня цитадели около 21/2 верст, длина внутренней площади 450 сажен, ширина 300-350 сажен. Вся площадь внутреннего пространства, перерезанная рядом продольных и поперечных, то узких, то широких, улиц, была сплошь застроена казармами и саклями, составлявшими жилище беков, сарбазов и прислуги беков, принадлежавших к военной и гражданской администрации самаркандского бекства — и вмещала в себе еще несколько мечетей, кладбище и дворец главного самаркандского бека, с дворцом эмира, в котором, на тронном дворе, помещался знаменитый кок-таш, т.е. трон Тамерлана.

Мы имели случай упомянуть уже о том, что работы по [202] приведению этой цитадели в оборонительное состояние начались с 14-го числа и были указаны самим командующим войсками; что ежедневно на работы сперва наряжали по 500 человек, из которых 250 работали утром и 250 вечером; наконец что вскоре обстоятельства кампании уничтожили всякую возможность вести непрерывно эти работы достаточным числом рабочих и заставили ограничить ее деятельностью лишь 1/5 людей первоначально предназначенных для исполнения всех необходимых работ. Вследствие этого, к 30-му мая, успели только разрушить сакли во всю ширину, посередине цитадели, для образования эспланады, в 25 сажен ширины, да исправить в некоторых местах эскарп и обрыть часть круто-берега (оврага) с северо-восточной стороны цитадели. Таким образом, хотя высота стен, исключавшая во многих местах всякую возможность эскалады, и уменьшала почти на половину длину линии огня, но все же, и при этом условии, гарнизон, оставленный в Самарканде, был слишком мал для обороны такой обширной цитадели и для тех работ, которые необходимо было выполнить, чтобы гарантировать гарнизон от значительных потерь и критического положения.

К этому необходимо еще прибавить, что хотя цитадель города Самарканда и стоит на возвышенном месте, командуя городом, но вся внутренняя ее площадь совершенно открыта для выстрелов с высоких предметов, каковы, например, большие мечети города, стоящие от цитадели в весьма близком расстоянии.

Гарнизон цитадели был надолго обеспечен водой и продовольственными припасами, а артиллерийский склад вмещал в себя богатый запас патронов — до 220,000 — и достаточный запас артиллерийских снарядов и зарядов.

В лазарете было 450 больных и раненых, т.е. немногим менее чем здоровых.

В течение двух дней, 30-го и 31-го мая, гарнизон, продолжая оборонительные работы, успел заложить несколько малых проломов, да окончить крутое обрытие берега и северо-восточной части стены; приспособить к обороне немного сакль против больших проломов, устроил три барбета: два на кладбище и один у сарбазского двора, да начал приспособление башни у Бухарских Ворот к постановке орудия.

В это же время, для усиления артиллерийской обороны, успели снарядить 150 бухарских гранат; для употребления, вместо ручных, сделали две деревянных переносных трубы, для спуска [203] ракет, и вооружили два барбета на кладбище бухарскими орудиями, а барбет у сарбазского двора, против калитки, новой мортирой. Два батарейных, два бухарских орудия и мортира остались в резерве.

30-го и 31-го мая в городе было тихо и покойно, но окрестности наводнялись населением Мианкальской Долины, массами шагрисябсев, китабцев, ургутцев, найманов и китай-кипчаков, стекавшимися со всех сторон на освобождение священного города. Самаркандцы, искусно скрывая измену, готовились тоже к нападению. Комендант, по недостатку лазутчиков, лишен был всякой возможности уследить за тем, что делается вокруг, а аксакалы, беспрерывно являясь к коменданту по разным делам, с целью усыпить его бдительность, зорко следили, за тем, что делается в цитадели.

Вечером 1-го июня, аксакалы от Хаджи-арарских Ворот явились к коменданту с просьбой послать войска, чтобы прогнать шагрисябсев, которые будто бы желают ворваться в город; майор фон-Штемпель послал туда майора Альбедиля с ротой 6-го батальона; но майор Альбедиль не застал никого у названных ворот: жители, имеющие сакли у самых ворот объявили, что они вовсе не видали шагрисябсев, и потому майор Альбедиль возвратился в цитадель.

Несколько позже, наблюдения с крыши дворца эмира обнаружили на чапан-атинских высотах большие массы вооруженных жителей, а аксакалы явились с донесением, что это китай-кипчаки, собравшиеся с намерением ворваться в город для грабежа, и просили коменданта защитить их от предстоящей опасности.

Все было готово к нападению на цитадель; коварные аксакалы желали только обмануть коменданта, рассчитывая занять цитадель без труда, как только он выйдет с гарнизоном за город, для рассеяния шаек.

В три часа утра 2-го июня, аксакалы от Хаджи-арарских Ворот сделали новую попытку обмануть коменданта: они объявили, что шагрисябсы снова подошли к воротам с намерением ворваться в город. Майор Штемпель немедленно направился туда с ротой 6-го батальона, полуротой саперов и двумя орудиями и, найдя небольшую шайку вооруженных, открыл по ним пальбу из орудий и ружейную. Вправо от дороги, в садах, теснились густые массы вооруженных. Майор Штемпель направил и туда огонь; шайки побежали, не отвечая на выстрелы, но направлению к Бухарским Воротам. Аксакалы стали просить не стрелять в них, [204] потому что это самаркандцы, якобы вооружившиеся для защиты от шаек шагрисябсев и китай-кипчаков. Не доверяя аксакалам, майор Штемпель, воспользовавшись отступлением шаек от Хаджи-арарских Ворот, запер их и поспешно направился к Бухарским Воротам цитадели, где застал подходившими к этим воротам массы вооруженных самаркандцев.

Отбросив их к стороне дороги в Бухару, майор фон-Штемпель, убежденный окончательно в измене самаркандцев, вошел в цитадель, запер ворота и начал готовиться к обороне цитадели. Из всех аксакалов, только один старший, Каты-Амин, явился к коменданту, прося убежища в цитадели. Он объявил, что семейство его увезли в Ургут, имущество разграблено за преданность к русским. Но и он обманул: семейство его было перевезено с почетом в Ургут, а имущество сохранено до последней мелочи.

