ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/Мариам Ибрагимова. «Имам Шамиль». Книга 1-я. Книга 2-я. Книга 3-я. Об авторе. Иллюстрации.

Мариам Ибрагимова

Имам Шамиль
Книга первая

Оглавление

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая


Трактовка (перевод) некоторых слов встречающихся в тексте

Иллюстрации и фото автора (новая страница)

Об авторе романа (новая страница)

Глава первая

— Салам алейкум, Шамиль!

— Ваалейкум салам! — ответил юноша, поднимая голову, склоненную над раскрытым Кораном.

У дверей стоял смуглолицый молодой человек среднего роста.

— О, Магомед, с приездом! — отложив книгу в сторону, Шамиль поднялся с ковра, протянул гостю руку. Худощавый, стройный, он был на голову выше Магомеда. Его угловатые широкие плечи, длинная мускулистая шея как-то не соответствовали задумчивому взгляду серо-голубых глаз.

— Хвала аллаху, дарующему радость встреч с друзьями! — воскликнул Магомед, обмениваясь с Шамилем рукопожатием.

— Проходи, садись.

— Как здоровье Доного, Баху, Патимат? — спросил гость, усаживаясь на полу.

— Живы, здоровы. К сожалению, нет их дома. Отец на рассвете уехал в Шуру продавать вино. Мать с сестренкой отправились на хутор. На дворе весна, начинаем полевые работы.

— Да, пора, я тоже спешил к этому времени. Одной матери трудно управляться с хозяйством... А ты, говорят, еще до наступления холодов вернулся из Араканы.

— Сбежал, не поладил с Саид-кадием. — Шамиль сдвинул брови, опустил глаза. — Сожалею, что не поехал с тобой в Яраг.

— Не жалей, не нужно идти против воли отца и матери. Они бывали недовольны, когда я увозил тебя в чужие края. Помнишь, как Доного возмущался: «Сколько можно ходить в поисках ученых и умножать знания?»

— Он понимает, что муталимам даже при богатых мечетях приходится туго. И на самом деле, нелегко жить на одни подаяния и пожертвования милосердных прихожан, — оправдывал Шамиль отца.

— Да, зажиточных родителей мало интересуют науки, они больше заботятся об умножении своего состояния, — заметил Магомед.

— Но ты знаешь, что в вопросах ученья твой товарищ всегда шел наперекор желанию родителей. Считал и считаю недопустимым предаваться лени в течение долгой зимы. С начала посевных до окончания уборочных работ мы всегда бывали дома. И на этот раз, если бы не приболела мама, несмотря на декабрь, я последовал бы за тобой в Кюринский вилает.

— Успеешь побывать там, поучиться и у шейха ярагского. Один арабский мудрец сказал: «Жизнь от колыбели до могилы есть наука».

— А все-таки жаль, пропал год из-за араканского пьяницы, — сказал Шамиль.

— Напрасно погорячился. Саид-кадий мог тебе дать кое-что. Он тоже окончил высшую духовную семинарию в Стамбуле и считается неплохим знатоком права.

— Быть может, он хороший законник, но мусульманин плохой. Нельзя уважать человека, который проповедует то, чего не придерживается сам.

— Ты прав, Шамиль. Помню, еще в Унцукуле, до переезда нашего в Гимры, покойный отец говорил: «Для Саид-кадия араканского первым законодателем является не посланник бога, а тот, в чьих руках власть и деньги».

— Прав был твой родитель. Презренный араканский улем не может сравниться ни в чем с почтенным устадом Джамалуддином-Гусейном казикумухским, да продлит аллах течение его дней.

— Несомненно, Джамалуддин-эфенди является одним из выдающихся ученых в Дагестане, — согласился Магомед и продолжил: — Его отец, Сеид-Гусейн, тоже был видным ученым. Грамоте обучался у местного муллы, брал уроки у шейха Ярагского, учился в Тегеранском медресе, высшую духовную семинарию окончил в Стамбуле. Он в совершенстве владеет персидским, турецким, азербайджанским и многими местными языками.

— Наш бывший учитель славится не только большими знаниями, но и родословной, — поддержал друга Шамиль. — Один казикумухец говорил, что род его уходит корнями в глубь веков, 6еря начало от династии корейшидов, Фатимы — дочери основоположника ислама.

— Мне сам устад рассказывал о том, что его пращур явился в горы из жарких пустынь Аравии вместе с победоносным войском Абу-Муслима и был назначен в Кази-Кумухе шахом магала.

— Значит, недаром Сурхай-хан выделял этому роду пятую часть добычи после набегов на Грузию?

— Не только он, даже Аслан-бек, ставленник проклятого Ярмула, пожаловал Джамалуддину три больших селения в Кази-кумухском ханстве и назначил его везиром своей канцелярии. Правда, их взаимоотношения за последнее время испортились.

— Из-за чего? — спросил Шамиль.

— Причина тому — ярагский шейх.

— Недаром устад казикумухский настаивал пройти курс богословия у шейха в Яраге, — заметил Шамиль.

— Потому что светлейший является единственным в Дагестане знатоком тариката. Сам устад, даже будучи ханским везиром, брал у него уроки.

— Выходит, светлейший шейх как ученый стоит выше почтенного устада? — рассуждал Шамиль.

— По знанию тариката и духовному сану — да.

— Простить себе не могу, что из-за араканского лицемера потерял год, — сказал Шамиль и продолжал раздраженно: — Он каждый день являлся в мою келью пьяным. Пил вино, идя в Джума-мечеть в пятничный день. Противно было смотреть, когда этот дьявол с багровым носом, со взором, затуманенным от хмельного питья, касаясь нечистыми перстами лучших уложений величайшего из пророков, начинал учить. Однажды, не выдержав, я спросил его: «Почтенный муалим, соблюдаешь ли ты сам все догмы мусульманской религии?» — «Да!» — решительно ответил Саид-кадий. «Неправда», — сказал я. Удивленный педагог уставился на меня стеклянными глазами. Тогда я начал говорить: «Будучи кадием, нельзя нарушать одно из основных требований священного писания». Он догадался, о чем идет речь. Вместо ответа протянул руку к книгам, лежащим на полке. Взял том Аш-Шафии, раскрыл страницу, ткнул пальцем на строки и положил передо мной. Прочтя то место, где было сказано, что мусульманину дозволено употреблять напитки, но не уточнено, какие именно, ибо мог иметься в виду безалкогольный шербет, я взял Коран, написанный Меликом-Ибн-Ансаром, «Муватта», и показал ему то место, где было ясно сказано: «Мусульманину употребление дымов и напитков, вызывающих помутнение сознания, запрещается».

— Что ответил кадий на это?

— Он стал уверять меня в том, что сам пророк Мухаммед Коран не писал, мол, это сделали его последователи и преемники. Утверждал, что позднее, переписывая Коран, халифы мусульманских вилаетов, а также главы суннитского и шиитского толков, вносили изменения и поправки и таким образом изменили первоначальный текст. Тогда я с возмущением заметил: «Если доверить откровения, продиктованные аллахом своему посланнику, таким, как ты, учителям, можно дождаться искажения всех истин, с признанием идолопоклонства, пьянства и разврата». И тут же поднялся, покинул келью и в тот же день уехал из Араканы.

— Правильно сделал. Араканский кадий — не твердый мусульманин, пусть знает, что есть ученики, которые могут превзойти его.

— Где уж ему быть твердым, — продолжал Шамиль, — если племя его еще недавно пользовалось обрядами огнепоклонничества. В народе ходят слухи, будто он посещает дом гяура — шуринского губернатора, доносит на некоторых односельчан и жителей других аулов.

— Пусть обрушится гнев божий на его испорченную голову! Не удивляйся, брат мой Шамиль... Люди, даже умнейшие, пристрастившись к питию, теряют постепенно дар здравого мышления, а следовательно, и совесть. Они становятся способными на ложь, лицемерие и любую другую подлость.

— Клянусь аллахом! — воскликнул Шамиль. — Когда-нибудь я доберусь до грязных подвалов пьянчуги, перебью сосуды, опрокину чаны с вином, только прежде это нужно мне сделать в доме собственного отца.

— Не горячись, мой юный товарищ, не с этого конца нужно начинать... Уничтожением дьявольского напитка в двух домах ничего не добьешься. На выкорчевывание того, что укоренялось веками, потребуется не один день.

Оживленный разговор друзей прервала вошедшая женщина:

— Мир дому!

— А, тетушка Меседу. Добрый день, входи, — ответил Шамиль.

— У тебя гость, — женщина кивнула на сидящего спиной к двери.

Гость обернулся.

— А, Магомед, с приездом. Как самочувствие, какие новости привез?

— Спасибо, Меседу, ничего. Спокойствие и благополучие привез. Как твое здоровье?

— Благодаря милости аллаха жива осталась. — Женщина, заметно прихрамывая, подошла к сидящим, поставила перед ними блюдо с горячими лепешками.

— Они с творогом, только что испекла. Шамиль любит их. Ешьте. — Меседу ласково взглянула на племянника.

— Спасибо, тетя, балуешь меня.

— Больше некого баловать, ты один можешь заменить мне отца и мать, брата и сестру, сына и дочь. Ешьте на здоровье.

— Как никогда кстати, — сказал Шамиль, макая в сливочное масло кусок тонкой лепешки. — Сам бог послал, видя, что в доме дорогой гость.

— Не знала я, что у нас гость, что-нибудь повкуснее приготовила бы.

— Не огорчайся, сестра моя, ничего лучше придумать нельзя, — сказал Магомед.

Довольная Меседу заулыбалась. Присев на корточки возле молодых людей, заговорила:

— Вчера у бассейна встретила Патимат. Она сказала, что Доного рано утром едет в Шуру, а сама она с матерью уходит на целый день на хутор. Вот я и решила навестить племянника, горячей едой покормить.

— Дай бог, тетя, чтобы в закроме твоем всегда было зерно, чтоб до конца дней своих могла подать ближнему и стоящему у твоего порога с протянутой рукой, — сказал Шамиль, вытирая ладонью масленые губы.

— Хвала аллаху. Спасибо и тебе, Меседу, — поблагодарил Магомед.

Женщина взяла поднос, пошла к двери. Магомед, глянув вслед, удивленно вскинул брови. Когда за тетушкой захлопнулась дверь, он спросил:

— Что с ней случилось, почему хромает?

Шамиль вздохнул. Помолчав немного, стал рассказывать:

— Как тебе известно, Меседу — младшая сестра моего отца.

После смерти родителей она жила в нашем доме, нянчила меня, хотя только на шесть лет была старше.

— Да, мы вместе, в один год пошли к сельскому учителю, — подтвердил Магомед,

— Совершенно верно, в тот день и я увязался за ней, помнишь?

— Да, ты так кричал, уцепившись за ее платье, что, увидев твои слезы, муалим Гимбат сжалился, усадил тебя на ковре между мной и ею, с условием, что будешь сидеть смирно. Ты сел и, не отрывая глаз от лица учителя, шепотом повторял: «Алип, би, ти, си, джим», — как все ученики. Учитель, глядя на тебя, улыбался все время.

— Там и началась моя дружба с тобой. Учитель в конце года сказал, что я не отстал от старших учеников в учебе.

— «Удивительно способный и послушный ребенок», — говорил учитель. Старик ни разу не коснулся тебя пальцем, а нам доставалось от него. Помнишь его кизиловый прутик? Строгий был, часто за малейшее невнимание стегал нас то по вытянутой ладони, то по спине и только тебя одного гладил по голове.

— Но ведь я был совсем ребенок, заучивал буквы, их сочетания, не понимая, как и вы, смысла арабских слов... Но разговор не о нас... За два года Меседу научилась читать Коран. Для девочки из приличной семьи это считалось вполне достаточным.

— Но недостаточным для таких книгоглотателей, как ты, — пошутил Магомед.

— А разве тебе было плохо со мной? Не муталимом я был, а слугой твоим, носил воду, убирал келью, обувь твою чистил, заботился о еде, — заметил Шамиль.

— И в учебе от меня не отставал. Скажи спасибо старому учителю Гимбату, который уговорил твоих родителей отпустить тебя из дому, благо что Унцукуль недалеко от Гимры.

— Да, я благодарю первого учителя. Но речь не о нас, — перебил Магомеда Шамиль. — Так вот, когда мы отправились в Унцукуль, двенадцатилетнюю Меседу стали сватать за ее двоюродного брата Чопана, которого аллах наделил самым длинным из носов.

— Чопана я знаю хорошо.

— Так вот, за этого узденя из состоятельной семьи никто не выдавал замуж своих дочерей, и все из-за носа. Тогда голова нашего рода остановил выбор на Меседу. Родственница, сирота и к тому же красавица узденка.

Когда Меседу узнала об этом, она сказала старшему брату — моему отцу: «Не пойду за Чопана ни за что».

Родственники от уговоров перешли к угрозам. Приехав на побывку домой, я слышал, как отец говорил девушке:

«Меседу, не упрямься, Чопан — лучший парень в Гимрах. Мы не допустим, чтоб из-за такого пустяка, как нос, один из наших родственников остался неженатым. Нам необходимо умножать наш род назло и на зависть врагам».

«Все равно не выйду, лучше руки на себя наложу», — ответила моя юная тетушка.

«Я голову твою сорву!» — крикнул отец.

Тогда Меседу сняла с гвоздя кинжал, обнажила лезвие и, поднеся брату, сказала: «На, зарежь, мне легче умереть, чем жить с тем, на кого глаза не глядят». Братья и дяди решили пойти на обман, сказали, что выдадут ее за младшего брата Чопана — красавца Султан-Ахмеда. Меседу дала согласие. Родственники стали готовиться к свадьбе, скрывая истинные намерения. Даже я узнал о коварной лжи только в ночь, когда в темную комнату новобрачных вместо Султан-Ахмеда ввели Чопана. Я, возмущенный обманом, бросился к отцу, стал его стыдить, говоря, что так поступать не только жестоко, но и низко. В ответ я получил пощечину — в первый и последний раз в жизни. Но это не была оскорбляющая рука, она не могла пробудить чувство мести в сердце сына. Я ушел со свадьбы удрученным. На рассвете, когда раскрылся обман, Меседу в отчаянии пыталась выброситься из окна. Чопан удержал ее тем, что, схватив нож, собственноручно отсек часть своего носа. Молодая жена смирилась.

Вскоре к ним приехал кунак из Чиркея. Переночевал. Утром невестка скатала постель, на которой спал гость, подмела комнату. Вдруг свекровь заявляет ей, что у чиркевского кунака пропал серебряный рубль. Меседу обыскала комнату, потрясла тюфяк, одеяло.

«Поищи где-нибудь в своих похоронках», — бросила ей с ехидством свекровь.

Меседу изменилась в лице, с укором глянула на пожилую женщину:

«Побойся бога, Бахтика!»

«Пусть боятся нечистые на руку», — ответила та.

Невестку словно ветром вынесло из сакли. Люди видели, как она бежала без платка к обрыву над Койсу. Ее нашли на каменистом островке у кипящего потока, без сознания, со сломанной ногой.

В дом мужа Меседу больше не вернулась. Ее приютила одинокая тетка, родственница по матери. Нашлась в тот же день и проклятая монета, утерянная гостем. Она оказалась в чарыках самого хозяина — кунака из Чиркея.

Шамиль умолк.

Магомед задумчиво разглядывал громады голых скал, возвышающихся над селением. Лишь кое-где на их вершинах, цепко ухватившись за каменистые уступы кривыми корнями, стояли одиночные ели. Ярко светило весеннее солнце. В уютной гимринской долине пышно цвели розовые персиковые и абрикосовые сады. Рядом с ними чернели виноградники и лоскуты возделанных земель. Ниже, под обрывистыми берегами, монотонно шумела река.

— Тихо и тепло у нас. А там, за этой могучей грядой койсубулинского хребта, еще гуляют холодные морские ветры, — прервав молчание, заметил Магомед.

— Ты прав, здесь гораздо теплее, чем в Шуре, а кажется, что до города рукой подать. Благодатный край. Сам аллах постарался надежно оградить нас гранитным валом от выжженных солнцем кумыкских низин и бескрайних степей гяуров. А как там южнее — в Кюринском вилаете? Какие новости? — спросил Шамиль.

— Много их, полные хурджины привез, — шутливым тоном ответил Магомед.

Голубовато-серые глаза юноши загорелись любопытством:

— Чего же молчишь? Выкладывай поскорее.

— Выложу, друг мой, все выложу, дай собраться с мыслями. Откашлявшись, Магомед начал неторопливый рассказ:

— Ты знаешь, что осенью я вначале отправился в Кази-Кумух. Там заручился письмом от учителя нашего устада Джамалуддина-Гусейна к светлейшему шейху ярагскому. Наставник в Яраге принял меня приветливо, обласкал. Поездка была очень удачной — я побывал не только в Кюринском вилаете, но и в Азербайджане. Там мне удалось сблизиться с истинными суннитами.

— Клянусь владыкой миров, ты рожден в день сияния Звезды Счастья! — перебив друга, воскликнул Шамиль.

Магомед продолжал:

— Вскоре после моего приезда в Яраг учитель предложил мне поехать в город Ширван. Я охотно согласился. Через несколько дней мы оказались в гостеприимном доме славного шейха Хас-Мухаммеда — ученика и преемника известного кюрдемирского шейха Исмаила. Я побывал в богатейшей ширванской мечети, где почтенный Хас-Мухаммед читал проповеди. Присутствовал при долгих беседах обоих седобородых мудрецов.

— О чем они говорили? — спросил Шамиль, сгорая от любопытства.

— О спасении нашей страны от нашествия многобожных урусов. Оказывается, Азербайджанский вилает разделен на суннитов, которым покровительствует Турция, и на шиитов, которых поддерживают и подстрекают против неверных иранцы. Вражда шаха и султана ослабла из-за нового противника, грозящего обеим странам с севера. Дорогу к ним преграждает Дагестан. Они хотят, чтобы мы, единоверцы, первыми поднялись на газават против гяуров.

— Защитили их, — заметил Шамиль.

— Не только их, но и себя.

— Что же наш народ сможет сделать теперь, когда чеченская низменность, кумыкская равнина вместе с дербентским проходом захвачены и надежно укреплены царскими войсками?

— Необходимо изгнать их.

— Своими силами?

— Сначала да.

— Навряд ли это удастся.

— С помощью аллаха все можно сделать.

— Каким образом?

Магомед, не ответив на вопрос товарища, перевел разговор, продолжив рассказ о шейхе ярагском.

— Мы вернулись в Кюринский вилает, когда выпал снег. Почтенный учитель начал проповедовать мне непревзойденный тарикат — учение о достижении нравственного совершенства самого аллаха, переданного правоверным через уста пророка. Каждую пятницу мы отправлялись в касумкентскую мечеть, где светлейший шейх читал проповеди, в которых звучал призыв к газавату с неверными.

— Как на это смотрели ставленники хана — уездные, старшины и урядники?

— Как раз об этом я собираюсь говорить, — ответил Магомед. — Так вот, в дни ураза-байрама в маленькое селение, где жил проповедник, прискакал гонец. Он приказал светлейшему шейху немедленно явиться к касумкентскому старосте. Я и несколько муталимов сопровождали учителя. Еще у въезда в большое селение мы увидели людей с встревоженными лицами. Они пошли с нами к площади, где толпился народ. В стороне от толпы я заметил человека, который важно восседал на выхоленном коне, покрытом дорогим чепраком. Его окружали вооруженные нукеры. Нетрудно было догадаться, что это худший из ханов — презренный Аслан-бек, которого проклятый Ярмул назначил правителем Кюринского и Казикумухского ханств после изгнания Сурхай-хана. Когда седобородый шейх, опираясь на клюку, предстал перед ним, властелин сказал:

«Ярагский мулла, зачем возмущаешь народ? Против кого призываешь на газават жалкое сборище? Тебе ли, хилому старцу, стоящему одной ногой в могиле, поднимать стадо ослов против несметной силы белого царя Арасея? Ты слеп, как филин днем, слаб, как птенец, жалок, как нищий, тебе нечего терять. За дешевой славой, которую ищешь, призывая народ к мятежу, не видишь беду и разорение. Прекрати противозаконные проповеди. В противном случае я вынужден буду применить по отношению к тебе меры насилия».

Ученый старик с опущенной головой молча до конца выслушал речь хана. Когда Аслан-бек умолк, шейх, подняв голову, сказал: «Заблуждающийся, легкомысленный повелитель униженного народа! Я бы советовал тебе одуматься и последовать хорошему примеру твоего предшественника и сородича — храбрейшего хана Сурхая, который не только в своих владениях, но и в Джаро-Белоканском вилаете, как истинный мусульманин, с мечом в руках вместе с ханами Аварии сражался против беспощадного войска жестокого Ярмула».

«В твоих советах я не нуждаюсь. Не хуже тебя знаю, что мне делать, против кого и за что поднимать оружие. Я хочу, чтобы в ханствах Казикумухском и Кюринском не нарушался мир и спокойствие. А как правоверный я исполняю все, что подобает исполнять мусульманину», — ответил Аслан-бек.

«Одинокий в мышлении обречен на гибель», — заметил шейх. Хан ответил:

«У меня есть более достойные советчики, да и сам я мыслю не хуже кого-либо. Понятия «честь» и «совесть» не чужды мне».

«Ты лицемер и лгун! — крикнул шейх, перебивая хана. — Те, кому ты продался, несут нашему народу горе угнетения, цепи рабства и позор насилия. Твой идолопоклонник — белый царь — хочет превратить нашу землю в загон, а нас — в скот. Он хочет отнять у нас веру, лишить всего, чем славились наши предки. Побойся аллаха, бесстыжий отступник».

Учитель, откинув голову, обратил взор к небу, указуя перстом ввысь. Хлесткие слова его пробудили гнев в гордом сердце хана. Рванув коня за уздцы, он приблизился к седовласому шейху и, склонившись с седла, дал ему пощечину.

— Вах! Не может быть! Какой срам! Лучше бы сразил старика кинжалом! — воскликнул Шамиль. Магомед продолжал:

— Гул возмущения разнесся в толпе, но никто не сдвинулся с места. Учитель сник, застыл как вкопанный. Я выхватил кинжал и бросился на хана. Чьи-то сильные руки, схватив сзади, удержали меня. Нукеры вскинули кремневые ружья.

«Кто он?» — спросил Аслан-бек, с презрительной усмешкой кивнув в мою сторону.

«Я сын почтенного шейха Мухаммеда», — бросил я ему в ответ.

«У шейха нет сына, это его муталим, аварец из Гимры», — пояснил староста.

«Тем более храбрец заслуживает прощения. Он представитель народа, неподвластного мне», — сказал хан и, стегнув кнутом коня, ускакал со своими нукерами.

— Бедный учитель, он, наверное, не появлялся больше в касумкентской мечети? — спросил Шамиль.

— Напротив, — ответил Магомед, — в тот же час в сопровождении сотен сочувствующих прихожан направился он к храму и там как никогда смело и красноречиво выступил с призывом к борьбе не только с гяурами, но и с теми, кто стал на их сторону, говоря, что отступники хуже неверных и опаснее. Но как бы ни возмущались и ни сочувствовали своему шейху лезгины, они ничего не смогут сделать. В тех краях малейшее волнение народа быстро подавляется. Оно и понятно, Кюринский вилает граничит с округами, где властвуют гяуры и их ставленники. Их орудия потрясают кремень горных массивов, достигают поднебесных высот. Старый шейх видит и понимает это. Он решил обратить взор на более недоступную сторону, населенную вольными обществами, — на Койсубу. Учитель посоветовал мне возвратиться на родину, обходить аулы, выступать перед соплеменниками с проповедью, поднимать единоверцев на грядущие дела. Прощаясь, сказал: «Нет силы и мощи, способной превзойти могущество творца вселенной. Только верующим в истину всевышний дарует победу. Ты должен сделать то, что не смог сделать твой дряхлый учитель. Я опояшу тебя разящим мечом ислама, благословлю на ратные дела. И станешь ты имамом во главе победоносного войска».

Когда взволнованный Магомед умолк, повторив слова шейха ярагского, Шамиль стал рассуждать:

— Старик прав. Его труды в Кюринском вилаете не увенчаются успехом. Прикаспийское шамхальство Тарковское и ханство Дербентское давно отторгнуты, стали опорой гяуров. Владетели высокогорных Кюри-Казикумуха, Хунзаха и Мехтули продались и фактически являются ставленниками царя. На юге — Азербайджан и Грузия, на севере — Осетия, а также Притеречные и Присунженские земли тоже являются владениями русского государства.

Вопьными остались общества Даргинские, Койсубулинские и соседние аулы высокогорной Чечни. Этого слишком мало, чтобы противостоять окружению неверных.

— Ты забываешь, Шамиль, что все не захваченное гяурами представляет собой сотворенную могучей рукой аллаха естественную неприступную крепость. Взгляни еще раз на гряду этого хребта. — Магомед показал пальцем на отроги высот. — Надежный заслон не только от проникновения холодных северных ветров, но и мощная преграда на пути в горы. Эта гранитная стена тянется на десятки верст. На севере она спускается у Чиркея, на юге — у Кодутлинских высот. Через хребет проложено несколько тяжелых проходов, местами доступных пешеходу и горному коню. Проходы Каранайский, Эрнелинский, Бурундук-Кальский, Шавшерек-Кальский и Кодутлинский — один другого труднее. Гарнизон этой естественной крепости хоть и невелик, но силен. Гимры, Унцукуль, Гергебель, Бетль, Араканы, Ашильта, Ирганай, Кохаб-Росо, Кудатль, Моксох, Игали и другие могут выставить тысячи вооруженных воинов.

— И все же, — возразил Шамиль, — хоть и недоступный, но все-таки клочок земли — есть клочок.

— Однако, — ответил Магомед, — такой же клочок в Чечне в течение многих лет не может покорить такая большая страна, как Россия, несмотря на орудия, которые стреляют железными мячами. Наши отцы видели, как прославленный Бей-Булат из Майор-Топа и его сподвижник Абдур-Кадыр двинули шеститысячное войско с высот Чечни на царские укрепления, расположенные вдоль Сунжи. Даже сам генерал Ярмул поспешил с солдатами из Гуржистана на выручку осажденных.

— А чем все кончилось? — спросил Шамиль — и сам же ответил: — В погоне за Бей-Булатом Ярмул огненным смерчем прошелся по чеченским землям, опустошая аулы, истребляя все население. А шейха Мансура алтыкабакского и мы помним. Новый предводитель мятежных сил тоже был схвачен и погиб, сосланный на чужбину.

— Значит, друг мой Шамиль, нам следует уподобиться овцам, которых будут пасти волки?

— Нет, Магомед, я не за это. Просто я хочу, чтобы ты, прежде чем сделать серьезный шаг, все обдумал и взвесил... Тебя я считал и считаю старшим братом. Твоим успехам я всегда радовался как собственным. Твое поражение будет невыносимым и для меня. Поезжай в Кази-Кумух, посоветуйся с нашим учителем, почтенным устадом Джамалуддином-Гусейном, помня мудрые слова: «Один ум как недостаточен для решения вопроса частного, так бесполезен в вопросе общем».

— Ты прав, Шамиль, посоветоваться придется не только с устадом, но и со старейшинами, учеными Койсубулинского общества. Один мудрец сказал: «Советующийся приобретает в наставлениях, полученных в беседах с мудрецами, такую победу, которую не дадут ему ни войско, ни битва, ни оружие».

В это время с улицы донеслись крики.

— Что за шум? — Шамиль быстро встал, подошел к краю балкона.

— Не только шум, слышны вопли. Может быть, схватились кровники? — сказал Магомед, следуя за другом.

— Это не вопли, а смех.

В ниже расположенной части аула из-за поворота дороги, ведущей к площади, показалась толпа ребятишек.

— Диво! Диво! — весело кричали мальчишки, подпрыгивая от удовольствия. Люди высыпали на крыши домов, выглядывали из распахнутых дверей, окон. Веселые возгласы и громкий хохот с каждой минутой возрастали.

— Что за кейф? Чему радуются наши сельчане? — удивлялся Шамиль, пристально вглядываясь в гущу толпы. — Аллах с ними, пусть лучше радуются, чем плачут...

— Да ты посмотри, на самом деле зрелище довольно потешное, — сказал Магомед улыбаясь.

— Отвратительное, — с возмущением процедил сквозь зубы Шамиль.

Теперь с балкона дома, обращенного фасадом к сельской площади, хорошо было видно происходящее на дороге. К майдану медленно двигалась вереница ишаков, навьюченных пустыми плетеными корзинами. На голову одного из животных была нахлобучена огромная косматая папаха. За ними, громко распевая песни, шатаясь из стороны в сторону, шли в обнимку двое. Один — в черной черкеске, каракулевой папахе, сдвинутой на затылок, — казался вполне приличным. Второй — в бязевом исподнем белье, без шапки; рваный бешмет, натянутый на одно плечо, волочился по земле; из огромных чарыков торчали пучки сена. Бритая голова оборванца, отливая синевой, как круглая тыква, клонилась то на одно, то на другое плечо.

С приближением веселой кавалькады смех и шум становились громче. Тонкие светлые брови Шамиля сошлись у переносицы.

Сквозь узкую щель сощуренных век серые глаза сверкали как лезвия.

— Какое бесстыдство, падение, позор, — шептали его бледные губы.

— Пьяный подобен безумцу, — перестав улыбаться, сказал Магомед.

— Хуже сумасшедшего. Лишенные ума достойны сожаленья, а пьяницы — презрения. Правильно сделал бритоголовый идиот, надев свою шапку на ишака, ибо это животное имеет более благоразумный вид, чем следующая за ним тварь в облике человека.

Магомед молчал. Шамиль продолжал возмущаться:

— Надо же дойти до такого состояния по собственной воле, выставить себя посмешищем, потерять честь, совесть. Будь моя власть, клянусь аллахом, выпорол бы обоих плетью до потери сознания.

— Шамиль, ты всегда отличался добротой не только по отношению к людям, но и к животным. На крутых подъемах сходил с коня, говоря, что тяжело ему нести седока в гору, и вдруг...

— Не выношу пьяных, мне приятнее видеть свинью, лежащую в грязи, чем мужчину во хмелю. О великий аллах! — Шамиль посмотрел на небо. —Хвала тебе, избавившему нас от подобного позора! — Затем, повернув лицо к Магомеду, сказал: —Ты ведь знаешь, и мой сосед здорово выпивал. Много огорчений он доставил мне. Стыдно бывало выходить на очар, смотреть не мог в глаза сверстникам. Одно было спасение — уходить из дому. Но этим я приносил облегчение себе, а каково было матери, остальным родственникам... Наконец не выдержал. Это случилось вскоре после моего возвращения из Араканы. К отцу пришли гости.

«Иди, сын мой, посиди с нами, пригуби рог, ведь ты у меня уже взрослый», — сказал он. Повинуясь, сел за разостланную скатерть, но пить не стал, не поддался уговорам. Опорожнили кунаки огромный ковш, одурели. Налились кровью лица, остекленели глаза, тик высвободился из-под контроля затуманенного рассудка. Стали болтать почтенные гимринские уздени всякие глупости. Посмотрел я на них с грустью, поднялся и ушел. В этот вечер, провожая гостей, отец упал с лестницы. Я не стал поднимать его и матери наказал не трогать. Пусть, думаю, отрезвеет, увидит, где лежит. Утром как ни в чем не бывало встал мой Доного с места, в хорошем настроении вошел в саклю.

Я не поднялся навстречу, как делал всегда. Он, не обратив на это внимания, сел рядом и говорит вбежавшей сестренке:

«Патимат, принеси кружку вина, похмелюсь».

«Не смей», — строго сказал я.

Девочка стояла в растерянности, не зная, кого слушать.

«Выйди из комнаты», — шепнул я ей.

Отец с удивлением посмотрел на меня.

«Так вот, отец, говоришь, что я уже взрослый, могу сесть с мужчинами за еду, разрешаешь подносить мне наполненный рог. Напрасно. Я готов как сын выполнить любую волю твою, кроме одной: пить никогда не буду. Больше того, и тебя прошу оставить это дело».

«Что плохого в том, что я выпью? Все пьют для увеселения души».

«Это обманчивое увеселение. Душу надо облегчать молитвой, если тяжело».

«Молитва не всегда помогает, наоборот — пробуждает грусть и печаль», — возразил отец.

«Она не помогает тем, кто не тверд в вере», — возразил я.

«Сын мой, ты заморочил себе голову бесконечной учебой и чтением книг. В юношеские годы уподобился старому мулле. Зачем так рано отрекаться от земных благ? Для чтения Корана, долгого поста и длинных молитв есть старость».

Видя, что спору не будет конца, я взял Коран, возложил на него руку и сказал:

«Поскольку я не в силах применить меры насилия по отношению к тебе, применю их по отношению к себе. Клянусь святым писанием, что если еще раз увижу тебя нетрезвым, — покончу с собой».

«Вот видишь, — говорит отец, — с книгами не расстаешься, а не знаешь, что самоубийство тяжкий грех, даже хоронить таких запрещается на общем кладбище, тогда как о пьяницах этого не сказано в Коране».

«Мне все равно, где меня похоронят. Я верю в справедливость только божьего суда. Когда мы предстанем перед его величием, он скажет, кто из нас более грешен».

Отец знал, что я своеволен и дважды слово не даю. И перестал пить. Хвала владыке миров!

Шамиль протянул палец в сторону площади и застыл с вытянутой рукой. Глаза его округлились. Он побледнел.

«Доного! Доного! Да это же Доного!» — слышались возгласы с соседних балконов.

«Гей, абдал Доного!» — подхватили ребятишки, взвизгивая и присвистывая вслед идущим в обнимку собутыльникам.

Имени второго горца никто не произносил. По-видимому, он был не из Гимры.

— Неужели это мой отец? — прикрыв ладонью глаза, Шамиль сделал шаг назад.

— Да, это Доного, — прошептал смущенный Магомед. И вдруг он увидел, как товарищ, рванувшись вперед, прыгнул с крыши.

Магомед, растерянно всплеснув руками, чуть было не последовал за ним. У самого края балкона он отшатнулся, бросился к лестнице, слетел вниз и кинулся к Шамилю, того уже успели поднять с земли подоспевшие соседи. Губы его были синими. Блуждающим взглядом обвел он людей и остановился на Магомеде, тот воскликнул:

— Ты сошел с ума!

К месту происшествия, оставив пьяных, бежали люди. Отстранив их, Шамиль метнулся к обрыву, где бурлила неугомонная реки. Магомед — за ним. С трудом обогнав друга, он преградил тропу:

— Остановись!

Шамиль хотел обойти его. Тогда возмущенный Магомед, резко повернувшись, схватил его за руку. Шамиль вскрикнул, остановился. Лицо исказилось от боли. Только теперь заметил Магомед, что правая рука друга, за которую он схватился, как-то неестественно свисала. Она была переломлена в плече.

Отпусти, — тихо сказал Шамиль, корчась от боли. Магомед разжал цепкие пальцы. Шамиль подложил ладонь левой руки под локоть сломанной. Обернувшись, увидел людей. Впереди всех — тетушка Меседу. Она, сильно прихрамывая, сбегала как-то неловко, боком, по крутой тропинке, но так быстро, что казалось, лучшие бегуны не обогнали бы ее. Подбежав к Шамилю, Меседу взвыла в отчаянии:

— Сын брата, ради аллаха молю, не отнимай свет у моих глаз, не лишай меня радости видеть тебя. Нет у меня больше никого на свете. Клянусь небесами, я последую за тобой! — Она решительным движением указала в сторону пропасти.

Шамиль повернул обратно. Сопровождаемый тетушкой и другом шел в аул, затем свернул к ущелью. Там виднелась небольшая сакля рядом с водяной мельницей, где жил дед Шамиля по матери — Пирбудаг. Он был известен не только как мельник и пчеловод, но слыл умелым костоправом.

Солнце садилось, когда они подошли к одинокому домику с плоской крышей. Хозяин-старик возился возле ульев, жена его

Хадижат готовила ужин. Услышав голоса, Пирбудаг устало разогнул спину, приложил ладонь козырьком ко лбу.

Мир тебе, отец! — приветствовал его Магомед.

— Добро пожаловать, с приездом, сын мой! Да будет посылать нам аллах и впредь радости встреч! — Пирбудаг пожал руку гостя, затем стал расспрашивать о новостях в чужом краю.

— Особых нет, вот... — Магомед хотел сказать, чтобы дед помог внуку.

Но старушка Хадижат опередила его:

— Шамиль, что случилось? На тебе лица нет.

— Сломал руку, — ответила за него Меседу.

— О аллах! — всплеснув руками, воскликнула Хадижат.— Да как же это случилось?

— Наверное, опять на скачках слетел с коня? — сказал Пирбудаг.

Все молчали. Старик засуетился.

— Заходите в дом, — сказал он с беспокойством. — Теперь помогите снять рубашку с него.

Меседу с Магомедом стали осторожно стягивать рукава. Старик сначала осмотрел, затем ощупал руку у места перелома.

— Счастье твое, что кожа не прорвалась, — сказал он, покачивая головой.

Хадижат, верная помощница костоправа, проворно готовила месиво из муки и меда.

Тут же в медном тазу над пылающим очагом расплавила она кусок воска и поднесла тазик мужу.

Пирбудаг стал осторожно смазывать воском руку между плечевым и локтевым суставом. Когда остывающий воск превратился в мягкую муфту, Пирбудаг обернул слоем теста с медом место перелома. Вместо повязки поверх теста наложил кусок невыделанной кожи, которую туго обвязал веревкой.

— Ну вот и слава аллаху, — облегченно вздохнул старик, принимаясь за мытье рук.

Шамиль сидел спиной к стене, прикрыв глаза. Рядом опустился Магомед. Меседу суетилась в комнате, помогая старушке. Вымыв руки, дед тоже присел, спросил у Шамиля:

— Как же это ты не удержался в седле? — Старый костоправ не мог предположить иное. Почти все переломы, с которыми ему приходилось иметь дело, были следствием падения с коней, разгоряченных в бою или во время состязаний.

Шамиль промолчал. Тогда хозяин, оставив внука в покое, вновь обратился к гостю:

— Что слышно в Кюринском вилаете? Народ примирился со ставленниками царя?

Не успел Магомед ответить, как до слуха донеслись крики. Хадижат с Меседу вышли из комнаты.

— Что за крик? — встревожился Пирбудаг, поднимаясь с ковра. Он хотел было выйти из сакли, но дверь распахнулась и он увидел свою дочь Баху с распущенными волосами. Конец ее платка волочился по земле, в глазах застыл испуг. Через плечо отца Баху увидела Шамиля и сразу сникла, опустившись у порога.

