ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/Мариам Ибрагимова. «Имам Шамиль». Книга 1-я. Книга 2-я. Книга 3-я. Об авторе. Иллюстрации.

Об авторе романа «Имам Шамиль»

Чуть приметная тропа вьется по голым скалам вверх. По ней идут двое — старец в косматой папахе, черкеске с газырями и с суковатой палкой и девочка лет шести, с живым, подвижным лицом, бровями вразлет и черными косичками.

Это почти шестьдесят лет назад взбираются к разрушенной крепости Мариам, дочь лакца Ибрагима, и ее столетний дедушка Исмаил-Гаджи.

Обитель давней славы и печали манит к себе старого горца холодной тьмой бойниц и пустотой оскаленных развалин; как волчья пасть разинуты когда-то неприступные ворота, крепость давно покинута всеми, лишь стаи залетных птиц изредка ночуют здесь, но дедушка и внучка упрямо идут сюда. Он держит девочку за руку, чтобы не поскользнулась и не упала с крутизны, и говорит, говорит... Память его ясна, речь нетороплива и красочна — и вот уже воображением ребенка далекие воспоминания старца обретают таинственное видение: на зубчатой линии гор под косыми лучами заходящего солнца появляется всадник в черной бурке на белом коне... Он далеко, но Мариам видит на поясе его старинный клинок. В слоновую кость с золотою насечкой оправлена рукоять, вороненую сталь скрывают сафьяновые ножны, на штифте в ажурной оправе окровавленным оком горит рубин, о чем-то грозном гласит строчка арабской вязи. Позади всадника темной тучей движется огромное войско. Это Шамиль, третий имам Дагестана и Чечни, уздень, свободный горец, собрав под зеленое знамя ислама соплеменников, объявил священную войну — газават неверным...

Да, почти шестьдесят лет прошло с той поры, а Мариам Ибрагимова — врач, писательница, поэтесса — все еще как наяву видит себя той девочкой: в кизячном дыму убогой сакли сидит она возле очага и слушает рассказы старого Исмаила-Гаджи. И хотя пока судьбой ей предназначено, повзрослев, лечить больных малярией в забытых аллахом горных аулах, перевязывать раны воинам в кисловодских и махачкалинских госпиталях, проводить бессонные ночи возле постели тифозных больных осенью сорок первого, прикладывать холодную ладонь к разгоряченному лбу бьющегося в безысходной тоске безногого двадцатилетнего солдата в буйнакском доме инвалидов, смотреть в микроскоп в клинической лаборатории, — все равно тот долгий и четкий след, что остался в воображении ребенка после рассказов старого горца, скажет свое слово, и рука потянется к перу...

Желание написать книгу о Шамиле пришло внезапно и с годами не угасло. Легендарный образ свободолюбивого узденя по-прежнему жил в душе. Она видела перед собой то насупленное, то охваченное страстью лицо Шамиля, слышала храп коней и звон клинков в смертельном сражении под Ахульго, яростные крики «Яллах!» и свист пушечных ядер.

В пятнадцать лет (еще до войны!), учась в медицинском техникуме, прочла «Овод», и это обстоятельство в дальнейшем во многом предопределило ее отношение к Шамилю. Поначалу она даже отождествляла этих двух, таких непохожих, борцов за свободу и справедливость.

Но всегда ли был справедлив Шамиль? На этот вопрос будущей писательнице еще предстояло ответить.

И началось хождение по архивам, историческим музеям, библиотекам Махачкалы, Пятигорска, Ессентуков, Кисловодска. Сняв медицинский халат, спешила как на праздник в библиотеку, засиживалась допоздна, а если иногда милостиво оставляли ключ, то и до утренней зари.

Полувековая Кавказская война, борьба кавказских племен с регулярными войсками царского самодержавия во все времена привлекала внимание историков, самый широкий круг лиц. Эпизоды боевых действий, жизнеописания их участников, героизм горцев, героизм русских солдат, сочувствие и к тем, и к другим нашли свое отражение и в произведениях русских классиков, и в военно-историческом повествовании, и в мемуарах. Мариам перечитала множество такой литературы. «Сказание очевидца Шамиля» Гаджи-Али, занимавшего при Шамиле должность секретаря, «Хроника» Мухаммеда Тахира Аль-Карахи, дневники Руновского, материалы, опубликованные в кавказских календарях, в газете «Кавказ», в сборниках сведений о Кавказе, в Актах кавказской археографической комиссии, актовые источники, архивные документы, мемуарная литература...