Из сказанного видно, что доверию к самаркандцам не было конца; говорят, что только убеждения опытного в понимании азиатцев войскового старшины Серова подействовали на коменданта настолько, что он убедился, наконец, в обмане и запер ворота. Таким образом, к минуте нападения, ни стены цитадели Самарканда не были приспособлены к ружейной обороне, ни ворота не были приведены в оборонительное состояние и предохранены от зажжения, ни пространство впереди ворот не было очищено хотя сколько-нибудь, для того чтобы возможно было поражать неприятеля выстрелами из-за закрытий. Как бы ни было мало рук для инженерных работ, но эти работы возможно было исполнить, так как они были существеннее тех, которыми занимались люди 30-го и 31-го мая.

2-го июня гарнизон, для обороны цитадели, был размещен следующим образом:

В северной части цитадели, у сарбазского двора, против калитки ведущей к роднику, была поставлена одна мортира, под прикрытием 2-й роты и 6-го батальона; на барбетах, устроенных на кладбище, по сторонам мечети, два бухарских орудия, под прикрытием взвода 3-й роты, усиленного слабыми 5-го батальона. Самаркандские и Бухарские ворота, по восточной и южной части цитадели, были заняты караулами в 25 человек от стрелковой роты и усилены: первые 10, вторые 40 человек от 2-й роты; западная часть стены была занята фурштатами, писарями, музыкантами и казаками; исходящий угол между Бухарскими и Самаркандскими [205] воротами — саперами. В промежутке между названными местами, вдоль по всей северной, восточной и южной стене, стояли часовые от стрелковой роты. Затем в резерве остались: часть 1-й и взвод 3-й рот, слабые 9-го батальона, взвод батарейной батареи, одна мортира и одно бухарское орудие.

При известии об опасности, воодушевление гарнизона было полное. Все офицеры, чиновники, купцы и приказчики, оставшиеся в Самарканде, выздоравливавшие из больных и слабые разных частей, числом около 140 человек, изъявили добровольное желание принять участие в обороне. Подполковник Назаров, не обращая внимания на старшинство в чине, добровольно стал в ряды защитников, охотно подчинив себя младшему по чину коменданту.

2-го июня, в 4 часа утра, т.е. в то самое время, как раздалась канонада на зера-булакских высотах, в то время, когда командующий войсками приказал атаковать бухарцев, Ката-Тюр, Джурабий и Баба-бий-бек повели свои несметные орды на освобождение трона Тамерлана. Шагрисябсы, жители Ургута, Самарканда, жители Мианкальской Долины, найманы, каракалпаки, китай-кипчаки, с барабанным боем, при звуках труб и с криками «ур! ур!» наводнили улицы Самарканда, ведущие к цитадели, заняли сады и сакли и, открыв из сакель меткую пальбу по гребню стен и по проломам, атаковали цитадель со всех сторон; они бросились на штурм семи пунктов одновременно. Бухарские и Самаркандские ворота, проломы, левее Бухарских и правее Самаркандских ворот, кладбище, калитка против родника на северной части стены и проломы западной части стены — были осыпаны градом фальконетных и ружейных пуль; из окон и с крыш сакель, стоявших в промежутках между этими пунктами, и из садов начался неумолкаемый огонь метких шагрисябских стрелков; по внутренности цитадели, во все места где были сосредоточены части нашего гарнизона, по ханскому дворцу и по лазарету открылась пальба из орудия и фальконетов, поставленных на крышах самых высоких древнейших мечетей Самарканда; ружейный огонь сартов, засевших в минаретах и на крышах ближайших к цитадели мечетей, и камни, пускаемые из пращей, были поддержкой огню фальконетов. Во всей цитадели не было места, закрытого от выстрелов. Фальконетные пули залетали даже в комнаты ханского дворца. Шагрисябские стрелки били на выбор в любое место головы показывавшихся на стенах наших стрелков, убивая наповал или нанося смертельные раны. [206]

Как только обозначились пункты атаки, майор фон-Штемпель, послав по одному из орудий батарейного взвода к воротам, мортиру к пролому левее Бухарских Ворот, а бухарское орудие на кладбище, усилив посты на атакованных пунктах частью людей 1-й роты, направил слабых 9-го батальона к пролому левее Бухарских Ворот и, поручив артиллерии капитану Михневичу распределить артиллеристов с ручными гранатами на всех атакованных пунктах, стал направлять горсть оставшегося резерва на те пункты, где наиболее необходима была поддержка.

Огонь наших стрелков, направленный с высоких стен цитадели и сквозь проломы по неприятелю, засевшему в саклях, столпившемуся в узких и кривых улицах города под прикрытием сакель и в мертвых пространствах стен, не мог быть чувствителен. Массы неприятеля почти безнаказанно бросались к воротам, первоначально с намерением разбить их, потом с горящими головнями и мешками пороху, с целью зажечь их; в это же время густые толпы, собравшиеся в мертвых пространствах у подошвы пролома, левее Бухарских Ворот, стали подкапывать основание стен, а толпа, под предводительством мулл и ходжей, с помощью надетых на руки и на ноги железных кошек, покровительствуемая метким огнем стрелков, стала эскаладировать стену у кладбища. Вид мечети, стоящей возле самой стены, возбуждал фанатическое рвение и горячность мусульман.

Неустройство эспланад, впереди ворот, неразрушение сакель вокруг стен и неустройство прикрытия для стрелков на гребне стен уничтожали всякую возможность успешно поражать неприятеля выстрелами из орудий и ружейным огнем. Страдая сильно от неприятельских выстрелов, гарнизон наш на всех пунктах отражал непрерывные натиски мусульман, прорывавшихся постами в цитадель, огнем ручных гранат, да молодецким употреблением в дело штыка, поддержанного огнем ружей и орудий с Самого близкого расстояния. Самые энергические приступы были направляемы на кладбище, на ворота и пролом левее Бухарских Ворот.