— О владыка, я думала, с ним случилось страшное, — прошептала она.

Шамиль поднялся, подошел к ней.

— Ну что ты, мама?

Баху подняла на сына глаза. ^

— Не дай аллах мне пережить тебя! — воскликнула она.

У дверей толпились женщины-родственницы. Сестренка Патимат, впорхнув в саклю, кинулась к брату. Оглядев его с ног до головы, она остановила взгляд на перевязанной руке. Комната наполнялась близкими, прибежавшие из аула женщины постепенно удалились, оставив одних мужчин, которые повели с Магомедом и Пирбудагом отвлеченный разговор.

Хадижат продолжала готовить ужин. Баху с дочерью тоже вернулись в аул.

Доного, раскинув руки, спал на овчинном тулупе, издавая богатырский храп. Баху, вбежав в саклю, со злостью толкнула его ногой в бок. Не открывая глаз, он перевернулся вниз лицом и продолжал храпеть. В комнате было темно. Женщина зажгла лампу и вновь, подойдя к мужу, поддала ему в бедро острым носком башмака, но уже более чувствительно. Доного встрепенулся, сел и, часто моргая покрасневшими глазами, стал озираться.

— Пьяный осел, спишь преспокойно, чтоб тебя шайтаны на том свете в кипящем чане утопили!

— Ты что, с ума спятила? На мужа! — стал возмущаться Доного.

— Ах ты проклятый пьянчуга, глаза таращишь, чтоб они у тебя повылазили, бесстыжий бродяга!

— Замолчи! — грозно пробасил Доного.

— Ты еще заставляешь меня молчать! Старый ишак, лучше бы ты не вернулся домой. Мне было бы легче, если бы поднесли папаху, наполненную твоими глупыми мозгами. Пусть бы лучше вражеские пули изрешетили грудь твою, когда ты возвращался из Шуры.

— Эй, глупая женщина, чего раскаркалась, как ворона? Замолчи, или я убью тебя!

— Он убьет меня, — с язвительной усмешкой сказала женщина. — Пропойца! Черное пятно позора! Лучше б твоя кожа превратилась в мешок, наполненный костями, чем на мизинце моего сына сломался ноготь!

— Я муж тебе или кто? — закричал Доного.

— Ты гяур, а не муж. Я сама зарежу тебя, как жертвенного барана, и буду смазывать твоим салом сапоги своего сына, — пригрозила взбешенная жена.

Доного, сощурив глаза, посмотрел на супругу, которая была на голову выше его и сильнее физически. Решив, что сейчас с нею шутки плохи, он спросил:

— Где мой сын?

— Ты не достоин называться его отцом, — грубо ответила женщина.

— Это я не достоин? Родной отец? А кто же тогда достоин? Да он же весь в меня. Клянусь аллахом, из него получится прекрасный акробат, если он научился танцевать лезгинку на канате.

— Хватит с нас одного шута, дьявол бы тебя удавил канатом... Не обращая внимания на слова жены, Доного продолжал:

— Мой Шамиль — лучший бегун и пловец. Его как непревзойденного джигита знают все койсубулинцы. Никто в Гимрах так ловко не владеет кинжалом и не стреляет так метко в цель.

В это время в дверях показалась Патимат. Услышав слова отца, она сказала:

— Ты не любишь Шамиля.

— Нет, я люблю его больше вас всех.

— Если бы любил, не напился бы, а еще клятву давал ему, что не будешь пить.

— Давал, давал, но пришлось нарушить.

— А он из-за тебя бросился с...

— Да он лучший прыгун в селении, — не дав договорить дочери, продолжал Доного.

— Уйди, не разговаривай с ним! — крикнула Баху.

Когда девочка вышла, Баху схватила валявшийся у порога рваный чарык и запустила им в голову мужа.

— Блудница! — заревел Доного. Он попытался было встать на ноги, но, покачнувшись, снова упал на тулуп. — Ах ты поганая змея, я вырву твой ядовитый язык! — Ползая на четвереньках, он стал шарить вокруг себя. Наконец нащупал кинжал. Взявшись за рукоятку, хотел было оголить лезвие.

Баху, подойдя к нему, вырвала оружие. Доного вцепился в ногу жены. Женщина свалила его навзничь.

— Ах ты кобыла!

— Вот тебе и кобыла, одним взмахом хвоста сбросила такого вонючего седока, как ты, — язвительно процедила Баху.

Хлопнув дверью, она вышла из комнаты...

Проснулся Доного поздно. Приподняв голову, оглядел комнату.

Возле окна сидела дочь. Раскачивая глиняную миску из стороны в сторону, она сбивала масло.

— Патимат, почему не разбудила к утренней молитве? — спросил он.

— Мама не велела будить, сказала: «Пусть аллах пошлет ему непробудный сон!»

Доного пробормотал что-то невнятное, почесал затылок и вновь опустился на подушку. Глядя на бревенчатый пожелтевший потолок, он стал вспоминать все, что произошло с ним вчера. Через некоторое время он вновь приподнялся, сел, опять обратился к девочке:

— Где моя одежда?

— Какая одежда? Ты вернулся из Шуры в чужой вшивой рвани. Мы выбросили все во, двор.

— Шамиля нет дома? Патимат не ответила.

Доного, строго посмотрев на дочь, повторил вопрос.

— Нет его, он из-за тебя прыгнул с балкона, сломал руку. Глава семьи побагровел, виновато мигая, переспросил:

— Сломал руку?

— Да, сломал. Еще он хотел броситься в пропасть, но, к счастью, Магомед с тетушкой Меседу удержали. Брат сказал маме, что больше, никогда не вернется в наш дом. — Видя растерянность отца, Патимат помолчала немного и добавила: — Из-за тебя, потому что вчера над тобой смеялся весь аул, даже дети. Неужели ты ничего не помнишь?

Доного молча встал, зашел в кунацкую. Там на деревянных гвоздях, вбитых в стену, висела праздничная одежда. Приодевшись, он направился к двери и столкнулся лицом к лицу с Магомедом.

— Асаламалейкум, Доного!

— Ваалейкум салам! Заходи, сын мой.

— Как здоровье, самочувствие? — спросил гость.

— Здоровье неплохое — бог милует. Самочувствие неважное. Какие новости у тебя, Магомед?

— Нет особых. Собираешься уходить?

— На мельницу хотел пойти — к тестю.

— Не ходи, я только что оттуда.

— Что случилось, как он там?

— О случившемся тебе, наверное, известно, чувствует он себя плохо, жар был, бредил ночью, к утру пришел в сознание.

— Вот дурак, неужели из-за того, что я выпил, надо убивать себя... — В голосе Доного чувствовались тревога и волнение.

— Твой сын не дурак. Он молод и горяч, — возразил Магомед.

— Пойдем со мной, я объясню сыну, как все получилось.

— Нет, не пойду и тебе советую повременить.

— Как так, сын он мне или нет?

— Сын-то сын, но видеть тебя он не хочет. Пирбудаг послал меня предупредить, чтобы ты не приходил. Шамиль сказал, что если вы придете туда, он встанет с постели и уйдет навсегда в чужую сторону.

— Да, он это может сделать, — с грустью согласился Доного. Он сел, поджав под себя ноги, печально склонил голову, задумался. — Баллах, я не хотел нарушать клятву, — глянув на Магомеда, начал рассказывать Доного. — Целый год не пил, по-видимому, шайтан попутал. Сам знаешь, живем доходами от виноделия. Урожай винограда был хороший, много надавил, крепкое вино получилось. Потеплело, решил вывезти в Шуру, продать. Там базары хорошие, солдат много, особенно старых отставников, здорово пьют. Приехал, поставил свои кувшины в винном ряду, осмотрелся вокруг, вижу — Мусалов чиркеевский недалеко от меня стоит, тоже торгует. Старый кунак мой, подошел, поздоровались. Оказывается, он раньше меня приехал, продал свое, стал рядом, помог опорожнить мои кувшины. Мусалов немного говорит по-русски. Стал он кричать на весь базар, расхваливая мой чахир. Почти все распродали. Хорошая выручка, хорошее настроение. Собрался было я домой, а Мусалов говорит: «Оставь несколько мерок, зайдем в шашлычную, выпьем, закусим». Хорошо. Вылил я остаток в маленький кувшин, ишаков оставили на привязи. Харчевня на углу — напротив овощных рядов, хозяин-перс вкусные шашлыки готовит, на весь базар запах разносится. — Рассказчик проглотил слюну. — Зашли, сели. Поставил я кувшин на стол, налил кружку Мусалову, свою пустую отодвинул. Кунак говорит: «Ты что же себе не наливаешь?»

«Не пью», — отвечаю.

«С каких это пор?»

«С прошлого года».

«Ты мужчина или нет?» — спрашивает Мусалов.

«Мужчина, но пить не буду, клятву дал сыну, нельзя нарушать, аллахом и Кораном поклялся».

«Сыну, а я думал — мулле, кадию или джамаату, — рассмеялся кунак и добавил — Строгий у тебя сын, рано начал управлять тобой».

«Он у меня ученый, — говорю, — шариат соблюдает, крепкие мужские качества имеет».

Кунак мой улыбнулся, ничего не сказал, поднял кружку, выпил.

Захмелев, налил вторую и мою наполнил.

«Пей», — настаивает.

«Не буду».

«Пей, сын не узнает». «Не могу, поклялся, боюсь аллаха».

«Чепуха, — говорит, — клятву можно нарушить, искупить грех надо, я научу».

«Как?» — спрашиваю.

«Очень просто: выйди на улицу, у дверей нищие стоят, сними все с себя, раздай им.

«И голым остаться?» — спрашиваю.

«Зачем, надень их рвань, они обменяются с большой радостью. За такую милостыню бог все грехи простит».

Я подумал и решил сделать так, как сказал Мусалов. К тому же пить очень хотелось, сам знаешь, шашлык остренький, с лучком, перчиком, с водой не идет.

Вышел, подозвал нескольких старцев. Кому — шапку, кому — черкеску, рубаху, брюки, сапоги. Они в свою очередь набросали мне кучу рвани. Принарядился я таким образом, что даже хозяин-перс заморгал и попятился от меня, а Мусалов смеется, руки потирает. Поднял я кружку, словно струя райского источника потекло вино по сухой глотке, никогда оно не казалось мне таким вкусным. Ну, думаю, напьюсь в последний раз от пуза. Пили-ели, ели-пили, осушили кувшин. Баклажку полную оставили на похмелье, сели на ослов, выехали. Ехали не спеша, с остановками, в пути допили остаток. Мусалов не поехал домой, решил навестить своего родственника в Гимрах. Вот так, в хорошем настроении, приехал я домой.

— Настроение у вас действительно было веселое, — заметил Магомед.

— Ничего не поделаешь, душа иногда просит веселья, не так уж много радостей в нашей жизни, — ответил Доного.

— Нельзя ради собственного удовольствия причинять неприятности близким. Дело могло плохо кончиться, если бы не удержали сына твоего.

— Не думал я, что Шамиль узрит меня на улице в таком виде. Хотел объясниться, как было. Виноват я. Магомед, сходи к нему, расскажи то, что я тебе рассказал, пусть простит, больше слова не нарушу.

— Надо повременить, рука заживет и сам он успокоится, тогда говорить будем.

— От людей стыдно, что скажут гимринцы, если узнают, что сын отрекся от меня. Сходи, пожалуйста, внутри все горит, иначе не выдержу — сам пойду.

— Отец, внутри у тебя от чихира горит, выпей кислого молока, и пройдет, — вмешалась в разговор девочка.

Доного, строго посмотрев на дочь, сказал:

— Уходи отсюда, стыдно лезть девочке в разговор мужчин. Патимат ушла.

— Сын мой, — вновь обратился к гостю хозяин, — исполни просьбу, пойми мое состояние.

— Хорошо, пойду, попытаюсь уговорить Шамиля. — Магомед поднялся.

— Я буду ждать тебя здесь, — сказал вслед Доного... Через час-полтора друг Шамиля явился вновь.

Глянув на его скучное лицо, Доного понял, что ничего не вышло.

Усаживаясь рядом, Магомед сказал:

— Напрасно ходил. Шамиль отвернулся к стенке и за все время, что я был там, не проронил ни слова. Дед просил не беспокоить его.

— Баху, наверное, там? — спросил Доного.

— Там, не отходит от постели сына.

В это время послышался унылый призыв муэдзина к полуденной молитве.

— Пойдем в мечеть? — сказал Доного.

— Пойдем, — ответил Магомед, поднимаясь.


Около месяца проболел Шамиль. Многие гимринцы и кунаки из соседних аулов побывали за это время в доме мельника. Одни приходили выразить сочувствие, другие посмотреть на человека, чуть было не покончившего с собой из-за того, что отец выпил чахира.

Только Доного не смел прийти в дом тестя, где находился Шамиль. Он был убит горем, переживал, перестал выходить из дома, а потом слег.

В поле, на виноградниках работала одна Баху. С мужем она не разговаривала, не ухаживала за ним даже тогда, когда он заболел.

Много толков было в Гимрах по поводу ссоры сына с отцом. Большинство, особенно женщины, были на стороне Шамиля, обсуждая Доного. Только некоторые старики не одобряли упрямство юноши, считая, что в любом случае сын должен уступить отцу. Обеспокоенные родственники со стороны отца подняли на ноги сельских аксакалов. Доного обрадовался, когда в его дом пришли мулла и сельский староста с белобородыми старейшинами, чтобы воздействовать на упрямого сына Доного. Пирбудага предупредили о предстоящем приходе старейшин, и Шамиль сразу догадался о их цели. Он понимал, что с высшими представителями джамаата следует быть сдержаннее, чем с назойливыми родственнаками. К тому же где-то в глубине души он жалел слабовольно отца и забеспокоился, когда сообщили о его болезни. Разговор с Шамилем начал глава духовенства:

— Молодой человек, ты во всех отношениях достоин признания, преуспеваешь в науках, соблюдаешь предписания Корана, но не считаешься с адатами, утвержденными в нашем обществе с давних времен.

Зная, о чем идет речь, Шамиль молчал. Мулла продолжал:

— Каков бы ни был родитель, сын, независимо от своего возраста и положения, обязан беспрекословно выполнять его волю...

— А если эта воля граничит с преступлением? — перебив муллу, спросил Шамиль.

Недовольно посмотрев на юношу, мулла ответил.

— За всякое преступление перед джамаатом и родом своим несет ответственность тот, кто его совершил, — независимо ни от чьей воли. Но речь не об этом. Я говорю о месте, отведенном в нашем быту отцу и сыну. Недопустимо, чтобы младший повелевал старшим. Уважающие себя и родительский дом сыновья без позволения отца не имеют права сесть рядом с ним в присутствии посторонних, а ты предъявляешь отцу требования. По-видимому, отцовский кнут недостаточно погулял по твоей спине...

— Для этого не бывало повода, — спокойно заметил Шамиль.

— Как бы там ни было, сегодня мы пришли не просить тебя, а заявить, что мы, главы общества и родовых союзов, не одобряем твое поведение. Ты обязан помириться с отцом. Если он будет вести себя неподобающим образом в нашем обществе или совершит проступок, ответственность за это он будет нести не перед тобой, а перед джамаатом, согласно адату.

— Уважая ваш возраст и достоинства, я примирюсь с отцом, но при условии, что он больше никогда не возьмет в рот хмельного. Не я это запрещаю, а Коран. В лице своего отца мне хочется видеть истинного мусульманина. Пусть он даст слово при вас.

— Хорошо, позовите Доного, — приказал мулла. Виновник все это время беспокойно расхаживал возле дверей сакли.


Когда вошел отец, Шамиль почтительно встал. С минуту оба взволнованно глядели друг на друга, Доного первым виновато опустил глаза.

— Доного, садись сюда, — мулла указал место рядом с собой. Шамиль продолжал стоять. Обратившись к Шамилю, мулла сказал:

— Все, что было у нас на душе, мы излили, теперь подай отцу руку.

— И мне хочется излить ему то, что у меня на сердце, — сказал Шамиль. — Я повиновался тебе даже тогда, когда ты бывал неправ.

Доного кивнул головой.

— Ты давал слово и не сдержал, поклялся и нарушил клятву, простите меня за этот упрек. — Шамиль обвел взглядом сидящих, затем вновь обратился к отцу: — Если ты любишь меня как сына, хочешь, чтобы я называл тебя отцом, выполни следующие условия: первое — не пей запрещенных пророком напитков до конца своих дней; второе — не занимайся больше виноделием.

— Но ведь мы тогда разоримся! — всплеснув руками, воскликнул Доного.

— Это мои условия, — спокойно повторил Шамиль и добавил: — Пьянство наносит большой вред людям, доходы, полученные за счет разорения и несчастья других, не принесут и тебе добра. Тот же доход ты можешь получить, если будешь продавать винные ягоды в свежем или засушенном виде.

— Сын мой, вино идет дороже, я дам тебе слово, что буду продавать его только гяурам.

— Не надо этого делать и по отношению к врагам, ибо потерявшие рассудок опаснее здравомыслящих.

Старый мельник стоял перед зятем, держа в руках пожелтевший Коран. Мулла и старейшины сидели в ожидании.

Доного уступил сыну. Возложив руку на священное писание, он сказал:

— Клянусь великим творцом, пророком и этим Кораном, что отныне уст моих не коснется влага, запрещенная аллахом. Остатки вина в моем погребе будут выплеснуты на землю.

Среди сидящих послышались возгласы одобрения. Примирение состоялось, разговор казался оконченным. Но Шамиль, также прикоснувшись к Корану, произнес:

— Клянусь откровением всевышнего, всемогущего, вездесущего, его посланником, всеми святыми, что если мой отец Доного еще раз нарушит данное слово, я совершу великий грех, сразив себя острием этого кинжала. — Шамиль указал взглядом на кисть второй руки, которая покоилась на рукоятке оружия, висящего на поясе. Затем, обратившись к отцу, добавил: — В ответе перед свидетелями и грозным судом справедливого будешь ты.

В тот же день Доного, возвратившись домой, вынес из погреба глиняные кувшины и повыливал вино на улицу.

— Вах! — восклицали удивленные соседи, с сожалением поглядывая на винные лужицы и ручейки, смешанные с навозной жижицей, вытекавшей из хлева.

За день до возвращения Шамиля домой состоялся совет родственников. Старейший рода — Ганафи, который приходился дядюшкой Доного, сказал:

— Твой сын в таком возрасте, когда кровь в жилах бродит, как молодое вино. Избыток сил и чувств не всегда повинуются голосу рассудка в такую пору — Шамиля необходимо женить.

— Он у меня с характером, своевольный, откровенно говоря, боюсь говорить ему об этом, да и невесту не подыскали.

— Что значит боишься, глава ты в доме или тряпка у печи! — грубо упрекнул племянника старый Ганафи.

— Да ведь он почти не живет дома, все свободное время отдает учебе, — оправдывался Доного.

— Учеба тоже хороша в меру, плохо, когда дети образованнее своих родителей, отсюда неповиновение и неуважение исходит. Нечего спрашивать его желания, подберите девушку и жените без разговоров, — сказал Ганафи.

Присутствовавшая при этом тетушка Меседу, недовольно глянув на него, возразила:

— Шамиль не тот бычок, которого можно запереть в хлеву с любой телкой. Мой племянник во всех отношениях лучший уздень среди гимринских юношей, невесту ему надо подобрать достойную.

— Не бабского ума это дело, дочь моя, оставь мужчин одних, — приказал Ганафи.

Меседу с недовольным видом вышла из кунацкой.

— О чем они там говорят? — спросила золовку Баху, готовившая ужин.

— Сына твоего хотят женить.

— Пусть сначала твой брат приведет его домой, а за женитьбой дело не станет, — недовольно бросила Баху, но тут же, переменив тон, более ласково сказала: — Дай нам аллах возможность порадоваться внукам.

— Прежде чем думать о внуках, надо позаботиться о невесте, чтобы была из семьи хорошей и по красоте никому не уступала, — заметила золовка.

— Вся надежда на тебя, Меседу, лучшей свахи нам не найти, ты ведь любишь его больше всех остальных родственников, поищи, подумай.

— Сестра моя Баху, если бы ты знала, сколько я думаю об этом, и не один год... Ко всем гимринским девушкам присматривалась со всех сторон, соседние села обошла, на одной остановилась.

— Кто она?

— Унцукульская. Румяна как восход, бела как облака, лучезарна как луна, гибка как виноградная лоза, стройна как тополек, голос нежный и певучий, как у соловушки.

— Меседу, ты восхваляешь девушку, как ашуг дочь шаха Аббаса, а нам кроме красоты и умение необходимо.

— Дорогая невестка, с этого конца я и начала, отправившись на поиски. Патимат — так зовут ту, на которой я остановила свой выбор. Хозяйка она умелая, хлеб испечет — не насытишься, суп сварит — оближешься, серпом поведет — не налюбуешься, коня оседлает — удивишься.

— Родителей знаешь?

— Отец ее Абдул-Азиз, человек уважаемый в Унцукуле — мастеровой и хлебороб, хмельных напитков не употребляет, кальян не курит.

— Это очень хорошо, а братья, сестры есть?

— Есть, родственников много, род сильный, имущий.

— Шамилю говорила о ней?

— Нет, зачем же, вдруг откажут. Надо сначала самим переговорить с родителями, послушать их и только после общего согласия сообщить ему. И сделать так, чтобы он увидел ее до свадьбы.

— А если Абдул-Азиз не захочет показать дочь жениху?

— Спрашивать его никто не будет. Положись на меня. Я все сделаю, чтобы наш соколик увидел избранницу до женитьбы.

— Пусть помощником нашим будет аллах. Действуй. После того как получим согласие от Шамиля и ее родителей, начнем и мы.

Как ни любила Меседу своего племянника, однако постаралась, чтобы сначала его увидела юная Патимат.

Еще в дни весеннего байрама, когда койсубулинские удальцы проводят состязания в скачках на обширном майдане, Меседу уговорила родителей отпустить девушку на традиционное зрелище. Отец Патимат был близким кунаком покойного отца Меседу. Он сочувственно относился к трагичной судьбе мужественной женщины, с радостью принимал ее у себя. Патимат любила добрую гимринку, которая с детства баловала ее сладостями и фруктами. Вначале девочка не подозревала ничего, слушая разговоры о прекрасном гимринском юноше — любимом племяннике Меседу, лучше, красивее, умнее которого трудно было сыскать в Аварии. Но расхваливала Меседу Шамиля только тогда, когда оставалась наедине с Патимат, хотя иногда без стеснения и родителям расписывала непревзойденные достоинства своего племянника.

В день скачек, подергивая за руку свою избранницу, Меседу шептала, показывая глазами на молодого всадника на сером коне:

— Посмотри, как он сидит на лошади, а стан какой тонкий, плечи — шириной в три локтя, нос, подбородок, губы — словно выточены тонким резцом. Погляди вокруг, кто сравнится с ним?

— Да, тетя Меседу, твой племянник строен и красив. И конь у него лучше, чем у остальных. Ах, если бы он выиграл приз! — шептала девушка в ответ.

Об этом Меседу не говорила вслух, в душе она молила аллаха о победе племянника еще накануне, узнав, что Шамиль будет участвовать в конных состязаниях.

Сердце ее дрогнуло и не переставало учащенно биться с той минуты, когда раздался залп кремниевого пистолета и помчались десятки лучших скакунов, неся на себе лихих наездников. Душа женщины замирала, дыхание ее останавливалось, когда серый конь племянника скакал почти наравне с первым и никак не мог выйти вперед.

Но, видимо, молитвы Меседу дошли до аллаха. Сегодня как никогда ей хотелось, чтобы Шамиль обогнал всех. И он таки пришел первым и получил живого барана, которого тут же принесли в жертву аллаху.

Меседу отвела домой дочь кунака. Их сопровождали два «рыцаря» — младшие братья Патимат, они всецело были поглощены турниром и никакого внимания не обращали на сестру.

Одно дело предусмотрительной тетушкой Шамиля было сделано. Теперь оставались переговоры с родителями девушки, а уж потом и с женихом.

Абдул-Азиз не отказал Меседу выдать дочь за Шамиля, слух о самостоятельности, учености и способностях которого дошел и до Унцукуля. Во многом способствовал этому и Магомед, приходившийся дальним родственником Абдул-Азизу по матери. Он же, по просьбе родителей, первым предложил Шамилю жениться.

— Нет, рано еще, я не изучил полностью основы мусульманского права, — возразил Шамиль.

— Женитьба не помешает тебе продолжать учебу.

— Почему же, в таком случае, не женишься ты, будучи старше меня?

— Женюсь и я, каждому свой черед уготовлен всевышним.

— У тебя есть невеста?

— Здесь нет.

— Значит, есть в другом месте?

— Как тебе сказать, Шамиль? Мне кажется, почтенный шейх ярагский выдал бы за меня свою дочь.

— О, это хорошая новость, которую ты скрывал от меня.

— Не скрывал, просто я еще не решил.

— Она хороша собой?

— В юности все хороши, но она особенно. Если бы я был поэтом, непременно воспел бы ее красоту.

— Она, наверное, не умеет говорить по-аварски?

— Откуда же лезгинке знать наш язык. Достаточно того, что я знаю тюркский, как и она, а если бы и не знали общего, не беда, любовь не нуждается в словах.

— А что такое любовь? — поинтересовался Шамиль.

— Ты имеешь в виду любовь к женщине?

— Да.

— Не знаю, как тебе объяснить это состояние.

— Но у меня нет этих чувств, я не встретил такую, которая взволновала бы душу мою, — сказал Шамиль.

Меседу вошла в саклю, она услышала последние слова племянника и, подмигнув Магомеду, сказала:

— Сын брата моего, я покажу тебе ту, которая может вызвать волнение в душе, хочешь?

— Ну конечно же я соглашусь, если этого хотят мои родители и друзья.

На другой день Шамиль с Магомедом в сопровождении тетушки Меседу отправились в Унцукуль.

Вначале в дом Абдул-Азиза вошли Меседу и Магомед. Гостеприимный хозяин занялся гостем в кунацкой. Хозяйка взялась за приготовление угощений. Гостью развлекала Патимат. Улучив момент, Меседу прошла к окну и условным знаком позвала Шамиля, «задержавшегося» на улице.

Молодой человек «по незнанию» оказался на женской половине дома. Смело шагнув через порог, он остановился у двери, глядя на растерянную девушку, которая, в свою очередь окинув пришельца беглым взглядом с ног до головы, смущенно подняла руку, чтобы прикрыть лицо широким рукавом платья, из-под которого виднелись красные шаровары, украшенные золотистым галуном.

— Сын моего брата тебя ждут не здесь, а в кунацкой, — сказала Меседу, уводя племянника из комнаты.

Девушка понравилась Шамилю.

Осенью сыграли свадьбу. Под визгливые звуки зурны и громкую дробь барабана унцукульскую красавицу Патимат привезли в дом Доного. Вторую зиму Шамиль тоже провел дома, но теперь с удовольствием — возле молодой жены. Магомед после женитьбы друга вместе со своим товарищем Амир-ханом черкеевским вновь отправился в Яраг к учителю. Но к удивлению Шамиля, койсубулинские муталимы вернулись до наступления тепла.

Друзья встретились в мечети с Шамилем. После короткого приветствия Шамиль спросил:

— Надолго?

— Наверное.

— Что-нибудь случилось?

— Чуть не случилась беда.

— С кем?

— С учителем.

Молодые люди, окончив молитву, не стали задерживаться в мечети. Шамиль поспешил домой, чтобы уединиться с Магомедом.

Обменявшись приветствиями с домочадцами, Магомед вошел в комнату, где ждал его Шамиль.

— Садись, рассказывай.

— Не знаю, с чего начать... После нашего благополучного прибытия в Яраг к учителю приехал из Кази-Кумуха устад Джамалуддин-Гусейн. Гостил он у светлейшего шейха два дня, а вскоре после его отъезда мы узнали, что подлейший из ханов Аслан-бек донес Ярмулу, будто бы учитель сеет смуту в округе. Ярмул приказал арестовать святого шейха и доставить в Тифлис. Старика схватили и повели, а мы, его верные ученики, последовали за ним. В Касумкенте светлейшего посадили под замок, а нам приказали убираться подобру-поздорову. Мы укрылись на заброшенном хуторе у дороги на Гуржистан, но в Касумкенте оставили своего наблюдателя. На заре он прискакал и сообщил, что светлейшего шейха повезут по этой дороге. Мы разделились на две группы и в двух местах устроили засаду. Везли шейха Гарун-бек с несколькими нукерами. Мы с волнением ждали их приближения, но все случилось так, как мы задумали. Шейха мы освободили, а пленных — Гарун-бека и нукеров — связали и оставили у дороги. Решили не убивать. Нам помогали освобождать святого старца жители из Кураха. Указав нам дорогу на Табасаран, добрые люди вернулись к своим очагам. Да будет мир и благословение аллаха над их головами!

— А где сейчас ярагский праведник? — спросил Шамиль.

— Он в Табасаране. Туда же надежные люди доставили и его семью.

— Не грозит ли ему опасность?

— Можно с уверенностью сказать — нет. Власть Аслан-бека на табасаранцев не распространяется. Да они скорее сложат головы, чем выдадут святого старца Ярмулу.

— Хвала аллаху — владетелю миров, сохраняющему в умах рабов своих преданность вере, стойкость и мужество! — воскликнул Шамиль. Помолчав немного, он сказал с сожалением: — Напрасно мы весной прошлого года не съездили в Кази-Кумух, к учителю нашему устаду Джамалуддину-Гусейну. Надо это сделать теперь.

— К нему мы обязательно съездим, только не в Кази-Кумух, — сказал Магомед.

— А куда же?

— В Цудахар.

— Вызовем его специально для встречи?

— Нет, встретимся в том доме, где он теперь живет.

— Магомед, что означают твои слова?

— Я не успел сообщить тебе еще одну новость. Будучи в Табасаране, мы узнали о ссоре, которая произошла между ханом Аслан-беком и его везиром — устадом Джамалуддином-Гусейном.

— Из-за чего?

— Из-за ярагского праведника. Оказывается, секретарь владыки Казикумухского и Кюринского вилаетов упрекнул Аслан-бека, зачем тот ударил святого старца. Из-за этого между ханом и везиром произошла крупная ссора. Возмущенный хан грозил устаду тюрьмой. Везир Джамалуддин-Гусейн отправился в мечеть, где молился всю ночь, а на заре вместе с семейством в сопровождении близких уехал в Цудахар.

— О великий аллах! За что ты лишаешь мира и покоя лучших рабов твоих? — прошептал Шамиль. Затем, взглянув на Магомеда, с тревогой в голосе сказал: — Цудахар находится в нескольких верстах от Кази-Кумуха. Устад рискует, оставаясь там.

— Аслан-бек слишком хорошо знает, что такое Цудахар в вольном союзе даргинских обществ. Навряд ли он осмелится с оголенным оружием перешагнуть черту, разделяющую земли Цудахара и Кази-Кумуха.

— Теперь не откладывая мы должны поехать к устаду, чтобы выразить сочувствие, преданность и предложить помощь в случае нужды, как подобает бывшим ученикам, — сказал Шамиль.

— Поедем обязательно. К тому же я должен отвезти ему письмо от ярагского праведника. С нами поедет Амир-хан. По дороге мы заедем в Гоцатль, за Гамзат-беком.

— За Гамзат-беком? — с удивлением спросил Шамиль.

— Да, так посоветовал шейх и письмо Гамзату написал.

— Учитель считает, что можно доверять отпрыску хунзахских нуцалов?

— Ты забываешь, что он чанка. Его мать была простая женщина, за что он всю жизнь терпит неприязнь со стороны чистокровных родственников ханского происхождения. К тому же чанка Гамзат находится в непримиримой вражде с хунзахской ханшей. А ханство Аварское, как тебе известно, является камнем преткновения для наших вольных обществ, с тех пор как наследники нуцалов, потеряв независимость, силу и мощь, продались русскому царю за золото.

Через день, на восходе солнца, три конника, закутавшись в бурки, ехали по дороге, ведущей в Гоцатль.

Гамзат-бек накануне был извещен о предстоящей поездке в Цудахар. Магомед, Шамиль и Амир-хан не раз бывали в Гоцатле. Потому, не сдерживая торопливых коней, они направились к одному из видных домов, расположенных в центре аула.

Хозяин встретил их у ворот. Средних лет, высокого роста смуглолицый человек, шагнув навстречу, протянул руку гостям. Трое слуг приняли поводья коней. Дом Гамзата был небогат, но влиятелен. Отец его — Алискендер-бек — был известен в Аварии смелыми набегами на Кахетию. Затем он прославился в Чечне. Со своим отрядом Алискендер-бек примкнул к мятежным силам алтыка-бакского шейха Мансура, поднявшегося против царских завоевателей. Гоцатлинскому беку удалось избежать расправы. Он вернулся в родной аул. Сыну Гамзату Алискендер-бек дал хорошее образование. Восьмилетнего мальчика он отправил в Чох — к известному ученому-арабисту Махачу-эфенди. Двенадцать лет учился Гамзат, из них четыре года у муллы Нура хунзахского. Он изучил арабский язык, философию, теологию, мусульманское право. После окончания учебы Гамзат вернулся в Гоцатль, женился и стал исполнять должность помощника кадия.

Правительницей Хунзахского ханства после смерти мужа стала Паху-бике. Напуганная действиями Ермолова, ханша покорилась русскому наместничеству, чем вызвала недовольство соплеменников. Чтобы упрочить свою власть, по совету близких Паху-бике решила отправить в Тифлис делегацию, дабы обсудить вопрос о субсидии. Возглавлял посланцев старший сын ханши — шестнадцатилетний Абу-Нуцал. В числе делегированных был и Гамзат-бек гоцатлинский. В Тифлисе хунзахскую делегацию арестовали. Однако старшего сына ханши сразу освободили, а Гамзат-бека отпустили только благодаря вмешательству Аслан-бека кюра-казикумухского. Последний убедил Гамзата, что аресту он был подвергнут чуть ли не по указу коварной ханши Паху-бике.

На самом же деле Аслан-бек был зол на хунзахскую правительницу за то, что та отказала ему в руке дочери, выдав ее за сына шамхала тарковского. Гамзат-бек затаил зло на русского наместника и хунзахскую ханшу. Об этом знали устад Джамалуддин-Гусейн и шейх ярагский. Они были убеждены, что Гамзат-бек без раздумий станет на их сторону. С Магомедом и Шамилем Гамзат-бек был знаком по совместной учебе у муллы Нура хунзахского. Прочитав письмо шейха ярагского, Гамзат-бек сказал:

— Я сделаю все зависящее от меня.

Ночь гости провели в Гоцатле. Утром вместе с Гамзат-беком они выехали из села. По мосту через Койсу переехали на левый берег и вдоль русла направились вверх к Цудахару.

Над дорогой громоздились причудливые скалы. Однообразный шум реки печальным напевом замирал где-то вдали. Величавая мрачность каменных громад местами смягчалась изумрудными островками пробивающейся травы и жалкими саклями одиноких хуторов. Но вот показались небольшие низины и пологие склоны гор, на которых зеленели фруктовые сады, а над ними, на вершинах скал, как большая крепость, возвышался старый Цудахар с высокими стрельчатыми минаретами. Только одна пятничная мечеть, окруженная несколькими саклями, была расположена внизу, у подножия, где по четвергам на площади шумели базары.

Четыре всадника не спеша поднимались к аулу.

— Асаламалейкум, — обратился Магомед к сидящим на очаре мужчинам.

— Ваалейкум салам, — ответили цудахарцы, с почтением поднимаясь с мест.

— Не укажете ли дом, в котором живет переехавший из Кази-Кумуха ученый Джамалуддин-Гусейн?

— Почему же нет, не только укажем, но и подведем к нему, — любезно ответил седобородый даргинец и, глянув на сидящего с краю молодого человека, сказал: — Покажи двор Аслан-кадия.

Молодой человек быстро пошел вверх по узкой улочке. Указав пальцем на высокие ворота с железными кольцами под красивой аркой из белого тесаного камня, парень сказал:

— Это дом Аслан-кадия, здесь и живет казикумухский ученый. Слуга кадия, стоявший у ворот, услыхав имя хозяина, вмиг

распахнул их, пропустил приезжих. Навстречу гостям выбежали сыновья хозяина, взяли коней под уздцы.

В просторной, убранной коврами кунацкой сидели двое. Когда гости вошли, они поднялись. Первым шагнул навстречу высокий худощавый мужчина лет сорока пяти, с приятными тонкими чертами бледного лица, на котором выделялись длинная борода с проседью и темные грустные глаза; белая чалма, повязанная поверх высокой папахи, делала его еще выше рядом с плотным, коренастым, румяным Аслан-кадием.

— Дети мои! Хвала всевышнему, дарующему радость встречи! — воскликнул бледнолицый. Это был устад Джамалуддин-Гусейн.

После рукопожатий хозяин усадил гостей на ковре.

— В прошлом году мы собирались навестить тебя в Кази-Кумухе, но, как видишь, аллаху было угодно свести нас здесь, — сказал Магомед.

— Мир изменчив, никто не знает, что ждет его завтра — сума нищего или пост правителя, — с улыбкой сказал устад.

— Испытание от владыки миров. Испытуемый не будет оставлен без крова. Мой дом считай своей крепостью, — с почтением обратился Аслан-кадий к устаду.

— Благодарю. Я узнал вас, друзья и ученики мои, ибо храбрые познаются в битве, надежные — в займе и уплате, дети — в беде, друзья — в несчастье, — сказал Джамалуддин-Гусейн.

Кунацкая кадия постепенно наполнялась людьми. Сюда шли родственники, почтенные и богатые люди, считавшие своим долгом навестить приезжих, узнать, какие вести они привезли. Во дворе суетились хозяйка, слуги. Тут же разделывали тушу зарезанного барана.

Поздно ночью, после ухода гостей, устад остался наедине со своими учениками. Магомед передал ему письмо от шейха ярагского. Прочитав его, устад сказал, обратившись к Магомеду:

— Поступай так, как говорит святой старец, мы все будем способствовать успеху дела.

— Джамалуддин-эфенди, — сказал Гамзат-бек, — лично от себя хочу предложить тебе помощь, я ведь знаю, что некоторые из тебе подвластных жили гораздо богаче тебя, а теперь ты и вовсе лишен средств к существованию.