Великая Отечественная война на время прервала эту работу, пришлось Мариам бросить и мединститут, но с приходом мирных дней жизнь вошла в прежнюю колею. После войны Мариам закончила институт, получила диплом врача и осталась в Кисловодске. Сразу после войны здесь требовалось много врачей, Кисловодск был городом госпиталей. Об этом сейчас напоминают мемориальные доски...

* * *

Я иду по улочкам Кисловодска и читаю на старинных зданиях надписи: «Здесь во время войны располагался эвакогоспиталь...» Много таких зданий... А вот и дом Мариам Ибрагимовой. Вернее — часть дома. Гостеприимство хозяйки, царящие здесь тепло, покой и уют заставляют оставить за порогом снедаемую нас суетность. Одна из комнат — гостиная, именуемая саклей, нависает над пенистым горным потоком, что бьется в узкой теснине. Два рукава — Березовка и Ольховка, сливаясь здесь, мчатся дальше, дальше, к прекрасному, необъятному парку с хрустальными родниками и чарующим пением птиц по вечерам...

Вхожу в саклю. Окно открыто. С детства помнится из записок Печорина, что воздух тут чист и свеж, как поцелуй ребенка. Но чудо — заученный школьный штамп-фраза помимо воли приходит на ум в первозданном своем значении. Я глубоко вдыхаю прозрачный свежий воздух — эту диковинную благодать в наш век напористой цивилизации.

Все, что находится в сакле-гостиной, вошло неизгладимо и прочно в духовную сущность живущего здесь человека. Вот на стене — небольшой текинский коврик с кистями по бокам. Возможно, он потерял первоначальные краски, потускнел, возможно, чуть побит молью, но — боже мой! — как повеяло от него древней стариной, какой же чудодейственной силой в один момент он перенес меня в то далекое, невозвратное время — время Лермонтова, Пушкина, Грибоедова. И всего лишь небольшой коврик. Но ему сто пятьдесят лет... А вот картины, писанные маслом. Горные пейзажи, женский портрет, а это?..

В ослепительно-белом наряде из кисеи и кружев молодая девушка, рядом с нею горец в черкеске. В лице и властность, и мольба.

— Это Шамиль и его пленница Анна, дочь армянского купца Улаханова, — объясняет Мариам, прочитав вопрос в моих глазах. — Впоследствии — Шуанат. Она приняла ислам и вышла замуж за Шамиля.

— Откуда эти прекрасные картины? — спросила я и тут же уловила смущение в лице хозяйки. Ответ объяснил ее смущение.

— Это я рисовала...

— Так вы еще и художница! — я не сдержалась от восклицания. — Врач, романист, поэт да еще и художник!

Мариам смеется.

— Не преувеличивайте моих достоинств. Я давно уже не рисую, а эти картины написала, потому что душа требовала...

А вот еще одна картина. Высокая гора, на плоской вершине ее лепятся сакли, а у подножья горы бьются морские волны. Подпись гласит, что это древнее городище Тарки. Я удивлена, я знаю, что над Махачкалой возвышается гора Тарки, но море?..

И мое любопытство вознаграждено пояснением художницы.

Над Махачкалой действительно возвышается гора Таркитау, а на ней — селение Тарки, когда-то древнее городище. В то время Каспийское море плескалось у самой подошвы Таркитау, но потом отступило. На бывшем дне вырос порт Петровск — наша современная Махачкала. В VII веке в городище Тарки поселились хазары-тюрки — народ, принявший иудаизм, и торговый народ — таты, иранского происхождения, тоже исповедующие иудаизм.

Я пристально смотрю на картину. Тарки — высоко-высоко, под самым небом, где парят орлы, где переливаются самоцветами под лучами южного солнца скалы. Не это ли романтическое местечко подарило миру отца и сына Тарковских? Может быть, отвечает мне Мариам, возможно, Тарки — древняя родина Арсения и Андрея. Там жители все — Тарковские...

Мой взгляд переносится на старинные фотографии, что развешаны по стенам сакли. Вот — молодой чернобровый горец в папахе и русская девушка. Чуть склонила голову к его плечу. Интересуюсь, кто это, и снова узнаю поразительную историю. Это родители Мариам — Ибрагим и Прасковья. В начале века Прасковья Петровна встретила на ярмарке в Ейске горца Ибрагима, влюбилась в него, приняла ислам и вышла замуж. Паша превратилась в Патимат...