Высота стен западной стороны цитадели заставила ограничить усилия неприятеля одной перестрелкой, а на северной стороне штурм повторялся два раза, но всякий раз огонь мортиры и ручных гранат рассеивал штурмовавшие массы, которые отступив вели лишь перестрелку.

Непрерывные приступы на кладбище, Самаркандские и Бухарские [207] ворота, при значительной убыли их защитников, убитыми и ранеными, и при сильном утомлении людей, все это требовало поддержки их резервом. Майор фон-Штемпель, оставив при себе, как последнее средство для выручки на самом опасном пункте, три десятка рядовых 1-й роты, направлял взвод 3-й роты всюду, где неприятель действовал наиболее настойчиво. И надо удивляться быстроте, с какой 3-й взвод, несмотря на полуверстное расстояние, отделявшее ханский дворец от Бухарских Ворот, поспевал всюду, где была в нем надобность. Направленный комендантом к кладбищу, он поддержал защитников кладбища; как только массы, штурмовавшие кладбище, были отбиты, 3-й взвод, под начальством распорядительного подпоручика Сидорова, бросился к Самаркандским Воротам, помог отбить отчаянный приступ неприятеля на эти ворота и затем, поспешив к Бухарским Воротам, успел поддержать защитников этих ворот, которые неприятель успел уже зажечь.

К вечеру Самаркандские Ворота также были зажжены, но баррикада, устроенная штабс-капитаном Богаевским позади ворот, помешала штурмовавшим ворваться в цитадель.

Майор фон-Штемпель, направив к Самаркандским Воротам последний резерв из нижних чинов 1-й роты, поручил оборону ворот инженер штабс-капитану Богаевскому и командиру 1-й роты, капитану Шеметилло, а охранение Бухарских Ворот возложил на подполковника Назарова, дав ему двух саперных офицеров, 95 человек саперов и слабых 9-го батальона,

Атаки неприятеля на ворота были непрерывны. Неприятель, отбитый огнем ручных гранат и штыками от ворот, отступал, но потом, собравшись в улицах, закрытых от наших выстрелов, снова бросался на ворота, проломы, кладбище. Штабс-капитан Богаевский, вскоре по прибытии к Самаркандским Воротам, был ранен. Капитан Шеметилло застал ворота в огне.

Капитан Шеметилло, следуя указаниям штабс-капитана Богаевского, приказал потушить горевшие ворота, исправил поврежденную баррикаду и, при поддержке огня орудий и стрелков стоявших на кладбище, продолжал до утра уничтожать попытки неприятеля разрушить ворота. Защитники ворот, прикрытые от огня с фронта, теряли немного убитыми и ранеными. Не то сделал подполковник Назаров. Застав Бухарские Ворота в огне, он приказал, выстрелами из батарейного орудия, разрушить их окончательно, и таким образом открыл саперов и слабых 9-го батальона [208] убийственному огню неприятельских стрелков, стрелявших из-за закрытий. Неприятель, ободренный надеждой ворваться в цитадель, после продолжительной меткой стрельбы, несколько раз бросался в ворота, но всякий раз, осыпанный картечью и встреченный дружным ударом саперов в штыки, отступал с сильным уроном не успев подобрать убитых и раненых. Подпоручики Черкесов и Воронец, командовавшие саперами, воспользовавшись этим, устроили завал из мешков, чтобы прикрыть по крайней мере орудия; но, они расположили завал не на наружной стороне ворот, а на внутренней, в видах увеличения пространства поражения картечью. Таким образом, ворота, представлявшие отличное закрытие, если бы были приведены в оборонительное состояние, что нетрудно было сделать (95 человек саперов), потеряли для саперов и слабых 9-го батальона всякое значение, и потеря у Бухарских Ворот убитыми и ранеными продолжала быть громадной. После этого, в течение ночи, массы неприятеля делали еще три приступа, но всякий раз безуспешно.

Потеря гарнизона в первый день штурма была весьма велика: два офицера и двадцать нижних чинов убиты; штаб-офицер, три обер-офицера и 54 нижних чинов ранены; всего 80 человек выбыли из строя.

Ночью, с помощью арбачей и авганцев, весь артиллерийский парк был переведен с арбазского двора в ханский дворец.

Утром 3-го июня, неприятель продолжал такую же пальбу по внутренней площади и стенам цитадели, как и накануне. В четыре часа утра большие массы, собравшись в улицах против Самаркандских Ворот с горящими головнями и мешками пороху, бросились к этим воротам и, несмотря на огонь ручных гранат, пальбу ружейную и артиллерийскую, направленную в них с кладбища, успели зажечь ворота. Потушить их не было никакой возможности. Штабс-капитан Богаевский предложил заложить ворота мешками с землей, оставив отверстие для орудия. Так и сделали. Неприятель пытался еще раз атаковать ворота; но, осыпанный картечью из орудия, поставленного в воротах, а также стоявших на барбетах кладбища, бежал, оставив массу тел, и во весь день больше не повторял нападений на Самаркандские Ворота.

В пять часов неприятель ворвался в пролом левее Бухарских Ворот, но, встреченный картечной гранатой и штыками, отступил. [209]

В десять часов утра огромные толпы неприятеля ворвались в цитадель с двух противоположных сторон: с западной, против провиантского склада, и с восточной, в пролом правее Самаркандских Ворот. Как только разнеслось об этом известие, 25 человек больных и легко раненых, взяв ружья, бросились к провиантскому складу и, соединясь с фурштатами, писарями и музыкантами, встретили неприятеля дружным ударом в штыки и вступили в свалку. В это время подоспели взвод 2-й роты, направленный комендантом от сарбазского двора, одно орудие, снятое с барбета на кладбище, и команда артиллеристов с ручными гранатами. Неприятель был выбит и отступил с уроном.