— Спасибо, сын хорошего отца! Пока что у меня есть немного денег. Я привык удовлетворяться малым, помня, что тот, кто не удовлетворяется хлебом насущным, чья душа устремляется к благам избыточным, всегда в опасности.

Шамиль с нескрываемым восхищением слушал любимого учителя. Уловив его взгляд, устад заметил:

— Самый младший из моих учеников в течение вечера не обронил ни слова...

— Почтенный алим, я не мог этого сделать, ибо здесь не было ни одного человека, которого можно было бы опередить, не посчитавшись с авторитетом.

— Твои знания и одаренность дают тебе исключительное право говорить на равных с самыми возвышенными. Я был очень огорчен, сын мой, узнав о неприятности, следствием которой явилась твоя болезнь.

— Эта неприятность слишком незначительна по сравнению с той, которая постигла наших учителей и омрачила души верных учеников и последователей, — ответил Шамиль.

— Не будем роптать на аллаха, все от него и к нему возвратимся, — произнес устад.

— Джамалуддин-эфенди, — вновь обратился к устаду Гамзат, — я прибыл сюда с намерением получить твое согласие и отправиться к Аслану в Кази-Кумух, чтобы, переговорив с ним как бек с беком, потребовать твое движимое и недвижимое имущество.

— Брат мой Гамзат, не порть отношения с Аслан-беком, все же он помог тебе освободиться из заключения. Обо мне не беспокойся. Благополучие человека не всегда зависит от материального состояния. Это не главное в жизни. Пусть будет так, как суждено.

— Нам хотелось бы, послав Гамзата в Кумух, кроме всего прочего поставить в известность зарвавшегося правителя, что за твоей спиной есть те, которые не зависят от его воли, и чтоб впредь он не смел оскорблять или унижать твое достоинство, — заметил Шамиль и добавил: — Один из мудрецов писал: «Деревья, обрубленные топором, растут, мясо и кости, иссеченные мечом, оправляются, но раны, нанесенные языком, не заживают». Разреши Гамзату поговорить с ханом.

— Прошу, оставьте это намерение. Хан был вправе обижаться на меня. Обиды мне особой он не нанес, только сказал: «Нечестивый друг и помощник подобен змее, которая платит укусом даже тогда, когда ее ласкают». Я ответил ему, что, если змея кусает его, она поступает правильно и что худшим из правителей является тот, кого боятся. Тогда Аслан-бек сказал: «Страх, внушенный волей правителя, может возыметь большую силу, нежели благосклонность, которая зависит от воли подчиненных». — «Власть, как и жизнь, дается временно. Есть многое, что может разрушить ее», — возразил я. Хан молчал. Тогда я добавил: «Правителю не подобает презирать доблести человека, хотя бы незначительного по сану, ибо даже ничтожный может стать великим и почитаемым». Знание восточной мудрости помогло мне победить в споре. «Лучше уйди», — сказал хан. Я этого и ждал. Утром вместе с семейством покинул Кумух. Когда мы ступили на цудахарскую землю, жена моя показала кисет, наполненный золотом. «Это дала нам благородная ханша Гульсум-бике», — сказала она. Мы решили никому не говорить об этом, чтобы не возбудить гнев в сердце Аслан-бека. Поэтому требовать наше имущество не следует.

В заключение устад Джамалуддин-Гусейн сказал:

— Мы соберем в Аварии большой совет ученых, на котором обсудим то, что предлагает светлейший шейх, но прежде следует перевезти учителя вместе с семейством поближе, в Чиркей или Унцукуль.


Глава вторая

Магомед с чиркеевским Амир-ханом через несколько дней после возвращения из Цудахара отправились в Табасаран. Эта маленькая страна расположена на вершине южных предгорий Дагестана, недалеко от Дербента. Правил ею когда-то майсум, после него — кадий. Дорога шла меж однообразных плешивых бурых холмов, с вершин которых была видна бесконечно далекая, сливающаяся с небом синева Каспия.

Но чем выше поднимались путники, тем чаще стали попадаться кустарники и ярче казаться зелень. Вскоре серая лента дороги повернула за гору и затерялась в густых зарослях векового леса. Далеко протянулась просека, путаясь в дремучих дебрях. Сыро и мрачно в лесу. Беспокойно шуршат сухие листья под копытами коней. Наконец показалась пологая лощина, по дну которой, весело журча, бежала речка. Лес стал редеть, за лоскутами изумрудных лужаек показались сады и белые сакли Табасарана.

Ярагский шейх вышел навстречу ученикам. Он обнял их, говоря:

— Хвала аллаху, создающему людей, непоколебимых в вере, преданных, совесть которых чище снегов Шаг-Дага и Базар-Дюзи.

Табасаранцы, узнав о цели приезда койсубулинских узденей, огорчились. С тех пор как в их ауле нашел убежище святой старец, к ним потянулись из окрестных аулов сотни ходоков за советами и любопытства ради. Значительно увеличились пожертвования, выделяемые для мечетей.

Несмотря на теплый прием, участие и гарантию безопасности, оставаться в Табасаране шейх не мог. Он спешил претворить в жизнь свои планы. Не задумываясь, покинул ярагский шейх Табасаран, затерянный в бескрайних лесах орешника и дуба.

Ему была приготовлена в Унцукуле сакля, похожая на орлиное гнездо. Здесь ждали учителя тариката новые ученики и последователи, независимые и гордые.

Пышную встречу организовали известному шейху кадии, муллы и знатные уздени Койсубу. Он был признан, как признают чужого пророка. Со дня его приезда к Унцукулю, как совсем недавно к Табасарану, потянулись верные мусульмане с думами, чаяниями, жаждущие истины и знаний. Особенно в четверг, после базара, все двери унцукульских саклей гостеприимно распахивались для кунаков, желавших в пятницу послушать проповеди светлейшего шейха. На очарах негде было присесть. Толпы разнаряженных людей расхаживали по улицам, как в праздничные дни. Возле каждого дома у коновязей переступала, дожидаясь хозяина, не одна лошадь.

Никогда в Унцукуле не бывало такого оживления. Негде было ступить в соборной мечети в часы молитв. Лучшие места у кафедры отводились для знатных гостей — ученых и чалмоносных хаджи, совершивших паломничество к святыням ислама — Мекку и Медину. Духовные и светские главы свободных обществ Аварии не отходили от шейха. Его приглашали для чтения проповедей в другие аулы. Шейх не отказывался и непременно брал с собой верного ученика Магомеда. В один из четвергов, после того как разошлись торговцы, менялы и покупатели с базарной площади, до позднего вечера не прекращался поток едущих в Унцукуль. Здесь созывался съезд ученых, духовенства и старейшин койсубулинских и других вольных обществ.

Магомед представлял учителю молодых сверстников, умудренных знаниями:

— Кебед-Магома телетлинский, Галбац-Дибир каратинский, Омар из Анкратля, Абакар из Гумбета, Газияв из Анди...

Прибыл на съезд из Цудахара и устад Джамалуддин-Гусейн в сопровождении Аслан-кадия.

Гамзат-бек из Гоцатля пригнал сотню овец для пожертвования служителям мусульманских храмов и делегатам.

В этот день пять раз, после каждой молитвы, выступал с проповедью устад Джамалуддин-Гусейн казикумухский.

Среди мертвой тишины огромного здания его слова звучали как торжественный гимн, прерываемый периодически громкими возгласами «ла-илаха-иллала!» («нет бога кроме бога»).

Ночью, когда была окончена молитва и прочитана последняя проповедь, на кафедру поднялся маленького роста старичок, с жиденькой бородкой и крючковатым носом. Он был одет в длинный белый халат. На голове повязана огромная чалма. Короткие тонкие пальцы с окрашенными хной ногтями заметно дрожали, поглаживая седые пряди бороды. Только узкие желтовато-коричневые глаза из-под полуприкрытых век смотрели спокойно. Это был шейх Мухаммед ярагский. Подняв обе руки перед собой, обратив взоры к потолку, он прошептал:

— Бисмиллахи рахмани, рахим («Во имя бога милостивого, милосердного»). Да наделит аллах всех, кто следует по верному пути, в содружестве людей истины на земле и в раю. Мир посланникам и хвала владетелю миров. Амин!

— Амин! — гулом откликнулась толпа стоящих на коленях.

— Пойдемте вперед, проповедуя в пути шариат, указывая колеблющимся и заблуждающимся на их нестойкость, — продолжил ярагский учитель тариката свою речь. — Судьбы стран и народов зависят от тех, кто правит, в чьи руки попадут законы. Законы шариата лежат в основе Корана, который служит основанием ислама. Мы должны не только удержать эти законы, но и упрочить их в своем вилаете, кинжальным щитом прикрываясь от тех, кто посягает на святая святых. Не сомневайтесь в преимуществе и успехе. Люди истины не должны забывать, что простым смертным чужды возвышенные понятия. Они действуют сообразно тому, что видят и испытывают. Многие из них, имея даже незначительные понятия о цели, могут делать большие дела, когда увидят, что тот, кто ведет их, сам делает то, что требует от других. Этот ведущий должен жить жизнью народа, преуспевая в труде и в даровании благ и свобод. Те, что пребывают в неволе, больше ценят и лучше платят тем, кто дарует им свободу. Наша мечта создать большую силу, способную противостоять гяурам. Да поможет нам аллах в этом!

— Амин! Амин! — вновь послышались дружные возгласы в тишине храма.

Шейх Мухаммед ярагский, откашлявшись, вновь заговорил:

— Но прежде чем начать сплачивание жаждущих истины, необходимо избрать мюршида. Он должен быть ученым, сильным телом и духом и почитаемым народом. Есть такой человек, который достойно будет нести до конца зеленое знамя пророка. Он уже принял ахд. По воле всевышнего он был назван именем посланника. Сын мой, подойди ко мне. — Шейх обратился к человеку, сидящему впереди с низко склоненной головой.

На него обратили взгляды все присутствующие. Человек поднял голову. Многие узнали в нем Магомеда гимринского.

— Иди, да поможет тебе аллах, — шепнул сидевший рядом Шамиль.

Магомед поднялся, подошел к шейху.

— С этого часа к имени твоему будет прибавлено слово «гази», — сказал ярагский проповедник. Затем он повернулся, подошел к стене, снял с гвоздя шашку и со словами «Бисмиллахи рахмани, рахим», которыми начал свою речь, опоясал Магомеда.

Ученые, побывавшие в столице Турции, знали, что таким образом «коронуют» султанов в мечети Эйюба в Стамбуле.

— Именем пророка повелеваю: иди собери народ, вооружи его и с помощью аллаха начинай газават!

— Газават! Газават! — раздались восклицания среди сидящих. Устад Джамалуддин-Гусейн казикумухский поднялся с ковра, подошел к Магомеду.

— Да возвеличится имя твое! — сказал он, положив руки на плечи бывшего ученика.

— Амин! Амин! — раздалось вокруг. Когда народ умолк, Гази-Магомед сказал:

— Благодарю вас, мусульмане! Все собравшиеся здесь — люди, возвышенные надо мной в знании наук и жизни, мои учителя и наставники, заботящиеся о судьбе чистой религии и народа. Как вы, так и я отныне буду неустанно изыскивать своим бедным умом пути к упрочению шариата и очищению земли нашей от неверных и отступников. Быть тому, что аллах желает, а то, чего он не желает, не будет!

— Во имя газавата! — воскликнул молодой мюршид, извлекая лезвие шашки из ножен.

— Во имя газавата! — хором повторили правоверные. Они тоже, поднявшись с колен, оголили лезвия кинжалов.

— Ла-илаха-иллала! Ла-илаха-иллала! — стал восклицать ярагский шейх, потрясая плечами.

— Ла-илаха-иллала! — стали повторять хором все, кто был в мечети.

Эти возгласы напевным гулом, с нарастающей силой торжественно звучали под сводами квадратного здания, раздвигая стены, множа голоса.

Весть об избрании имама разнеслась быстрее ветра по всем аулам Койсубу, всюду шепотом и громогласно произносилось заклинание — «Ла-илаха-иллала!».

Но делегаты съезда разъехались не сразу после возведения Гази-Магомеда в сан мюршида.

На заре следующего дня унцукульская Джума-мечеть вновь наполнилась народом. Шейх ярагский опять поднялся на кафедру.

— Слава аллаху великому, превышающему все ожидания и изречения! — начал он. — Аллах сказал через пророка: «Сражайтесь на пути верном с теми, которые сражаются с вами. Но будьте справедливы, потому что аллах не любит несправедливых». Отныне мы будем убивать неверных там, где их настигнем. Изгоним их оттуда, откуда они изгоняют нас. Не поводырем для ослепших, а предводителем прозревших будет наш избранник — мюршид Гази-Магомед. Слушайте его, следуйте за ним! Разделяйте его мечты и душевные желания, начинайте газават! Нас окружают со всех сторон, сбивая слабых с пути истинного. Пача Арасея грозит нам, подкупая вождей племен и колеблющихся мусульман. Воспротивимся этому, станем на защиту своей родины. Наших северных соседей из года в год оттесняют с плодородных земель к бесплодным вершинам гор. Этим белый царь лишает и нас хлеба и зимних пастбищ. А те, что покорились паче, обнищали и стонут от непосильного труда и непомерных податей. Малейшее неповиновение их властям или несвоевременная уплата податей ведут к жестоким наказаниям, позорному унижению и конфискации имущества. Избавление можно найти в газавате!

Шейх ярагский, которого аллах обошел внешней красотой, был наделен мягким баритоном, блестящим красноречием и необычайной притягательной силой.

— Есть у нас и второй враг, внутренний, а потому не менее опасный, — продолжал он. — Ханы, шамхалы, майсумы. Они продались неверным во имя сохранения прав и привилегий. Более опасными я их называю потому, что они, зная особенности страны, сильные и слабые стороны, нравы, обычаи, владея местными языками, могут соперничать с нами и противостоять нам вместе с силой и оружием гяуров. Но нет силы, превышающей силу аллаха и тех, кто следует по его пути.

— Поднимайтесь! Поднимайте и тех, кто стоит рядом и способен поднять разящий меч ислама!

— На газават!

— На газават! — повторили прихожане.

В эти дни по всем дорогам и тропам ручьями стекались к Унцукулю горцы из ближайших и отдаленных аулов.

Муллы, кадии и сельские старшины обществ, свободных от власти местных владык и царского наместничества, наперебой уговаривали ярагского шейха посетить их мечети, выступить перед их соплеменниками. Шейх обещал уважить просьбы, хотя и без того заранее решил объехать самые крупные аулы, чтобы мобилизовать людей в отряды молодого мюршида, которого благословил на ратные дела.

Но ярагский шейх считал, что одних проповедей с призывами к священной войне мало. На сознание людей нужно было воздействовать повседневно и разными способами. Один из них он видел в письменных воззваниях, обращенных к народу.

В Унцукуль для этой цели были собраны все грамотные люди. Сюда были доставлены пачки чистой бумаги, флаконы с чернилами, гусиные перья. Лучшие каллиграфисты старательно выводили арабской вязью аварские, даргинские, лакские, кумыкские слова воззвания, составленного шейхом ярагским и устадом Джамалуддином-Гусейном казикумухским.

Первый друг мюршида Гази-Магомеда Шамиль был признан лучшим писарем.

Воззвание было такого содержания:

«Мусульмане! Жизнь земная не есть постоянное место пребывания человека. Она только указатель стези, ведущей путника к небесным высотам, к богу, ибо только ему известно, кто пришел в этот мир и кто покинул его.

Не думаете ли вы, что павшие на войне есть мертвы? Нет! Они воистину живы перед богом! Обитают и блаженствуют в раю! Принимающие участие в войне за бога и веру — да не убоятся они ни боли, ни страданий, ибо они есть избранники всевышнего!

Убивайте всех, кто не приняли имак, а также и тех, которые не следуют религии, объявленной им от бога через пророка.

Да свершит владыка свой суд над упорствующими и придерживающимися обычаев, противных истинным законам.

Тот, кто желает спасти свою душу от вечных мук, будет усердно следовать требованиям шариата.

Начинайте войну с неверными — не щадя ни жизней, ни имущества. Кто оставит дом свой и не пожалеет жизни, по примеру пророка, и удалится от мест угнетения или умрет на пути своем, того за труды и послушание аллах не оставит без наград.

Так спешите же, мусульмане, под знамя ислама!

Спасайте себя, свое отечество и религию от гяуров и примкнувших к ним!

На газават!»

Сразу же после окончания съезда имам Гази-Магомед со старым учителем шейхом ярагским, с юным другом Шамилем гимринским и другими приближенными стал объезжать дагестанские аулы, не подвластные ханам и царским наместникам.

В каждом селении они создали надежную опору в лице представителей духовенства и выборных старшин, поставленных во главе собираемого ополчения.

С минаретов мечетей все чаще и чаще звучат призывы к газавату.

Мятежный дух начал витать над мирными аулами Аварии. Мрачные думы теснились в голове народа. Призывные речи шейха, имама, их сторонников будили в горячих сердцах воинственный пыл, жажду мщения, страсть уничтожения неверных.

Но были те, кто не хотел проливать ничьей крови. Были и те, кто подобен в своем безразличии угрюмым скалам, они не хотели ничего знать, кроме привычного ритма, неизменного покоя. Нашлись и такие, которые готовы были стать поперек начавшегося движения, во имя сохранения адатов, утвержденных предками. Они не хотели перемен, с тревогой прислушивались к первым толчкам мюридизма, основанного на законах воинствующего ислама и грозящего потрясти старые устои.

— Пора от слов перейти к делу, — сказал наконец ярагский шейх молодому мюршиду. Были названы предводители будущего ополчения, которых вместе со старейшинами, муллами, кадиями пригласили снова в Унцукуль, но теперь на военный совет.

Это были молодые ученые-уздени, лучшие джигиты, способные увлечь людей на славные подвиги. Гамзат-бек гоцатлинский, Амир-хан чиркеевский, Омар анкратлинский, Али-Султан унцукульский, шейх Шабан белоканский, Аслан-кадий цудахарский, мулла Ахмед табасаранский и многие другие. Этим людям, утверждавшим шариат в своих селениях, было приказано к определенному сроку закончить мобилизацию сил и явиться по первому зову имама Гази-Магомеда на сборный пункт.

Совет старшин наметил план действий. Этот план должны были обсудить на военном совете.

Его представил имам Гази-Магомед:

— Молитва аллаха и мир над нашим господином — лучшим из пророков — Мухаммедом, над его семьей, сподвижниками и теми, кто продолжит священную войну! Поистине успехи будут сопутствовать тем, кто взялся за оружие. Койсубулинцы, андалалцы, гумбетовцы уже готовы к выступлению. Каждые три дома выставляют вооруженного воина с конем и провизией на десять дней. Место сбора — Чумсекент. Действия будут начаты в двух направлениях. Первый отряд поведу я на шамхальство Тарковское, княжества Аксаевское и Эдери, чтобы привести к покорности кумыков, а также изгнать гяуров из крепостей, расположенных в этих вилаетах. Второй отряд, во главе с Гамзат-беком и шейхом Шабаном, пойдет в направлении Джаро-Белокан, чтобы поднять тамошнее население против военных чиновников, поставленных наместником. Отряд Гамзата отрежет пути сношения хана кюра-казикумухского Аслан-бека со штабом гяуров, расположенным в Тифлисе.

Когда имам Гази-Магомед окончил, ярагский шейх обратился к присутствующим:

— Мусульмане, усомнился ли кто-либо в успехе того, что мы хотим осуществить?

— Нет, — ответили многие. Только Шамиль не поднял глаз. Устад Джамалуддин-Гусейн, обратив внимание на бывшего ученика, заметил:

— Сын мой, ты безразличен к тому, что доложили, или не согласен с изложенным?

Шамиль ответил:

— Я очень внимательно слушал то, о чем говорил Гази-Магомед. Мне хотелось склониться в сторону намеченного и согласиться со всеми, но некий голос во мне начинает противиться. Натянув узду языка, я стараюсь удержать его за зубами, ибо мой возраст моложе и знания скуднее всех тех, кто собрался здесь.

— Не всегда в молчании есть благоразумие, как иногда нет пользы в молчаливом согласии тех, с кем советуемся... Поведай нам, о чем говорит голос, протестующий в душе твоей.

— Мне думается, — начал Шамиль, — не следует начинать дело с наружных концов. Зачем идти на Кумыкскую плоскость и отдаленную землю Джаро-Белокан, оставляя позади себя владения врагов-отступников? Вы знаете, что Авария, простирающаяся от южной подошвы Койсубулинского хребта по долине Аварского Койсу, от устья Андийского Койсу до устья Казикумухского Койсу, разделена на зависимые и вольные общества. Рядом с нами — владения хана мехтулинского, выше — резиденция хунзахских ханов. Южнее — Кюра-казикумухское ханство. Ниже — шамхальство и княжества кумыков. Не лучше ли было бы предотвратить сначала возможные удары в спины наши, умножить ряды за счет освобожденных от зависимости и тогда, не оборачиваясь назад, идти вниз — на плоскость?

— Сын мой, — сказал в ответ ярагский шейх. — Слова твои не лишены смысла, однако целесообразнее сначала идти вниз.

— Почему? — спросил Шамиль.

— А вот почему. Когда мы покажем себя в деле с гяурами и с теми, кто переметнулся на их сторону, оставшиеся позади подумают и, возможно, с большей уверенностью и большим числом перейдут к нам. Если же мы начнем наступление на близлежащие Мехтулинское и Хунзахское ханства, неизбежные схватки приведут к возникновению вражды между народами. Причем кровники будут мстить нам до конца и своим внукам накажут делать то же самое. Междоусобица будет на руку главному врагу — царю гяуров. А нам необходимо крепить союз соплеменников и единоверцев против общего врага.

— Светлейший шейх, убедительность твоих слов навсегда развеяла мои сомнения, — сказал Шамиль.

Имам Гази-Магомед назначил Шамиля своим помощником по снабжению и строительству оборонительных сооружений.

Саид-кадий араканский, обойденный вниманием правящих кругов Койсубу, узнав о съезде ученых, духовенства, старейшин в Унцукуле, а также о готовящемся выступлении горцев, поспешил в Темир-Хан-Шуру к командиру отдельного кавказского корпуса генералу барону Розену.

Григорий Владимирович Розен знал араканского ученого, а потому любезно принял его. С помощью переводчика кадий сообщил Розену: — Шейх — человек, известный не только в Дагестане, но и в Азербайджане. Этот возмутитель спокойствия, будучи арестованным Аслан-беком казикумухским, бежал в Табасаран, затем нашел убежище в Унцукуле. Как учитель тариката он имеет большое влияние на наше духовенство. В Унцукуле недавно состоялось сборище влиятельных людей вольных обществ. На этом сборище избран имам, который возглавит повстанцев.

— Шейх откуда родом? — спросил Розен.

— Лезгин, из аула Яраг, Касумкентского округа.

— Как зовут его?

— Шейх Мухаммед.

— Возраст?

— За шестьдесят.

— Одинокий?

— Нет, имеет дочь, жену.

— Как зовут избранного имама?

— Магомедом, только к его имени теперь прибавляют слово «гази» — поборник.

— Значит Гази-Магометом называют... Кто он по национальности?

— Аварец из Унцукуля, но его родители давно переехали в Гимры.

— Он тоже стар?

— Нет, напротив, очень молод.

— Как же могли молодого человека назначить предводителем? Я знаю, что восстание в Чечне возглавляли убеленные сединами шейхи, как, например, Мансур... Гази-Магомед из влиятельной семьи?

— Наоборот, он из семьи бедного узденя, к тому же рано осиротел.

— За что же такая честь? — спросил генерал.

— Он учен и смел, молод и здоров, то есть обладает всем тем, чего недостает его наставнику — ярагскому шейху.

— Известно ли вам, когда и в какую сторону собираются выступить мятежники?

— Этого я сказать не могу, но, если узнаю, сообщу дополнительно.

— Благодарю вас.

Розен протянул араканскому кадию кошелек. Командующий корпусом не стал писать донесение и ждать особого распоряжения. Считая нападение лучшим способом обороны, он решил выступить в сторону Гимров.

С батальоном пехоты и пятью сотнями всадников Розен двинулся к Гимрам по дороге через Ишкатры-Каранай. Перевалив через Койсубулинский хребет, отряд остановился на горе Хоракс, расположенной напротив аула.

Гимринцы, обеспокоенные внезапным появлением русского отряда, выслали парламентеров на переговоры с генералом. Розен принял их и заставил гимринского старосту дать клятву верности императору России.

Имам Гази-Магомед в это время находился в Унцукуле у шейха. Шамиль сообщил ему о состоявшихся переговорах и уходе отряда гяуров. Тогда шейх ярагский велел срочно созвать глав обществ, признавших шариат, в Гимры. Выступив перед ними в мечети, Гази-Магомед сказал:

— Аллах помог нам. Аскеры гяуров не решились спуститься с Хоракса. Нам нечего бояться их. Возвращайтесь в свои селения и скажите тем, кто еще не поплевал на ладонь, перед тем как взяться за рукоять оружия, пусть не сомневаются. Газават объявлен. Если хотят обрести лучшее место в раю, громкую славу на этом свете и часть большой добычи, пусть поторопятся. Я жду их в урочище Чумескент.

Возвышенность, пересеченную глубокими оврагами, крутыми рвами, обрывистыми уступами скал, отвесными стенами гор, поросших вековым лесом, Гази-Магомед избрал местом сбора ополчения. В этом месте, почти, непроходимом, он с раннего детства знал каждый камень, каждую стежку.

Чумескентское урочище имам решил сделать еще более недоступным, соорудив на высоких выступах гранита каменные стены с бойницами, сторожевые башни.

Звериные тропы, на которые редко ступала нога человека, он преградил завалами, перед ними вырыл, замаскировав, ямы-ловушки.

Чумескент находился на расстоянии 13-14 верст от Темир-Хан-Шуры, военного лагеря русских, где постоянно квартировали войска.

Бывшее маленькое селение Темир-Хан-Шура, раскинувшееся в неглубокой котловине Кумыкского холмогорья, русское командование считало важным стратегическим пунктом в Дагестане. Это место с юго-запада было окружено невысокими горами, поросшими кустами боярышника, кизила, терна, а также дубовым лесом. На северо-востоке лежали плешивые холмы, чередовавшиеся с солончаковыми равнинами. Через это место, позднее превращенное в губернский город, пролегали пути, ведущие из общества Койсубу и Анкратль, ханств Казикумухского, Аварского, Мехтулинского к шамхальству Тарковскому, через княжества Аксая и Эндери к равнинной Чечне и на юг — к Дербенту.

Через Чумескент шла наитяжелейшая, но и кратчайшая тропа от Гимры к Темир-Хан-Шуре.

Руководя строительством укреплений и преград в Чумескенте, Шамиль вспоминал, как в детстве он со своим другом Магомедом не раз спускался на заду, держа за хвост скользящего вниз ослика, навьюченного плетеными корзинами с фруктами. Так сокращая путь, спешили мальчишки к шуринскому базару.

Поздней осенью, когда дремучий лес Чумескента одевался в золотисто-багряный наряд, друзья, весело смеясь, скатывались вслед за торбами толокна, сброшенными с плеч. Они шли, а под ногами предостерегающе шептала опавшая сухая листва: «В мечетях на равнине ученых немного, они живут под строгим надзором гяуров, не ходите вниз...»

Шамилю хотелось, чтоб гяуров изгнали, но не было у кумыков такой силы. Они покорились. И только теперь, когда он стал взрослым, его другу было суждено возглавить эту силу, а ему, Шамилю, как и прежде, следовать за ним.

Чумескент относился к владениям шамхала Тарковского. Но это не смущало молодого имама Гази-Магомеда, он говорил:

— Первым и последним владельцем вселенной является аллах, временным — человек, обладающий силой и властью.

Восьмитысячный отряд мюршида должен был собраться в Чумескентском урочище. Первым, с пятью сотнями строителей, прибыл сюда Шамиль. За ним последовали вооруженные отряды конников из койсубулинских аулов.

Силы имама Гази-Магомеда значительно пополнились за счет кумыкских повстанцев, которых привел в чумескентское урочище Ирази-бек — хозяин расположенного вблизи аула Казанище. Он поссорился со своим родственником, шамхалом тарковским, и бежал в Чечню.

У Ирази-бека в княжествах Эндери и Аксая, а также в граничащих с этими княжествами аулах Чечни оказалось много друзей, которые были извещены о намерениях Гази-Магомеда.

Когда войска собрались в Чумескенте, имам устроил парад на поляне, расположенной недалеко от урочища. Кавалерия и пехота были разбиты на тысячи и сотни, назначены юзбаши и минбаши.

Тут же был зачитан приказ мюршида о присвоении звания мюрида всем воинам, собравшимся под знаменем ислама.

После этого силы, собранные в урочище, были разделены на три части — пехоту и два отряда конных.

Один отряд, во главе с Гамзатг-беком гоцатлинским и советником шейхом Шабаном белоканским согласно утвержденному на совете плану действий, пошел на юг.

Второй, во главе с имамом Гази-Магомедом и шейхом ярагским, направился в сторону шамхальства Тарковского. Пехота была оставлена при штабе имама в Чумескенте.

В то время положение у юго-восточных границ России было напряженным. В связи с разрывом договора с Персией часть войск, дислоцированных по линии Восточного Кавказа, была оттянута в Азербайджан — к Ширвану.

Гази-Магомед, зная об этом, торопился с выступлением. Отправив Гамзат-бека к Джаро-Белоканским горам, граничащим с Азербайджаном и Грузией, имам стал спускаться к Кумыкской низменности. Сначала он пошел на северо-восток к небольшому кумыкскому селению Атлы-боюн, расположенному за перевалом на дне ущелья, среди хаоса голых скалистых громад, окруженных мертвыми, выжженными солнцем и высушенными ветром солончаковыми равнинами. Атлы-боюн находился на полпути от Темир-Хан-Шуры до городища Тарки. Жители его, подвластные шамхалу, влачили жалкое существование. Они покорились Гази-Магомеду и пропустили его в сторону богатого Параула, резиденции шамхала.

Тщетно пытались параульцы, преданные потомственному владыке, воспрепятствовать вторжению имама в свой аул. Одним натиском горячих коней мюридов сопротивляющиеся были сшиблены, Параул взят.

Шамхал еще накануне вместе с семейством бежал из своей резиденции. Ему не хотелось встречаться вторично с Гази-Магомедом, который до вооруженного выступления явился к нему с Ирази-беком и сказал:

— Поистине пора отойти от тех, которые ведут к гибели тебя и весь твой род. Забудь времена, когда твоего предка Гирей-шамхала, а также князей Аксая и Эндери русский пача одаривал из своей казны. Разве ты не убедился в жестокости царского ставленника, проклятого Ярмула, который хочет, чтобы его слово крепче цепей сковывало горцев и было законом, вернее неизбежной смерти? Грубый невежда считает нас дикими. Снисхождение в глазах наших воспринимает как признак слабости. Не он ли, многобожный гяур, единой волей пресек все доброе между вами и русским народом? Ярмул бездумно расправляется за малейшее непослушание не только с простыми людьми, но и с потомственными владетелями вилаетов. Он хочет уничтожить у нас все нерусское, а царь оправдывает его зверские действия. Если не хочешь думать о своем спасении, подумай о народе. Не пожелаешь установить в своем вилаете шариат мирным путем, мы заставим тебя сделать это насильно.

— Хорошо, — ответил шамхал, подумав, — я сделаю то, что ты говоришь.

Гази-Магомед уехал из параульской мечети, но шамхал обещания не выполнил. Из двух зол выбрал наименьшее. Он не хотел нарушать присягу, данную царю.

— Я не могу надеяться на человека, спустившегося с гор на время, — сказал шамхал жене.

— Конечно, лучше положиться на русских, — согласилась бике. — По одному Ярмулу нельзя судить о русском народе. Твой прадед Адиль-Гирей был человеком дальновидным и разумным.

Жена шамхала Тарковского была аксайской княжной.

— Я помню, — продолжала она, — бабушка рассказывала, как шамхал Адиль-Гирей выехал встречать русского царя, которого звали Петер, к Аграханскому заливу, когда тот намеревался идти на Дербент. Она говорила, что царь урусов три дня гостил во дворце в Тарках. Тот замечательный царь обласкал и одарил Адиль-Гирея. С тех пор его дети и внуки постоянно получали помощь из России. А что нам может дать вшивый имам, если сами ханы аварские существовали за счет того, что дает им владыка трона урусов?

— Кроме того, — заметил шамхал, — нам выгоднее жить, соблюдая адаты, узаконенные предками в своих и наших интересах, чем внедрять шариат, который одинаково распространяется на нас и наших рабов. Мы останемся здесь до тех пор, пока нас не начнут тревожить, и будем делать то, что делали до сих пор, — решил шамхал.

Но нукеры его были начеку. Когда им стало известно о прибытии имама с мюридами в Атлы-боюн, они поспешили удалиться вместе со своим господином и его семьей.

Придя в Параул, Гази-Магомед разграбил и сжег дом шамхала тарковского. Имам оставался в Парауле несколько дней. К его радости, туда пришел с вооруженным отрядом мулла хан Магомед из Табасарана. Он сказал имаму:

— Почтенный гази, народ Табасарана, узнав о возведении тебя в сан мюршида, безмерно обрадовался и предался ликованию. Мы получили воззвание, изучили его сами и довели до сердец людей. Народ наш согласился принять шариат и просит прислать ученого для его утверждения. Табасаранцы шлют имаму и тебе, светлейший шейх, — мулла обратился к ярагскому праведнику, — большой салам и много добрых пожеланий в достижении успеха.

В Параул в тот же день прибыл гонец с письмом из Чумескента. Оставленный в урочище с отрядом пеших Амир-хан чиркеевский писал Гази-Магомеду:

«Высокочтимый имам, спешу доложить, что наши люди при свете дня и во тьме ночи бродят в окрестностях Шуры и Дженгутая, неустанно следя за намерениями врагов. Нам стало известно, что находившийся в Дженгутае при Ахмед-хане мехтулинском отряд русских солдат вместе с ханом ушел в Шуру. Там они присоединились к силам, находящимся в крепости. Через персиянина-торговца, который часто бывает в туринском укреплении, мы узнали, что объединенные отряды гяуров собираются выступить в сторону Таркоз. Да воспрепятствует им аллах!»

Это известие не остановило Гази-Магомеда. Он тотчас покинул Параул и двинулся в направлении горы Таркитау, на которой высилось старое городище.

Гора Тарки заметно выделялась в цепи громад, тянущихся вдоль побережья седого Каспия. Ее юго-восточный обрывистый склон гигантской стеной возвышался над узкой полосой прибрежной равнины, которая служила проходом с юга России к странам Ближнего и Среднего Востока.

Южнее Тарков этот путь преграждался могучей стеной до бескрайней морской глади. За неприступными природными стенами прятался древний город Дербент, над которым высилась овеянная легендами цитадель Нарын-кала. И на господствующей высоте Таркитау над глинобитными домами также поднималась крепость, огражденная валом. Внутри крепости еще стоял полуразрушенный дворец, напоминая о днях величия и славы.

Городище Тарки, как и Дербент, издавна считалось торговым центром, Каждый четверг сюда сходились менялы — таты и персы, спускались купцы-коробейники с гор, чтобы наполнить товаром свои короба, подъезжали на скрипучих двухколесных арбах торговцы из Аксая, Эндери.

В этот день базарного четверга, беспокойный и шумный как всегда, никто не обратил внимания на западную дорогу, по которой двигался отряд мюридов.

Время было полуденное.

Лишь только тогда, когда воины имама подошли к верхней окраине Тарков, кто-то из жителей поднялся на крышу и стал кричать, обратившись лицом в ту сторону, где гудел базар:

— Эй, люди, разбегайтесь, горцы идут! Это разбойники, разорившие Параул! Спасайте себя и свое имущество!

Неизвестный птицей слетел с крыши. В ауле и на базаре поднялась паника. Жители, заперев двери и окна, укрылись в домах. Приезжие, криками и воплями созывая близких, похватав то, что можно было унести, рассыпались во все стороны.

Некоторые из мюридов, наблюдая сверху за происходящим внизу, на базарной площади, с азартом потирали руки. Тогда Шамиль, подъехав к ним, сказал:

— Оставьте свои намерения, не забудьте, что эти люди наши единоверцы, а мы явились сюда не с целью грабежа.

Ашильтинский Юнус, назначенный казначеем, сказал Шамилю:

— Таркинцы народ богатый, не мешало бы потрясти их в пользу казны.

— По законам шариата мы не имеем права, потому что они мирные мусульмане и не препятствуют нашему вторжению.

— Но ведь таркинцы давно склонились на сторону неверных, — возразил Юнус.

— Простые люди сделали это не по собственной воле. Тот, кто повинен в этом, бежал, его имущество мы забрали, жилище предали огню. Ты же сам видел, сколько добра мы отправили из Параула в Чумескент.

Ашильтинский Юнус, так же как и Шамиль, был молодым человеком, склонным к наукам, только менее серьезным и более веселого нрава, чем сын Доного. Он тоже был единственным сыном небедных родителей, годы детства и отрочества провел в душных кельях муталимов. В отличие от Магомеда, который увлекался богословием, и от Шамиля, предпочитавшего юриспруденцию, Юнус любил математику. В уме он мог складывать и вычитать пяти- и шестизначные числа быстрее, чем это делали сверстники на бумаге. Зная об этом по совместному обучению у хунзахского муллы Нура, Шамиль предложил имаму сделать Юнуса казначеем. В то время казна имама состояла из одного кованного листовым железом сундучка, на дне которого жалко позвякивали горсти серебра, пожертвованного населением Койсубулинского и других обществ.

Гази-Магомед расположил свой отряд в развалинах крепости, запретив рядовым мюридам без разрешения покидать ее. Только начальникам, начиная от сотских, было позволено выйти в селение.

Сам Гази-Магомед с ярагским шейхом и другими приближенными отправился в таркинскую мечеть, где собрались к полудню старейшины города.

После окончания молитвы шейх прочел проповедь, за ним, став у кафедры, имам сообщил о цели своего похода, объяснил причину побега шамхала и разорения резиденции в Парауле.

Таркинские старейшины успокоились. Некоторые из зажиточных выделили средства в порядке помощи, пожертвовали несколько десятков баранов.

Черноусый красавец казначей, положив собранные деньги при свидетелях в кисет, который обычно носил за пазухой, поскольку сундук был оставлен в Чумескенте, в хорошем настроении прогуливался по улицам Тарков. Пройдя по базарной площади, он спустился вниз — к еврейскому кварталу. Если в мусульманской части Тарков после полуденной молитвы наступило оживление, то эта сторона по прежнему казалась вымершей. Ни души на грязных улочках. Ворота и двери заперты, плотно прикрыты ставни за железными решетками. Не только говора людского, не слышно было даже лая собак.