Удивляюсь еще больше, когда узнаю, что мать Прасковьи Петровны — бабушка Мариам — Елена Васильевна — урожденная Пущина. Итак, еще одна приятная новость: Мариам — правнучка Василия Ивановича Пущина, друга Пушкина, декабриста! Не от этого ли рода она унаследовала гордый нрав, талант, бескомпромиссность? А может, все это ей пришло по линии отца — Ибрагима Ибрагимова?

Кто знает...

* * *

Может быть, что при чтении книги Мариам Ибрагимовой «Имам Шамиль» возникнет риторический вопрос: возьмется ли еще кто-нибудь из наших современников с такой любовью и страстью, с такой исторической педантичностью за эту сложную, ставшую со временем противоречивой и неясной тему о кавказском имамате и третьем имаме его — Шамиле? Мариам Ибрагимова посвятила этой теме всю жизнь. Роман пролежал в столе очень долго. Первый вариант трилогии был написан 30 лет назад.

Известно, что в 1950 году по инициативе вышестоящих инстанций бывшим первым секретарем ЦК КП Азербайджана Багировым была начата кампания против «шамилевского движения». Шамиль, о котором в 1920–1940-е годы говорили и писали как о герое и предводителе национально-освободительного движения, был объявлен врагом дагестанских народов, противником дружбы народов, реакционным деятелем, ставленником англо-франко-турецкого империализма, и все движение, вошедшее в историю с именем Шамиля, — реакционным. Кампания эта носила, мягко говоря, волюнтаристский характер, не учитывала всю многогранность данного явления, и в середине 50-х годов эта точка зрения была пересмотрена. Но и тогда, в начале пятидесятых, нашлись люди, хоть было их и немного, которые осмелились не согласиться с идеями Багирова, повторенными руководством Дагестана. Среди таких смельчаков была и Мариам Ибрагимова, чудом избежавшая в то время больших неприятностей.

Но пусть сама Мариам расскажет о том периоде своей жизни.

* * *

«...В 1950 году в журнале «Большевик» появилась статья первого секретаря КП Азербайджана М. Багирова, утверждавшая, что освободительное движение на Кавказе в XIX веке носило антинародный реакционный характер и что третий предводитель горцев имам Шамиль был ставленником Турции и английских колонизаторов.

Поскольку содержание статьи имело прямое отношение к Дагестану, «Дагестанская правда» тотчас же откликнулась статьей первого секретаря обкома партии А. Д. Даниялова, в которой разделялись взгляды Багирова на движение мюридизма и Шамиля. В те дни я лечилась в Ессентуках и случайно у входа в парк встретила А. Д. Даниялова, с которым была знакома. Он был не один, его спутник представился Иваном Федоровичем. (Фамилии, к сожалению, не помню, а узнать у Даниялова не могу — он скончался.)

Почему фамилия так важна? Потому что этот человек работал инструктором ЦК.

Даниялов меня спросил:

— Вы читали в «Дагестанской правде» мою статью о Шамиле?

— Да. И багировскую — тоже.

— Ваше мнение?

— Если говорить откровенно, обе они вызвали у меня негодование!

— Почему? — удивился секретарь обкома.

— Да потому, что все это неправда, о чем вы с Багировым пишете. Допустим, Багиров — просто политический деятель, но вы-то... Вы же дагестанец и соплеменник Шамиля, вы не можете не знать рассказы и легенды, которые слагает о нем народ до сих пор! А если и не знаете, так неужели не читали мемуары даже непосредственных противников Шамиля? Они и то с большим сочувствием относились и к имаму, и к освободительной борьбе, которую он возглавил. Вы не только позволили другим, но и сами встали на путь фальсификации истории, бросили тень на одного из благороднейших предводителей горцев!

Абдурахман Даниялович не перебивая выслушал мои запальчивые высказывания, затем достал из кармана свернутую газету.

— Ну-ка, ну-ка, давайте-ка поговорим конкретнее. — И, сделав шаг в сторону, сел на скамью. Пригласил сесть и нас.

Спокойный, рассудительный, совсем не злобный, он обсуждал со мной один абзац статьи за другим, а я с горячностью продолжала возражать ему, хотя когда речь заходила о фактах, мне неизвестных, честно сознавалась в этом.