Пролом правее Самаркандских Ворот также отстояли.

В одиннадцать часов утра, после продолжительной, усиленной стрельбы по Бухарским Воротам, толпы фанатиков сделали отчаянный приступ на эти ворота, эскаладируя стены вправо и влево от ворот. Команда подполковника Назарова, осыпанная ружейным огнем через ворота и камнями с гребня стен взобравшегося туда неприятеля, отвечала сначала огнем картечи и ружей; когда же неприятель вскочил на завал, встретила его молодецким ударом в штыки. Во время свалки, храбрый подпоручик Служенко, лично направляя огонь орудия в более густые толпы фанатиков, был поражен тремя пулями и умер, как истый артиллерист, на орудии, крича до последней минуты жизни: «ура братцы! пли!» После свалки, продолжавшейся около четверти часа, подполковник Назаров опрокинул неприятеля и преследовал по улицам города, несмотря на фланговый огонь, направленный из окон и с крыш саклей. Во время преследования подпоручик Черкасов исправил завал.

В двенадцать часов попытки неприятеля сосредоточились против кладбища, но также не имели успеха.

До трех часов пополудни, ружейная пальба и канонада орудий гремели не умолкая. Барабанный бой, звуки труб, возбуждающие крики не прекращались. Утомление людей, которых сменить было некем, было крайнее. Чтобы поддержать упадающие силы гарнизона, купец Трубчанинов и приказчик купца Хлудова Самарин пожертвовали большую часть своих запасов чая, вина и водки. Они понимали усталость людей, потому что сами дрались в рядах солдат, как истые храбрые воины.

В три часа пополудни, Джурабий Ката-тюр и Баба-бек, получив известие о победе, одержанной командующим войсками на [210] зира-булакских высотах, отвели шагрисябсев по дороге к Ургуту; найманы, каракалпаки, китай-кипчаки потянулись на чапан-атинские высоты, остальные отошли в сады. Пальба с обеих сторон прекратилась. Но в пять часов мусульмане опять двинулись к цитадели, возобновив пальбу и приступы такими же густыми толпами, с такой же отчаянной решимостью и фанатизмом; однако свалки были менее продолжительны и бегство, после неудачных приступов, более поспешное. Воспользовавшись этим, капитан Шеметило сделал вылазку из Самаркандских Ворот и зажег близлежащие сакли, разрушив ближайшие к воротам, насколько было возможно, по ограниченному числу рук его команды. Потеря наша в этот второй день штурма простиралась до 70 человек убитыми и ранеными. В оба дня убыло из строя 150 человек; остальные были утомлены и обессилены. Имея в виду подобную же потерю и в следующие дни, не зная ничего о результатах движения командующего войсками к Ката-Кургану и о дальнейших его намерениях, в случае поражения бухарских войск, майор фон-Штемпель пришел к убеждению, что оборонять всю цитадель тем малым числом людей, какое у него осталось, долее нельзя. При таком убеждении был составлен следующий план в случае прорыва неприятеля в цитадель: отступить в ханский дворец, запереться в нем и оборонять его до последней крайности; если же и туда прорвется неприятель, взорвать на воздух порох и снаряды. Следуя этому плану, майор фон-Штемпель приказал перенести больных, раненых и провиантский склад в ханский дворец; штабс-капитан Богаевский составил план приведения ханского дворца в оборонительное состояние, и тотчас занялись приведением этого плана в исполнение. В ночь, с третьего на четвертое июня, арбачи и авганцы успели расчистить вокруг дворца эспланаду.

С рассветом четвертого числа, большая толпа ворвалась в пролом левее Бухарских Ворот, но скоро была обращена в бегство. Капитан Михневич преследовал эту толпу ракетами, пускаемыми настильно сквозь пролом; ракеты оказали превосходное действие: пробивая стены сакель, они выгоняли засевших там стрелков. Дальнейшее действие ракетами значительно ослабило стрельбу неприятеля по пролому и по южной стене цитадели.

Бухарские Ворота в продолжение дня были атакованы два раза; Самаркандские Ворота, кладбище и проломы по сторонам кладбища [211] по разу. Усиленная перестрелка продолжалась целый день; ночью стала слабее. Раненых за весь день было гораздо меньше.

В ночь с четвертого на пятое число, лазутчик из иранцев сообщил о победе командующего войсками на зера-булакских высотах и об отступлении шагрисябсев. Джурабий, раздосадованный тем, что Осман и Ходжа изменили первоначально-составленному плану, считал успех обороны Зарявшанской Долины погибшим, и потому отвел шагрисябсев от Самарканда, как только узнал о поражении бухарцев на зера-булакских высотах.

Как ни радостно было это известие, тем не менее неполучение ответа ни на одно из четырех донесений, посланных комендантом командующему войсками, оставляло гарнизон в томительной неизвестности. Упадок сил стал сказываться заболеванием, лазарет был и без того полон: в нем лежало до 450 человек. Лазаретной прислуги было до того мало, что некому было поить и кормить больных и раненых, делать им своевременно перевязки, подавать лекарства. При многочисленных пунктах атаки, удаленных на значительное расстояние один от другого, уносить раненых тотчас по получении ран было также некому. Поэтому перевязка ран сперва делалась под выстрелами; но когда один из двух медиков, оставшихся в Самарканде, был ранен, вся масса больных и раненых осталась на попечении одного только врача. Зачастую голодные больные выходили из лазарета, направляясь к ротным кухням, в надежде найти там пищу, которой тщетно ожидали на местах; но, бессильные, падали от изнеможения на улицах цитадели, не дойдя до ротных кухонь.