— Кто живет в этих лачугах? — спросил Юнус по-кумыкски пробегавшего мимо мальчишку.

— Жугутлары, — ответил мальчик.

«Не мусульмане, значит», — подумал казначей и, подойдя к ближайшим воротам, заглянул в щель.

— Сбежали, неверные. Такие дома, по шариату, можно очищать, — рассуждал он вслух, идя по тесному переулку.

Вдруг его внимание привлекла распахнутая дверь низенькой сакли, которая прямо с улицы вела в помещение.

Он подошел, стал на пороге во весь рост. Перед ним в страхе заметалась девушка. Сначала она бросилась к маленькому оконцу, затем к выходу, но, встретившись взглядом с молодым горцем, отступила назад и застыла.

Юнус был поражен ее красотой. Белое лицо, ровные, как две стрелы, брови, сросшиеся на переносице. В широко раскрытых бархатисто-темных глазах вызов сменялся паникой. Юнус, глядя на девушку с восхищением, сделал несколько шагов в ее сторону. Юная красавица отступила к стене. Платок сполз с ее плеч, обнажив длинную шею, на которой под крупными кольцами вьющихся кудрей учащенно пульсировала жилка. Веселый казначей вовсе не собирался касаться неверной. Он не сделал бы этого, если б даже она того захотела. Ведь он был не просто мусульманин, а ученый, который не посмел бы после прикосновения к неверной начать молитвы, не подвергнув себя омовению. Но молодость, склонная к неудержным шалостям, взяла свое. Желая шутки ради напугать девушку, улыбаясь во весь рот, молодой человек медленно подвигался к ней. Как лань, загнанная в тупик охотником, она еще раз метнулась в одну, затем в другую сторону. Он за ней. Прижавшись к стене, она оскалила зубы, собираясь кричать или кусаться, и вдруг что-то мелькнуло в ее руках и хлестким ветром ударило по лицу джигита. Юнус успел закрыть глаза. Когда открыл их, ничего не увидел,кроме густой завесы. Облако белой пыли слепило глаза, она лезла в нос, от нее першило в горле. Когда пыль осела, Юнус не без страха огляделся вокруг. Девушка исчезла. На полу валялась деревянная мерка для муки, стоявшая до того в стенной нише. Казначей глянул на свою одежду. Она только местами чернела, как склон горы, освобождающийся от талого снега.

— Мука, — облегченно вздохнув, произнес казначей вслух. — Ну подожди же, дочь шайтана, теперь ты от меня не уйдешь, — с раздражением говорил Юнус, отряхивая черкеску.

Он вышел на улицу. Нигде ни души. Пошел в сторону мечети. По дороге встретив одного из сотников, сказал:

— Али, передай Шамилю, что я немного задержусь в городе, приду поздно, пусть не беспокоится.

Предупредив таким образом начальство, казначей имама снова повернул к еврейскому магалу. Дверь в саклю была по-прежнему открыта, в комнате — никого. Юнус вошел, взял треножник, стоявший у очага, сел сбоку от двери, стал ждать.

Прошел час, другой, тишина, никто не появился. Смеркалось.

«Чего я здесь сижу, кого жду? Не дура же девка — вернется сюда, когда войска покинут Тарки. И на что она мне? Убивать ее не собираюсь, да и побить не побью», — рассуждал Юнус. И все же какая-то сила удерживала его в сакле.

Посидев еще немного, он хотел было уйти, но передумал и решил дождаться той минуты, когда муэдзин призовет к вечерней молитве. Полумрак, окутавший саклю, гнетуще действовал на него. Он встал, чтобы сесть у порога.

В это время до слуха казначея донесся звук медленных, осторожных шагов. Юнус притаился за дверью, подумал: «Она». Каково же было его разочарование, когда вместо копны кудрявых волос очаровательной еврейки он увидел белую бороду, свисавшую ниже пояса.

Казначей вышел из укрытия. Длиннобородый худой человек в темном бешмете, вздрогнув, спросил:

— Ты кто?

— Я гость. А ты кто? — в свою очередь спросил Юнус.

— Хозяин этого дома, — робко ответил старик.

— Как тебя зовут? — спросил Юнус.

— Мардахай. А тебя?

— Юнус.

— Ты зачем сюда пришел?

— В гости.

— К какому племени принадлежишь?

— Аварец.

Говорили они до этого по-кумыкски. Когда же неизвестный сообщил, что он аварец, Мардахай заговорил по-аварски. Языком этим он владел в совершенстве. Сын мелкого торговца-менялы, Мардахай с раннего детства объезжал базары близлежащих аварских селений.

Услышав родную речь из уст чужеземца, Юнус настроился на более мирный лад.

— Прости, пожалуйста, кунак, за бесцеремонное вторжение в дом в отсутствие хозяина.

— Аллах простит тебя, сын мой, — ответил Мардахай.

— С кем ты живешь в этой сакле?

— Один.

— Бедный человек, — разочарованно сказал Юнус. — Как же без жены, детей?

— Была у меня жена, и дети были, теперь одна дочь осталась, — вздохнув, сказал хозяин.

Юнусу этого и нужно было.

— А где она?

— Пусть душа твоя не знает огорчений, что тебе нужно от моей дочери?

— Ничего, я хочу знать, как ее зовут?

— Мазай, — недоуменно ответил старик.

— Где она? — повторил Юнус.

— Откуда могу знать, я вошел в дом после тебя.

— Тогда немедленно иди поищи ее в своем магале и приведи сюда.

— Душу пожертвую, скажи только, зачем понадобилась тебе она, не могу ли я заменить ее?

— Мне нужна только она, никто ее заменить не может.

— О боже! — взмолился Мардахай. — Что мы тебе сделали плохого или тому, кто тебя прислал? И где я буду искать ее? Прости, ради аллаха, если она чем-нибудь тебя обидела...

— Не прощу ни за что, твоя дочь унизила мое мужское достоинство, веди ее сюда немедленно, — сказал Юнус.

— Что ты хочешь с ней сделать?

— Отругаю.

— Я сам это сделаю вместо тебя и побью, если хочешь.

— Ты побьешь ее?

Юнус, окинув презрительным взглядом с ног до головы хилого, жалкого Мардахая, рассмеялся.

— Если не смог с ней справиться не последний из узденей Ашильты, навряд ли справишься ты, старик.

— Правду говоришь, кунак, разбойница она у меня, не знаю, в кого пошла, — сокрушенно покачав головой, сказал Мардахай.

— Можешь не сомневаться, отец, не в тебя пошла дочь.

— Ну хорошо, кунак, ты посиди, подожди тут, я пойду поищу ее.

— Не ходи, — преградил ему путь Юнус.

— Ты же сам говорил — иди.

— Я передумал.

— Не бойся, не убегу.

— Некогда мне ждать, тебя я забираю в плен, хорошая дочь найдет отца своего, следуй за мной, — приказал Юнус.

— Дорогой гость, я же не причинил обиды ни тебе, ни твоим близким. Ни я, ни мои предки с твоим племенем не воевали, посмотри на мою седую бороду, побойся владыки небес, за что обижаешь старика?

— Никто тебя обижать не будет, плен временный, идем. Ничего не понимая, опечаленный старик покорно последовал за мюридом.

Когда они проходили по улице, из-за ворот и окон домов послышались голоса:

— Эй, Мардахай, куда идешь?

— Бог знает, куда иду, — отвечал старик.

Юнус привел пленника в старую крепость, велел присматривать за ним.

Возвращаясь после вечерней молитвы из таркинской мечети, Юнус услышал шум голосов, доносившихся со стороны крепости, увидел огромную толпу мужчин и женщин, которые наперебой кричали, размахивая руками, у крепостных ворот.

— Что вам нужно? — спросил Юнус.

— Мы требуем отпустить нашего соплеменника Мардахая, которого увел какой-то горец.

— Среди вас есть близкие или родственники его? — спросил Юнус.

— Мы все являемся близкими и родственниками бедного Мардахая, человека смиренного и честного, — сказал раввин и добавил: — Если хотите, мы дадим за него выкуп.

— Выкуп один — его дочь. Если приведете ее, отпустим вашего Мардахая.

Тогда одна из пожилых евреек, выступив вперед, сказала:

— Брат мой, как мы можем привести ее, если она бежала быстрее ветра в сторону Дербента. Клянусь головой раввина, я сама видела. Пусть лопнут мои глаза, если вру.

— Тогда нам говорить не о чем, поворачивайте обратно по-доброму, — сказал Юнус.

Длиннобородые старики-евреи, постукивая палками о камни, пошли вниз. За ними, вопя, ударяя себя в грудь кулаками, последовали женщины.

Юнус постоял немного у ворот крепости. Когда толпа скрылась, он подошел к одному из костров, над которым висел медный казан. Казначей вспомнил, что с утра не ел. У огня вместе с товарищами сидел Шамиль.

— А, Юнус, пришел наконец... Мне передали, что ты задержишься, — сказал Шамиль.

— Да, побродил немного по аулу.

— Ты, говорят, взял в плен какого-то старого еврея?

— Взял, это человек, нужный мне.

— С кем ты скандалил за воротами?

— С евреями.

— Из-за чего?

— Из-за пленного.

— На что тебе нужен этот жалкий старец?

— Таких людей нужно иметь. Он сведущ в торговых делах, знает языки здешние и наших племен, о главной причине расскажу позже.

Ночью, когда все улеглись, Юнус, растянувшись рядом с Шамилем, рассказал ему обо всем, что случилось с ним в тот день в еврейском магале.

— Конечно, я бы не стал связываться со стариком, если бы эта дикая лань не влезла в мою душу с первого взгляда.

— Юнус, ты сошел с ума, что может быть у тебя общего со случайной встречной, иноверкой?

— Поверь, брат мой Шамиль, я сам думал об этом, думаю и теперь, но ничего не могу поделать. Если бы мне сейчас грозила смерть и у меня спросили, чего я хочу, без сомнения ответил бы — увидеть ее еще раз.

— Брось думать о ней, разве мало у нас в горах красивых девушек, любую выдадут за тебя, отпусти утром старика и забудь ее.

— Не смогу. Не осуждай меня, никогда со мной такого не случалось. Она необыкновенная, совсем не похожа на своих шумливых соплеменниц. Мазай не только прекрасна, но и смела.

— Ты же не можешь взять ее в жены...

— И не собираюсь.

— Тогда чего хочешь от ее отца?

— Сам не знаю, но не отпущу до тех пор, пока она не явится и не попросит меня.

Спал Юнус плохо. Поднялся рано, подошел к Мардахаю, который тоже не сомкнул глаз, просидев согбенно всю ночь.

— Как себя чувствуешь? — спросил его Юнус.

— Так, как желал бы моим врагам, — ответил старик.

— Ну что ж, тогда собирайся в дорогу, — сказал Юнус.

— Все мое при мне, только пользы от меня вам столько, сколько я имею от своей бороды.

— Ничего, из ее седого авторитета мы сможем извлечь то, что не смог извлечь ты, — ответил Юнус.

Дочь Мардахая так и не явилась.

На восходе солнца, перед выступлением отряда к русской крепости, Юнус усадил Мардахая на арбу, положил рядом хурджины, наполненные дарами зажиточных таркинцев, и под охраной вооруженных мюридов отправил в Чумескент.

Крепость Бурная была расположена на возвышенности. Одна сторона пологого возвышения круто спускалась к берегу Каспийского моря, другая не менее обрывистыми уступами была обращена к низине, отделяющей возвышенность от горной гряды, соединенной с Таркитау.

Две роты солдат, брошенных из Темир-Хан-Шуры на помощь гарнизону Бурной, успели укрыться за воротами крепости до подхода сил имама. Гази-Магомед, раскинув лагерь на расстоянии выстрела от укрепления, стал готовиться к штурму. Он разделил свое войско на четыре отряда, чтобы начать штурм одновременно с четырех сторон. Осажденные в крепости день и ночь следили со сторожевых башен за лагерем противника, который бездействовал в течение двух недель. На пятнадцатый день, в воскресенье, дозорные доложили начальнику гарнизона о движении горцев. Когда идущие во фронт приблизились к крепостному валу, с башен грянули пушки. Горцы темной волной отхлынули назад, потоптались на месте и вновь двинулись к воротам. Они карабкались по отвесным склонам, приближались с севера к массивным стенам, но каждый раз отступали после дружного ружейно-пушечного огня осажденных.

На третьи сутки, в ночь, имам решил пойти на хитрость. Он сконцентрировал силы у менее доступной, обрывистой западной стороны, чтобы нанести отсюда основной удар. Осажденные были спокойны за эту сторону. Под покровом темноты, отвлекая внимание, Гази-Магомед подошел к южным воротам укрепления и дал залп.

В ответ послышалась беспорядочная пушечная пальба.

Под этот шум смельчаки, подошедшие к западным стенам, становясь на плечи и спины товарищей, начали карабкаться вверх, тогда как группа лучших снайперов имама меткими выстрелами снимала тех, кто появлялся на стене и сторожевой башне.

Штурм удался. Подняв с помощью канатов остальных, мюриды со стены и через пушечные амбразуры ворвались во двор крепости. Возгласы «ла-илаха-иллала», раздавшиеся во дворе, вызвали панику среди солдат.

Замысел врага был разгадан слишком поздно. Осажденным приходилось отбивать отчаянные атаки штурмующих с трех сторон, в то время как в самой крепости уже шла жестокая схватка.

Но вдруг страшный гул, сильнее грома небесного, потряс основы цитадели. С клубами дыма, вспышками огня, градом камней полетели в воздух человеческие тела. Шарахнулись в разные стороны откинутые взрывной волной люди и кони. Оглушенные, неподвижно застыли друг перед другом противники. Страшная тишина воцарилась после громового раската, вырвавшегося словно из преисподней. Но мгновение жуткой тишины было нарушено душераздирающими криками раненых и громкими стонами придавленных рухнувшей стеной.

Сначала никто ничего не мог понять.

Только тогда, когда рассеялись черный дым и темные тучи пыли, глазам людей представилась страшная картина: западная стена вместе с башней оказались взорванными. Никто не знал, преднамеренно или случайно был брошен огонь в пороховой погреб, расположенный в этой части крепости.

Но бой продолжался. Мюриды теперь беспрепятственно валили во двор. Офицеры с семьями, солдаты и прочий люд заперлись в домах, казарме, лазарете. Они продолжали отстреливаться из окон, чердаков.

— Слава аллаху! Хоть ценой больших жертв, но все-таки крепость взята, — сказал Гази-Магомед.

Глянув на полуденное солнце, он вошел в шатер, расстелил молитвенный коврик, обратился лицом к востоку. Не успел окончить короткий дорожный ритуал молитвы, как услышал тревожные крики мюридов в своем стане.

Имам торопливо вышел. Здесь, на вершине холма, до слуха его донесся крик «ура».

Гази-Магомед вздрогнул, хотя крик этот он слышал впервые. Вздрогнул потому, что доносился он не из крепости, а со стороны дороги, ведущей к южным воротам, то есть из-за спины его войск.

Но имам не отступил сразу. Оставив небольшой отряд у ворот, он повернул своих мюридов лицом к врагам, поднимающимся на холм. Завязалась перестрелка, за которой последовал кинжально-штыковой бой. Видя, что кавалерия русских поскакала вниз, чтобы обойти левый фланг, имам стал отводить силы вправо — к западной стороне, для объединения с отрядом, сражающимся в крепости.

— Ура-а-а! — продолжали громко кричать солдаты, теснившие горцев с дороги, по-видимому желая воодушевить осажденных.

Наконец послышалось радостное ответное «ура» из крепости. Мюриды отступили.

Шамиль, командовавший вторым отрядом, брошенным к пробоине в стене, заметил отход основных сил и отвел отряд за крепостной вал. Двор был свободен. Артиллеристы бросились к орудиям. Один за другим последовали пушечные залпы. Кое-кто палил в воздух, оглашая горы победным салютом.

Но бой длился еще несколько часов. Имам Гази-Магомед не раз бросался в гущу схваток с обнаженной шашкой. И все-таки ему пришлось отступить к северо-западу.

Южные ворота крепости распахнулись. С возгласами: «Братцы! Родимые! Спасители!» — осажденные с распростертыми объятиями бросились навстречу пришедшим на помощь.

Это был карабудахкентский отряд генерала Каханова, явившийся к Бурной по приказу барона Розена после очередного доноса араканского кадия, раскрывшего планы Гази-Магомеда.

Потеряв около тысячи мюридов на холмах и под стенами вражеского укрепления у берега Каспия, Гази-Магомед двинул силы на север. В захудалых княжествах Эндери и Аксая имама ждал Ирази-бек — бывший хозяин кумыкского аула Казанище. Когда Гази-Магомед остановился в Тарках, ему поднесли письмо Ирази-бека.

«Почтенный шейх и уважаемый мюршид! Духовенство и старейшины кумыкских селений этой стороны ждут вашего прихода. Они обещают помочь нам изгнать гяуров из близлежащей крепости и всемерно стараться в деле утверждения шариата. Ни самого шамхала, ни его семьи в этих краях нет. Вероятно, он укрылся у гяуров — в Шуринской крепости».

Жители Эндери приняли шейха ярагского и Гази-Магомеда с радостью. Ирази-бек подготовил и организовал им пышную встречу.

Отдохнув несколько дней и пополнив свой отряд за счет кумыкской молодежи, мобилизованной Ирази-беком, имам направился к крепости Внезапная. Он осадил укрепление, но на штурм не решался. Проявляя чрезмерную осторожность после горького опыта под Бурной, имам решил взять Внезапную измором.

Отрезав осажденных от внешнего мира, он много раз отводил воду речушки, пробегающей мимо укрепления, изредка вел беспорядочную перестрелку с солдатами, которые отваживались на вылазки. Так просидел он около месяца и наконец вынужден был снять блокаду. Из крепости Грозной на выручку запертому в кольце окружения гарнизону пришел полк под командованием князя Бековича.

Переночевав во Внезапной, Бекович пошел по следам отступавшего в сторону Чечни Гази-Магомеда. Жители Эндери оказали русским сопротивление. Бекович прошелся по селению огнем артиллерии. Уцелевшие сакли предал огню. Немногим жителям удалось спастись в окрестных лесах. В схватке под Эндери пал Ирази-бек.

Гази-Магомед, передохнув в Аухе, углубился в чеченские леса, заманивая противника. Слишком поздно разгадал полковник Бекович коварный маневр врага. Когда он повернул солдат обратно, нехоженые тропы дремучей глухомани оказались перерезанными. Отряды пеших мюридов, обойдя русских с флангов, засели в чащобах. Жестокий бой завязался в лесу.

Бекович, не дав возможности противнику измотать его силы, форсированным движением пошел на прорыв. План удался. Полк вырвался из окружения, но с большими потерями: пока он дошел до Ауха, половина его состава была истреблена. Артиллерия, обоз со снаряжением и продовольствием остались в руках горцев.

Гази-Магомед с большими трофеями возвратился к стертому с земли аулу Эндери.

Разбитые части Бековича укрылись во Внезапной.

Имам не стал осаждать крепость. Он направился к Аксаю. Постояв там несколько дней, вновь вернулся в Аух. В старый чеченский аул стали сходиться добровольцы Нижней и Верхней Чечни. Они составили большой отдельный отряд, во главе которого были поставлены молодой ученый Ташов-Гаджи и чеченский мулла Уди.

Собравшись на совет, чеченские старейшины посоветовали Гази-Магомеду напасть на Кизляр. Имам согласился. Город был взят беспрепятственно. Истребив небольшой гарнизон, находившийся в городе, мюриды разорили его и с богатой добычей, которую поделили с союзниками, прибыли в Чумескент.

Прорыв через Кавказскую линию, удавшийся мятежным туземцам, стал известен императору Николаю I. Выразив недовольство, он приказал тщательно расследовать все обстоятельства и доложить ему.

Какой шаг предпримет пача Арасея против восставших народов Чечни и Дагестана?

Возвратившись в свое урочище, имам поехал в аул Казанище, на родину Ирази-бека, и там, на дорогге у въезда в селение, поставил сын-таш — надгробие, которое ставится в знак памяти воину, павшему на чужбине.

В лесу, принадлежащем шамхалу тарковскому, в нескольких верстах от Казанища, Гази-Магомед начал строить укрепление агач-кала. Руководил строительными работами Шамиль и молодой каменщик Ахвердиль-Магома, сын армянина Ахвердяна, бежавшего когда-то в Аварию от преследования персов. Приняв ислам, Ахвердян женился на аварке и навсегда поселился в горах. Ахвердиль-Магома приобрел большие познания в строительном деле от своего отца. Он хорошо разбирался в породах камней, в растворах, скрепляющих камни. Кроме того, молодой мастер считался отличным наездником и метким стрелком. Это было главным для имама, ибо всякий мастеровой, ученый, лекарь, писарь, как считал он, — сначала воин.

Казначей имама — ашильтинский Юнус — никак не мог забыть девушку из еврейского магала в Тарках. Где бы он ни был, даже в самые тяжелые минуты походной жизни, образ красавицы еврейки преследовал его.

Шамиль подшучивал над ним:

— Юнус, ты убежден, что это была дочь Мардахая, может быть, жена домового приворожила тебя в сакле менялы?

— Все может быть, — отвечал казначей. — Но кто бы она ни была, я готов за одну ночь, проведенную с ней, отдать полжизни.

— О легкомысленный соловей, слишком дешево ты ценишь свою жизнь — ради минутного чувства похоти готов пойти на связь с нечистой силой, — смеясь говорил Шамиль.

— Это не похоть, а любовь, ты знаешь, что такое любовь? — возражал Юнус.

— Ерунда, и это чувство должно контролироваться и сдерживаться здравым разумом.

— А если я схожу с ума, если мои чувства не подчиняются рассудку?

— Тогда люби, никто тебе не мешает. Юнус тяжело вздыхал.

Возвратившись в Чумескент, он сразу разыскал Мардахая. Бедный пленник лежал на лохмотьях в маленькой глинобитной хижине. Он не ответил на приветствие казначея и даже не повернулся в его сторону.

— Послушай, ты жив или нет? — спросил Юнус.

— Наполовину жив, наполовину мертв, — ответил Мардахай.

— Тогда обрати в мою сторону живую половину своей физиономии, — с раздражением сказал казначей.

Пленник нехотя поднял голову, повернулся к своему господину.

— Тебя кто-нибудь здесь обидел?

— Кроме Юнуса, никто, — ответил старик.

— Чем? — спросил казначей.

— Ты думаешь, обида заключается только в слове или ударе кинжала... Посмотрел бы я на тебя, окажись ты на моем месте. — По щекам старика покатились слезы.

Юнусу стало жаль Мардахая. «На самом деле, — подумал он, — ведь ничего худого не сделал мне этот несчастный старик. При чем он, если его дочь нанесла мне оскорбление, я бы с удовольствием перенес бы такое же оскорбление еще раз». Он чуть было не высказал вслух своего желания.

— Послушай, старик, не убивай себя тоской и переживаниями, я освобожу тебя, только попозже, а сейчас ты мне очень нужен.

— Тогда скажи, пожалуйста, зачем я тебе нужен?

— Я полюбил Мазай, — прямо сказал Юнус.

— Вах! При чем ее отец? — с удивлением спросил Мардахай. — Насколько я знаю, влюбленные джигиты умыкают красавиц, а не дряхлых стариков отцов.

— Она не попалась мне в руки, иначе не избежать бы ей этой участи, — ответил Юнус.

— И слава богу, что не попалась, со мной можешь делать что хочешь, мне терять нечего, я свое отжил, — сказал Мардахай.

— Послушай, белобородый, давай не будем ссориться, говорят, худой мир лучше доброй ссоры, помоги мне повидаться с твоей дочерью.

— Хорошенькое дело — сидя под охраной в дремучем лесу, я должен тебе помочь увидеть мою дочь, которая находится на другом конце света.

— Выходит, мне надо отпустить тебя для этого?

— А как же иначе! — воскликнул пленник.

— Как иначе — не знаю, но тебя пока не освобожу, примирись с этим.

— Да я же умру от тоски по базару.

— Базар мы устроим здесь, вместе с русскими, потерпи.

— Мне нужно какое-нибудь занятие.

— Работы сколько угодно, будешь носить камни, мешать глину, рубить лес.

— Я слишком стар и немощен для этого.

— Тогда мы сделаем тебя охранником, будешь стеречь казну имама.

— Меня охранником казны имама? Да я в жизни оружия в руках не держал.

— И не нужно держать, твоя роль как охраняющего казну — байтул-мала — будет заключаться в том, что днем будешь сидеть возле сундука, а ночью спать на нем, тем более в этом теперь есть необходимость — испортился замок.

— Ни за что не соглашусь! Какой из меня охранник? Я трус. Если меня кто-нибудь начнет стягивать с сундука за ноги, я не пикну, пусть хоть все заберут.

— Удивляюсь, как могла от такого труса родиться такая смелая дочь.

— Я сам об этом не раз думал, глядя на Мазай... Весь наш магал боялся ее. Моя орлица двух сыновей заменяла мне. Вай! Вай! Что теперь с ней станет в чужом городе?

— Ничего, не пропадет, — утешал его Юнус.

— Конечно, не пропадет, это же не золотая монета, будет жить у моей сестры. Гульбахор весь дербентский базар в руках держит, она не обидит сироту и другим в обиду не даст.

— Послушай, Мардахай, объясни мне, в какой части города, в каком доме живет твоя сестра?

— Ты что, собираешься туда ехать? — с тревогой спросил старик.

— Специально в гости не поеду, а вот если нашим войскам удастся проникнуть в город, могу зайти, передать от тебя привет сестре и дочери.

— Зачем тебе трудиться, искать дом моей сестры, возьми лучше меня с собой, мы погостим вместе у Гульбахор или у младшей, Сарры.

— Таких, как ты, в поход не берут, на коне не удержишься, если конь поскачет. На осле с тобой не доедешь за год. Я лучше отправлю тебя в Ашильту, к родителям, там тебе будет спокойнее.

— О мой бог! За что сыплешь на голову такие наказания! — взвыл старик и добавил: —Уж лучше оставь меня в этом лесу.

— Боюсь, сбежишь.

— С таким же успехом я могу убежать из Ашильты.

— Там догонят, расстояние до Шуры большое, а здесь рукой подать. Наверное, есть у тебя кунаки в Шуре?

— Как не быть, город торговый.

— Ну вот, сам сознаешься, тем более надо увезти тебя подальше от городов.

— Отправляй хоть на тот свет, воля твоя, — согласился Мардахай, безнадежно махнув рукой...

Юнус говорил о предстоящем походе на Дербент неспроста.

На последнем военном совете, состоявшемся в Чумескенте, имам обещал Гамзат-беку после возвращения из Эндери и Аксая двинуть свой отряд на Дербент, чтобы отвлечь внимание Аслан-бека кюри-казикумухского от Джар и Белокан. Перед походом на Дербент свою часть добычи, доставшуюся от набега на Кизляр, мюриды отправили в горы. И Юнус отослал вьюк родителям в Ашильту вместе с Мардахаем.

Через владения мехтулинского хана и земли даргинских обществ привел имам своих воинов к белокаменному Дербенту. У высот, где берет начало мощная северная стена древнего городища, он раскинул лагерь. Его лазутчикам удалось проникнуть за стену. Днем они укрылись в развалинах цитадели Нарын-Кала, ночью вышли, спустились в узкие кварталы верхнего Дербента, где в жалких глинобитных хижинах ютились иранлы — персы, переселенные сюда каким-то воинственным царем древнего Ирана.

Перепуганные внезапным появлением горцев жители квартала твердили одно:

— Мы ничего не можем сообщить, потому что не знаем, что творится ниже наших домов.

— У кого можно узнать? — спросил один из разведчиков. У старосты магала, — ответил один из жителей и любезно согласился указать дом старосты.

Абас, голова персидского магала, высокий смуглолицый старик, выслушав лазутчиков, сказал:

У нас найдутся люди, которые введут в город силы вашего имама, минуя северные и южные ворота, но что это вам даст? Та часть города, где расположен многочисленный гарнизон гяуров, зорко охраняется. Множество огромных орудий, стреляющих железными мячами, обращено в три стороны — на север, юг и на горную гряду. Даже на воде стоят их плавучие домики под парусами... Не ходите в город. Я такой же, как и вы, раб аллаха и не хочу, чтоб кровь мусульман проливалась зря.

Разведчики вернулись в свой стан, передали слова старого перса имаму.

Восемь дней простоял Гази-Магомед с войском под северной стеной Дербента. На девятый повернул в сторону Табасарана.

Не жалели табасаранцы ни баранов, ни быков для дорогих гостей.

Знаток шариата мулла Хан-Магомед был назначен главным кадием Табасаранского вилаета.

Осенью, перед началом дождей, набив мешки и хурджины орехами, собранными в табасаранских лесах, имам вернулся со своими мюридами в Чумескент и здесь распустил воинов по домам.

Сам остался на зиму в Гимрах. До наступления холодов в доме Гази-Магомеда сыграли свадьбу. Невесту молодому имаму привезли, как и Шамилю, из Унцукуля. Это была дочь шейха ярагского.

Юнус, вернувшись в Ашильту, нашел своего пленника в тоске и печали. Вечером наедине мать сказала сыну:

— Кого ты прислал нам и для чего, сынок? Не только работать, он даже поесть как следует не может. Другие стараются взять невольников помоложе да посильнее, чтобы в хозяйстве помогали, а с него что толку, сидит целый день нахохлившись, как старый ворон, слова не скажет, а я кормить его должна. Лучше иметь хорошую собаку, чем такого раба, она хоть лаять будет.

— Мама, ты же у меня добрая, зачем оцениваешь человека дешевле собаки, к тому же седобородого старца? Мардахай человек деловой, хороший скупщик и меняла, больше того — он охранник имамовской казны.

— Он охранник казны? Ах, Юнус, избаловала я тебя, все подшучиваешь над старой матерью.

— Я говорю вполне серьезно, нам-то ведь особые охранники не требуются, просто нужен глаз для своих. В доме нашем его будем считать кунаком, а не пленником, учти, он мне очень нужен.

— Хорошо, пусть будет так, как ты сказал. Я готова исполнить все твои желания, один ты у нас... Уйдешь из дома, дом и душа пустеют, возвращаешься — и двор и грудь полнятся радостью, а если бы жена была у тебя да детки, легче было бы нам, старикам.

— Ты хочешь женить меня?

— Пора, сынок, многие в твоем возрасте женаты.

— Невесту еще не подыскал.

— Боже мой, ты же бываешь на свадьбах в своем селе, в соседних аулах, неужели нет такой, которая остановила бы на себе твой глаз?

— Есть такая, только она живет в приморском крае.

— Кумычка?

— Нет, еврейка.

— Боже избавь. Ты что, сынок, в своем уме? Отец ни за что не даст согласия.

— А если она примет ислам?

— Все равно, не нужна нам чужая. Умные люди не на девушку смотрят, а на родителей ее. Большой, богатый род жены становится опорой мужа.

— Я полюбил еврейку, другую не хочу.

— Послушай меня, присмотрись, сравни...

— Смотрел, сравнивал, нет лучше Мазай.

— Теперь мне кое-что становится понятным. Скажи, эта девка случайно не дочь Мардахая?

— Ты не ошиблась, мама.

— О боже! Она, наверное, приворожила тебя, сын мой, я приведу гадалку и ничего не пожалею для того, чтобы освободить тебя от чар нечестивицы.

— Мама, если ты любишь меня, сделай так, чтобы твоя гадалка приворожила Мазай ко мне. Она не любит меня и, наверное, ни за что не согласится выйти за меня замуж. Она убежала от меня из Тарков в Дербент. Потому я был вынужден взять в плен ее отца, в надежде, что она придет за ним.

— Не хочет выходить за тебя? — спросила Залму.

— Да.

— Ах негодница, презренная! Она должна была считать за счастье быть твоей рабой, мыть ноги твои. Убежала от лучшего ашильтинского узденя! Не отпускай Мардахая, пусть придет, опустится к твоим стопам, умоляет.

— Не придет она, потому что не знает, где находится ее отец, а если бы и знала, все равно не решилась бы, смелая она, а значит, и гордая.

— Так что же, выходит, мне надо ехать к ней, унижаться? Или отцу? Никто не поедет, я попробую сделать иначе.

Самолюбие Залму было задето. Она не представляла себе родителей или девушку в горах, которые отказали бы ее непревзойденному по красоте и уму Юнусу. Он единственный наследник состоятельного Мугада, и вдруг какая-то еврейка убежала от него!

Нет, теперь она будет всячески помогать сыну заполучить девку, женит его на ней, а потом покажет силу свекрови.

«Я превращу ее в служанку после свадьбы, а через некоторое время женю Юнуса на достойной узденке», — говорила она себе.

С того дня гордая и хитрая Залму стала всячески обхаживать Мардахая. Она вместе с сыном уговаривала его принять мусульманство.

— Послушайте, вы отняли у меня волю, дом, дочь, родственников и все, чем я жил. Теперь хотите вырвать из души последнее, ну что ж, отнимайте, вырывайте вместе с сердцем! — Бедный Мардахай, говоря эти слова, плакал навзрыд.

Чем больше упорствовал старик, тем настойчивее был Юнус. Любовь с первого взгляда переродилась в нем в неусыпную, мучительную страсть. Жизнерадостный, веселый по натуре, он стал задумчивым, безразличным к окружающему.

Залму обо всем рассказала мужу. Мугад вначале воспротивился, потом махнул рукой. Жена напугала его рассказами о безответной любви, которая высушивает человека и приводит после кровохарканья к гибели.

Обеспокоенный, отец сам принялся уговаривать Мардахая.

— Послушай, друг, зачем упорствуешь? — говорил Мугад. — В наших религиях много общего: вы делаете обрезание — мы делаем обрезание, вы не едите свинину — мы не едим свинину, вы однобожники — мы однобожники. Ваш бог на небесах — наш бог на небесах. Вы утверждаете, что он един, — мы утверждаем, что он един. Вы называете его «худа» — мы называем «аллах». Ваши синагоги не имеют на стенах никаких изображений, и наши мечети не имеют их. Какая тебе разница? От перемены названия бог не изменится...

— А почему тогда ты не принимаешь еврейскую веру? — спросил Мардахай.

— Если бы я оказался в таком положении, как ты, для пользы дела и общего блага принял бы вашу религию. Другое дело — если бы тебя заставляли принимать веру многобожников, поклоняться разрисованным доскам, а тут и так и сяк ты молишься, обращая взоры к небу.

— Хорошо, я приму ислам, что вы тогда будете со мной делать дальше?

— Сделаем тебя своим родственником.

— Каким образом?

— Ты дашь нам клятву верности на Коране, тогда мы отпустим тебя вниз с вьюками кожи, бурок. Ты все это распродашь в городе, купишь соли, сахару, керосина, селитры для пороха, бязи и вернешься назад вместе со своей дочерью. Я по шариату узаконю брак детей, и пусть они живут на радость нам.

— Дай подумать мне несколько дней, — сказал Мардахай.

— Думай, кунак, хоть целый месяц, до весны далеко, до той поры с гор не тронешься.

Через день Мардахай в присутствии всех сказал:

— Я все время наблюдал за каждым из вас и наконец решил, что вы люди хорошие. Ваш дом не беднее других, пользуется почетом и уважением. Соглашаюсь перейти в вашу религию, даю слово быть верным, торговлей умножу ваши богатства, но вы тоже поклянитесь, что не будете обижать мою единственную дочь и сделаете ее законной женой сына.

Мугад принял условия.

Гамзат-бек с четырехтысячным отрядом в сопровождении бело-канского шейха Шабана прибыл в Джары. Джарский мулла Цетов встретил их с распростертыми объятиями. Население Джаро-Белоканской области примкнуло к посланцу мятежного имама, согласилось утвердить шариат.

По примеру своего отца Алискендер-бека Гамзат решил сделать набег на богатые селения Гуржистана. С умноженным войском в сопровождении двух советников — шейха Шабана и Цетов-муллы — он поднялся на вершины, граничащие с Кахетией, и, спустившись оттуда в Алазанскую долину, подошел к грузинскому селению Кахети.

По Алазани проходила граница между Грузией и Дагестаном.

У четырех переправ через Алазань — Муганлинской, Урдо, Ковалевской и Перкайской —стояла охрана из небольших отрядов пешей и конной грузинской милиции и народного ополчения. Недалеко от переправ в двух крепостях — Карагач и Царские Колодцы — постоянно квартировали русские гарнизоны.

Пограничники, охранявшие переправы, в случае появления мятежников обязаны были срочно донести начальникам этих укреплений.

Приблизясь к Кахети, головной отряд Гамзат-бека заметил на склоне холма солдат-фуражиров. Жаждущие боя мюриды пустили на них коней во весь опор. Но неожиданно наперерез горцам из близлежащего ущелья выскочили всадники грузинской милиции и кавалеристы гарнизона.

Сделав несколько выстрелов по конникам, отряд мюридов повернул обратно.

— Значит, они готовы встретить нас, — сказал Гамзат, выслушав Кебед-Магому телетлинского, сотника головного отряда. — Располагайте своих людей на этой возвышенности, — приказал он тысячным.

Возвышенность находилась напротив Кахети.

— Мулла-Саид, — сказал Гамзат, обратившись к ихалинскому ученому, — отбери пять сотен лучших молодцов, переправься через реку вброд, бери село, пока не подоспели урусы.

Выбрав брод помельче, ихалинский мулла вывел отряд на противоположный берег и галопом пустил коня к селению. Горцы ворвались в верхнюю часть селения, но дальше продвинуться не смогли. Их встретил дружным ружейным огнем отряд кварельской милиции, соединившийся с частью солдат Карагача, прибывшей на помощь. Они не только остановили мюридов муллы Сайда, но и выбили их из верхней окраины.

Тогда Гамзат-бек, собрав военный совет, сказал:

— Мы разделим своих аскеров на три отряда. Один вместе со мной останется здесь. Мы займем уступы вон той скалы, — показал он пальцем. — Второй отряд, по дороге из Кахети к Закатальской крепости, поведет шейх Шабан. Третий вновь пойдет на Кахети. Мой отряд сможет обстреливать и кахетцев и закатальский гарнизон, в случае отступления и преследования воинов Шабана.

Утром, перед тем как выступить Шабану, на дороге к Закатальской крепости появился отряд карабинеров с двумя легкими пушками. Три сотни конной милиции с пешим ополчением показались на верхней окраине Кахети.