— Молодец! — совсем неожиданно для себя я услышала в конце разговора похвалу Даниялова в мой адрес. Конечно, я никогда бы не позволила себе так резко, а порою и непочтительно разговаривать с таким умным и авторитетным партийным руководителем, каким был Даниялов, если бы не была уверена в своей правоте.

Задолго до того — можно сказать, со школьных лет — я полюбила историю и увлеклась эпопеей полувековой Кавказской войны, личностью Шамиля, а в студенческие годы почти все свободное время проводила в Дагестанском историческом музее, в архиве. И это несмотря на то, что готовилась стать медиком! И однажды возникла мысль написать роман о Шамиле. Я стала изучать документы, делала выписки, так что в споре с Данияловым я была вооружена уже достаточными познаниями.

На следующий день Даниялов встретил меня у санатория и предложил вместе отправиться к питьевому источнику. По дороге я услышала нечто поразившее меня. Даниялов сказал, что он согласен со мной в вопросе о Шамиле, что он покорен глубиной моих знаний в этой сложной, принявшей противоречивый характер истории, а что касается статьи в «Дагестанской правде», то, как солдат партии, он вынужден был поддержать Багирова. Даниялов не скрыл, что в Москве его вызывал Маленков, велел ознакомиться со статьей Багирова в журнале «Большевик», а по возвращении в Дагестан выступить в местной газете (что Данияловым и было сделано с помощью местных историков во главе с профессором X. М. Хашаевым).

Тогда я сказала А. Д. Даниялову, что при всем своем уважении к нему начну публичный спор, тем более что он сам, в отличие от Багирова, призывает общественность к открытой полемике. Меня к этому подстегнул и тот факт, что из-за вмешательства Багирова было отменено постановление о присвоении лауреата Сталинской премии профессору Гейдару Гусейнову за выдающуюся работу в области истории Азербайджана. В ней подчеркивалось, что трудящиеся Азербайджана в своей борьбе за свободу и независимость следовали примеру дагестанцев, предводительствуемых имамом Шамилем.

Багиров вызвал к себе профессора Гусейнова, обозвал сукиным сыном, надавал пощечин и пригрозил сгноить в тюрьме. Ученый, человек с высоким чувством собственного достоинства, чести и мужества, в тот же день покончил жизнь самоубийством.

Итак, я засела за полемическую статью, И написала — объемом около двух печатных листов. Разумеется, я понимала, что сама, как медик, к тому же беспартийная, ничего собой не представляющая, вести напрямую спор с деятелями государственного масштаба не могу, а потому избрала классическую форму диалога: как излагают вопрос Багиров и Даниялов, и каким образом трактуют его дореволюционные ученые, философы, литераторы, мемуаристы, и как оценивают Кавказскую войну современные советские историки до пятидесятых годов. Статью я озаглавила «Еще раз о мюридизме, Шамиле и освободительном движении горцев Восточного и Западного Кавказа XIX века» и послала в журнал «Вопросы истории» в Москву.

Оттуда последовал ответ за подписью заведующей отделом истории СССР Е. Дудзинской о том, что вопросы, которые я поднимаю в своей статье, интересуют широкую общественность и что для журнала она представляет интерес, но ее желательно немного сократить и излишне не цитировать Багирова М.

Пока я выполняла пожелания редакции, ко мне явился профессор Хашаев, тот, что помогал писать статью Даниялову. Спросил:

— Вы посылали статью в журнал «Вопросы истории»?

— Да, посылала.

— Можете мне показать ответ редакции?

— Пожалуйста!

Ознакомившись с письмом, Хашаев задумчиво сказал:

— Да... Такие ответы редко получаем даже мы, профессора... А вы можете мне дать копию статьи?

— Берите, секрета из нее я не делаю.