Не подозревая того, что командующий войсками уже двигается на выручку, гарнизон начинал терять терпение. Хладнокровный, спокойный характер коменданта был недостаточен для возвышения духа гарнизона и поднятия нравственных его сил. В таком положении подполковник Назаров оказался совершено незаменимым. Храбрый кавказский рубака, обладая умением обращаться с солдатом, не оставляя ни днем ни ночью своего опасного поста, он скоро сделался опорой всего гарнизона, поддерживая в нем дух бодрости и геройского самоотвержения до последней минуты блокады. Пятого, шестого и седьмого июня, неприятель продолжал приступы, атакуя ежедневно по разу ворота и проломы. Пальба по стенам и цитадели днем не прекращалась вовсе, к ночи ослабевала. Гарнизон, отбивая приступы, делал вылазки, очищая впереди ворот и вдоль южной и юго-восточной стен цитадели эспланаду, что [212] весьма значительно уменьшало пальбу неприятеля по цитадели. Вечером седьмого июня, комендант получил письмо командующего войсками о приближении к Самарканду, а в 11 часов ракета, взвившаяся в лагере командующего войсками, возвестила, что действующий отряд уже у садов Самарканда.

Так кончилась оборона обширной цитадели малочисленным, но храбрым гарнизоном, потерявшим, в течение семидневной осады, четвертую часть своего состава убитыми и ранеными. Гарнизон цитадели Самарканда, блистательно защищаясь в течение семи дней против 50,000 скопищ мусульман, потерял 180 человек своих сотоварищей, т.е. 30 человек более, чем сколько потерял весь отряд, действовавший в долине Зарявшана во всех семи делах с неприятелем, с 1-го мая по 8-е июня.

В Средней Азии не было еще дела, где бы наша потеря была так велика и бой так продолжителен и упорен.

Семидневная оборона цитадели города Самарканда, по всей справедливости, найдет почетное место в ряду славных дел, совершенных когда-либо нашей храброй армией; тем не менее, беспристрастная оценка всех обстоятельств обороны не может не привести нас к сожалению, что излишнее доверие к жителям города было причиной, что комендант воздержался от разрушения жилищ, прилегающих к стенам цитадели, и от очистки необходимой эспланады: это, лишило гарнизон возможности поражать неприятеля метким огнем, сделало приступы продолжительными, упорными, а стрельбу по гарнизону непрерывной, убийственной и почти безнаказанной.

Мы не можем не выразить искреннего сожаления, что 95 человек саперов, направленных комендантом в Бухарские Ворота, были употреблены не как саперы, а как пехота; вместо топора и лопаты, они действовали исключительно штыком, и потому, не прикрыв ворот, потеряли половину своего состава.

Подполковник Назаров, придя к Бухарским Воротам, вместо того, чтобы, под прикрытием горящих ворот — которые было легко потушить, так как вода была под рукой — привести в оборонительное состояние, что, при 95 человек саперов, исполнить было нетрудно, приказал выстрелом разрушить ворота, и тем открыл свою команду убийственному огню неприятеля, и сделал ворота главным пунктом непрерывных, настойчивых его атак. Бухарские Ворота потому и служили главным пунктом атаки, что были открыты более, чем каждый из других пунктов. [213] Большая половина убитых и раненых была убита и ранена в Бухарских Воротах. Презрение к неприятелю и невнимание к пособию искусства были оплачены ценой напрасных, невознаградимых потерь.

Высоко ценя заслуги подполковника Назарова при обороне цитадели города Самарканда, мы, тем не менее, видим их исключительно в той нравственной поддержке, которую он оказал всему гарнизону уменьем обращаться с солдатом, верившим в него, потому что, ни днем, ни ночью не сходя со своего поста, он был всегда впереди и бросался на неприятеля первый, увлекая солдата столько же словом, сколько примером неустрашимости и отваги.

Молебен, отслуженный благодарными солдатами Николаю Угоднику за здоровье подполковника Назарова, служит доказательством того несомненного нравственного значения, какое имел на гарнизон Назаров.

Тактическая оборона цитадели была безукоризненна. Майор фон-Штемпель, своевременно получая отовсюду донесения, весьма искусно направлял свой небольшой резерв туда, где было трудно или где приходилось плохо. Резерв, бегом направлявшийся к угрожаемым пунктам, оказав надлежащую поддержку в одном месте, спешил в другие места и везде делал свое дело, везде поспевал вовремя. Несмотря на громадность протяжения цитадели и многочисленность пунктов атаки, неприятель везде встречал надлежащий отпор; благодаря своевременной поддержке, прорываясь во многих местах, он не успел утвердиться нигде.

Артиллерийская оборона, благодаря опытности и знанию дела капитана Михневича, при безвредности ружейного огня по закрытому неприятелю, принесла огромную пользу и исполнена блестящим образом. Ручные гранаты оказали превосходное действие: они служили большим подспорьем действию штыка, разгоняя толпы атакующих и обращая их в бегство (Примеров отдельных подвигов было много; но долг правды заставляет нас вспоминать с особым уважением имя художника г. Верещагина, который, добровольно и с замечательным бескорыстием заняв место в ряду защитников Бухарских Ворот, во все время приступов к этим воротам служил примером храбрости, неустрашимости и поистине замечательной отваги.).