Отряд Гамзата, занявший уступы скалы, открыл огонь по обоим флангам. По милиционерам и ополчению ударили мюриды муллы Саида, укрывшиеся внизу, в кустарнике. Они оттеснили милиционеров к глубокой балке. Загнанные в тупик, те были бы уничтожены, если бы отряд закатальских карабинеров не бросился на выручку.

Шейх Шабан поспешил к закатальскому укреплению. Он осадил его, но взять не смог, несмотря на неоднократные атаки, из-за сильного встречного пушечного огня.

Время было потеряно. Из Тифлиса подошли регулярные войска и сотни конной милиции.

Шейх Шабан отступил к селению Закаталы. Не лучше оказались дела у Гамзат-бека и муллы Саида. Под натиском превосходящих сил они вынуждены были начать отход к закатальской дороге. Решив поживиться хотя бы в одной крепости, Гамзат-бек повел свой отряд на Закаталы, откуда, выручив гарнизон, только что отошли два батальона пехоты и несколько сотен конной милиции.

Неожиданно напав ночью, Гамзат-бек взял Закаталы, уничтожил роту солдат. Узнав о несчастье, постигшем часть закатальского гарнизона, командующий линией по приказу наместника бросил к крепости значительные силы.

Мюриды Гамзата, да и сам он, не умели стрелять из пушек и в крепости оставаться боялись.

— Начнем бой на открытой местности, — сказал Гамзат-бек, узнав о движении противника. Он укрепил подступы к крепости. В расположенном рядом селении занял позицию шейх Шабан.

Русские, остановившись на расстоянии пушечного выстрела от позиций мюридов, пустили в ход артиллерию. После артподготовки разделились на три отряда. Основные силы атаковали в центре, кавалерия — с флангов.

В свою очередь Гамзат-бек пошел в контрнаступление, отправив отряд Цетов-муллы на помощь левофланговым.

Однако ведущие силы Гамзата после короткой рукопашной схватки были оттеснены и загнаны в крепость. Правофланговые, узнав об этом, обошли крепость сзади и вместе с левофланговыми и отрядом Цетов-муллы у селения соединились с мюридами шейха Шабана.

Осадив крепость, русские окружили аул с двух сторон. На помощь шейху Шабану и Цетов-мулле пришли вооруженные жители во главе с сельским старостой, поставленным Гамзат-беком еще до выступления на Алазане.

Селение было окружено со всех сторон. После полудня солдатам удалось прорвать оборону горцев в верхней части. Но двинуться дальше вниз они не смогли. Мощной преградой стал на их пути дом старосты Муртазали, обнесенный земляным валом и каменным забором с бойницами. В нем засели шейх Шабан с хозяином и лучшими стрелками. Цетов-мулла защищал нижнюю часть селения, изо всех сил стараясь удержаться до наступления темноты.

Вечером, как только бой утих, старики, женщины, дети потянулись с пожитками к дому Муртазали. Под покровом глубокой ночи бесшумно прорвали оборону смельчаки Закаталы. К их счастью, пошел сильный дождь. Люди обмотали пучками соломы и тряпок копыта коней, коров. Под раскаты грома, шум дождя и водных потоков люди торопились покинуть селение до утра, зная, что никому не будет пощады. На рассвете они достигли перевала, через который шла дорога к селению Мухохи. Но здесь их встретил огнем отряд егерей. Под проливным дождем завязался рукопашный бой. Егеря были отброшены вниз. Под прикрытием огня мюридов вновь потянулись вьючные кони, скрипучие арбы с детьми и пожитками.

Не лучше обстояли дела и в Закатальской крепости.

Солдаты-штурмовики к вечеру взяли одну из основных башен. Гибель осажденных горцев казалась неизбежной. Но когда в сумраке серого рассвета под проливным дождем солдаты от опустевшего селения бросились к крепости, ворвались в ворота, вышибленные тараном, они не нашли в крепости ни живых, ни мертвых мюридов.

Гамзат-бек знал, что ни одна крепость в горах не строилась без подземного хода. Он нашел этот спасительный путь и, как только наступила темнота, начал выводить из крепости своих воинов, посылая хвалу всевышнеллу за избавление от мучительной смерти или позорного плена.

В небольшом ауле Джарского вилаета он нагнал сподвижников. Здесь они провели остаток ночи и день.

Наутро Гамзат с отрядом спустился в Мухохское ущелье. Он обошел селения Мухох, Сапунжи, Чардахлы. На лесистой возвышенности, между аулами Мухох и Талы, поставил пикет. Молодых мужчин этих селений, вооружив, присоединил к себе.

Эти селения были подвластны царскому генералу — элисуйскому султану Даниель-беку. В то время султан находился в Джанкенте. Гамрат послал ему письмо со старейшинами Талы и Мухохи. В нем было сказано:

«Это послание элисуйскому султану Даниель-беку от верного сподвижника, почтенного мюршида Гази-Магомеда, раба божьего Гамзат-бека.

Нет силы и мощи, кроме как при посредстве аллаха высокого и великого.

Хвала творцу, который предпочитает сражающихся за веру — неучаствующим и отмечает воинов ислама великим вознаграждением.

Эй, вы, — мусульмане! Не время ли прекратить связь с неверными? Если подчинитесь и будете делать, что требует имам и шариат, то добро и зло, имеющиеся между нами, будут уравновешены. А если пойдете против нас, карающая рука всевышнего опустится на ваши головы.

Мы объявили газават, думайте и решайте!»

Даниель-бек, несмотря на приказ командующего лезгинской линией выступить, получив письмо от Гамзат-бека, стал медлить. Он удержал при себе в Джанкенте пять сотен грузинской конной милиции, посланной ему в помощь.

Иначе вел себя кюра-казикумухский хан Аслан-бек. С казикумухским и кюринским ополчением он явился в Джары и начал чинить расправу над возмущенным населением. Сотни мужчин увел в плен, угнал скот джарцев, сжег дома.

Старшего сына Магомед-хана во главе тысячного отряда Аслан-бек отправил в Элису — на помощь Даниель-султану. Второй сын, Нуцал, должен был прийти с подкреплением из Кази-Кумуха, чтобы ударить по тылам Гамзат-бека.

По приказу главнокомандующего из Сигнахи и других уездов Грузии была направлена в район военных действий милиция во главе с князем генерал-майором Александром Чавчавадзе. Она раскинула лагерь в Мухохском ущелье.

Положение создалось тревожное и опасное. Над мюридами нависла угроза полного уничтожения.

Гамзат-бек занял позицию на неприступных лесистых высотах, с удобным отходом в глубь гор на случай поражения.

Мухохские повстанцы, воспользовавшись темнотой, отвели русло реки, которая проходила мимо лагеря противника. Но милиционеры Чавчавадзе, ожидавшие подхода регулярных частей, исправили русло.

Когда прибыло подкрепление, артиллеристы начали пушечными ядрами выбивать горцев с ведущих позиций. После двух дней артобстрела Гамзат-бек вынужден был подняться вверх по лесистой балке, оставив Цетов-муллу прикрывать отход.

В это время к Талы подошел Аслан-бек. Жители выразили покорность и выдали ему вместе с Цетов-муллой двадцать мюридов, которые не успели уйти.

Князь Чавчавадзе с батальоном гренадеров решил преследовать Гамзат-бека обходным путем. Он пошел на Катехи и Мацехи. Жители этих сел выразили покорность. В Алмало гренадерам пришлось столкнуться с мятежным населением. Они разорили селение, угнали скот, жителей пленили.

Гамзат-бек, избегая встречи с противником, избирая трудные, но наикратчайшие пути, отходил — дальше и дальше от зоны военных действий. Однако не думал униматься. Он направился в Чартаны, возле которого русскими было построено укрепление Чар.

На подступах к Чартаны его отряд был встречен ружейным огнем. Гарнизонному батальону не удалось отразить натиск мюридов. С большими потерями солдаты вынуждены были отойти и укрыться в крепости. Гамзат обложил ее, но не предпринимал никаких действий. Может, из-за того, что стал бояться крайних мер, или потому, что жители Чартаны отказались ему помочь?

Гамзат-бек окончательно пал духом. Его лазутчики донесли, что пути, ведущие к Дагестану сверху, отрезаны Аслан-беком, да и вниз возвращаться нельзя, поскольку в сторону Чар движется большой отряд русских и грузин. Посоветовавшись с шейхом Шабаном, Гамзат-бек решил сдаться русским. Они отправили парламентеров к коменданту крепости.

Комендант согласился принять командующих отрядами горцев.

— Мы решили сдаться вам без боя, надеюсь, ваши начальники учтут наше благоразумие, — сказал Гамзат-бек.

— Может быть, — ответил удивленный комендант, — а пока я должен взять вас под стражу.

Мюриды, возмущенные поведением своих предводителей, отошли от крепости. На предложение коменданта сложить оружие сотник Кебед-Магома телетлинский ответил:

— Складывают оружие добровольно трусы, а мы были и останемся до конца воинами ислама. Если воспрепятствуете нашему уходу в места, где мы жили, драка продолжится, пощады не дадим и себе не попросим.

— Тогда уходите, — сказал комендант.

Молодой ученый-богослов Кебед-Магома распустил войско, сказав:

— Добирайтесь до дому кто как может. Да хранит вас аллах!


Глава третья

— Двести бараньих шкур, десять андийских бурок, не говоря о другом. Смотри, Мардахай, чтоб все было по-честному, — говорил Мугад, собирая новоиспеченного мусульманина в дорогу.

— Не беспокойся, брат, я хоть и мелкий торговец, но не жулик. Лучшие люди таркинского и дербентского базаров знали, что Мардахай слов на ветер не бросает. Клятву, данную на Коране, не нарушу, все сделаю так, как договорились.

Пять ишаков навьючили тюками, шестого дали Мардахаю вместо коня, для верховой езды. Уселся он на осла, повесил переметные сумы с харчами, приготовленными Залму, на плечо и тронулся в путь.

Молча посмеивались ашильтинцы над старым Мугадом, доверившим торгашу-еврею помимо прочего добра шесть ишаков — целое состояние.

— Ну, бог помощь! Счастливой дороги, — сказал Мугад, прощаясь.

Юнус проводил Мардахая далеко за аул. У поворота дороги остановился, пожал руку, говоря:

— Предупреждаю, не обмани. Сейчас начало весны, к концу лета ты должен сделать все дела и вернуться с дочерью. Если за клятвенными словами и обещаниями затаил ложь, несдобровать тебе, не смотри на мою доброту и веселость. Когда моей душой овладевает гнев, я могу быть беспощадным, особенно в мщении за обман. Клянусь аллахом, в случае чего брошу все и найду тебя даже в преисподней. И не только тебя, но и тех, кто попадется из твоего рода, уничтожу, не потому, что мне жалко этих ишаков или вонючих шкур, а потому, что из-за тебя нас засмеют ашильтинцы.

— Юнус, не порти мне настроение угрозами и себя не терзай сомнениями, поверь, если даже мне суждено будет умереть там, я попрошу доставить труп мой в Ашильту.

Вернувшись домой, Юнус застал мать встревоженной.

— Что с тобой? — спросил он. — Может, беспокоишься, что доверили столько добра Мардахаю?

— Нет, сынок, — ответила Залму, — я бы пожертвовала вдвое больше ради того, чтобы ты остался дома.

— Но я ведь никуда не собираюсь...

— И слава богу, но в твое отсутствие приезжал гонец от Гази-Магомеда, сказал, чтобы ты немедленно ехал к месту сбора.

— Тогда надо собирать хурджины в дорогу. Залму заплакала.

— У других по трое дома сидят, а моего единственного не оставляют в покое, душа изнывает, глаза на свет не глядят, когда ты уходишь в поход.

— Неужели, мама, тебе не было бы стыдно перед людьми, если б я, здоровый молодой мужчина, сидел на очаре, строгал палочки, тогда как мои сверстники прославляются в боях за веру?

— Ах, сынок, виновата ли я, что аллах создал мое сердце таким мягким по отношению к тебе? Есть женщины, у которых не выдавишь слезы, когда они провожают своих сыновей, а я слабая, как ни стараюсь, не могу удержаться. Тоска ложится камнем на сердце, все думаю, где ты находишься, на чем склоняешь голову в ночной мгле, и кусок застревает в горле, когда ем, думаю, не голоден ли ты, не настигла ли тебя вражеская пуля, не дай бог. Ой, беда, да и только!

Залму, глянув на сына любящими материнскими глазами, повторила:

— Я готова отказаться от всех благ земных, все грехи на душу взять, лишь бы ты был рядом.

— Успокойся, с твоим сыном ничего не случится. Молись за меня, аллах услышит твою молитву и отведет вражеский удар, а если что-нибудь случится, не плачь, наоборот, радуйся, зная, что душа сына отправилась в рай.

— Ах, сынок, я бы хотела, чтобы ты сначала познал блаженство земное и меня порадовал.

— Порадую, мама, обязательно порадую, не убивайся, бери пример с отца. Когда я выезжаю из дому, он держится так, будто провожает меня на свадьбу.

— Отец... Он под сердцем тебя не носил, грудью не кормил, самое главное для него — честь папахи, а для меня ты.

— На то он уздень. Сам не раз участвовал в походах, и сын должен стараться не осрамить такого отца.

— Конь готов, — сказал Мугад, заходя в саклю.

— Ах, боже мой, как ты торопишься выпроводить поскорее сына, когда только успел привести и оседлать. — посетовала Залму на мужа.

— Мой сын не простой мюрид, а казначей имама, по его зову он должен являться первым, — с гордостью ответил Мугад.

Сотни две ашильтинской молодежи на отличных скакунах, вооруженные до зубов, под возгласы добрых пожеланий односельчан выехали из селения.


Сыро и, как всегда, сумрачно было в глубоких балках чумескентского урочища. Полумрак царил и в укрепленных саклях-норах, на площадках скал и среди густых зарослей, покрывающих склоны. Рассеянные струйки дымов голубым туманом поднимались над ярко-зелеными кронами лиственниц.

По всем тропам, ведущим вниз от Чумескента, разбрелись лазутчики имама. Принесший первое известие разведчик сообщил Гази-Магомеду:

— После нашего ухода на зимовку агачкалинское укрепление заняли люди шамхала тарковского и Ахмед-хана мехтулинского. Сейчас крепость занимают русские солдаты, их не больше ста человек.

Гази-Магомед велел позвать своего помощника по снабжению и строительству. Когда он явился, имам сказал:

— Шамиль, под твоим наблюдением строилась Агач-Кала, ее нужно очистить от гяуров. Возьми сотен пять людей, выгони солдат и оставайся там, пока не позову.

Гарнизон Агач-Калы, состоявший из роты солдат, узнав о подходе многочисленного отряда горцев, поспешно покинул укрепление, спустился в Казанище, где присоединился к ополчению шамхала тарковского и хана мехтулинского.

Шамиль беспрепятственно вошел в свободную крепость.

Через несколько дней лазутчики доложили ему о том, что к Агач-Кале идет легко вооруженный отряд русских и отступники во главе с ханом и шамхалом.

Шамиль решил встретиться с врагами в лесу. Ранним солнечным весенним утром он вывел своих мюридов из крепости, оставив в ней полсотни людей. Спустившись вниз на версту от укрепления, он разделил силы на два отряда. Во главе одного стал сам, второй поручил известному каменщику Ахвердиль-Магоме. Отряды заняли позиции по обе стороны лесистой дороги.

Шамхал и хан мехтулинский, не подозревая ничего, вели ополченцев и солдат, не сомневаясь в том, что мюриды заперлись в крепости. Когда же по ним с близкого расстояния из лесу дали залп, они, оставив раненых и убитых, поспешно попятились назад, боясь попасть в ловушку.

Два батальона русских солдат расположились на холме. Установив орудие на вершине, артиллеристы стали обстреливать лес справа и слева от дороги. Целый день они зря расходовали снаряды.

Не зная численности мюридов, боясь быть окруженными ночью, русские и ополченцы отошли.

Шамиль вернулся в крепость, где его ждал Амир-хан чиркеевский. Он привез распоряжение Гази-Магомеда. Шамиль должен был оставить отряд и крепость Агач-Калу Амир-хану, а сам спешно явиться в Чумескент.

Урочище было наводнено мюридами. Когда Шамиль предстал перед имамом, тот сказал:

— Мой верный помощник и друг! Светлейший шейх сказал, что ты был прав, выступая на военном совете против походов в отдаленные вилаеты. Мы не вняли голосу самого молодого из собравшихся на меджлис и потеряли половину четырехтысячного войска с предводителями и советниками. Тебе известно, что Гамзат-бек и шейх Шабан из крепости Чар под усиленной охраной были доставлены в Тифлис и там содержались под стражей. Человек, привезший последние известия из Гоцатля, сказал, что Гамзат-бека освободили из тюрьмы, но в обмен на свободу два его сына стали заложниками. Сам он дал слово не возмущать жителей и не поднимать оружия против гяуров.

— Где находится Гамзат-бек сейчас? — спросил Шамиль.

— В Гоцатле.

— Он остался верным данному гяурам слову?

— Да.

— Что же он намерен делать?

— Об этом знает аллах, а сам Гамзат ни с кем не разговаривает. Говорят, целыми днями сидит один, склонившись над Кораном, даже в мечеть не ходит.

— Это хорошо. Было бы хуже, если бы он перестал брать в руки Коран, — сказал Шамиль.

— Кому-то из нас следует навестить Гамзат-бека, — продолжал имам. — Он имеет большое влияние, пользуется авторитетом даже среди людей ханского происхождения. К тому же он был нашим единомышленником и союзником. Несмотря на его действия в Чаре, пренебрегать такими людьми мы не должны.

— Ты хочешь, чтобы я навестил Гамзата? — спросил Шамиль.

— Это было бы благоразумно, — ответил Гази-Магомед.

— Но почему ты предлагаешь поехать мне?

— Потому что он уважает тебя больше других.

— Я не поеду к Гамзат-беку, — решительно заявил Шамиль.

— Почему?

— Не вижу в том благоразумия.

— Почему?

— Мне кажется, не следует лезть на глаза человеку, когда он не хочет никого видеть. Сейчас он ушел в свое горе. Повинным в этом в какой-то степени он считает тебя. Надо положиться на время. Если он окончательно не ушел от нас, вернется сам.

— Еще я должен сообщить тебе как человеку близкому о том, что собираюсь идти наверх. Ты пойдешь со мной?

— Конечно, — ответил Шамиль.

* * *

Пятитысячный отряд Гази-Магомеда двинулся к Эрпели. Жители аула отправили навстречу имаму седобородых для выражения покорности. Не заходя в Эрпели, Гази-Магомед пошел на Каранай-аул.

Каранайский кадий, подстрекаемый другом своим, араканским Саид-кадием, выслал делегатов навстречу мюридам.

— Не заходите в селение, — заявили они. — Наш народ не желает иметь с вами дела. Если придете, окажем сопротивление.

— Мы придем для того, чтобы посмотреть на каранаевских храбрецов. Идите скажите, пусть побыстрее вооружаются, — ответил Гази-Магомед.

Отделив тысячу всадников от отряда, имам направил их на Каранай-аул, приказав: «Без надобности оружия не оголять».

С возгласами «Ла-илаха-иллала» подъехали всадники к аулу.

Никто не оказал сопротивления. Небольшая безоружная толпа мужчин встретила мюридов у мечети. Один из каранаевских стариков, выйдя вперед, сказал:

— Мусульмане, простые люди Каранай-аула не находят причин для раздора с вами. Если наш кадий вместе с араканским имеют что-то против вас, пусть выйдут и скажут.

По распоряжению имама каранайский кадий был арестован и отправлен в Гимры.

Теперь Гази-Магомед решил свести счеты с кадием араканским.

Саид-кадий узнал о намерениях имама. Он призвал односельчан к оружию и, чтобы закрыть доступы к своему аулу, спустился вниз к Араканскому ущелью, через которое шла дорога к селению.

Однако устоять против натиска превосходящих сил имама араканцам не удалось. Они стали постепенно отходить вверх, оставив теснину. Мирные жители, увидев многочисленный отряд Гази-Магомеда, бросились к своим воинам, занявшим позиции на укреплениях перед аулом, и уговаривали их сложить оружие, пока не поздно. Дух сопротивления был сломлен.

Пока парламентеры, выделенные народом, вели переговоры с имамом, Саид-кадий успел скрыться.

— Наше основное условие — выдайте вашего кадия, — потребовал имам от араканцев.

Парламентеры сообщили, что кадий сбежал. «Если не верите, обыщите все дома и подполья», — сказали они.

Став лагерем рядом с селением, Гази-Магомед разрешил Шамилю с сотней мюридов войти в Араканы.

Помощник имама направился к знакомому дому бывшего своего учителя. Мюриды унесли из дома кадия все, что можно было взять, а Шамиль тем временем забрался в погреб, перебил все кувшины и опрокинул чаны с вином, а потом, подложив под стены порох, разрушил само винохранилище.

После дневки в Араканах Гази-Магомед через Ансаль, Багулял и вилает Андаля направился к резиденции аварских ханов — Хунзаху. Долго поднимались усталые мюриды по однообразной пыльной дороге, сжатой с обеих сторон желтовато-оранжевыми стенами скал и глинистых пород. Наконец их глазам предстала обширная зеленая равнина, окруженная высокими горами. На пологом склоне одной из гор амфитеатром поднимались белые сакли Хунзаха, над которыми кое-где возвышались, как вековые стражи, пирамидальные тополя.

Древнее пристанище аварских нуцалов горделиво глядело высокими окнами на маленькие селения Ботлаич, Сиух, Гонох и другие, где когда-то ютились рабы, захваченные в плен ханами при набегах в Грузию и на плоскогорье.

В местечке Ахалчи, недалеко от Хунзаха, раскинул свой лагерь имам Гази-Магомед. Когда правительница Хунзаха Паху-бике, вдова покойного Умма-хана, узнала о надвигающейся опасности, она приказала глашатаю бить тревогу.

Громкая дробь барабана долго звучала над селением. Она разносилась эхом по горам, долам, долетала до самых отдаленных уголков. Встревоженные хунзахцы хватались за оружие, вскакивали на оседланных коней, спешили к ханскому дому. Торопились к аулу и те, кого тревога застала в поле, в пути, в хозяйских хлопотах.

Выстроились воины на площади в ожидании приказа. Но ханша ждала парламентеров непрошеных гостей, не сомневаясь в том, что такая сила явилась не с добрыми намерениями.

Послы Гази-Магомеда, однако, не шли.

Тогда обеспокоенная Паху-бике сама послала делегацию во главе с престарелым муллой Нуром в лагерь пришельцев.

— Пусть будет ваш приход к добру и миру, — сказал мулла Нур, входя в палатку имама.

— Мир и тебе, почтенный мулла, — ответил Гази-Магомед, поднимаясь.

— Разорвав узду терпения, прислала меня почтенная ханша, чтобы узнать ваши думы и желания.

— Передай ей, что мы не собирались их скрывать и пришли сюда, чтобы узнать вас. Мы начали дело, продиктованное аллахом через священные уста его посланника. Нам необходимо утвердить в вашем вилаете шариат. Для этого нужно прежде всего изгнать гяуров. Малой силой с ними не справиться, вот мы и решили обойти селения и города, чтобы присоединить к нашим воинам тех, кто желает идти по пути истины. Если хунзахцы примкнут к нам, мы завтра же снимемся с места и пойдем вниз с поднятым оружием на тех, кто противится исламу.

— Я все понял, постараюсь дословно передать ханше, — сказал мулла Нур, поднимаясь.

Паху-бике ждала с нетерпением возвращения посланцев. Когда вернулся мулла и передал ей сказанное имамом, возмущенная ханша обратилась к своему старшему сыну:

— Абу-Нуцал! Тебе исполнилось семнадцать лет, пора брать в руки дела ханства. Пойди к этому новоиспеченному мюршиду и скажи, что мы не можем исполнить его требования. Передай, что я и подвластный мне народ присягнули в верности русскому царю и что мы не нарушим присяги... Ты же знаешь, сын мой, — добавила ханша, — что дом наш теперь удерживается дарами русских. — Затем, наклонившись к уху сына, ханша прошептала слова, которые побоялась высказать вслух.

Абу-Нуцал-хан сел на подведенного коня и с десятком нукеров поскакал к стану Гази-Магомеда.

Имам вышел навстречу молодому хану. Он повел его в шатер, усадил на палас, приготовился слушать.

Абу-Нуцал передал имаму слова матери, то, что она сказала на ухо, сообщил шепотом:

— Моя мать, правительница Аварии, заверяет тебя, что никто из хунзахцев не будет препятствовать твоим действиям против гяуров, и в знак верности своей готова выдать вам одного из своих младших сыновей.

— Уйди, твоя мать продала свою совесть неверным. Истинному мужчине-мусульманину не подобает вести серьезные разговоры с женщиной, даже через ханского отпрыска. Передай ей, что мы идем. Пусть готовится.

Как только Абу-Нуцал ушел, Гази-Магомед, обратившись к Шамилю, сказал:

— Начнем. Я пойду с койсубулинцами и андалалцами по дороге, а ты поведешь богулялцев в обход, со стороны кладбища. Выступай немедленно.

Не успел Абу-Нуцал въехать в дворцовые ворота, как кто-то, наблюдавший за движением во вражеском стане, с крыши крикнул:

— Идут с двух сторон!

Паху-бике, глянув на хмурое лицо сына, сказала:

— Будь достойным своего отца, ты, будущий владыка!.. Стань во главе войска и покажи себя, да поможет нам аллах!

Но бывавшие не раз в горячих делах, поседевшие под бременем лет нукеры и черноусые воины с недоверием, непочтительно покосились на хана-юнца.

Эти взгляды не скрылись от зорких глаз правительницы. Она еще больше забеспокоилась, когда прочла растерянность на лицах хунзахских воинов, которые оробели перед тысячным отрядом имама, берущим Хунзах в клещи.

Воспылало гневом сердце гордой ханши, когда она увидела Абу-Нуцала, гарцевавшего на коне в окружении всего нескольких нукеров. Она сорвала папаху с головы стоявшего рядом охранника, выхватила кинжал из его ножен и вмиг забралась на крышу дома. Нахлобучив папаху поверх черного платка, потрясая кинжалом, закричала ханша на весь аул:

— Эй вы, женщины Хунзаха, седые старухи и юные девушки! Киньте свои платки мужьям, сыновьям, отцам, братьям! Наденьте шапки, вооружайтесь и идите за мной! Пусть ваши мужчины качают детей в колыбели, подносят нам воду и перевязывают раны! Спешите! Мы покажем койсубулинским, андалалским и богулялским ослам, на что мы способны.

Шумной толпой высыпали женщины, молодые и старые, вооруженные вилами и лопатами, на площадь.

Пристыженные хунзахцы вскочили на коней и помчались. Одни — за молодым ханом к въезду в селение, другие — за братом Паху-бике в сторону кладбища. За ними двинулся резерв, составленный из подростков, молодых женщин и девушек.

Каждая сакля была превращена в крепость, град пуль и камней летел в непрошеных гостей с каждой крыши, с каждой стены, из-за каждого дерева.

Много раз шли в атаку мюриды имама Шамиля и всякий раз с большими потерями откатывались назад.

Несколько часов длился этот безуспешный для сил имама, кровопролитный бой.

Только после полудня Шамилю удалось ворваться на прикладбищенскую окраину. Воодушевленный прорывом, тесня противника, он бросился вперед и вдруг остановился, услышав чей-то крик сзади. Оглянувшись, он заметил, что часть его отряда, наступавшая с восточной стороны, стала пятиться под напором нескольких хунзахцев, а некоторые из мюридов обратились в бегство.

— Стойте, бесстыжие трусы! — крикнул Шамиль и выстрелил в спину бегущих.

Мюриды остановились.

— Вы что, как ослы, испугались оводов? — потрясая кремневым пистолетом, закричал Шамиль и бросился вперед.

На улицах Хунзаха закипел рукопашный бой.

Шамиль, Ахвердиль-Магома, Юнус и с ними три десятка мюридов прорвались к большому дому хунзахского купца. Выбив из него защитников, они стали стрелять по дворам домов, расположенных ниже.

В разгар боя Шамиль услышал торжествующие возгласы человека, стоящего на сеновале:

— Эгей! Мусульмане, полюбуйтесь! Богулялцы перешли на сторону хунзахцев и бьют койсубулинцев! Хвала удальцам Богуляла! Ликуйте, хунзахцы, аллах отвернулся от Гази-Магомеда! Он отступает!

И действительно, богулялцы неожиданно ударили в тыл своим и тем вызвали панику среди мюридов Койсубу и Андаля. Гази-Магомед спешно начал отступать к дороге. Увидев это, Шамиль решил покинуть дом, где укрепился с товарищами, но хунзахцы заперли снаружи ворота. Оказавшимся в ловушке они стали кричать: «Эй, выходите, мы не сделаем вам зла!»

— Если вы не собираетесь делать зло, то зачем же вы заперли ворота? — спросил Шамиль. Затем, обратившись к своим, сказал: — Лучше умрем, но не сдадимся в плен, — и спрыгнул с забора дома на улицу. За ним последовали Ахвердиль-Магома, Юнус и остальные мюриды. На них со всех сторон стала напирать толпа. Шамиль, прижимаясь к стене, оголил шашку. Вооруженные хунзахцы надвигались как туча. Один из них ударил кинжалом одного из мюридов. Завязалась схватка. Шамиль смело отражал удары нападающих. Упали, сраженные, еще несколько мюридов. Оттащили своих убитых и раненых и хунзахцы. Кто-то, со стороны двора вскочив на забор, хотел нанести удар кинжалом по голове Шамиля, но Ахвердиль-Магома шашкой сбил его. Грозные крики, горящие злобой глаза, оскаленные рты врагов мелькали перед глазами Шамиля. В минуту, когда гибель казалась неминуемой, он увидел перед собой седобородого старика. Руки его были протянуты к толпе.

— Люди! Остановитесь! — кричал он. — Я прошу вас пощадить этого молодого человека. Самим аллахом он наделен не только силой и ловкостью барса, но и блестящим умом. Не троньте его — это один из лучших моих учеников! Пусть он и оставшиеся в живых его товарищи уходят с богом. Они побеждены!

Шамиль не верил своим ушам. Только когда толпа отхлынула и человек, стоявший спиной к нему, повернулся, он узнал старого учителя муллу Нура.

Шамиль бросил шашку к его ногам.

— Спасибо, отец, — сказал он, кинув благодарный взгляд на учителя.

— Иди домой, сын мой, — прошептал мулла Нур.

Без шапки, с засученными по локоть рукавами черкески, безоружный, склонив голову, шел Шамиль неторопливо вниз, обходя могильные холмики хунзахского кладбища. За ним, понурив головы, следовали казначей Юнус, каменщик Ахвердиль-Магома и двое раненых мюридов.

Никто не остановил, не тронул безоружных.

Распустив андалалцев и гумбетовцев, повел Гази-Магомед уцелевших койсубулинцев к родным селениям.

Весть о победе хунзахцев над имамом Гази-Магомедом докатилась до Петербурга. За верность России император Николай I пожаловал Абу-Нуцал-хану аварскому Георгиевское знамя с гербом Российской империи, добавив к этой высокой награде солидный куш золотом.

Слух о жестоком побоище в Хунзахе дошел до Ашильты еще до того, как Гази-Магомед свернул лагерь в Ахалчи. Обеспокоенная Залму оседлала коня, подвела его к мужу, говоря:

— Мугад, садись и немедленно поезжай к городу — узнай о сыне, ты видишь, я не нахожу себе места. Если не поедешь, поеду я.

Мугад и сам переживал, хотя внешне старался не показать этого жене.

Не сказав ни слова, он выехал.

— Счастливой дороги! Откуда едешь? Откуда идешь? — спрашивал Мугад каждого путника.

Он старался быстрее проехать мимо, если встречный оказывался не со стороны Хунзаха.

Наконец стали встречаться аскеры.

— Вы не видели Юнуса ашильтинского? — спрашивал он.

— Не знаем такого.

— Неужели не знаете казначея имама?

— Мы в канцелярии не сидели. Другие, более словоохотливые, отвечали:

— Как не знать, знаем, он, кажется, убит.

— Вы мусульмане или нет, зачем торопитесь сообщить недобрую весть? — сокрушенно говорил Мугад, укоряя неосторожных.

— Ты же спрашиваешь, — недоумевали аскеры.

Когда же ему отвечали, что казначей имама жив, тысячу благодарностей и добрых пожеланий посылал Мугад вослед путнику.

Долго ехал Мугад, не останавливая торопливого коня. Наконец он увидел отряд всадников со знаменем, который, перевалив через хребет, медленно спускался навстречу.

Когда отряд приблизился, Мугад отъехал с дороги, пропуская встречных. Первым узнал его Шамиль.

— Вах! Мугад, куда путь держишь?

Не успел старик ответить, как увидел Юнуса.

— Отец, откуда ты взялся?

Тут обрадованный Мугад приободрился, но, не показывая радости, спокойно произнес:

— Еду в Чалда по делу, — и тронул коня. Не признаваться же при всем народе, что он, старый Мугад, не нашел в себе сил дождаться сына или вести о нем, поехал, как за маленьким, словно Юнус — лучше всех, а Мугад — самый любящий отец...

— Когда возвратишься? — хитро скосив глаза, спросил Юнус.

— Завтра.

Юнус, конечно, догадывался, что никаких дел в Чалда у отца не может быть. Просто аул этот стоял на высоком обрыве над дорогой, откуда начинался подъем к Хунзахскому плато.

Время было летнее. Имам Гази-Магомед после поражения под Хунзахом, возвратившись в Гимры, предался молитвам. Иногда он появлялся то в том, то в этом ауле Койсубу и других общин вместе со своим другом Шамилем или старым шейхом ярагским, который с неменьшей активностью, чем прежде, выступал с проповедями.

* * *

Новообращенный мусульманин Мардахай, явившись в Тарки, сразу же отправился на молебен в мечеть, чем поразил сначала всех тарковских торгашей-кумыков, затем весь еврейский магал.

С правоверными города дело обошлось куда проще, чем с соплеменниками. Служители мечети — мулла, дибир, мудун, муэдзин — даже пожали ему руку и поздравили его, когда он показал бумагу о своем обращении в мусульманство, подписанную ашильтинским кадием. А в родном магале соплеменники подняли крик. Сначала в дом Мардахая сбежались соседи, потом родственники, за ними все, кому не лень.

Хлопая себя по бедрам, ударяя кулаками по лбу и груди, они требовали от Мардахая немедленного переобращения в веру предков. Родственницы, упрекая его, проливали слезы. Наконец староста магала предложил Мардахаю пойти с ним к раввину. Мардахай отказался. Тогда раввин сам пришел к нему. Вспоминая всех святых, царей и посланников, описывая страдания великого народа, изгнанного из Иерусалима и других городов древней Иудеи, раввин сначала по-доброму, затем угрозами пытался сломить волю отступника.

Но Мардахай, к собственному удивлению, на сей раз оказался непоколебимым. Раввин, в сердцах плюнув на свои башмаки, удалился.

Но родственники не унимались. Они всячески старались воздействовать на родича — правда, безуспешно. Тогда и они, как раввин, начали ругать его. Одна только дочь Мазай молчаливо наблюдала за сценами, происходившими в доме.

— О Мардахай, назови то место, где ты оставил совесть! — вопила сестра, приехавшая из Дербента.

— А что, ты хочешь подобрать ее, своей не хватает? — с ехидной усмешкой спрашивал Мардахай.

— Ты, старый дурак, покрыл позором весь наш род. Эти вшивые горцы будут использовать тебя вместо ишака! — вопила Гульбахор.

— Ты сама ишачка! Кто дал тебе право оскорблять охранника казны имама?

— О добрые люди, посмотрите на этого помешанного! Он говорит, что имам доверил ему свою казну. И это сыплется из беззубых уст человека, который даже в молодости не цеплял на пояс деревянный кинжал.

— Слушай, Гульбахор, кому ты рассказываешь? Разве мы не знаем, на что способен Мардахай? — кричали в ответ соседки.

— Нет, вы только взгляните на этого мюрида! Ха-ха-ха! — смеялась сестра.

Бедный Мардахай, будучи не в силах справиться с шумной стаей соплеменниц, сел на пол, утирая слезы.

Тут Мазай не выдержала, Вскинув голову, упершись кулаками в бока и дерзко сверкнув глазами, она закричала:

— Вон отсюда! Уходите все! Мой отец хорошо сделал, Мардахай герой! Он теперь в ваших советах не нуждается!

— Вай! Вай! — завопила Гульбахор. — И эта разбойница туда же.

— А ты, тетушка, помолчи, это тебе не дербентский базар. Ишь ты, приехала распоряжаться моим отцом! А почему не позаботилась о его дочери-сироте, когда она прибегала к тебе? Небось жалко стало куска хлеба, отправила опять сюда. И вы, соседи, освобождайте дом, вас тоже я узнала в трудные дни.

— Вы только послушайте, люди, язык у нее как у блудницы! — закричала Гульбахор.

— Это я блудница? — Мазай кинулась на тетку и вцепилась ей в волосы.

Мардахай бросился разнимать их.

Ловко работая руками и ногами, взбешенная Мазай вытолкала всех из комнаты и, плюнув вслед, захлопнула дверь.

— Не бойся, отец, — сказала она, обнимая старика, — пусть еще кто-нибудь попробует обидеть тебя. Все это получилось из-за меня, тебе, наверное, досталось. Смалодушничала я вначале, убежала, а потом искала, хотела пойти, но никто не знал, в какую сторону тебя увели. Сколько слез пролила в одиночестве. Никто не приютил, не приласкал меня. Подруги и ребята из хороших семей перестали меня замечать, считая безродной сиротой. Теперь ни за что не покину тебя, пойду за тобой всюду и никому не дам в обиду.

— Знаю, хорошая моя, от семи сыновей отказался бы ради тебя одной, чуть не умер от тоски по тебе, но аллах милостив.

— Не аллах, а худай, — поправила Мазай.

— Какая разница, от названия творец не изменится, — сказал старик.

От тяжелой дороги или от переживаний Мардахай слег. Долго болел. Мазай нежно ухаживала за ним и одновременно занималась торговыми делами. Она выгодно продала овечьи шкуры шорникам, дороже обычных цен сбыла андийские бурки, обменяла масло и брынзу на бязь, бархат, нитки, парчу. За бесценок купила мешок соли и нужное количество керосина и сахара. Была у нее и другая, повседневная забота — каждое утро выгонять на пастбище шесть ослов, а вечером приводить обратно.