Хашаев уехал, а через некоторое время из журнала «Вопросы истории» пришло другое письмо. Редакция сообщала, что моя работа не удовлетворяет возросшим требованиям и публикование ее считает нецелесообразным. Позднее мне стало известно, что кто-то из сильных мира сего (дагестанцев) уверил работников журнала «Вопросы истории», что молодая беспартийная женщина-врач не могла написать подобную статью, что написал ее «битый за Шамиля» профессор истории Р. Магомедов и отправил за моей подписью. Справедливости ради хочу заметить, что в обкоме партии мне поверили. Возможно, помогло слово Ивана Федоровича, с которым меня познакомил Даниялов во время нашего горячего спора о Шамиле. Я получила извещение, что статью мою будут публиковать в Дагестане, в «Ученых записках». Но ее так и не опубликовали, да и я не настаивала, щадя Абдурахмана Данияловича Даниялова. К тому же моя работа над трилогией о Шамиле подходила к концу, и я надеялась ею доказать свою правоту. Хотя сделать это, я сознавала, будет трудно, ведь зачинщиком кампании против легендарного героя Кавказа был Берия. Это по его указанию в 1953 году в Тбилиси был издан увесистый труд — 40 печатных листов под названием «Шамиль — ставленник султанской Турции и английских колонизаторов», куда вошли документальные материалы архива МВД Грузии, составленные по документам из содержимого хранилищ наместников Кавказа.

Надо отдать должное благородству, честности и самоотверженности грузинских архивариусов, которые составили сборник документов без всяких интерпретаций, ограничившись последовательным дублированием в виде официальных рапортов, донесений, сообщений, предписаний, приказов, переписок гражданских и военных властей, консулов, показаний пленных, отчетов о военных действиях, воззваний турецких султанов к горцам Кавказа, и т. п. А главное то, что даже при самом внимательном чтении всех этих материалов там не найти ни одного документа, подтверждающего название книги, рассчитанной на легковерие и бездумность читателей. Если бы после смерти Сталина у власти оказался Берия, несдобровать бы и мне, как Гейдару Гусейнову. Однако вопрос о сущности мюридизма повис в воздухе до времен перестройки. Никто не пожелал распутывать клубок сложных межнациональных отношений прошлого века, а руководители ряда издательств при виде одного лишь названия моего романа шарахались в сторону.

Предоставляя на суд читателей книгу, мне хочется сказать в заключение, что к истории, какова бы она ни была, надо относиться с тем же уважением, что и к настоящему, и к будущему. Я и постаралась это сделать».

* * *

Пока роман-трилогия «Имам Шамиль» лежал в столе писательницы, отвергнутый издателями, творческий процесс продолжался. У Мариам Ибрагимовой в Махачкале опубликованы два стихотворных сборника, повести — «Звенел булат» и «Охотник Кереселидзе», романы — «Туман спустился с гор», «Мал золотник» (М., «Советский писатель»). Но, как сказала сама Ибрагимова, с приходом гласности и перестройки пришло время и ее «Имама Шамиля». Его мы и предлагаем вниманию всесоюзного читателя.

На наш взгляд, не все в этом романе бесспорно, ибо тема, повторяем, сложна. Субъективно захват Кавказа, подавление национально-освободительного движения носили реакционный характер, но объективно присоединение края к России было явлением прогрессивным. Борьба горцев против царского колониализма, безусловно, препятствовала политике подавления, ассимиляции, угнетения, но само движение было неоднозначным, были в нем интересы знати, субъективно реакционные, объективно направленные против собственных народов.

Есть известная доля противоречивости и в облике самого Шамиля, в его политике, в его учении, так называемом мюридизме, «мусульманском» мировоззрении-мироощущении. Будучи субъективно человеком в высшей степени одаренным, мужественным, честным, по-своему справедливым, ведя аскетический образ жизни, он не был чужд (иначе, очевидно, и быть не могло!) и жестокостям, и упрямству, и политической слепоте; кроме того, объективно он все же закреплял феодально-патриархальные нормы и принципы. Насколько все эти противоречия нашли свое отражение в романе М. Ибрагимовой — судить читателю. Редакция же посчитала возможным все оставить так, как у автора. Подлинные документы, добросовестно изложенные М. Ибрагимовой, говорят сами за себя, рисуют картину беспристрастную, цельную.

Ценность этой книги, наряду с другими достоинствами, на наш взгляд, заключается и в том, что проблемы ее не стареют. Теперешнее желание Ирана создать на Востоке исламскую империю не ново, такое намеренье уже было в прошлом у трех имамов Дагестана — Гамзат-бека, Гази-Магомеда и Шамиля — и потерпело крах, потому что не встретило у народов Кавказа понимания. Свобода — не религия, существует не сама по себе, свобода обретается в союзе с соседями, с братьями по духу, мировоззрению. А мировоззрение общечеловеческое — жить в дружбе и согласии.

Надежда Голосовская

____________


© Scan — A.U.L. 2007
© OCR — A.U.L. 2007
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me