Мы уже говорили, что 5-го июня командующий войсками возвратился в Ката-Курган. Небольшая толпа жителей и аксакалы поздравляли командующего войсками с победой. Жители начали понемногу возвращаться в город. Положительных известий о том, что делается в Самарканде, не было. На базаре ходили толки [214] о нападении на Самарканд шагрисябсев, но говорили также и о том, что шагрисябсы отошли за горы, и что в Самарканде покойно. Тем не менее командующий войсками счел нужным торопиться в Самарканд. Оставив в Ката-Кургане 5-й батальон и два орудия и сделав распоряжение о пополнении запасов, он, со всем остальным отрядом и артиллерийским парком, утром, 6-го числа, выступил к Самарканду. Дорога была совершенно свободна; кишлаки пусты; нигде ни души; только в долине, в садах, бродили толпы безоружных жителей. Отряд наш на этот раз имел вполне азиатский характер. Колонна размялась, вправо и влево от дороги; солдатики прикладами подгоняли баранов; многие ехали верхом на барантованных ослах, навьюченных добытой в Казы-Кишлаке бедной поживой, которую Бог-весть зачем они тащили с собой. Казаки нагромоздили на своих лошадей также всякой всячины и ни на что ненужного хлама. А про авганцев и говорить нечего: у тех не только лошади, ослы, даже бараны были завьючены старыми халатами, ружьями, саблями и красными куртками, снятыми с убитых на зера-булакских высотах. Число их больше чем удвоилось во время похода: в деле 2-го июня они составляли роту пехоты и порядочную сотню конных; теперь стало их еще больше. В хвосте отряда шел еще целый эскадрон мародеров из жителей разных городов: Ташкента, Ходжента, Ура-тюбе, Джизака, присоединившихся к войскам во время похода, с целью грабить после дела. Когда мы заняли Самарканд, где ни один солдат не взял ровно ничего у жителей сдавшихся добровольно, они было совсем исчезли; но, после выступления из Казы-Кишлака, явились снова: откуда они взялись — Бог их знает. Как то никому в голову тогда не приходило обратить на них какое-нибудь внимание.

Отряд ночевал в кишлаке Карасу, на половине расстояния между Ката-Курганом и Самаркандом.

Вечером, к командующему войсками явился бек небольшого города Джаны-Кургана, с изъявлением покорности. Он сообщил первые точные сведения о положении Самарканда, рассказав, что цитадель со 2-го июня в блокаде, что в Самарканде были сыновья эмира, шагрисябские беки, Омар-бек, Адил Датха-бек китай-кипчаков, что сыновья эмира и шагрисябские беки, узнав о победе командующего войсками на зера-булакских высотах, отвели шагрисябсев к Ургуту и прочее; но что китай-кипчаки и другие племена, вместе с самаркандцами, продолжают еще блокаду [215] и возобновляют ежедневно штурмы, удаляясь на ночь на чапан-атинские высоты.

7-го числа отряд продолжал дальнейшее движение. Кишлаки были также пусты, но в долине, в садах, бродили толпы жителей, вооруженных батиками, которые, при приближении отряда, тотчас рассеивались.

В 18 верстах от Самарканда, в кишлаке Даул, отряд остановился на привал. В стороне Самарканда была слышна канонада. Вскоре командующий войсками получил наконец донесение майора Штемпеля. Донесение это, писанное, на немецком языке, было седьмое по порядку. Мы уже знаем, что оно в себе заключало.

Послав Штемпелю приказание сделать, утром 8-го числа, вылазку, на встречу отряда, командующий войсками, как выше замечено, вечером того же дня стал лагерем у садов города. Сады были наполнены шайками и толпами вооруженных жителей.

Утром 8-го числа, командующий войсками лично повел отряд с песнями и барабанным боем в Самарканд, и, разделив его на три колонны, двинул по улицам города. Гарнизон сделал вылазку, а колонны разошлись по разным направлениям, обращая в бегство толпы вооруженных самаркандцев, встретивших наши войска ружейным огнем с фронта и пальбой из садов и саклей.

Во все время очищения города, жители продолжали стрельбу по войскам и цитадели и не снимали фальконетов с мечетей Самарканда.

Командующий войсками направился в цитадель, к ханскому дворцу, и, наблюдая оттуда за ходом дела, послал подполковника Назарова, с двумя ротами и взводом батарейной батареи, выгнать мятежников из мечети. Капитан Шеметилло получил приказание поддержать подполковника Назарова ротой 6-го батальона.

Подполковнику Назарову, для исполнения возложенного на него поручения, следовало пройти через базар, занятый мятежниками, производившими пальбу из-за закрытий, из лавок и с вышек. Не желая подвергать людей опасности от выстрелов, подполковник Назаров зажег базар и сакли между базаром и цитаделью, по дороге, ведущей к Самаркандским Воротам, а капитан Шеметилло направился к мечетям и, после продолжительного упорного сопротивления, метким огнем своих стрелков и взвода батарейной батареи заставил фанатиков убрать орудие и прекратить пальбу.

Полковник Абрамов с колонной двинулся наперерез пути [216] китай-кипчакам, бежавшим через сады на чапан-атинские высоты; но так как они поспешно рассеялись и скрылись в садах, бежав на северный берег Заравшана, то, после непродолжительного преследования их пушечными выстрелами, полковник Абрамов возвратился в лагерь.

К двенадцати часам колонны обошли город по главнейшим улицам и очистили их от мятежников. Пальба во всем городе утихла, но город представлял груды развалин и пепла, над которым угрюмо возвышались облака дыма и пламени горевшего базара.

Цитадель и эспланады, расчищенные впереди Бухарских и Самаркандских ворот, имели вид могилы; множество обгоревших трупов, скелетов и человеческих костей валялось во всех направлениях; ядра, картечь, оружие и изорванная одежда дополняли остальное в этой печальной картине.

Ханский дворец, несмотря на большое число покоев, не вмещал в себе всех больных и раненых, часть которых лежала на полу под открытым небом.

Галерея, где помещается трон Тамерлана, заключала в себе на этот раз лишь больных и раненых, приветствовавших командующего войсками не громким «ура», как 2-го мая, а благодарным взглядом.

Гарнизон был бодр и весел; выполнив долг, он сохранил еще достаточный запас мужества и самоотвержения для будущих таких же славных и честных дел, какова была геройская оборона обширной самаркандской цитадели.

Командующий войсками благодарил храбрый гарнизон следующим приказом по войскам действовавшего отряда: «Храбрые войска гарнизона самаркандской цитадели! По выступлении моем в Ката-Курган для поражения там эмировых войск, собравшихся для враждебных против нас действий, вы были осаждены.

«Шагрисябские войска и массы вооруженных городских и окрестных жителей, увлеченных возмутителями, возымели дерзкую мысль уничтожить вас.