Мардахай не поднимался.

— Смотри, доченька, — сказал он ей однажды, — слаб я стал, если умру, все, что купила, и вырученные деньги повезешь в Ашильту. Дом узденя Мугада знают все. То, что приобрела и выручила, принадлежит ему. Есть у Мугада сын — лучший джигит в округе. Если будут оставлять тебя, оставайся. Характер у него хороший, неплохим мужем будет, но только смотри, чтоб все оформили по закону. Соглашайся, они люди приличные, иначе пропадешь одна. Я дал им слово, поклялся.

— Отец, перестань, мне тяжело слушать. Ты обязательно поправишься, мы поедем вместе. Я исполню тогда все, что ты скажешь... Как зовут сына Мугада? — спросила Мазай.

— Юнус.

— Каков он из себя?

— Молодой, очень красивый.

— Это случайно не тот разбойник, который хотел наброситься на меня здесь в прошлом году?

— Нет, — сказал Мардахай неправду, опустив глаза.

В душе он не осуждал Юнуса, веря, что парень и в самом деле хотел тогда пошутить, но он боялся, что дочь заупрямится, откажется ехать к нему.

Старик через два месяца поднялся. Он был еще слаб, но задерживаться не хотел, зная, что Мугад и остальные будут переживать и, может быть, проклинать его, думая, что он обманул их. Однако обстоятельства снова вынудили его остаться. Пожитки он собрал, но надо было продать саклю — не оставлять же ее на произвол...

Покупатели, однако, не находились. Никто из евреев не хотел покупать жилье Мардахая.

Из таркинцев тоже не нашлось желающих поселиться в еврейском магале. К счастью, Мазай отыскала одинокого перса, которому по сходной цене продали они с отцом свою лачугу.

О дне их отъезда никто не знал.

— Не говори никому, — приказал отец дочери, — а то какая-нибудь карга с пустым кувшином перейдет назло дорогу.

Еще не рассвело, когда, готовая в путь, вышла Мазай во двор. К спинам шести ишаков привязала она вьюки и мешки. Седьмого, купленного в Тарках, вывела за уздцы, усадив отца.

Никто не услышал последнего скрипа ворот в доме Мардахая. Чуть посерело небо, кое-где еще светились меркнущие звезды. Одни петухи радостными криками провожали их в дальнюю дорогу.

Поднявшись на окраину Тарков по дороге, ведущей в горы, глянул Мардахай на сонный аул, где прошли его годы. «Что ждет нас впереди?» — с грустью подумал он и, тяжело вздохнув, пришпорил длинноухого рысака.

* * *

Юнус, к радости матери, не отлучался из дома, работал в поле, помогал отцу по хозяйству. Чувства его к далекой, однажды увиденной девушке не остывали.

Теперь он думал не только о ней, но и о ее отце Мардахае, который вот уже четыре месяца как ушел вниз с товаром и не возвращался, несмотря на данную клятву.

Он не раз намеревался поехать в Тарки, узнать, что случилось с Мардахаем, но Залму не хотела слышать об этом:

— Бог с ним. Пусть пропадет все, я дала себе слово, что, если ты вернешься из Хунзаха живым, прощу Мардахаю обман, — говорила она.

Но в душе Юнуса вскипала злоба. «Нет, зато я ничего не прощу этого старому еврею, все равно найду его», — говорил он сам себе.

Наступила осень. В одно дождливое утро Залму разбудила сына, говоря:

— Встань, сын мой, посмотри с крыши, у тебя острее глаз, мне кажется, мимо коровьего луга едет Мардахай. Во всяком случае, борода его.

Юнус вскочил, накинув шубу, вышел на крышу.

— Да, мама, это Мардахай, и женщина рядом на осле, платком укрыта, наверное, Мазай.

— Слава аллаху, вернулся, пусть теперь позлятся соседки, а то засмеяли совсем, — говорила Залму, суетясь.

Юнус быстро приоделся, умылся, но встречать не вышел. Если Мардахай и вправду везет дочь свою, он, Юнус, как уважающий себя уздень, не должен этого делать.

А Мардахай уже подъехал к воротам дома Мугада. Обрадованные хозяин и хозяйка помогли ему сойти с ишака, стали втаскивать в дом тюки, узлы, хурджины.

— Что же ты сидишь, сходи, дочь моя, — сказала Залму, обратившись к промокшей девушке, которая, сидя на осле, поглядывала из-под низко опущенного платка на происходившее вокруг.

— Нет, сестра моя, — сказал Мардахай, — и по вашим и по нашим обычаям девушка не должна останавливаться в доме жениха. Отведи ее к своей сестре, пусть пока поживет там.

— Хорошо, — сказала старуха и в душе прониклась уважением к Мардахаю, который строго придерживается адатов.

Мазай отвели в дом сестры Залму.

Весть о возвращении Мардахая с большими тюками, с красавицей дочерью разнеслась по всему аулу. Под всяким предлогом заходили ашильтинки посмотреть на приезжую.

— Ничего не скажешь, хороша и разодета, как ханская дочь, — говорили они.

Мазай не пришлось долго уговаривать — она не задумываясь приняла мусульманство.

— Раз это сделал мой отец, сделаю и я, — ответила девушка на предложение будущей свекрови.

Надо сказать, что Залму осталась довольна и внешностью, и способностями дочери Мардахая.

— Все умеет делать. Всякая работа горит в ее руках, — говорила Залму.

В Юнусе, которого показали невесте через окно, она не узнала горца, пытавшегося напасть на нее в Тарках. Разодетый, стройный молодой человек пришелся ей по душе.

Пышную свадьбу справили в доме Мугада через месяц. Много кунаков съехалось из разных аулов. Удостоили своим вниманием жениха имам Гази-Магомед и его помошник Шамиль.

Маазат, так стали называть Мазай, после того как она стала мусульманкой, была счастлива.

Только отцу ее не смогли подобрать подходящего имени. Так и остался он Мардахаем и был доволен, что ему не нужно приставлять к своему имени название селения или имя отца. Во всем имамате был только один-единственный Мардахай.

* * *

«Переходите к решительным мерам. Необходимо пресечь дальнейшие действия Кази-муллы», — писал Николай I наместнику Кавказа после его донесения о результатах расследования трех дел: Кизлярского, Джаро-Белоканского и Хунзахского.

Имаму стало известно о том, что готовится специальная экспедиция на Чумескент и Гимры. Военный совет решил направить все усилия на укрепление Гимры.

Собрав воинство, имам приступил к возведению оборонительных сооружений вокруг селения. От зари до зари работали люди. Возводили каменные стены с бойницами, рыли сообщающиеся траншеи, ямы, делали насыпи, завалы. В самом узком месте гимринского ущелья, где проходила дорога к аулу, он построил башню, соединенную с одноэтажным помещением, в массивных стенах которого было пробито множество мелких бойниц. Стояло оно на возвышенности, обрывистая сторона которой была обращена к дороге. Проход к аулу был прегражден огромными глыбами камней, сброшенных вниз после взрыва скал.

Пока Шамиль занимался укреплением родного села, имам спешил из одной мечети в другую. Громко звучал его голос в переполненных храмах:

— О аллах, дай победу тому, кто содействует вере! Оставь без помощи того, кто не содействовал ей. Покарай изменников и неверных. Мусульмане, еще дымится на лезвиях кинжалов кровь врагов, порождая ржавчину. Берегитесь, чтобы эта ржавчина не покрыла ваши души. Это произойдет, если погасите пламя гнева в своем сердце против неверных. В священной книге сказано: «Раз приступил к войне, не поддавайся робости! Будь терпелив к ужасам боя. Нет смерти кроме как с наступлением срока».

Во все уголки Аварии летели воззвания и призывы имама являться по первому зову. Они громко зачитывались на очарах. Сельские старейшины сосчитывали сотни. Кадии и муллы, поставленные имамом во главе обществ, благословляли воинов на газават.

К великому удивлению и радости Гази-Магомеда, в один из дней ранней весны в Гимры приехал Гамзат-бек гоцатлинский. Суровое лицо его покрывала бледность, впалые от худобы глаза выражали печаль и решимость.

— Я вернулся к тебе, не найдя утешения в молитвах и в изнурительном посте. Мое сердце жаждет крови. Я хочу мстить врагам, — сказал Гамзат-бек имаму.

— Хвала аллаху! — воскликнул Гази-Магомед, Гамзат-бек продолжал:

— Я сражен страшным известием. Один из моих сыновей, взятый гяурами в плен, умер в Тифлисе. Второго тоже можно считать погибшим, они не вернут его мне. Это наказание за то, что я смалодушничал, хотел найти у них покровительства, а теперь я не буду щадить ни себя, ни их... До меня дошел слух, что тебе вновь грозят гяуры. Дай мне дело, чтобы я мог искупить свою вину перед богом.

— Собери отряд, иди в Чумескент, — сказал Гази-Магомед. Вскоре после этого, когда Гази-Магомед узнал о том, что в Гимры двинулись большие силы русских, он отозвал Гамзат-бека из Чумескента в Гимры, а в аулы Койсубу разослал призывы:

«Мусульмане, если хотите, чтобы в Дагестане был жив дух ислама, то, не теряя времени, идите к нам, ибо враги идут на нас. Если вовремя придете на помощь, мы будем победителями».

* * *

Весеннее солнце нежно ласкало изумрудную листву гимринских садов и виноградников. Скинув белый покров, сонливо кутались в мягкие облака вершины Койсубулинского и Салатавского хребтов. Полноводная река под шумный напев несла темные воды к просторам Каспия.

Тихо казалось вокруг, но аул был полон тревожной суеты. Взрослые хмурились, даже веселые ребятишки стали серьезными.

Как будто предчувствуя беду, жалобно выли псы, мычали коровы, блеяли овцы, выгоняемые за аул. Только неутомимые труженики-ослики безразлично помахивали хвостами, сгибаясь под тяжестью домашнего скарба. Все что могли уносили из дому гимринки. Они торопились уйти с детьми и стариками от родных очагов подальше в горы. Без слов, одними взглядами прощались с ними мужчины.

Только вооруженные мюриды спешили к аулу, оставив нерасседланных коней в ущелье с коноводами.

— Да будет плохим их конец! — произнес имам, увидев в бинокль темную массу, движущуюся от перевала.

Генерал барон Розен выступил из Темир-Хан-Шуры с двумя батальонами гренадерского полка, одной ротой егерей, четырьмя дивизионами драгун, с восемью орудиями, одной конно-артиллерийской ротой.

Кроме регулярных сил с ним шло ополчение в тысячу человек во главе с Ахмед-ханом мехтулинским, столько же — с шамхалом тарковским, пять сотен эрпелинцев, ишкартынцев и араканцев о главе с Саид-кадием.

Расположив эти силы на высоте против Гимры на расстоянии ружейного выстрела, генерал стал изучать каждую преграду, улицу, двор, саклю. Аул казался вымершим.

Розен знал, каким было селение два года тому назад, и вот каким оно стало теперь. Только на короткое время — в минуты призыва муэдзина к молитвам — наступало в нем оживление, а потом снова все погружалось в тишину и бездействие. В предвечернее время никто не пригонял скот с пастбищ, не струились голубые дымки над плоскими крышами, не мелькали тусклые светильники в маленьких оконцах.

— Значит, в нем не осталось мирных жителей, Гимры готов к обороне, — сказал командующий и приказал: — Дать несколько залпов из горных орудий и начать штурм.

В течение целого дня одна за другой следовали безуспешные атаки, прорвать оборону горцев не удавалось. Тогда командующий распорядился поставить четыре орудия над дорогой, ведущей в аул, и четыре над тропой, закрытой завалом и каменной стеной с высокой стороны аула.

С раннего утра до полудня обстреливала артиллерия эти два пункта, разметав наконец заграждения. Неожиданно прекратив обстрел, Розен бросил в образовавшиеся коридоры по батальону пехоты и под прикрытием огня легких орудий прорвал линию обороны горцев в двух местах.

Мюриды отошли к домам, которые были также укреплены.

— Основной удар на возвышенную часть селения! — скомандовал Розен.

Мощным натиском солдаты выбили мюридов из нескольких крайних домов. Они не только укрылись в них, но и с меньшими потерями стали отбрасывать мюридов вниз. Темнота помешала действиям обеих сторон, но русские не оставили занятых позиций.

К полудню следующего дня Розен вклинился в позицию горцев уже в середине аула. Разорвав фронт Гази-Магомеда на две части, русские вместе с ополченцами стали теснить Гамзат-бека вверх — к юго-западу, а Гази-Магомеда вниз — к северу.

Мюриды сопротивлялись отчаянно. Все чаще и чаще возникали рукопашные схватки. Израненные, обезоруженные мюриды, собрав последние силы, с голыми руками бросались на солдат и гибли на штыках.

Ни одна сакля, ни один камень не были сданы без боя...

Особенно жестокая схватка разгорелась на третий день. Гимринские улицы были усеяны трупами мюридов и солдат.

В этот жаркий полдень муэдзин не поднялся на минарет, но ни один мюрид не пропустил короткий обряд молитвы. Взоры всех с мольбой поминутно обращались к небу. Но аллах отвернулся от верных рабов своих. С каждой минутой редели их ряды. Имам не терял надежды даже тогда, когда с двумя десятками аскеров вынужден был укрыться в маленькой крепости, на придорожной возвышенности. Башня над этим квадратным зданием с мелкими бойницами была разрушена снарядом.

— Зачем ты зашел в эту ловушку? — спросил Шамиль Гази-Магомеда.

— Не бойся смерти, каждый из нас должен смириться с кадру, как смирились те, чьи души вознеслись в рай, — ответил имам.

Шамиль занял место у одной из бойниц. Но десятком выстрелов из кремниевых ружей удержать сотни штурмующих было невозможно. Осажденные понимали это, но ни один из них не думал сдаваться. Громкие голоса слышались совсем близко. Русские смельчаки подползли к двери и стали бить в нее прикладами. Штыки их винтовок просовывались в бойницы. Топот солдатских сапог слышался над головой.

— Они уже на крыше, — сказал имам. Гази-Магомед стоял у двери, подпирая ее плечом, два мюрида — рядом с ним.

Удары чего-то тяжелого стали сотрясать бревенчатый потолок. Вскоре через пробоину, сделанную в крыше, вместе со светом влетели пули солдат.

Мюриды прижались к стенам.

— Братья, — сказал имам, — нас здесь перебьют как мышей, мы погибнем, не причинив вреда неверным. Дешево достанется им наша жизнь. Не лучше ли выйти и умереть в сражении?

— Они могут бросить в отверстие порох с подожженной соломой... Дадим последний бой и с честью сложим головы, — поддержал Гази-Магомеда Шамиль.

Имам выхватил шашку и, потрясая ею, сказал на удивление спокойно и даже игриво:

— Кажется, сила еще не изменила джигиту.

Он решительно шагнул к двери, затем, повернув лицо к стоящим сзади, сказал:

— Трусость не спасает, смелость не губит. — Выдвинув железный засов, он рванув дверь, крикнул: — Во имя аллаха! — и бросился наружу.

Перед ним выросла людская стена. Огромный камень, брошенный с крыши, угодил ему в затылок. Он дрогнул, покачнулся и, сделав несколько нерешительных шагов назад, упал навзничь. Штык одного из солдат пригвоздил его к земле.

Мюриды, столпившиеся у открытой двери, с ужасом смотрели на своего имама.

— Он упал? — спросил Шамиль, посылавший пули в пробоину крыши.

— Да, он мертв, — ответил кто-то из мюридов.

Бросив кремневку, Шамиль туго затянул пояс. Затем быстро засучил рукава, подоткнул полы черкески и, плюнув на ладони, выхватил шашку.

— Расступитесь! — крикнул он.

Пружинящей походкой барса Шамиль сделал несколько быстрых шагов к двери и, оттолкнувшись от высокого порога, перелетел через железную щетину штыков, окруживших выход. Солдаты от неожиданности отпрянули в стороны.

Шамиль, размахивая шашкой, расчищал себе путь. Во время прыжка папаха слетела с его головы. Двое солдат выскочили наперерез. Один из них хотел нанести удар прикладом по бритой голове смельчака, но Шамиль, увернувшись, двумя взмахами зарубил обоих и, перепрыгнув через тела, побежал дальше. Стрелять в него солдаты не решились, боясь попасть в своих.

Шамиль бежал в сторону ущелья. Впереди справа на бугре он увидел высокого желтобородого человека в длинной черной черкеске. Шамиль узнал в нем бывшего своего учителя Саид-кадия араканского. Рядом с ним стоял молодой горец в бурке, в лихо заломленной назад белой косматой папахе.

— Хан-Махул, — обратился к молодому горцу кадий, — посмотри, уходит из рук, неужели не найдется герой, способный остановить его?

Хан-Махул птицей слетел на тропу и, став на пути бегущего, поднял пистолет. Шамиль, плашмя ударив его шашкой по руке, выбил оружие и занес клинок над ним. Но Хан-Махул, прикрывшись длинной полой бурки, увернулся. Тогда Шамиль, перебросив шашку в левую руку, ловким взмахом раскроил череп противнику. Секунды были утеряны. Перед Шамилем вырос огромный солдат, белобрысый, веснушчатый. Он сделал выпад и всадил штык Шамилю в грудь так, что конец его, прорвав черкеску, показался со стороны спины. Шамиль, схватившись за винтовку двумя руками, оттолкнул солдата и вытащил штык из груди. Солдат упал, винтовка осталась в руках у Шамиля, и он ударил прикладом напавшего на него, а потом швырнул винтовку в гущу остолбеневших солдат.

Подняв свою шашку, он хотел побежать дальше, но, покачнувшись, едва устоял на ногах. Обернулся, ожидая врага сзади. Камень, брошенный кем-то, раздробил ему ключицу над штыковой раной. В глазах у Шамиля потемнело. Он почувствовал, что силы покидают его, деревенеют ноги.

— Вот и конец. О аллах!

— Я аллах, я аллах! — вдруг услышал он рядом, за своей спиной.

Этот голос принадлежал Саид-кадию, и он вернул силы Шамилю. Слабеющей кистью сжал он рукоятку окровавленной шашки. Страшный, как у загнанного зверя, горящий гневом взгляд его остановился на араканском кадие. Тот дрогнул и, побледнев, попятился к солдатам.

Не нашлось среди них больше храбрецов, желающих стать на пути человека, казавшегося чудовищем.

Шатаясь, как пьяный, из стороны в сторону, Шамиль подошел к обрыву и, только здесь свалившись, покатился вниз. Никто не сомневался в том, что это движение было последним в его жизни...

В этой же лощине прятался совсем юный мюрид, который, сделав из сакли такой же удачный прыжок через штыки вслед за Шамилем, все время бежал за ним, и только в последний миг, когда Шамиль встретился с солдатом, юноша метнулся к лощине и там затаился в зарослях шиповника. Это был гимринский муэдзин.

Когда стемнело, услышал муэдзин стоны и подполз к раненому.

— Шамиль! Ты жив? Шамиль узнал юношу.

— А, Ризван... Нас никто не преследует? — Слава аллаху, нет.

— И все-таки тебе лучше уходить.

— А как же ты?

— Обо мне заботиться не надо, я уже мертвец, — едва шевеля губами, сказал Шамиль.

— Пока будешь дышать, я не уйду.

Шамиль хотел повернуться на спину. Корчась от боли, закашлял, изо рта потекла кровь.

— Пить...

Ризван на корточках сполз к речушке, зачерпнул папахой воду. Сделав несколько глотков, Шамиль откинулся, вновь закрыл глаза.

Ризван спустился в ущелье, под скалой нашел нору, в которой прятались пастухи во время дождя, вымел ее пучком сломанных ветвей кустарника и вновь вернулся к раненому.

— Шамиль, здесь оставаться опасно, там внизу есть убежище, я потащу тебя туда.

— Не трогай, не могу шелохнуться.

— Я осторожно...

Ризван снял с себя черкеску, подложил ее под раненого и волоком потащил.

Шамиль, видно, потерял сознание, он не реагировал на толчки.

С трудом удалось Ризвану втащить его в нору. Сделав дело, молодой человек облегченно вздохнул, сел у входа, вытер пот со лба рукавом рубахи.

Предвечернюю тишину никто не нарушал. Только речные лягушки издавали печальные звуки.

— Пить, — попросил Шамиль, придя в сознание.

Снова сполз к реке Ризван, зачерпнул папахой воду, снова поднес раненому. Когда стало совсем темно, Ризван вполз в нору, лег рядом с Шамилем и всю ночь не смыкал глаз. Он читал предсмертную молитву над умирающим.

Под утро Шамиль утих, но не охладел. Наоборот, голова его стала горячей. Парень, устало прикрыв глаза, уснул. Когда проснулся, солнце уже стояло высоко. Прежнее спокойствие царило в ущелье. Шамиль спал.

«Что там делается, наверху?» — подумал Ризван. Ему захотелось есть. Он поднялся, напился воды. От этого есть захотелось еще сильнее. Идти к аулу опасно. Может быть, в нем еще сидят гяуры... Навряд ли, что им делать в пустом разрушенном селении? Отсвет их костров не зажигал неба ночью, и шума не было. Где же тогда люди?

«Непременно поднимусь, как только стемнеет, — решил муэдзин. — Бедная мать, наверное, оплакивает меня, как оплакивают многие женщины Гимры павших сыновей, мужей, отцов и братьев. Их души теперь блаженствуют в чертогах рая... Почему же тогда близкие рыдают об усопших, вместо того чтобы радоваться их избавлению от тягот земных?.. Вот и его будет горько оплакивать Баху, все лицо издерет до крови, — думал Ризван, глядя на Шамиля. — А может быть, он еще выживет, крепкий ведь какой, сильный и ловкий, как лев. Если бы не он, летала бы и моя душа в небесах». Ризван опять посмотрел с благодарностью на раненого и решил помолиться за него.

Как только стемнело, голодный, дрожа от холода, пошел он вверх к Гимрам. На окраине селения остановился. Темно и тихо было в ауле. Повернулся, глянул на возвышенность — темно было и там.

«Значит, ушли враги», — решил Ризван. Медленно побрел он к саклям. В переулке мелькнула чья-то тень.

— Эй, ты кто?

— А ты кто?

— Я Ризван, здешний муэдзин.

— А я Сабит, местный чауш. Ты живой?

— Как видишь. Люди не вернулись?

— Вернулись немногие.

— А семья Доного?

— Остались в Ашильте, казначей имама Юнус приютил их у себя.

— Он жив?

— Да, он отошел с Гамзат-беком, Ахвердиль-Магомой, Кебедом и другими к западу, а нас оттеснили вниз... Но как же ты уцелел? Говорят, что все, кто был с имамом, погибли, и сын Доного тоже.

— Шамиль еще жив, он в тяжелом состоянии, надо сообщить его родителям.

— Они не сомневаются в том, что он убит, оплакивают.

— Как же теперь быть?

— А где Шамиль?

— Там, в ущелье, в норе.

— Ты, Ризван, пойди лучше к Пирбудагу — деду, он ведь ко всему и лекарь.

— Пойду, но прежде хочу узнать, мать моя вернулась или нет?

— Вернулась, иди обрадуй.

Словно на крыльях полетел Ризван к дому. Во дворе и в сакле было темно. Он распахнул дверь.

— Кто там? — спросил тихий женский голос.

— Это я, мама.

— Боже! Неужели ты жив, или с неба спустился? — радостно воскликнула женщина, кинувшись к сыну. Не видя ничего в темноте, она дрожащими руками ощупывала его руки, шею, лицо. — Ризван, соколик мой, клянусь, как только настанет день, зарежу барана, пожертвую бедным — приговаривала она.

— Мама, дай мне быстро что-нибудь поесть, я должен уйти.

— Куда же на ночь глядя? Не отпущу тебя.

— Внизу в ущелье лежит Шамиль. Раненый. Говорят, Доного с семьей в Ашильте. Я должен сообщить Пирбудагу.

— Хорошо, сынок, поешь толокно с брынзой — и пойдем вместе.

— Ты не ходи, мама.

— Обязательно пойду, не пущу тебя одного.

Мрак царил в полуразрушенном ауле. Быстро шла старушка, держась за бурку сына.

— Осторожнее, мама.

— Ничего, сынок, у меня ноги как у козы.

Они спустились к мельнице, подошли к сакле Пирбудага, постучали.

— Кто там?

— Это я, муэдзин Ризван. Старик открыл дверь.

— Входите.

— Заходить не будем, я пришел сообщить тебе, что Шамиль тяжело ранен, я спрятал его в пастушьей норе,

— О аллах! — вздохнув, воскликнул Пирбудаг.

— Мой внук живой! Где он? Веди скорее, — сказала старая Хадижат, накидывая шаль на плечи.

— Мне рассказывали отступники, заглянувшие ко мне на мельницу, как храбро дрался Шамиль. От них я узнал, что он, пронзенный штыком, свалился с кручи, — говорил старик, торопливо следуя за Ризваном.

— Мы искали его всю ночь после боя в этой стороне, но так и не нашли. Подумали, что и его труп, как труп Гази-Магомеда, уволокли за собой гяуры. Они ушли сразу, оставив немного людей с одной пушкой, — говорила Хадижат. — Сегодня днем они вручили первым вернувшимся жителям бумагу на имя старосты. Мы, гимринцы, должны уплатить штраф по шесть рублей с дыма.

— А еще ежегодно по одному рублю с души, — добавила мать Ризвана.

Шамиль был без сознания, что-то бормотал.

— У него жар, — сказал Пирбудаг, ощупав внука. Хадижат погладила Шамиля:

— Дорогой мой, это я, твоя бабушка.

— Он бредит, не трогай его, — сказал старик и, обратившись к Ризвану, попросил: — Сын мой, как же мы заберем его отсюда? Сходи в село, возьми у кого-нибудь лестницу, позови мужчин.

Около месяца находился Шамиль между жизнью и смертью. Когда стал поправляться, его привезли в Ашильту, к жене. Там Патимат подарила ему первенца, которого Шамиль, в честь своего любимого учителя устада Джамалуддина-Гусейна казимухского, назвал Джамалуддином.

Когда Шамиль окончательно окреп, он поехал в Балаганы к шейху ярагскому и одновременно проведал вдову Гази-Магомеда, дочь шейха, которая осталась в положении и должна была скоро родить.

— Что же теперь станет с ней? — спросил Шамиль удрученного отца.

— Меньше всего я беспокоюсь за нее, — сказал шейх. — Есть ученый человек из Кадара, который женится на ней сразу, как только она родит. Он усыновит ребенка и увезет ее отсюда, и никто не будет знать, где находится тот, кто родился от имама... Но не этим я озабочен, — продолжал шейх, — начатое дело надо продолжать. Ты, Шамиль, должен вернуться в Гимры.

— Это ничего не даст, — возразил Шамиль.

— Попробуй.

Шейху ярагскому хотелось узнать о настроении гимринцев.

— Тогда давай поедем вдвоем, — предложил Шамиль. Гимринцы сухо встретили шейха. Один из старейшин сказал ему:

— Слишком велик ущерб, нанесенный нам войной. Не сейте, пожалуйста, больше раздоров между нами и неверными.

Шамиль, возмущенный тоном соотечественника, ответил:

— Не думаешь ли ты, что со смертью лучшего из нас — Гази-Магомеда — ослабеет шариат? Клянусь аллахом, я не допущу уменьшения его ни на мизинец и приложу все усилия, чтобы увеличить на локоть.

Шейх не стал больше разговаривать с гимринцами и в тот же день вернулся в Балаганы.

Шамиль побыл несколько дней у деда. Старики уговорили его вернуться вместе с семьей, тем более что дом их, стоявший в центре аула, не был поврежден.

Шамиль возвратился в Гимры, в родной дом. В первую же ночь проснулся он от громкого женского крика, который доносился сквозь рокот бушующей реки.

Он быстро встал, оделся, распахнув окно, прислушался к голосу.

— Э-гей! Храбрецы джамаата! Вооружайтесь! Спешите, идите на помощь! Враги под стенами наших домов! Помогите!

Быстрее порывов ветра замелькали тени в тесных переулках аула. Вооруженные мужчины спешили туда, откуда доносился голос. Встревоженные жены на всякий случай седлали коней, чтобы мужчины при удаче могли погнаться за врагом, а при поражении ускакать.

Шамиль сунул пистолет за пояс, кинжал взял в руки. Он быстро сбежал по лестнице, вышел на улицу. К нему присоединились несколько узденей-соседей.

— Кто это кричит? — спросил Шамиль у них.

— Понятия не имеем, сами хотим узнать. Крик не прерывался.

— На помощь! Спешите на помощь! Они скоро сломают ворота!

И на самом деле, с той стороны, откуда слышался крик женщины, доносились тяжелые глухие удары.

— Где же вы, гимринские удальцы? Или беспробудный сон овладел вами? Гяуры врываются в мой дом!

Самые отчаянные джигиты впотьмах проявляли осторожность. Пригибаясь, они перебегали от дома к дому, вглядываясь в темень узких улиц. Большая толпа скопилась в переулках, расположенных близко к дому, на крыше которого стояла женщина, чем-то размахивая.

— Да это же дом Меседу, и голос, кажется, ее, — сказал Шамиль.

Не доходя до ворот тетушкиного дома, Шамиль вдруг услышал раскатистый смех и множество веселых голосов. Подойдя поближе, он остановился в недоумении.

Действительно, у дома Меседу теснилась толпа. Задом к ней стоял огромный бугай, который, не обращая внимания на крики и смех, ударял рогами в ворота дома. Шамиль, подойдя, спросил:

— Чей бык?

— Кажется, Тажудина. Наверное, прибежал с пастбища домой, спутал ворота, бьется рогами в чужие.

— Эй, Меседу! — крикнул Шамиль.

Меседу замолкла. Она спустилась во двор, вытащила дрючок, подпиравший ворота, раскрыла их и вышла на улицу, держа в руках старый, заржавевший от бездействия кинжал. Увидев бугая и поняв, в чем дело, Меседу пнула его в морду и вернулась во двор.

Соседи ее, до того не высунувшие носа, теперь тоже весело смеялись, присоединившись к остальным.

— Нет причин для смеха... А если бы на самом деле селению грозила опасность, которая из ваших жен или сестер вышла бы навстречу с оружием, как вышла Меседу? — строго спросил Шамиль.

Народ стал расходиться.


Глава четвертая

После поражения в Гимрах Гамзат-бек вернулся в Гоцатль и вновь предался молитвам, уйдя от мирских дел.

Лишь шейх ярагский не думал складывать оружия. Оставив семью в Балаганах, он на десятый день после гибели зятя, Гази-Магомеда, выехал в Цадахар, к устаду Джамалуддину-Гусейну казикумухскому.

Оставшись наедине с ним, ярагский шейх сказал:

— Это не поражение, а испытание. Мы не должны уподобиться барсукам, загнанным в норы... У нас есть еще волки, острые клыки которых могут вспороть не одно брюхо упрямых быков. Волчьей стае нужен новый вожак. Мы так же вознесем его, как вознесли Гази-Магомеда.

Устад задумался, затем, подняв голову, спросил:

— Может быть, есть человек, на котором ты остановил свой выбор?

— Таких двое, — ответил шейх.

— Назови.

— Гамзат-бек гоцатлинский и Кебед-Магома телетлинский, — ответил шейх.

— Я бы предпочел Шамиля гимринского, — сказал устад Джамалуддин-Гусейн.

Шейх ответил:

— Гимринец подошел бы по всем статьям — молод, учен, убежденный шариатист, отличный оратор, смел и решителен, но ведь он еще в тяжелом состоянии, и только один аллах знает, каковы последствия сквозного ранения в грудь.

— Я слышал и очень сожалею. Собираюсь на днях навестить его, молю бога о его выздоровлении, — сказал устад.

— Мы не можем ждать.

— В таком случае лучше остановиться на Гамзат-беке, он достаточно учен, более воспитан и менее жесток, чем Кебед, каменное лицо которого холодит душу. Мне кажется, телетлинский Кебед способен заучить то, что преподают, повторить то, что говорят, но претворить в жизнь знания не может. Он не обладает, по-моему, остротой и гибкостью ума.

— Ты прав, — согласился шейх, — не зря я первым назвал Гамзата. Главное в нем то, что он непримиримый враг царя и местной знати, причем вышедший из их же среды. Не говоря уже о прочих достоинствах.

— Ты говорил с Гамзат-беком? — спросил устад.

— Я считал необходимым вначале посоветоваться с тобой, а с ним проще. Если ты одобряешь мое предложение, могу заехать в Гоцатль на обратном пути.

— Ты не сомневаешься в том, что Гамзат даст согласие?

— Даже глупцы не отказываются от власти, а те, что поумнее, стремятся к ней любыми путями.

— Где думаешь созвать съезд народных представителей? — спросил устад.

— В Караде.

— Когда?

— В ближайшее время, до наступления холодов.

Ярагский шейх на обратном пути из Цудахара заехал в Гоцатль, заручился согласием Гамзат-бека на сан имама Дагестана. Вернувшись в Балаганы, он развернул активную деятельность по организации съезда и созыву делегатов.

В один из дней ранней осени напротив карадинской мечети перед огромным числом съехавшихся на съезд карадинцев ярагский шейх так же, как первого имама Гази-Магомеда, опоясал мечом ислама гоцатлинского Гамзат-бека и благословил на газават.

И вновь склонились головы писарей над воззваниями нового имама и старого шейха. Они писали:

«Единоверцы, зеленое знамя, выпавшее из рук первого имама Дагестана — прославленного Гази-Магомеда, — душа которого вознеслась к чертогам рая, вновь поднято.

Ислам требует от каждого правоверного жертвовать собой во имя владыки миров, чей престол служит основанием закона.

Поистине все мы призваны истреблять неверных, изгонять их побежденными и униженными. Убивайте нечестивцев и отступников. Идите за тем, кто волею аллаха призван стать во главе. Он поведет вас, красноречиво прославляя заповеди святых.

Истинно, неверные и отступники есть существа, преданные сатане. Не ослепляйтесь их многочисленностью и силой, ибо они презренны перед богом. Кто ищет спокойствия и благ в достатке, тот враг посланника аллаха. Не жалейте ни сил, ни средств, ни жизни. Истинно, ваши предшественники, павшие за веру, достигли высоких почестей в раю. Аллах велик, он хороший помощник и могучий защитник.

На газават!»

Полетели гонцы с воззваниями во все аулы Аварии. Стал объезжать Гамзат-бек, как и первый имам, мечети вольных обществ. Наполнил казначей имама — ашильтинский Юнус — сундучок серебром, пожертвованным казне имамата народом.

Возглавил Мардахай группы аварских торговцев, отправленных в города для покупки огнестрельного оружия. Они поехали, несмотря на осенние холода.

Прошла зима.

Дав возможность народу закончить посевные работы и весенние дела, имам Гамзат-бек объявил мобилизацию и сбор в Чумескенте.

Залечив раны, туда явился и Шамиль гимринский. Прежний чин помощника имама по организации снабжения войск и строительству был оставлен за ним.

В Агач-Кале с отрядом русских и своим ополчением укрепился шамхал Абу-Муслим тарковский, возведенный в чин генерала царской службы. Узнав о скоплении сил в Чумескенте, Абу-Муслим отправил срочное донесение начальнику темирханшуринского гарнизона. Он отправил также извещение Ахмед-хану мехтулинскому в верхний Джунгутай о сборе войск второго имама, зная, что Гамзат-бек является личным врагом мехтулинского хана. Абу-Муслим известил также Саид-кадия араканского, Буга цудахарского и Моллачи из Тануса.

Пока силы этих врагов Гамзат-бека собирались в Агач-Кале, гарнизон крепости, состоявший из роты русских солдат, ночью, покинув Агач-Калу, перешел на сторону Гамзат-бека. Солдат этой роты только называли русскими. На самом же деле это были поляки, в основном — офицеры, разжалованные в рядовые и сосланные на Кавказ за участие в восстании Польши против гнета русского самодержавия.

С помощью толмача Гамзат выслушал этих солдат, затем, выстроив свое воинство, представил перебежчиков. Указывая на них, имам сказал:

— Это не те гяуры, с которыми нам приходилось иметь дело до сих пор. Их родина, так же как и наша страна, граничит с Арасеей. Этот народ, как и мы, восставал против царя, захватывающего их земли. Эти люди не простые... Каждый из них имел определенный чин, достоинство и превосходство перед рядовыми. Они не пожелали драться с нами, зная, что мы тоже встали на защиту родины. Они предлагают союз в борьбе с общим врагом. С почтением относитесь к ним, окружите двойной заботой, ибо такие угодны аллаху. Помощь от них будет большая. Они владеют военными знаниями, умеют пользоваться большим оружием, стреляющим железными мячами, знают секреты изготовления зажигалок, а также исправления часов.

Слово имама — закон для мюридов. По приказу Гамзат-бека казначей выдал деньги полякам для приобретения одежды, коней и снаряжения.

Через неделю мюриды могли любоваться выправкой, посадкой, умением стрелять в цель и другими достоинствами поляков.

Многих из них имам поставил помощниками пятисотенных и тысячных, а старших, приобщив к своей свите, сделал советниками.

Шейх ярагский не одобрял поспешные решения имама в отношении нерусских гяуров, но Гамзат-бек в данном случае не посчитался с авторитетом учителя тариката.

Собрав пятитысячное войско, имам Гамзат двинулся к Агач-Кале. Не успел он осадить укрепление, как заметил движение огромного отряда со стороны Темир-Хан-Шуры, правое крыло которого отрезало его силам пути отхода к Чумескенту.

Гамзат-бек узнал, что хан мехтулинский, кадий араканский и другие объединились с регулярными частями русских.

Имам, сняв осаду, отступил, занял выгодную позицию над открытой местностью и дал бой. Особенно отличились в этом сражении поляки, чем окончательно покорили сердца мюридов.

Но оставаться на выбранной позиции, несмотря на ее выгоды, было рискованно и в случае отступления, и в случае, если противник предпримет смелый обход и ударит в тыл. Поэтому с наступлением темноты Гамзат-бек приказал сниматься с места и начинать отступление вверх.

К счастью, проход через владения Ахмед-хана мехтулинского оказался свободным. Нейтральные земли даргинцев, в частности левашинского Хаджалмахисского общества, не представляли опасности.

Преследуемый врагом, имам Гамзат дошел до перевала Кызыл-яра, где произошел еще один бой.

По владениям даргинских обществ Гамзат-бек продвинулся быстро и свернул в сторону Гергебеля. Мехтулинский хан хорошо знал эту дорогу, одну из ведущих в Аварию. Она пролегала над бешеной рекой, была узкой, сдавленной скалами.

Этого мрачного пути не миновать, если спешишь. Имам знал, что победителем скорее всего станет тот, кто выйдет из ущелья первым и займет позиции возле аула Гергебель, у выхода из ущелья, там, где сливаются воды двух стремительных рек.

И все-таки Ахмед-хан, верноподданный русского царя, вместе с союзниками решил следовать за имамом до Гергебеля.

Селение это стоит на виду — как на поднятой ладони. Сакли аула кажутся сросшимися с каменистыми склонами горы Зуберки-меэр. У ее подошвы раскинулись сады и возделываемые земли, а чуть ниже, вырываясь из двух ущелий, как две надолго разлученные сестры, бросаются в объятия друг друга бурные воды Кази-Кумухского и Аварского Койсу, оглушая страшным ревом и грохотом окрестные горы.

Гамзат-бек до подхода сил противника успел укрепить аул, не пожелав занять позиции у выхода из ущелья.

Жители Гергебеля присоединились к нему. Русские, вместе с ополчением Ахмед-хана, Абу-Муслима и остальных, расположились у подошвы Зуберки-меэр. Несколько дней они бездействовали, отыскивая удобные пути подхода к укрепленному аулу. Однако подойти с какой-либо стороны не представлялось возможным.

Видя колебание противников, имам написал мехтулинскому хану письмо такого содержания:

«От убогого раба Гамзат-бека — рабам и помощникам свиньи!

Поклон тому, кто нашел верный путь, пошел по нему и достиг желанной цели! Амин!

Эй! Рабы денег! Доколе будете собирать богатства?

Знайте бога, царство которого могущественнее всех. Помните его и следуйте тому, что написано в священном писании. Вами повелевают враги аллаха. Отыщите причины, по которым вы не можете пробудиться от сна невежества и воротиться к истинной стезе.

Горе вам, идущим против того, что написано пророком. Наказание бога жестоко. Если вы одумались, удаляйтесь с миром и отойдите от гяуров.

Если нет, оголяйте оружие во имя собственной гибели.

Да будет так!»

Шамкал тарковский и Ахмед-хан мехтулинский отправили нарочного, сказав:

— Оружие оголено, пусть встречает.

В тот же день после полуденной молитвы отступники начали штурм Гергебеля.

Одна атака конников сменялась другой до самого вечера, но каждый раз они откатывались назад, оставив у завалов и стен убитых воинов и животных.

На следующий день штурмующие начали действовать с раннего утра, прерывая бой только на время молитв. Та и другая стороны дрались до наступления темноты.

Так продолжалось и на третий день. К вечеру, когда измученные безуспешными атаками отряды русских и отступников разожгли костры, собираясь готовить ужин и отдохнуть, Гамзат неожиданно всей силой напал на их лагерь. Воины, которые были ближе к фронтовой позиции, схватились за оружие, вскочили на коней и ринулись навстречу. А те отряды, что находились ближе к дороге, ведущей к ущелью, стали отступать назад. За ними поспешили и предводители, боясь, что мюриды Гамзата отрежут путь к отступлению.

Только темнота избавила воинов Шамхала и Ахмед-хана от истребления. Напирая друг на друга, подгоняемые градом пуль, в панике, едва удерживаясь на карнизах узкой дороги над кипящей пучиной, спешили они в спасительную тьму ущелья, оставляя убитых и раненых...

После гергебельского сражения многие округа и общества Аварии признали-Гамзат-бека.

Только хунзахцы, во главе со старой ханшей Паку-бике и ее старшим сыном Абу-Нуцалом, отказались признать чанка. Гамзат-бек придавал значение Хунзаху не только как центру Аварии, но и как важному стратегическому пункту. Он знал, что с ликвидацией Хунзахского ханства русский царизм терял надежный оплот в центре нагорного Дагестана.

После блестящей победы там, где сливаются два Койсу, имам Гамзат не распустил свое войско. Он повел аскеров в Гоцатль, который стал новым местом сбора и пополнения его отряда.

Однако не все общества Аварии соглашались на добровольных началах выделять людей и доставлять продовольствие. Таковыми оказались ансальцы.

Когда Шамиль, прибыв к ним, представился как помощник имама, ансальские старейшины заявили:

— Мы хотим жить в мире со всеми, Посылать на войну своих мужчин не желаем. Кто хочет воевать, тот пусть воюет. Как мусульмане мы выполняем все предписания Корана, сохраняя лучшие из адатов. Однако признавать над собой чью бы то ни было власть не хотим.

Шамиль, вернувшись в Гоцатль, передал имаму Гамзату заявление ансальцев. Возмущенный имам, взяв с собой две тысячи мюридов, пошел на Ансаль.

На расстоянии версты от селения он стал лагерем и снова послал Шамиля с Кебед-Магомой, Амир-ханом, Ахвердиль-Магомой на переговоры с ансальцами. Те перегородили дорогу у входа в село. Когда посланцы имама приблизились, один из стариков, стоя на крыше крайней сакли, сказал:

— Ну что ж, дорогие гости, коли пришли — заходите, погостите у нас, потолкуем.

Шамиль хотел было сделать шаг с вершины вала, но чей-то тихий голос с той стороны предупредил:

— Не ходи, здесь приготовлена ловушка.

Тогда Шамиль, отойдя назад, крикнул «гостеприимному» старику:

— Послушай, отец, мы не сомневаемся в радушном приеме ансальцев, но, к великому сожалению, наш мюршид велел нам входить в селение только в том случае, если вы отправите к нему четырех заложников и пятьдесят туманов.

— У наших сельчан не найдется столько денег, — ответил старик.

— Тогда мы пойдем обратно, доложим имаму то, что вы сказали, и вернемся сюда с большой силой, чтобы начать с вами бой.

Когда Шамиль с товарищами удалился, старейший из жителей Ансаля стал советоваться с соплеменниками.

— Навряд ли нам удастся одолеть этих дивов, — сказал старик. — Мне кажется, благоразумнее заключить мир с ними.

— Конечно, зачем нам начинать кровную вражду с единоверцами. Лучше отдадим то, что они требуют, и на этом закончим, — сказал ансальский мулла.

С ним все согласились. Тут же выделили представителей во главе с муллой и послали на переговоры с имамом Гамзатом.

Гамзат договорился с ансальцами о количестве мобилизуемых, продовольствия, дал им срок и повернул к Гоцатлю.

Шамиль поехал дальше. Он побывал в Гидатле, собрав там отряд, отправился в Гимры.

В первый же день прибытия в родное село к нему прискакал посыльный с приказом от имама. В нем говорилось: «Немедленно собери людей и не задерживаясь иди на Мишули. Мишулинцы, так же как ансальцы, отказываются выделять воинов, не подчинились Саиду ихалинскому, которого я назначил наибом над ними».

Шамиль с гидатлинцами и гимринцами поспешил на помощь Саиду. Мишулинцы, видя, что дело принимает плохой оборот, покорились наибу из Ихали.

* * *

Молодой хунзахский хан Абу-Нуцал, узнав о том, что враг их дома чанка Гамзат избран имамом и собирает силы для новых выступлений, через горы поехал в Тифлис. Он взял с собой молочных братьев — Османа и Хаджи-Мурада.

Царский наместник, выслушав молодого хана, сказал через переводчика:

— Сейчас мы можем помочь тебе только деньгами. Два года назад хунзахцы прекрасно справились с полчищами Кази-муллы. Ты возглавил соплеменников, за что и был удостоен высокой царской награды. Возвращайся, вооружи народ и сделай со вторым имамом то же, что сделал с первым.

Офицеры штаба устроили пирушку, на которую пригласили молодого хана, напоили его, окружили девицами легкого поведения, от поцелуев и объятий которых с трудом отбился Абу-Нуцал.

Осман и Хаджи-Мурад, следившие за происходящим в щель оконной рамы, с отвращением плевались и, когда им удалось вырвать собрата из рук разгулявшихся офицеров и девок, несмотря на полночь, обмыли Абу-Нуцала студеной водой с головы до ног.

Вернувшись домой ни с чем, молодой хан, следуя совету, стал в свою очередь объезжать селения, чтобы собрать силы.

Шамиль, возвращаясь из Мишули, встретил жителей Урита, которые сообщили ему, что хунзахцы во главе с ханом Абу-Нуцалом наступают на Харадарих и прошли уже полпути.

Присоединив к своим силам вооруженный отряд уритинских юношей, Шамиль пошел навстречу Абу-Нуцал-хану.

Хунзахский правитель, увидев приближающийся отряд, затаился в скалах и встретил мюридов градом камней. Однако Шамиль успел предупредить воинов о возможной опасности. Мюриды, сделав вид, что они на всем скаку направляются к узкому проходу, над которым нависали громады скал, не доскакали до него и круто повернули коней в гору. Неожиданным ударом с фланга они выбили ополченцев Абу-Нуцала с высот, обратив их в бегство.

Преследуя хунзахцев верхней дорогой, Шамиль заметил большой отряд, идущий со стороны Гоцатля. Это Гамзат-бек вел своих воинов.

— Сам аллах поторопил тебя в нашу сторону, а я с утра послал гонца за тобой, — сказал имам.

Шамиль рассказал ему о встрече с Абу-Нуцал-ханом.

— Вот и хорошо, наши пути совпали, мы идем на Хунзах, — сообщил Гамзат-бек.

Успев проскочить мимо Гамзата, Абу-Нуцал вернулся домой и начал спешно укреплять подступы к Хунзаху.

Имам со своими войсками, подойдя к аулу, расположился на равнине, возле речки Тобот. Он стал истреблять спелые хлеба и палить скошенные травы. Видя, что хунзахцы не реагируют на его действия, Гамзат направил к ним представителей во главе с Кебед-Магомой телетлинским.

Посланцев впустили в селение. К ним вышла ханша Паху-бике:

— Что угодно от нас вашему Гамзату? — спросила она. Кебед-Магома, выступив вперед, ответил:

— Имам Гамзат-бек, да возвеличит его аллах, требует от хунзахцев признания шариата и отречения от присяги, данной русскому царю.

— Возвращайтесь к тому, кто вас прислал, и скажите, что мы подумаем, решим и пришлем своих представителей, — ответила ханша.

На другой день ее представители, опять, как и прежде, во главе с муллой Нуром, явились к Гамзату...

Гамзат-бек вышел из шатра, стал перед посланцами ханши в окружении свиты. Степенный мулла Нур, пригладив длинную бороду, начал спокойно излагать доводы ханши:

— Наша госпожа Паху-бике как истинная мусульманка не против установления шариата в подвластных ей селениях. Начинать можете с Хунзаха. Пришлите своего ученого, и мы охотно исполним все его требования. Что же касается подчинения тебе, оно может быть полным, ибо испокон веку ханы Хунзаха привыкли повелевать. Нарушить присягу, данную русскому царю, молодой хан Абу-Нуцал не может, ибо люди совести клянутся один раз, но Абу-Нуцал дает обещание не содействовать армии царя, если она будет воевать с воинами Гамзата.

— Хорошо, — сказал Гамзат-бек, выслушав муллу Нура. — Мы отправим в Хунзах ученого для установления шариата, но с условием, что Паху-бике отдаст нам своего младшего сына Булач-хана.

Когда вернулся мулла Нур и сообщил об условиях Гамзата, ханша заметалась, как волчица, загнанная в кошару. Ее младшему сыну исполнилось только восемь лет. Эта сильная, властная женщина теряла самообладание. Ломая руки, посылала проклятия наглому чанка.

— Чует мое сердце беду, — говорила она.

— Госпожа, успокойся, аллах милостив, они ведь тоже мусульмане, неужели осмелятся причинить вред ребенку, — говорил мулла Нур, утешая ханшу.

— Отнять дорогое дитя! У кого? За что? И когда будет конец моим черным дням? Нет, пусть лучше вырвут сердце мое, но сына не отдам! — закричала она, прижимая к груди мальчика.

Тогда к Паху-бике подошел двоюродный брат покойного хана, полковник царской службы Сурхай-бек.

— Сестра моя, — сказал он, — мальчик не должен быть свидетелем проявлений твоей слабости, отпусти его, пусть он уйдет, а мы поговорим, как лучше сделать.

Старший Абу-Нуцал взял младшего брата за руку и, выводя его из комнаты, шепнул:

— Будь мужчиной, никого не бойся, пока я жив.

В доме собрались все ученые и почетные жители Хунзаха. Паху-бике вышла к ним вся в черном. Ее бледное лицо резко выделялось на темном фоне платка.

В величественной позе долго стояла она молчаливо. Молчали и хунзахцы.

— Люди, что будем делать? — наконец спросила она.

— Мы послушно исполним все, что ты скажешь, госпожа, — ответил один из узденей.

— Хорошо, ради вас — покорных и преданных, во имя мира я оторву от сердца своего младшего сына. Пусть будет пленником во имя сохранения многих жизней, — решительно сказала Паху-бике.

Люди ушли, а ханша, удалившись в свои покои, долго плакала в одиночестве. Никто не утешил ее словами надежды. Поздно ночью вышла она с маленькой лампой в руках. Неслышно ступая, прошла в комнату, где спал младший сын. Села у изголовья, склонилась над ним, безмятежно спящим. Так просидела она до рассвета.

Эта страшная ночь показалась ей короткой. Хотелось, чтобы тянулась она бесконечно. Мрак рассеивался и дарил ей свет, а свет таил в себе тьму неизвестности и безутешную печаль.

— Мой сын, проснись, — ласково шепнула она, касаясь губами уха мальчика, когда услышала шум пробуждающегося дома.

— Мама, это ты? — радостно улыбаясь, спросил мальчик. Широко раскрыв большие серые глаза, он глянул иа мать и снова сомкнул отяжеленные сном веки.

— Хороший мой, любимый, казна моя, счастье мое, — приговаривала Паху-бике, поглаживая бритую голову сына. — Вставай, голубок, лети навстречу неизвестности, там ждут тебя черные вороны, три дня кружатся они над нами, — шептала мать, сдерживая рыдания.

— Мама, что ты говоришь? Я ничего не пойму, — открывая глаза и сладко потягиваясь, спросил Булач-хан.

— Да это я песенку про себя пела. Вставай, надевай свою лучшую черкеску, опоясайся и кинжалик не забудь, все новое надень.

— А разве сегодня праздник?

— Да, праздник, только не у нас, а в стане наших врагов. Ты должен пойти туда с уважаемыми людьми Хунзаха и остаться там на некоторое время. Только не заплачь, ведь ты уже почти мужчина и к тому же сын хунзахского хана.

Мальчик, вспомнив отчаянные слова матери, которые слышал вчера, сразу сделался серьезным, глянув в лицо ей, сказал:

— Не беспокойся, не заплачу, а вот ты вчера плакала.

— Это я от злости, вдовам простительно.

— Мама, люди пришли, — сказал Абу-Нуцал, входя в комнату. Заметно было, что он очень волновался и с трудом сдерживался.

Булач-хан быстро вскочил с постели, натянул сапожки, надел маленькую черкеску, косматую папаху и весело, как будто на самом деле собирался в гости на праздник, воскликнул:

— Я готов, пошли!

Во дворе стояли оседланные кони, суетились люди. Абу-Нуцал посадил мальчика в седло, дал в руки повод. Сели на лошадей и сопровождающие. С шумом распахнулись ворота, зацокали по камням кованые копыта.

На крышах домов стояли женщины. Уголками платков вытирали они влажные глаза. Только ханша Паху-бике застыла во весь рост, как изваяние из черного мрамора. Лицо ее было беломраморным.

Гамзат-бек принял в плен сына ханши и в тот же день отступил от Хунзаха на несколько верст. Он только отступил, но не ушел, а через день повернул обратно к Хунзаху, к месту прежней стоянки.

Приложив руки ко лбу, с тревогой всматривались женщины Хунзаха туда, где на полях, позолоченных августовским солнцем, кружилась беда.

Измученная горем ханша отправила старшего сына с нукерами в стан Гамзата узнать, чего еще он хочет от нее.

Гамзат-бек ответил молодому хану:

— Я хочу, чтобы разрушили укрепления, выстроенные русскими, и немедленно выдали нам двух злоумышленников и убийц — Буга цудахарского и Маллачи из Тануса. Эти люди дрались против нас в Купле, лично убили несколько моих друзей и родственников и потому должны быть за это в ответе. Мы знаем, что они скрываются в Хунзахе.

— Да, — ответил Абу-Нуцал, — эти люди действительно находятся у нас. Они попросили убежища, мы не могли отказать, а раз мы согласились дать им убежище, то как же можем выдать их вам? Что касается укреплений, построенных царскими аскерами у нас, мы снесем их, когда всюду восстановится мир.

— Ты, Абу-Нуцал, слишком молод, чтобы самостоятельно решать эти вопросы. Иди доложи матери о моих требованиях, — сказал Гамзат-бек.

Абу-Нуцал вернулся домой, сообщил матери и почетным людям о новых требованиях Гамзата.

— Хорошо, — сказала ханша, — попробуем подойти к этому чанка с другой стороны...

Вечером к стоящему на карауле мюриду Гамзата подошел человек, пришедший из Хунзаха, и сказал:

— Послушай, брат, мне нужно увидеть Шамиля из Гимры, ты не скажешь, как его разыскать?

— Скажу, — ответил караульный, — вон там с правого края расположен его отряд, и сам он, наверное, сейчас там.

Человек из Хунзаха, которого звали Ахмед, поспешил туда, куда было указано. Это был тайный посол от ханши.

Шамиль, совершив вечернюю молитву, сидел в кругу товарищей, беседуя. Подошел сотский, сказал, что какой-то человек спрашивает его.

Шамиль велел позвать незнакомца.

— Асаламалейкум, — сказал Ахмед, протягивая руку.

— Ваалейкум салам, — ответил Шамиль, пожимая ее.

— Разговор у меня секретный к тебе, — сказал Ахмед.

— Я слушаю, — сказал Шамиль, когда они отошли к сторону.

— Ханша прислала меня к тебе. Она говорит, что ты человек ученый и уважаемый военачальник Гамзата. Госпожа просит уговорить и увести мюршида отсюда. Он считается с тобой и послушает. За эту услугу она обещает дать тебе двести туманов наличными.

Шамиль вспыхнул. Он хотел грубо обругать посланца, но сдержал себя.

— Твоя госпожа плохо знает меня, если думает, что я могу согласиться на подкуп. Скажи ей, что совесть и честь я ценю больше жизни и так же предан своему мюршиду и аллаху, как ее сын Абу-Нуцал царю Арасея.

Ахмед быстро исчез во тьме. Шамиль немедленно отправился в шатер к Гамзату и рассказал о разговоре с тайным посланцем ханши.

— Значит, еще не совершилось их укрощение. Они решаются на хитрость, а может быть, и на что-нибудь худшее. Напрасно я отпустил с миром Абу-Нуцала. Но еще не поздно вернуть его.

Утром Гамзат вновь направил Кебед-Магому с десятком нукеров в Хунзах.

Паху-бике вышла на крышу и, не ответив на приветствие посланцев, глянула на Кебед-Магому с ненавистью. Кебед-Магома сказал:

— Гамзат-бек хочет говорить со вторым сыном твоим Умма-ханом, поскольку Абу-Нуцал до сих пор не явился с ответом.

Умма-хан, отрок пятнадцати лет, быстроглазый, подвижный, дерзкий, не дождавшись ответа матери, заявил:

— Ну что же, я поеду и поговорю с этим неугомонным чанка. — В буйной голове избалованного паренька вихрем закружились легкие мысли показного удальства. Он вскочил на первого попавшегося коня и, опередив Кебед-Магому с нукерами, галопом поскакал к стану имама.

Растерянная, возмущенная Паху-бике приказала старцам Хунзаха следовать за ее сыном.

Как глупый воробышек в лапы старому коту попал Умма-хан в руки имама. Увидев высокого, широкоплечего, увешанного оружием Гамзата в окружении суровых чалмоносцев, он съежился в кабардинском седле...

На сей раз ни средний сын, ни почетные представители Хунзаха не возвратились из стана Гамзат-бека.

Опять заметалась ханша, предчувствуя беду, снова начала заламывать руки, посылая тысячи проклятий чанка. В отчаянии бросилась она к старшему сыну и глухим голосом выдавила из груди:

— Торопись!

Абу-Нуцал застыл в раздумье.

— Может быть, ты струсил или считаешь унизительным просить чанка, тогда я пойду, сама брошусь к нему в ноги, все же отец его был бек по происхождению... Мне ведь все равно, я готова на любые унижения ради моих сынов. Клянусь аллахом! Иди! Ты ведь мужчина...

— Хорошо, я пойду, — сказал решительно Абу-Нуцал и, выбежав из комнаты, приказал нукерам: — Седлайте коней!

Только выехал он с двумя сотнями охраны за ворота, как хлынул страшный ливень. Абу-Нуцал вернулся.

— Зачем?! — не своим голосом крикнула ханша, бросаясь к сыну.

Тогда Абу-Нуцал вновь вскочил в седло и, взяв с собой только восемь нукеров, как ветер полетел к лагерю Гамзата. Дождь кончился. Из-за клочьев разорванных черных туч, быстро плывущих на север, выглянуло солнце. Поднялись мюриды с земли, встряхивая с длинного ворса андийских бурок капли влаги. Кинулись к старшему брату Умма-хан и те, которые ждали помощи из Хунзаха.

Вечерело. В шумном лагере Гамзата, словно перед бурей, воцарилось затишье. Хунзахцы с Абу-Нуцалом и Умма-ханом стояли в сторонке от шатра мюршида. Мюриды, окружив их, держались на расстоянии.

Гамзат-бек не показывался. Никто не знал, где он, кроме некоторых приближенных. Мюршид молился в шатре Шамиля, молился долго.

Шамиль, видя, что имам медлит, подошел к нему, заговорил:

— Две недели мы топчемся под стенами Хунзаха, занимаясь пустыми разговорами. Разве ты не слышишь, как ропщут мюриды? Продовольствие, рассчитанное на десять дней, давно кончилось, воины хотят разбегаться.

— Я не знаю, с чего начинать, — перебив Шамиля, сказал Гамзат-бек.

Шамиль ответил:

— Тот, кто ищет удобного момента для какого-нибудь дела и случай ему представляется, должен им воспользоваться, иначе этот момент может больше не повториться. Кто нашел врага покинутым, беззащитным и не избавился от него, тот раскается в этом.

Тогда Гамзат-бек приказал:

— Иди скажи тем, кто пришел из Хунзаха, что я не отпущу их, пока не будут выполнены все требования, предъявленные мной ранее.

Шамиль в окружении вооруженных мюридов подошел к хунзахцам. Они стояли толпой недалеко от шатра мюршида.

Увидев направляющегося к ним Шамиля, Абу-Нуцал и Умма-хан, отделившись от остальных, вышли вперед.

Шамиль остановился на расстоянии пяти шагов от них. Свою речь он начал с молитвы:

— На аллаха да уповают верующие, ибо он владыка наш! Сбывается с нами только то, что им предписано. Слушайте, люди Хунзаха, приказ мюршида, избранного народом для продолжения богоугодных дел. Приказ таков: «Задержать сыновей хана и почетных людей Хунзаха в лагере до тех пор, пока правительница Паху-бике исполнит все требования Гамзат-бека».

Ропот недовольства пронесся среди хунзахцев. Мулла Нур, выйдя из толпы, заявил:

— Ты, Шамиль, человек ученый, законовед и, наверное, знаешь, что существует правило, запрещающее воюющим сторонам брать в плен представителей противника, пришедших на переговоры.

Старик пристально глядел в лицо Шамиля, которого совсем недавно в Хунзахе вырвал из рук разъяренной толпы. Шамиль тоже помнил об этом и потому, смущенно опустив голову, молчал.

Тогда, оттеснив Шамиля, вышел вперед Кебед-Магома.

— Если вы позволяете себе нарушать многие законы шариата, почему же мюршид не может нарушить одно из правил ведения войны, начатой во имя ислама?

— В споре не всегда рождается истина... В иных случаях несогласным лучше удалиться, — сказал Нур и хотел было идти, но один из мюридов преградил ему путь.

Возмущенный хунзахский ученый Мирзаль Хаджияв, выхватив кинжал, воскликнул:

— А ну-ка, удальцы Хунзаха, покажите свою мощь и силу этим наглецам!

Чопан-бек, племянник Гамзата, стоявший у палатки мюршида, кинулся на Умма-хана. Смелый парнишка выстрелил в него, но и сам свалился от пули Чопана.

Мюрид бывший рядом с Чопаном, бросился к Абу-Нуцалу и хотел нанести удар кинжалом по голове, но молодой хан уклонился, и удар пришелся по лицу. Хан выхватил шашку и, держась левой рукой за рассеченную щеку, бросился на толпу мюридов. Ловкими взмахами он уложил несколько человек, остальные отпрянули от него. Преследуя их, молодой хан наносил удары по спинам.

В это время послышался грозный голос:

— Эй, трусы! Бежите от мальчишки! Не вы ли собирались идти против русских пушек и штыков?

Это был голос Шамиля.

Пристыженные воины повернулись лицом к Абу-Нуцалу, но никто не решился кинуться на страшного в гневе юношу. Чьим-то метким выстрелом в затылок был уложен Абу-Нуцал-хан.

Никто из хунзахцев не спасся. Только маленький Булач-хаи, спрятанный в одном из крайних шатров, охраняемый мюридами, остался в живых. Шатер и постель Гамзата во время схватки хунзахцы изрешетили пулями, думая, что мюршид находится там.

Страшная весть о происшедшей в стане Гамзата трагедии в тот же вечер донеслась до Хунзаха. Громкий плач и дикие вопли не смолкали в древнем селении до утра. Они доносились и до слуха мюридов Гамзата, вселяя в их суеверные души смертельную тоску и животный страх. Не смыкая глаз, полуголодные, как вороны, залетевшие в пустыню, они ежились под полами черных бурок и шептали молитвы.

Двоюродный брат Гамзата, Чопан, раненный в живот пулей Умма-хана, в эту ночь умирал. Он лежал в шатре мюршида. До полуночи толпились вокруг него друзья, товарищи.

Корчась от нестерпимой боли, изнемогая от потери крови, чуя приближающуюся смерть, Чопан едва слышным голосом сказал, обратясь к присутствующим:

— Сон начал сковывать мои члены, слипаются глаза, оставьте меня с отцом.

Пожелав спокойной ночи, мюриды удалились. Тогда Чопан прошептал отцу:

— Сердце содрогается не от того, что к изголовью моему приближается тень Азраила. Мне жутко становится от воя, доносящегося издали. Я тоже виновник этого горя, и только теперь, на ложе смерти, пришло горькое раскаяние.

Чопан глубоко вздохнул, а старик, смиренно склонив седую голову, стал читать молитву:

— Во имя аллаха милостивого, милосердного. Так бог купил у верующих жизнь их, имущество их, платя им за них раем. В битвах подвизаются они на пути божьем, и убивают, и убиты бывают сообразно обетованию об этом, истинно данному в законе.

— Послушай, отец, — прерывая молитву, сказал Чопан.

— Слушаю тебя, сын мой.

— Мне тяжело умирать оттого, что я поднял руку на людей, из рода которого вышли наши деды. Меня мучает совесть из-за того, что я убил отрока. Может быть, его мальчишеской рукой управляла божья сила, и я наказан за совершенное преступление и предан невыносимым мукам. У тебя нет сына, кроме меня.

Перед смертью прошу — возьми младшего, оставшегося в живых Булач-хана, усынови его. Иначе погибнет и он. Если будет суждено аллахом, он вырастет и, может быть, обретет ханский престол. Тогда ты в старости будешь при нем, за спасение он как сын закроет глаза твои в час кончины. За твою услугу всевышний простит мое преступление.

— Я исполню твою просьбу, сын мой, — ответил старик и начал читать заупокойную...

В ту же ночь обезумевшая от ужаса ханша убежала из дворца в селение Гинчук.

Отец Чопана, похоронив сына, увез с собой Булач-хана в Гоцатль. Гамзат не стал возражать.

После похорон убитых и умерших от ран Гамзат послал Ахвердиль-Магому, Кебед-Магому с тысячным отрядом к Хунзаху. Жители селения даже не показались из своих домов. Хунзах казался вымершим.

Пятисотенные наибы Гамзата вернулись и доложили мюршиду о положении дел.

— Слава аллаху! Наконец-то престол Нуцалов опрокинут! — воскликнул Гамзат.

На другой день рано утром он отправил в Хунзах Шамиля и казначея Юнуса, чтоб они забрали ханскую казну и все ценности. Опять поскакали к селению мюриды. Они въехали в ворота, спешились, соблюдая осторожность, стали обходить ханское жилище. К великому огорчению казначея, приготовившего большие хурджины и мешки, не только ханские сундуки, но даже кельи слуг оказались пустыми.

— Поистине это дело рук хунзахцев, — сказал Шамиль, обращаясь к Юнусу.

— Я тоже думаю, что старая ханша, кроме собственных ног, ничего не унесла, — согласился казначей и, разводя руками, спросил: — Что же теперь нам делать?

— Сейчас увидишь, что надо делать, — ответил Шамиль, поднимаясь на высокую крышу дома. Подойдя к самому краю, он приложил руки ко рту и закричал во весь голос: — Внимание! Слушайте приказ мюршида — почтенного Гамзат-бека! Он распорядитель ханских владений, имущества и ценностей, которые оказались разграбленными вами. Приказываю тем, кто это сделал, все, вплоть до деревянной ложки, возвратить, положить на то место, откуда было взято. Иначе придут те, кому поручено произвести опись, и заберут все вместе с вашими пожитками. Даем срок до полудня.

Жители Хунзаха, на всякий случай понадежнее попрятав свое добро, стали приносить и привозить все, что ими было взято.

Погрузив ханское добро на восемь арб, Шамиль велел везти его в Гоцатль.

В это время в лагере Гамзата заседал совет. Большинство собравшихся посоветовало мюршиду поселиться в диван-хане. Гамзат согласился и в окружении советников и телохранителей направился к Хунзаху как раз в то время, когда скрипучие двухколесные арбьз з сопровождении охраны заворачивали к спуску.

Гамзат-бек вернул арбы с добром в ханский дом и сам въехал в него хозяином.

Через день хунзахцы увидели странную женщину с распущенными волосами, в длинном черном платье, изорванном на груди, которая, словно подхваченная бурей, летела к Хунзаху со стороны Гинчука. За ней бежал мужчина в черной черкеске с белыми погонами, в невысокой серой каракулевой шапке. Казалось, женщина на крыльях отчаяния хотела скрыться от погони. Тяжело дыша открытым ртом, она шаталась от усталости, когда поднималась по каменной улочке к дому. Человек, бежавший за ней, догнал ее только тогда, когда она обеими кулаками стала колотить в запертые ворота.

Стражник распахнул створку и в испуге отпрянул от страшной женщины, проскочившей мимо. Она встала посреди двора, окинула бессмысленным, блуждающим взглядом строения и вдруг, вцепившись в собственные седеющие пряди волос, издала душераздирающий крик отчаяния.

Все плоские крыши Хунзаха усеял народ. Высыпали во двор нукеры, телохранители и мюриды Гамзата. Только сам мюршид не появился. Стоя за маленьким оконцем одной из комнат, он слушал и следил за происходящим во дворе.

Некоторое время женщина стояла молча, пристально вглядываясь в лица людей, собиравшихся вокруг нее. Молчал, понурив голову, и человек в черкеске с белыми погонами, стоя рядом с ней.

— Ханша Паху-бике, — шепотом произносили люди, словно боялись нарушить тишину, воцарившуюся в тысячной толпе.

Нарушила тишину сама ханша. Черные глаза ее сверкнули гневом. Бледные губы искривились в злобной усмешке. Подняв руки со сжатыми кулаками, она, словно тигрица, приготовившаяся к последней схватке, глухо закричала:

— О вшивый чанка! Да будет трижды проклята волчица, вскормившая тебя! Да захлебнешься ты кровью моих сыновей! Да подавишься ты куском, съеденным в этом доме! Пусть подушки наши превратятся в пламя под головой твоей! Пусть постель острием кинжала пронзает твои бока! Пусть одеяла могильной насыпью сдавливают твою душу!

Несколько нукеров, подбежав, схватили ее. Стоящий рядом человек в черкеске с белыми погонами выхватил шашку, но на него накинулись сзади двое и, скрутив руки, увели. Потащили и сопротивляющуюся ханшу.

— О великий аллах! Внемли моим проклятиям! Ниспошли жестокую кару! — кричала она, тщетно пытаясь вырваться из рук воинов Гамзата.

В ту же ночь, когда жители Хунзаха погрузились в беспокойный сон, люди Гамзата подкрались к арестованным — ханше Паху-бике и ее родственнику по мужу, полковнику царской службы Сурхай-беку. Зажав им рты, там же, в конюшне, отсекли головы этим двум жертвам шариата.

Только темная ночь, умеющая хранить тайны, была немой свидетельницей их похорон в безвестных могилах.

Слух о кровавой расправе Гамзата с ханским семейством быстро разнесся по всему Дагестану. Злоба и возмущение охватили сердца потомственных владетелей страны гор. Зароптали и те общества, которые придерживались политики невмешательства.

Полетели депеши с изложением факта от наместника к его императорскому величеству в Петербург.

Но пока командование Кавказской армии ждало указаний и приказов свыше, акушинцы под предводительством кадия выступили против Гамзата. Земли Даргинского общества не пошли за ними, но не поддержали и имама.

Гамзат знал о том, что рано или поздно против него двинутся регулярные части наместника, разумеется, совместно с ополчением местных владык. Поэтому он стал рассылать приказы во все аварские округа, требуя людей. В то же время около Хунзаха продолжало топтаться в бездействии тысячное войско полуголодных мюридов. Хунзахцы отказывались снабжать их продовольствием и фуражом, ссылаясь на то, что они-де уничтожили хлеба и сено. Непримиримость хунзахцев чувствовалась на каждом шагу.

Наступили осенние холода. Тогда Шамиль явился к Гамзат-беку и сказал:

— Поистине тебе лучше удалиться из этого осиного гнезда в Гоцатль. Хунзахцы коварны и мстительны. Побудь дома, пока уляжется зло в сердцах людей, и воздержись от посещений людных мест.

— Но ведь тогда мою осторожность расценят как трусость, — возразил Гамзат и добавил, немного помолчав: — Да пусть свершится то, что начертано рукой аллаха в книге предопределения.

— Ты, мюршид, слепо веришь в предопределение, — ответил Шамиль.— Попробуй броситься со скалы в пропасть, тогда почувствуешь, что произойдет, несмотря на то что здоровье позволяет дожить до старости.

Гамзат задумался, затем, тряхнув головой, решительно сказал:

— Сделаю так, как советовали ученые, иначе Хунзах вновь будет потерян.

Шамиль ушел. На другой день он вновь явился к Гамзату, взволнованный, мокрый от дождя, который лил с ночи.

— Почтенный мюршид, — начал Шамиль, — я пришел к тебе заявить, что люди ропщут. Они требуют свою долю из того, что взято во дворце.

— На сей раз я не могу ничего выделить им, — сказал имам.

— Но ведь это будет нарушением одного из законов шариата, относящегося к делам военным. Их требования обоснованны, за эти несколько месяцев они стали похожи на стадо тощих баранов, к тому же завшивели и оборвались.

— Я не располагаю средствами и не могу одеть и обуть всех, — с раздражением ответил Гамзат.

— Тогда они разбегутся, — не унимался Шамиль.

— Ну и пусть бегут, ничего не дам, — махнул рукой Гамзат.

— Мюршид, не мне тебя учить, но запомни: плохо то богатство, которое не расходуется.

— Шамиль, советников у меня много, и ты знаешь, что это не простые люди, а почтенные, убеленные сединами.

— Человек благоразумный советуется и с высшими и с низшими по сану.

— Но благоразумный человек должен прислушиваться к голосу большинства и не уступать требованиям одного.

— Я требую не для себя, — сказал Шамиль, — а только выражаю волю тех, без которых ты не достиг бы того, чего достиг. Правящий мудрец, уверенный в непогрешимости своих действий и слов, не должен пробуждать вражду и ненависть из-за уверенности в своем уме и силе.

— Значит, не следует удерживать тех, в ком рождается вражда ко мне. Лучше пусть эти люди разбегаются. Все равно теперь делать нечего — наступают холода.

— Разреши мне увести их в том порядке, в каком они пришли сюда, и распустить у своих дорог, поблагодарив. Иначе, когда они нам понадобятся вновь, многие из них могут не откликнуться на зов, — сказал Шамиль.

— Уводи! — сухо отрезал Гамзат-бек.

Шамиль ушел. В тот же день покинули Хунзах Шамиль, Юнус, Ахвердиль-Магома и другие. За ними последовал Кебед-Магома. Этот телетлинский мулла — человек не столько ученый, сколько набожный, — вернувшись с отрядом в родной аул, поспешил последовать примеру своего мюршида. Стремясь к неограниченной власти (во внушении страха он видел единственный путь к этому), Кебед-Магома собрал всех ненавистных ему состоятельных и влиятельных телетлинских жителей вместе с женами, стариками, детьми в один из домов, перестрелял их и сжег дом.

Узнав об этом, Шамиль написал ему:

«Раб божий, Кебед-Магома, поистине ты усиливаешь раздор и вражду среди соплеменников. Власть, которая держится на страхе народа, так же непрочна, как та, которая строится на лжи. Если мы будем действовать, прикрывая личную неприязнь общим делом, тогда то, к чему мы стремимся, обречено на провал. Да простит тебя аллах».

Гамзат-бек, желая отвлечь каким-либо образом недовольных жителей ханской столицы, начал строить в Хунзахе большую соборную мечеть. Для этого он разрушил часть ханского дома и соединил здание мечети с собором боковым ходом.

Он всеми силами старался наладить отношения с жителями Хунзаха. Устраивал турниры, конные состязания, задаривал победителей дорогим оружием, деньгами. И многие молодые уздени бездумно поддавались соблазнам и легко переходили на сторону правителя.

Склонились к Гамзат-беку и внуки старого хунзахского узденя Мусалова — Осман и Хаджи-Мурад.

Однажды зимним вечером, сидя у горящего очага, Хаджи-Мурад рассказывал старшему, как ему удалось трижды вскочить на бегущего коня. Большие, широко расставленные на скуластом лице зеленовато-серые глаза его расширялись, и в них вспыхивали дерзкие огоньки. Словно кошка, готовая к прыжку, сгибаясь, втягивая шею в плечи, рывком выбрасывая руки вперед, показывал он, как делал прыжок.