«Они ошиблись и наказаны. Вас руководили долг, присяга и честное русское имя.

«Больные и раненые, могущие стрелять и колоть, все были в строю, на стенах и в вылазках. Распорядительный храбрый [217] комендант и все господа штаб и обер-офицеры были с вами всегда, руководили вами и разделяли ваши опасности.

«Их распорядительность, а ваша храбрость и стойкость сделали ничтожными все попытки неприятеля. Вы не уступили ему ничего. Вы бились семь дней, и когда на восьмой я пришел к вам — все были так бодры и веселы, что нельзя было мне не любоваться, не гордиться вами!

«Помяните доброй и вечной памятью падших во время этой славной семидневной обороны цитадели. А вам молодцам — спасибо за службу»!

В тот же день к командующему войсками явились аксакалы с повинной. Главнейшие возмутители и пойманные с оружием в руках были конфирмованы к смертной казни и, утром 9-го числа, часть их была повешена на развалинах еще дымившегося базара, а другая часть, поставленная во всю ширину бухарской дороги, от одного конца до другого, была расстреляна.

8-го и 9-го июня войска барантовали: обшарили лавки на базаре, мечети, и повытаскали изрядное количество ситцу, канаусу, халатов и ковров. Вскоре лагерь принял вид базара и началась торговля с жителями, откупавшими свои вещи. Конечно, не обошлось и без ошибок. Не умея отличить преданных нам иранцев от сартов, солдаты некоторых частей забрались в иранские деревни, на которые тем приятнее было наброситься, что иранцы, не опасаясь беды, сидели по домам и имели имущество дома. Когда начальство узнало об этом, тотчас были приняты меры: имущество было отобрано и возвращено по принадлежности; но кто попался на штык, того, конечно, нельзя было возвратить с того света.

10-го июня баранта воспрещена и прекратилась. Жители просили пощады и получили ее. Спокойствие и порядок быстро восстановились и город стал очищаться от костей и пепла.

Шагрисябсы возвратились за горы, дрожа за свое существование; думая, что командующий войсками двинется против них, они стали готовиться к обороне, приготовляя все к устройству наводнения кругом Шагрисябса.

Абдул-Гафар, с 15,000 конницы, простояв несколько дней против Яны-Кургана, при известии о приближении командующего войсками к Самарканду, также распустил свои скопища; дорога к Самарканду сделалась свободной и, 10-го числа, в лагерь прибыла оказия с известиями из Петербурга и Ташкента. Вести из [218] Петербурга были приятные: Государь Император прислал царское «спасибо» своим честным войскам за штурм самаркандских высот, и другие милости; вести же из Ташкента гласили о деятельном приготовлении к военным действиям в Кокане и дали повод думать, что предстоят еще действия в стороне Ходжента.

Вечером в этот же день, явился к командующему войсками знакомый нам Мусса-бек с письмом от эмира, в котором эмир выражал полнейшую готовность оставить ханство, просил позволения, с оставшимся у него войсками и артиллерией, явиться к Государю, чтобы, следуя азиатскому обычаю, сложить перед Государем оружие, сдать войска и, поручив судьбу ханства великодушию и щедротам Государя, просить позволения удалиться в Мекку.

Такая крайняя решимость Сеид-Музафара была следствием столько же решительности дела 2-го июня, сколько и нового возмущения, вспыхнувшего в Бухаре по получении известия о новом ужасном поражении бухарских войск.

Взволнованный народ собрался у ворот Дерваз-Мезар, в которые эмир обыкновенно въезжает в свою столицу, имея самые решительные намерения относительно Сеид-Музафара.

Но, как бы предвидя это, Сеид-Музафар, получив вечером 2-го июня известие о поражении своих войск, бежал в пески Казыл-кум, не решаясь заехать даже в аулы киргизов, которых он считал себе преданными. Для успокоения же умов в народе, он послал в Бухару известного нам сардаря Нажмудина-ходжу. Когда Нажмудин-ходжа подъехал к воротам Дерваз-Мезар, озлобленный народ бросился на него, угрожая смертью за преданность неспособному эмиру.

Однако увещания Нажмудина-ходжи успокоили массу, а большой обед, данный им народу в день известия о выступлении командующего войсками из Казы-Кишлака к Самарканду, окончательно восстановил в Бухаре спокойствие. Тогда эмир, после трехдневного укрывательства в голодной степи, где ему пришлось испытать всевозможные лишения, не исключая даже недостатка воды, возвратился в Кермине. На этот раз даже жители Кермине приняли его неохотно.

Тем не менее, благодаря влиянию преданных беков, эмиру удалось собрать еще раз совет в Кермине, в котором Нажмудин-ходжа энергически доказывал необходимость заключения мира с русскими. Все члены совета почти единодушно согласились в бесполезности дальнейшей борьбы. Сеид-Музафар окончил [219] заседание совета словами: «Теперь мне остается только одно: собрать все войска, оружие и орудия, отдать все это Белому Царю и просить, чтобы он позволил мне отправиться в Мекку на покаяние. Я чувствую, что смерть моя близка. Участь моя и жизнь моя в руках народа».

Блистательный план командующего войсками увенчался блистательным успехом. Неприятель был разбит и просил мира, на этот раз искренне. Все Бухарское Ханство было в наших руках. Но войск для занятия Бухары не было.

К 10-му июня, в Самарканде было всего 2,000 штыков, 325 шашек, 16 орудий и шесть ракетных станков. На спокойствие со стороны Шагрисябса рассчитывать было нельзя: туда собирались все беки недовольные эмиром, желавшие еще войны с нами. Туда же скрылся Ката-Тюря, старший сын эмира, восставший на отца, с желанием сделаться ханом Бухары. Действительно, когда Ката-Тюря прибыл в Шагрисябс, шагрисябсы подняли его на белом войлоке и провозгласили ханом.

Надлежало думать, что когда пройдет паника, произведенная блистательными действиями командующего войсками в последние дни, шагрисябсы снова выйдут из гор и снова начнут волновать население долины, собирая скопища для одновременного нападения на Бухару, если бы мы ее заняли, и на Самарканд. При таком условии занятие Бухары возможно было только в том случае, если бы мы имели возможность оставить в Самарканде все наличное в нем число войск, и, сверх того, имея еще до 3,000 пехоты, необходимой для занятия остальной части Зарявшанской Долины, которых собрать из наличного числа войск, оставшихся в Сыр-Дарьинской Области, не было никакой возможности, несмотря на известие о присылке подкрепления из России.

Действующий отряд был до крайности изнурен. С половины мая каждому солдату, ослабленному зноем и поносами, которыми страдало 3/4 общего числа людей, пришлось сделать в общей сложности от 300 до 400 верст усиленными переходами.

По этим причинам, о принятии Бухары в подданство и думать было нечего.

На каких же условиях мог быть заключен мир? Защищать Самарканд и восставшее население Мианкальской Долины от гнева эмира не было обязательно. Восточная часть богатой Зарявшанской Долины была теперь завоевана. Уступить это завоевание за приличную контрибуцию, хотя бы в размере десятилетней подати с [220] населения этой части, при недостатки капиталистов в городах Средней Азии и пустоте казны эмира, было невозможно. Оставить тотчас завоевание без контрибуции, при какой бы то ни было политической комбинации — это значило бы дать сигнал отступления успехам нашим в Средней Азии: никто в Азии не поверил бы, что это не есть уступка силе и сознанию трудности борьбы с Бухарой в долине, или нашего бессилия удержать за собой завоеванную страну. Уступить тотчас Самарканд — значило бы воспламенить надежды всей Средней Азии на возможность, совокупными усилиями, принудить нас оставить Азию. Уступить тотчас Самарканд — значило бы утвердить убеждение в жителях всех завоеванных городов, что наше пребывание в них временное, и обратить взоры их на одного из владык в мусульманском мире. Это значило бы затормозить дело прогресса, цивилизации и торговли и создать себе неисчислимые затруднения, которые должны были бы разрешиться новой борьбой внутренней и внешней, при более трудных обстоятельствах, при худшей обстановке, и дать место боям более кровопролитным, быть может на тех же полях, но с противником более сильным вооружением и искусством действия.

Средства, сосредоточенные эмиром для борьбы с нами в Зарявшанской Долине, служат красноречивым доказательством, что Бухара может при благоприятных условиях, развивать и напрягать свои усилия прогрессивно. Следовательно, увеличение войск Сыр-Дарьинской Области было бы неизбежно в количестве гораздо большем, чем при оставлении Самарканда за Россией.

Вследствие этого, полагая, что эмир, наученный горьким опытом безуспешной борьбы с нами, сохранив свой шаткий трон, будет гораздо полезнее для России какого-либо нового эмира, занявшего трон в период разгара народных страстей, командующий войсками отклонил Сеид-Музафара от высказанного им в письме намерения, дав ему понять, что, с оставшимися войсками и артиллерией, он может еще привести в повиновение непослушных сыновей и беков, если отрешится окончательно от борьбы с нами. Таким образом, Сеид-Музафар был оставлен эмиром, и командующий войсками заключил мир на следующих условиях:

«Бухара признала за Россией все завоевания, сделанные ею в пределах Бухарского Ханства, с 1865 года, и обязалась уплатить 500,000 руб. сер. контрибуции за издержки походов генерала Черняева, генерал-адъютанта Крыжановского и командующего войсками, [221] генерала фон-Кауфмана I. Русским купцам предоставлено право свободной торговли во всех городах Бухары, дозволено иметь своих торговых агентов и караван-сараи для склада товаров».

23-го июня, после развода и молебствия, праздновали заключение мира. По войскам отдан был следующий приказ:

«Храбрые войска, собранные для действий в бухарских пределах! В несколько недель вы, удар за ударом, нанесли поражение бухарцам, шагрисябсам и другим увлеченным ими народам. Неприятель просит мира. Он заключен. Поздравляю вас, славные молодцы»!

Затем из завоеванной части Зарявшанской Долины, заключавшей в себе два бекства, Самаркандское и Ката-Курганское, был образован временный Зарявшанский Округ, с двумя отделами: Самаркандским и Ката-Курганским; назначены во все места аксакалы, серкеры, казии; устроена военно-народная администрация, а для поддержания ее и для фактического владения округом, оставлены четыре батальона пехоты, три дивизиона артиллерии, пять сотен казаков и ракетная батарея.

Новые сведения о волнении народа в Кокане заставили командующего войсками спешить на Сыр-Дарью. Вследствие этого, командующий войсками, с небольшим отрядом, из четырех рот пехоты, посаженной на арбы, дивизионом артиллерией и сотней казаков, 2-го июля оставил Самарканд. Двигаясь форсированным маршем, вечером 5-го июля, он прибыл в Чиназ, а 7-го в Ташкент.

Быстрое прибытие в Ташкент и известие о заключении мира с Бухарой заставили Кокан смириться, а ряд побед, одержанных генералом фон-Кауфманом в Зарявшанской Долине, уничтожил в туземных жителях всех наших городов в Средней Азии надежду на поддержку обессиленной Бухары. Все это, в связи с благими результатами реформы в крае и введения нового положения, которые успели уже сделаться понятными как кочевым, так и оседлым жителям Туркестанского Края, выразилось в прекращении враждебного их настроения, и дали краю полнейший покой, а генерал-губернатору безусловную свободу для дальнейшего развития последующих реформ вплоть до настоящего дня.


20-го мая 1870. Верный.


Генерального штаба подполковник М. Лыко.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
М. Лыко. «Очерк военных действий 1868 года в Зарявшанской долине»
«Военный сборник», №№ 5-8, 1871

© Текст — Лыко М.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 10.2012. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1871