Их дед, Мусалов, с пренебрежительной миной на лице искоса поглядывал на внуков. Наконец, не выдержав, сказал:

— Чего вы расхвастались, о вашем мужестве, ловкости и отваге пусть скажут люди.

— А разве мы хвастаем? Просто рассказываем друг другу о своих делах, — возразил Осман.

— Хороши дела, нечего сказать... Показываете свое удальство! Кому? Может, хотите сделаться мюридами чанка? Тьфу! — плюнул старик.

Братья замолчали.

Тогда дед снова заговорил:

— Селение превращено в стойбище мулов, а вы как два ишака слоняетесь меж них.

— Мы делаем то, что делают остальные хунзахцы, — ответил деду Хаджи-Мурад.

Это взбесило старика. Он окинул их презрительным взглядом:

— Тоже мне молодежь! Трусливые хвастунишки!

Осман посмотрел на деда серьезно, а Хаджи-Мурад дерзко, но ни один из них не посмел сказать что-либо в ответ. Только в душе каждый сожалел, что перед ним родной человек. Вот если бы он был случайным встречным, тогда бы они показали ему, на что способны...

Мусалов и сам понял, что слишком оскорбительно обошелся с юношами, и потому снизил тон:

— Вы не должны делать того, что делают другие, поскольку являетесь молочными братьями Абу-Нуцал-хана. Ваша мать, Залму, вскормила его грудью. Покойный хан Султан-Ахмед был другом моего сына — Расула, вашего отца, который пал под этими стенами, сражаясь с имамом Гази-Магомедом. Мне стыдно смотреть людям в лицо. Ведь вас считают братьями ханских сыновей... Разве вы не знаете, как должны поступать, когда пролилась кровь близких?

Осман и Хаджи-Мурад, опустив головы, молчали.

— Мне бы вашу молодость и силу, — продолжал старик. — Я бы показал вам, что такое истинная удаль узденя. Я могу сделать это и теперь, отстранив вас. Рука моя хоть и дрожит, но владеть кинжалом не разучилась. Поверьте мне, я сделаю это, чтобы умереть спокойно.

Дед не впервые заводил подобные разговоры, но теперь от намеков он перешел к прямому требованию.

— Хорошо, — подняв голову, сказал Осман, — я сделаю то, что ты хочешь сделать.

— Я тоже! — воскликнул Хаджи-Мурад. Братья, вскочив с мест, направились к двери.

— Благословляю, да поможет вам аллах, — прошептал дед, провожая внуков довольным взглядом.

Поздно вернулись в ту ночь домой Осман с Хаджи-Мурадом. Мусалов с нетерпением, прислушиваясь к каждому шороху, ждал их. Наконец они явились. Сбросив с плеч заснеженные бурки, вновь подсели поближе к горящему очагу.

— Мы обошли всех молодых людей нашего тухума, уговорили каждого, они согласны помочь нам. Откладывать не будем, решили покончить с ним в ближайшую пятницу. Представь себе, даже Хаджиясул-Мухаммед и тот соглашается нам помочь.

— Хаджиясул-Мухаммед? — переспросил Мусалов.

Юноши утвердительно кивнули.

Старик, подумав немного, сказал:

— Я бы на этого человека не понадеялся. Люди осуждают этого хунзахца, ставшего мюридом чанка еще при жизни ханского семейства. Говорят, в стане Гамзата он первым поднял оружие на Абу-Нуцала, на своих соотечественников. Если это так, ему нельзя доверять, и жаль, что он из нашего тухума.

— Но он говорил, что теперь недоволен Гамзатом, — сказал Хаджи-Мурад.

— Язык может говорить одно, а голова думает о другом... Но ничего, будет так, как должно быть, — успокоил себя и внуков старик.

Мусалов не ошибся. В ту же ночь Хаджиясул-Мухаммед отправился во дворец к Гамзату. Стража знала его и пропустила, несмотря на поздний час.

— Мюршид, проснись, — сказал ночной гость.

Гамзат вздрогнул, проснулся и уставился тревожным взглядом на пришельца, лицо которого в полумраке не мог узнать сразу.

— Это я, Хаджиясул-Мухаммед, твой верный мюрид, принес недобрую весть.

— Говори быстрее, — взволнованным голосом приказал Гамзат.

Пришелец склонился к самому уху и зашептал:

— Против тебя в Хунзахе назревает заговор. Будь осторожен. Не ходи в мечеть в пятницу.

— Кто из хунзахцев теперь может подняться против меня? Ханский род уничтожен. Булач-хан еще ребенок. Дальние родственники — хан мехтулинский, шамхал тарковский — не пойдут сюда зимой. Аслан казикумухский хоть и является родственником хунзахских ханов, но последние годы враждовал с ними, — рассуждал Гамзат-бек вслух.

— Но ведь у сыновей ханши есть молочные братья — Осман и Хаджи-Мурад, которые стали главарями заговора, — старался убедить имама Хаджиясул-Мухаммед.

— Ерунда, мальчишки, — махнув рукой, успокоился Гамзат. Однако слова ночного посетителя возымели какое-то действие на мюршида. Хотя он и не придал им значения, но тем не менее приказал глашатаю сообщить хунзахцам о запрете посещать мечеть вооруженным людям. Он также умножил охрану дворца. В своих телохранителях, состоящих из нескольких десятков бывших польских офицеров, которые приняли ислам и посещали вместе с ним мечеть, Гамзат не сомневался. Теперь их никто не мог отличить по внешности от настоящих мюридов-горцев... В пятницу — день молитвы в соборной мечети — имам, увеличив число телохранителей до сотни, сказал им:

— Часть из вас заранее войдет в мечеть, остальные вместе со мной. Как только я подам знак, подняв палец правой руки, вы наброситесь на молодежь и в первую очередь убьете Османа и Хаджи-Мурада.

К полуденной молитве оба брата и соучастники явились в джума-мечеть поодиночке. Стража, поставленная у дверей, следила, чтобы никто не вошел вооруженным.

Казалось, все хунзахцы беспрекословно подчинились приказу нового правителя. Ни на ком не было видно оружия. Может быть, оно было спрятано? Нужно было ощупывать входящих... Но кто бы решился на такое оскорбление достоинства горца и какой бы мужчина позволил другому сделать это?

В мечети не видно было, чтобы кто-то где-то собирался группами. Два внука Мусалова, отделившись от остальных, расположились недалеко от боковой двери, ведшей из покоев ханского дворца в мечеть. Гамзат-беку сообщили, что оба брата явились без оружия и сидят в ожидании начала молитвы.

Вскоре показался Гамзат-бек. В длинном светлом халате, в папахе, обвязанной белой чалмой, он шел медленно, важно, с гордым достоинством, откинув голову. Его смуглое лицо не выражало тревоги, только суженные глаза из-под опущенных век пытливо скользили по лицам сидящих прихожан.

Впереди него шли три мюрида, по двое — слева и справа, четверо — позади. В их руках сверкали оголенные клинки. Когда вошел мюршид, Осман поднялся с места и воскликнул:

— Мусульмане, встаньте! Идет великий человек, наш почтенный имам!

Все повскакивали с мест. Гамзат остановился.

— Подойдите ко мне, — сказал он, обращаясь к Осману и Хаджи-Мураду.

Братья, сделав несколько решительных шагов, вытянулись перед ним. Тогда Гамзат спросил:

— Не вы ли дали клятву на Коране своему деду Мусалову убить меня?

— Да, мы действительно дали клятву убить тебя и не изменим ей! — сказал Осман и выхватил пистолет из-за пазухи.

В эту минуту одновременно раздались несколько выстрелов, и все они были направлены в мюршида. Спустив курок, Осман сам упал на труп Гамзата — убил его Хаджиясул-Мухаммед. Хаджи-Мурад, выстрелив, присел. Пули мюридов пролетели над его головой. От порохового дыма в полутемной мечети стало совсем темно. На мгновение воцарилась страшная тишина. И вдруг, поднявшись во весь рост, с обнаженным кинжалом, Хаджи-Мурад закричал:

— Хунзахцы! Гамзат убит! Истребляйте его нукеров! Спрятанное под одеждой оружие было извлечено. Мюриды, увидев хлынувшую на них вооруженную толпу, попятились к боковой двери. Под сводами соборной мечети послышались новые выстрелы, лязг железа, победные крики, стоны раненых. Оставшиеся в живых телохранители Гамзата с трудом закрыли дверь, ведущую в храм, и стали готовиться к схватке. Ворота, все двери и окна спешно запирались.

Хунзахцы окружили ханский дом. Они много раз бросались на штурм, но не смогли взять его приступом. Тогда Хаджи-Мурад сказал:

— Одна из наших пуль, моя или брата, сразила Гамзата, Осман пал. Я как молочный брат Абу-Нуцала имею право распоряжаться ханским домом. Подожгите его. Пусть сгорят последние мюриды.

Хунзахцы стали выносить из сеновалов копны сена и соломы. Огромные костры запылали в помещении нижнего этажа. Языки пламени, облизывая бревенчатые потолки, подбирались к покоям. Выкуренные дымом и жарким дыханием огня, перепуганные мюриды выбрасывались из окон.

Ханский дом пылал. Зарево пожара ярко освещало заснеженные склоны гор. Шумел, торжествуя, Хунзах. Только перепуганные псы, задрав морды, жалобно выли. Неподвижно стояли уздени Хунзаха во дворе ханского дома в ожидании очередной жертвы, выбросившейся сверху. Меткая пуля или взмах лезвия приканчивали ее.

Юноша в серой чухе с засученными рукавами и лихо сбитой на затылок косматой папахе метался из стороны в сторону. В густых зимних сумерках на алом фоне пожарища казалось, что он исполнял какой-то быстрый ритуальный танец. Это был Хаджи-Мурад. Он легкими прыжками, с ловкостью акробата, подскакивал то к одной, то к другой жертве и так же быстро отскакивал, давая возможность другим учинить расправу. Создавалось впечатление, что он кого-то ждал. И это было так.

Вот он как рысь кинулся на очередного мюрида и на сей раз не отступил. Перед ним стоял бритоголовый мюрид с багровым лицом. Задыхаясь от дыма, он судорожно кашлял и дико водил глазами. Хаджи-Мурад схватил его одной рукой за горло, второй занес кинжал и вонзил в сердце.

Несчастный рухнул на землю. Это был Хаджиясул-Мухаммед.

— Душман! Предатель! Наконец-то я отомстил за смерть брата. Бросьте его в огонь! — крикнул Хаджи-Мурад. Он вытер лезвие о полу вражьей черкески, неторопливо вложил кинжал в ножны и усталой походкой направился к воротам.

Подойдя к дому, он увидел похоронную процессию. Со двора на деревянных носилках, покрытых черной буркой, быстро вынесли покойника. Никто не голосил. Даже мать Залму не плакала. Лица женщин, стоявших во дворе, казались окаменелыми. За эти месяцы в Хунзахе разучились плакать.

— Брат, — прошептал Хаджи-Мурад. Его лицо сделалось бледным. Он глянул с укором исподлобья в глаза деду. Они были спокойны. И во всей внешности Мусалова чувствовалась перемена. Он не сутулился, не клонил на грудь отяжелевшую голову. Казалось, он спешил не на похороны внука, а на праздничное торжество.

Хаджи-Мурад молча присоединился к процессии.

Почти стемнело, когда они пришли на кладбище. Хаджи-Мурад смотрел, как опускали тело брата, завернутое в белый саван, в темную яму. Его положили на доску, обратив лицом к востоку. Когда кто-то высыпал на покойного первую лопату земли, юноша вздрогнул и отпрянул, как будто увидел смерть. Он стал быстро читать молитву...

В эту ночь не слышно было юных голосов у мусаловского очага. Дед сидел как раненый коршун, угрюмо нахохлившись. Тихим монотонным голосом читал он Коран.

Хаджи-Мурад провел ночь в соседней комнате. Склонившись к коленям, писал он письма Ахмед-хану мехтулинскому, шамхалу тарковскому, извещая о том, что Гамзат-бек убит, резиденция сожжена, но остался Хунзах, который ждет достойного правителя.

Весть об убийстве второго имама Дагестана облетела не только всю страну гор, но вышла далеко за ее пределы.

Услышав об этом, Шамиль послал обращение к народам аварских обществ, требуя немедленного выступления против хунзахцев. Он писал:

«Истинно, то, что мы делаем во имя аллаха всевышнего, не умрет со смертью основоположников. Ведь умер же лучший, чем наши Гази-Магомед и Гамзат-бек, пророк Мухаммед, да будет над ним молитва бога!

Но всевышний всегда давал победу тем, кто защищает его религию. Истинно я клянусь Кораном, что не забуду учений пророка. Тот, кто хочет вознаграждений в земной и загробной жизни, пусть следует моему примеру!

Я жду вас после дня пятницы в Унцукуле. Приезжайте готовыми к выступлениям и сражениям.

Я также призываю ученых и храбрецов, возглавляющих край, стать предводителями и вождями. Раб божий Шамиль».

На призыв Шамиля откликнулись немногие. К Унцукулю в означенный день явилось всего несколько сотен старых, преданных мюридов. С ними Шамиль выступил в сторону Хунзаха.

Узнав об убийстве Гамзат-бека и изгнании мятежных горцев из Хунзаха, наместник Кавказа назначил восемнадцатилетнего юношу Хаджи-Мурада временным правителем Аварии.

Ахмед-хан мехтулинский, прямой родственник аварского хана, возмутился, ибо Хаджи-Мурад был всего-навсего сыном простого узденя. Поэтому когда из письма Хаджи-Мурада хан мехтулинский и шамхал тарковский узнали о выступлении Шамиля против Хунзаха, они не отозвались и не послали помощи хунзахцам.

Тогда Хаджи-Мурад, спешно мобилизовав силы из подвластных ближайших аулов, решил сам принять удар. Хунзах вновь был быстро укреплен. Теперь жители знали, что, если они не отразят натиск врага, погибнут все.

Подошел Шамиль и попытался штурмовать селение. Град пуль, камней и тысячеголосые грозные крики осаждаемых заставили его остановиться, а затем отступить.

Шамиль вернулся к семье. В дни, когда он предавался молитвам и скорби, к нему прискакал гонец с письмом от ученого Саида из Ихали. В нем говорилось:

«Во имя аллаха милостивого и милосердного советует тебе раб божий мулла Саид из Ихали.

Для поддержания того, за что идет война, и утверждения того, во имя чего воюем, нужно приложить все усилия для истребления противников до последнего отпрыска. Случайное или преднамеренное помилование хотя бы самого незначительного может в дальнейшем привести к опасным последствиям.

Отец Чопана, исполняя волю покойного сына, чтобы спасти Булач-хана от мести, бежал с ним из Гоцатля в селение Балаганы. В интересах нашего дела надо удалить мальчика с этого света».

Два дня и две ночи Шамиль находился в состоянии сомнения и нерешительности. Он безумно любил своего четырехлетнего сына Джамалуддина.

Этому сильному человеку, от руки которого пал не один десяток врагов, становилось страшно при мысли об убийстве ребенка. Он проникся неприязнью к Кебед-Магоме телетлинскому, который уничтожил ни в чем не повинных детей своих противников. Шамиль был совершенно уверен, что не смог бы поднять руку ни на дитя мусульманского отступника, ни даже на дитя гяура, ибо считал всякого ребенка существом не только невинным, но и святым.

Он обвинял себя в слабости, упрекал в том, что не в силах выполнить того, чего требует дело и советуют люди, умудренные опытом.

Наконец он решил отдать письмо унцукульским старейшинам, сказав, что передает его на их усмотрение.

В тот же день два мюрида поскакали из Унцукуля в Балаганы. Несмотря на сопротивление, оказанное отцом Чопана, Булач-хан был схвачен.

— Мы обязаны отомстить кровью за смерть нашего мюршида Гамзат-бека, — заявили мюриды собравшимся соседям. Пронзив мальчика кинжалом, они швырнули детское тело в кипящие потоки Койсу и ускакали, боясь возмущения балаганцев.

Так было покончено с последним отпрыском хунзахских ханов.

* * *

Очередным известием, огорчившим Шамиля, ученых и мюридов, была весть о смерти почтенного учителя тариката светлейшего шейха ярагского.

На похороны основоположника мюридизма в Дагестане съехались последователи со всех обществ и округов. Сразу же после похорон над свежей могилой знаменитого шейха был поставлен шалаш. И днем и ночью при тусклой лампе в течение трех дней муфтий и другие представители религиозного культа непрерывно читали Коран.

Каждый день у могилы резали по нескольку жертвенных баранов, тут же варили их в котлах и раздавали людям. Только после сорокового дня принялись последователи покойного праведника за мирские дела.

В заснеженной бурке, как всегда в хорошем настроении, въехал Юнус на отличном коне во двор.

Дома он отсутствовал три дня. Радостно улыбаясь, выбежала Маазат навстречу, взяла коня под уздцы.

— С добрым утром, мама! Залму стояла у дверей сакли.

— С приездом, сын мой, что-то ты долго гулял, наверное, как свадьбу отпраздновал Шамиль рождение второго сына.

— Да, мама, три дня не гасили огонь под котлами, народу съехалось много, — говорил Юнус, усаживаясь поближе к очагу, в котором тлели кизяки.

— Кто же был у него? — спросила мать.

— Много было, даже старый устад Джамалуддин-Гусейн казикумухский приехал, не побоялся холодов. Были Ахвердиль-Магома, Амир-хан чиркеевский, гимринский казий, унцукульский мулла и другие.

— Как же назвал Шамиль-эфенди новорожденного?

— Гази-Магомой, в память друга — первого имама.

— Счастливая женщина Баху, — сказала мать, — двух внуков имеет, а я все мечтаю и жду, третий год пошел.

Юнус молчал. Не впервые начинала мать этот разговор.

— Всем хороша жена твоя, умная, работящая, покорная, родителей почитает не хуже любой ашильтинки. За год язык выучила, молитвы знает и на вид здоровая, а вот детей не рожает. Наверное, места не нашел бы отец твой для невестки, если бы она родила хотя бы девочку.

— Ну что же делать, мама, разве виновата она, что бог не дает нам детей.

— Да я не обвиняю. Но тем, у кого много детворы, по-доброму завидую. И мне ведь господь послал одного тебя, свекровь моя тоже недовольна была.

— Не огорчайся, может быть, еще будут у нас дети. Не разводиться же мне из-за этого с Маазат.

— Что ты, что ты, сын мой, у меня и в мыслях такого не было. Разве смогу я взять грех на душу... И тебе бы не позволила прогнать женщину, согласившуюся принять мусульманство ради того, чтобы стать твоей женой.

Тонкий слух Маазат, готовившей завтрак в кухонном помещении, уловил разговор матери с сыном. Каждое слово, сказанное свекровью, болью отдавалось в ее сердце. И сама она страдала оттого, что не может осчастливить мужа и стариков детьми и внуками.

Но молодая женщина и виду не подала, что слышала разговор. С добродушной улыбкой расстелила она скатерть перед семейством, когда Мугад с Мардахаем вернулись из мечети. Первую миску с горячими галушками поставила она перед свекром, вторую — перед отцом, третью — перед Залму, четвертую подала мужу. А сама похлебала на кухне то, что осталось на дне казана.

Позавтракав, мужчины, закутавшись в огромные овчинные тулупы, отправились на очар, послушать чужие новости, сообщить свои.

Маазат, вымыв посуду, взялась за пряжу. Залму уселась рядом со спицами.

— Никак не докончу этот носок, — сказала она с досадой.

— Не спеши, мать моя, я ведь связала всем по паре, хватит пока.

— Да я не к тому говорю, на себя досадую, руки деревенеют, старость пришла.

— Дай бог, мама, чтобы все, кого мы любим, дожили до глубокой старости.

— Дай бог, дай бог, — повторила Залму.

Давно хотелось Маазат завести серьезный разговор со свекровью, но никак не могла она решиться, не знала, с какого конца начать, так чтобы не выдать и своего волнения. И вот в это утро, когда у Залму было хорошее настроение, невестка решилась.

— Хороший обычай у мусульман, позволяющий иметь по две жены...

— Это не обычай, а закон, предусмотренный шариатом, дочь моя. Сам пророк Мухаммед имел больше десяти жен. Если бы горцы имели столько богатства, сколько имеют люди, населяющие равнину, они бы, наверное, женились не менее трех или пяти раз. Дети — радость и опора родителей в старости. Вон хаджи Муса семерых сыновей имеет, самое почтенное место на очаре занимает.

— Мама, вы люди состоятельные, могли бы взять Юнусу вторую жену.

Залму чуть не ахнула от удивления и радости, но, стараясь казаться безразличной к словам невестки, сказала:

— Разве это от нас, родителей, зависит... Юнус прочно стоит на ногах, и, если не захочет, мы не сумеем заставить.

— Я уговорю его.

Залму, бросив спицы, уставилась на невестку. Не ожидала она этого и понять не могла. Старая женщина вспомнила свою молодость, те дни, когда ее свекровь намекнула о второй жене Мугаду. Она, Залму, взбесилась, бросалась на всех. Нет, она не хотела разделить свое счастье с другой и Мугаду сказала: «Удавлю себя, если приведут в дом другую!»

К счастью, свекровь вскоре умерла, и Залму была избавлена от вторжения другой женщины в постель ее мужа. А тут сама жена предлагает!.. Нет, непонятны ей премудрости чужеземки.

И все же в душе Залму очень обрадовалась, ухватилась за слова невестки.

— Дочь моя, много ума дал тебе аллах, рассудительная ты, вперед смотришь, знаешь, что дети Юнуса, от кого бы они ни были, и твоими будут. После моей смерти в доме старшей будешь, все ключи тебе передам, а раз старшая, значит, вторая после мужа, почет и уважение будет.

— Я не ради этого, мама. Кто знает, как сложится судьба. Просто хочется мне, чтобы кто-то продолжал ваш род.

— Спасибо, дочь моя. Дай бог тебе видеть своих детей. — Помолчав немного, Залму добавила: — Такая мысль приходила и мне в голову, но серьезно об этом я не думала, и на примете нет подходящей.

— Вторую жену найти нетрудно...

— Наоборот, дочь моя, как раз трудно бывает вторую подыскать. Вдовушку взять Юнус не захочет, тем более бездетную, с детьми чужими нам не нужна. Люди состоятельные хорошую девушку не дадут в дом, где есть первая жена, а какую-нибудь нищую дурочку, хоть и согласится, мы не возьмем.

— Видишь ли, мама, чтобы женить Юнуса, смотреть на состояние и происхождение невесты не надо. Для нас главное, чтобы она была здоровая, полногрудая, могла народить крепких, породистых детей, а что толку от такой, как Сакинат — твоей племянницы... Худая как жердь, пока слово вымолвит, час пройдет, ветер подует — шатается.

Удивлению Залму не было конца. Если бы Мардахай не был рядом, ни за что бы не поверила она, что Мазай не дочь какого-либо халифа или праправнучка дочери пророка Мухаммеда. «Умей она рожать, цены бы ей не было», — думала Залму, продолжая работать спицами.

— Пока Юнусу ничего не будем говорить, — сказала Маазат. — Начнем почаще вдвоем ходить к реке по воду и присмотрим подходящую, а что касается Юнуса, то разговор с ним я возьму на себя.

С того дня Залму с невесткой каждый день ходили к источнику, где собирались девушки и молодые ашильтянки. Они разглядывали с ног до головы каждую, которая казалась подходящей. Наконец их выбор пал на дебелую Умму, дочь Ханычи, узденки, овдовевшей несколько лет тому назад. Девушке было около двадцати. Никто не сватал ее с тех пор, как кто-то распустил слух о том, что Умму прожорлива. Узнав об этом, она старалась нигде не есть, а если и ела, то только самую малость.

Ханыча переживала, боясь, что единственное чадо останется старой девой.

— Вот эта подходящая, — сказала Маазат свекрови, указывая на Умму, когда девица широким шагом прошла мимо с огромным кувшином на плече.

— Говорят, она обжора, — шепнула Залму невестке.

— Не беда, корова тоже много ест, зато молоко дает и телят приносит, — ответила Маазат.

С того дня Залму зачастила к Ханыче. Уговаривать женщину не пришлось.

— Почему же не выдать в дом таких людей, как вы, за такого мужчину, как твой сын, — польстила Ханыча.

Договор между женщинами состоялся.

— Теперь дело за тобой, — сказала Залму невестке. Вечером долго возилась Маазат на кухне. Все в доме улеглись.

Юнус ждал жену.

— Ты что же это, думал, не придешь... — шепотом сказал Юнус.

— Что толку с того, что прихожу, — ответила Маазат.

— Я же люблю тебя, вечером домой спешу с очара. Сегодня дал денег отцу твоему, чтоб тафты набрал тебе на платье и платок шелковый купил к празднику.

— Спасибо, хорошо сделал, все это понадобится.

Не стала Маазат в эту ночь заводить разговор, от которого ее бросало в жар. Решила отложить до утра.

Сладко спал Юнус, обняв жену, а Маазат не сомкнула глаз. Когда пропели первые петухи, она разбудила мужа.

— Ты что не спишь? — спросил он.

— Не спится.

— А я еще не насытился сном, — закрывая глаза, сказал Юнус.

— Мне поговорить с тобой нужно.

— Говори, я слушаю.

— Открой глаза, разговор серьезный. Юнус уставился с удивлением на жену.

— Жениться тебе нужно, — прямо сказала Маазат.

— Мне жениться?

— Да.

— Ты с ума сошла?

— Нет.

— Я женат.

— Этого недостаточно.

— Мне другая не нужна.

— Зато нам нужна.

— Кому это вам? — рассмеявшись, спросил Юнус, притягивая к себе жену, не сомневаясь в том, что она шутит.

— Мне и родителям твоим.

— Ну, допустим, родителям, а то, что тебе нужна другая, не верю.

— Ты прав, не стану таить, мне тяжело будет делить это ложе с другой, но должны у тебя быть дети...

— Дети будут от тебя.

— Навряд ли.

— Вон у Хизри пять лет жена не рожала, на шестой год подарила сына.

— На такое счастье не надеюсь, — с грустью прошептала Маазат.

— Надо уповать на аллаха и верить, — утешал Юнус.

— Около трех лет молила, не теряя надежды... Успокой сердце матери, женись, может, другая родит, а меня будешь любить...

Лицо Юнуса сделалось хмурым.

— Ты серьезно говоришь?

— Какие могут быть шутки в таком деле, и чем я лучше, а ты хуже других? Вон у Кадыра две жены, у Шапи тоже, дружно живут меж собой, каждая по куче детей нарожала, а тебе тем более бог велел, и мне веселее будет с твоими детьми. Буду любить их, как и тебя.

— Ну что ж, я подумаю, — ответил удивленный Юнус.

— Чего думать, ты ведь не теряешь, а приобретаешь...

— Если ты настаиваешь, я согласен.

— Вот и хорошо, мне пора вставать. — Маазат торопилась обрадовать свекровь. Уговорить Мугада ничего не стоило, труднее было с Мардахаем.

Старик взбеленился, стал упрекать родителей Юнуса, что такого уговора между ними не было... Мардахай боялся, что новая жена-ашильтинка, нарожав детей, возьмет в доме все в свои руки после смерти Залму. Маазат успокоила отца:

— Я этого хочу сама, а та, которую мы нашли для Юнуса, похожа на дубовую колоду и никогда не будет любима Юнусом.

— Хорошо, пусть в этом доме лучше будут свадьбы, чем тризны, — сказал Мардахай, смирившись.

Умму засватали. Шелковый платок и тафту, купленную отцом за деньги Юнуса, Маазат отослала в подарок невесте.

Тянуть со свадьбой не стали, решили сыграть до начала поста.

Несмотря на февральскую стужу, съехались друзья Юнуса в назначенный день, заполнили ашильтинцы просторную кунацкую дома Мугала. Весь день плясала молодежь лезгинку под дробь барабана и писк зурны.

Не спала Маазат ночь, готовясь к свадьбе, не присела за весь день, обслуживая гостей, не съела ни крошки в течение суток, только пила. Пила айран, зачерпнув большим ковшом. Пила много, словно хотела залить жар в груди, который усиливался с каждым часом. Не думала она, что чувство ревности воспылает в ней таким огнем. Внешне еще держалась, удивляя любопытных ашильтинок веселостью и гостеприимством, но вот что-то встрепенулось и оборвалось в ее груди, когда привели невесту. Тут не хватило у нее силы выйти к воротам навстречу. Она ушла на кухню, смахнула слезу и вновь появилась с улыбкой на лице.

Еще хуже стало ей, когда шаферы жениха повели любимого мужа в ту комнату, на ту постель, где она познала счастье любви. Застонала Маазат, словно в тугой узел стянула все ее внутренности невидимая рука и готова была вырвать сердце. Корчась от боли, упала она на кухне. Бледность и холодный пот покрыли лицо.

Залму испугалась.

— Мою невестку сглазили, — сказала она, — скорее принесите мочу какого-нибудь ребенка.

Одна из родственниц, поймав первого попавшегося мальчика, с трудом заставила его помочиться в черепяную чашку. Побрызгала Залму невестку детской мочой, плюнула в четыре стороны, прочла молитву, но сглаз не снялся.

— Мама, умираю.

Залму немедля вызвала знахаря.

Старый Хаким, глянув на красивую женщину, распростертую перед ним, сказал, покачав головой:

— Дурной глаз испортил ее.

— О боже мой, что же теперь делать, умрет она! — завопила свекровь, ругая себя в душе за то, что затеяла свадьбу. Она кинулась было к спальне, где заперлись молодые, но старшая сестра вернула ее.

— Ты что, Залму, с ума сошла? Разве можно в такие минуты вызывать мужчину? Когда будет нужно, он выйдет сам.

Знахарь насыпал в кружку какого-то зелья, залил водой, заставил выпить «сглаженную». Но от этого еще хуже стало больной. Тогда старик сказал:

— Если бы узнать, чей глаз испортил ее, можно было бы отрезать кусочек одежды от платья глазливого, сжечь его и посыпать ей на голову пепел.

— В нашем ауле самая глазливая Кистаман, — сказала одна из женщин.

— Но ведь ее не было на свадьбе, — возразила другая.

— Она могла сглазить Маазат на улице, — не унималась первая.

— Тогда пойди попробуй отрезать от ее любимой шерстяной шали кусочек, если удастся, да смотри, чтобы она не набила тебе морду.

— А почему я должна пойти? — возмутилась вторая.

— Не спорьте, пожалуйста, оставьте мою невестку в покое, — взмолилась Залму.

Женщины ушли из комнаты, за ними последовал и знахарь. Прекратили игру музыканты.

Узнав, что дочери стало плохо, Мардахай пошел к ней.

— Папа, наверное, наступил мой час, — сквозь слезы сказала Маазат.

— Что ты, доченька, сердце мое не говорит об этом, и во сне я видел, что черный беркут, распластавший страшные крылья над тобой, отлетел. Тебе будет хорошо, — успокаивал отец, глотая слезы.

— Что же нам делать, брат мой? — спросил Мугад, обращаясь к свату с тревогой в голосе.

— Я знаю лекарство, которое ее сразу вылечит, — сказал Мардахай.

— Так говори же, я не остановлюсь перед любой ценой.

Мардахай склонился к уху Мугада. Мугад в свою очередь стал шептать что-то на ухо Залму. Затем все поднялись, вышли из комнаты, оставив умирающую одну.

Время было далеко за полночь. В доме остались гости, которые приехали издалека. Они тоже были уложены в других комнатах. Тихо, крадучись, подошла Залму к двери, за которой мирно уснули новобрачные. Она постучала. Юнус проснулся, вскочил, открыл дверь.

— Сын мой, это я.

— Что тебе надо, мама?

— Маазат умирает.

Слова эти словно ледяной водой обдали Юнуса.

— Где? Как? — вскрикнул он, врываясь к тьму узкого коридора.

— Там, на кухне, — ответила Залму.

Юнус, распахнув дверь, вбежал и склонился над женой.

Он взял ее голову в обе руки, приподнял. Слабый свет сальника осветил ее белое, осунувшееся за несколько часов лицо.

— Маазат, любимая, что с тобой, ты не отравилась?

— Нет, — качнув головой, ответила женщина. Широко открыв бархатистые глаза, полные слез, она посмотрела на мужа.

— Горлинка моя, может быть, тебе дали яд?

— Нет, я ничего не ела.

— Но ведь на тебе лица нет... Маазат вновь закрыла глаза.

— Послушай, может быть, все изнутри исходит, от переживаний?

— Изнутри, — слабым голосом повторила жена.

— Золото мое, казна бесценная, я ведь не виноват ни в чем, ты сама затеяла все.

— Ты о чем? Нет, Юнус, не от этого меня скрутило, — сказала Маазат, вновь открывая глаза.

Но Юнус не поверил. Он поднял ее с подушки, стал осыпать поцелуями, приговаривая:

— Успокойся. Ты мне дороже всех на свете. Ни на кого я тебя не променяю. Утром же отправлю ту, — он кивнул головой в сторону спальни.

— Ты с ума сошел, — строго посмотрев на мужа, сказала Маазат. — Что скажут люди?

— Мне нет дела до людей.

— Как можно так обойтись с невинной?

— Я все сделаю по закону, заплачу ее матери... Маазат к утру стало лучше.


Глава пятая

В 1835 году праздник окончания мусульманского поста совпал с началом апреля.

Заметное оживление наблюдалось на гимринском очаре. Многолюдно было в эти дни и в мечети. В ней выступал новый проповедник тариката — устал Джамалуддин-Гусейн казикумухский, ученик и последователь покойного шейха ярагского.

Он приехал к Шамилю в связи со смертью Доного. С утра до глубокой ночи в перерывах между молитвами шли знатные и седобородые, молчаливые и словоохотливые мужи к дому покойного Доного. Не было возможности устаду уединиться с бывшим учеником (а это было необходимо!) для серьезного разговора.

— Шамиль, сходим на мельницу, проведаем деда твоего Пирбудага, — предложил устад.

— С удовольствием, я и сам собирался пойти к нему.

Мать Шамиля, Баху, узнала о намерении гостя и сына и, захватив кое-что из дому, поспешила к родителям, чтобы помочь престарелой матери.

Пирбудаг обрадовался, усадил устада и Шамиля на ковер, хозяйка расстелила скатерть, поставила угощения.

Старый мельник за последние годы стал плохо слышать. Потому, не вмешиваясь в разговор, он молча понемногу ел, как и подобает гостеприимному хозяину, желающему, чтобы гости делали то же самое не смущаясь. Но равнодушный к пище казикумухский ученый спешил начать разговор.

— Минувший год был полон важных событий, — начал он. — Пал второй имам Гамзат-бек. Покинул этот суетный мир лучший из учителей, светлейший ярагский шейх. Да будет над прахом их мир и молитва аллаха! Опустилась к недрам ада грешная душа хана Аслан-бека. Теперь ханство разделилось. Кюринским правит сын Аслана — Магомед-Мирза. Вдова Гюльсум-бике стала правительницей казикумухских владений.

— До меня дошел слух, что ты, учитель, вернулся в Кази-Кумух, — сказал Шамиль, воспользовавшись паузой.

— Да, покинул Цудахар. Чужая сторона, чужой дом, как бы ни были хороши, остаются чужими. Новая правительница благосклонно отнеслась ко мне. От нее стало мне известно, что некоторые перемены произошли и в наместничествах, а также в командовании войск на линиях. Враги, наверное, думают, что со смертью обоих имамов и светлейшего проповедника тариката мусульмане Дагестана сложили оружие, открыв нечестивцам пути к своим очагам и сердцам.

Джамалуддин-Гусейн хлебнул глоток чая.

— Навряд ли они так думают, — заметил Шамиль. — Тогда зачем возвели второе укрепление в Шуре, где разместили кюринский и апшеронский пехотные полки? Зачем строят крепости возле дома правления мехтулинского хана в Дженгутае, около Гергебеля и Хунзаха?

— Даже самый смелый враг бывает осторожен, — сказал устад. — Царские генералы знают из многолетнего опыта, что отдельные общества, даже без предводителей, стихийно могут подняться и оказать сопротивление их действиям. Кроме того, зная свой народ, такие властелины, как тарковский, мехтулинский и другие, сами убеждают царских чиновников в необходимости сил для устрашения горцев. Этого издавна требовали и ханы аварские. Возьми того же Хаджи-Мурада... Даже этот временный правитель просит у русского командования водворения регулярных сил в старую крепость.

— Говорят, отношения Хаджи-Мурада с Ахмед-ханом не налаживаются, — сказал Шамиль.

— Навряд ли они наладятся, не примирится высокомерный хан с этим юнцом — выскочкой из рода захудалых узденей, — ответил устад.

— Ты прав, — согласился Шамиль, — больше того, мне кажется, схватка между хитрым, коварным старым хищником и желторотым коршуном неизбежна, потому что Ахмед-хан, наверное, мечтал о присоединении обезглавленного вилаета к своим владениям.

Джамалуддин-Гусейн после некоторого раздумья сказал:

— Вражда наших противников нам на руку... Если два врага займутся друг другом, вступив в спор между собой, это может принести спасение и победу третьему.

— К сожалению, Ахмед-хан и Хаджи-Мурад — всего лишь два звена в тяжелой цепи. В случае разрыва одного или двух звеньев все равно цепь останется, прибавятся только концы, которые можно спаять, — сказал Шамиль.

— Сын мой, разрыв цепи — это частица нашего успеха... Будь в руках Гази-Магомеда или Гамзат-бека аварское и мехтулинское ханства, они бы давно расправились с шамхальством и Аслан-беком кюри-казикумухским.

— Жаль Гази-Магомеда, это был истинный мюршид, да будет мир над его прахом! — воскликнул Шамиль.

— Да пошлет нам аллах третьего имама! Да поможет ему превзойти во всех делах своих предшественников! — добавил устад.

Шамиль посмотрел пытливо на учителя и спросил:

— Кто же теперь, после смерти святого старца, найдет достойного и благословит на газават?

— Сын мой, возвести в сан мюршида и благословить на подвиги гораздо легче, чем найти достойного.

— Ты прав, учитель, нет во вселенной создания сложнее человека, порой он сам не понимает себя, но это не значит, что нет смены ушедшим.

— Вот уже полгода, — заметил устад, — как я прилагаю все усилия, чтобы найти и назвать третьего имама.

Подумав немного, Шамиль сказал:

— Можно было бы поставить во главе мюридов Кебеда телетлинского, но я с каждым днем убеждаюсь, что он больше того, что ему дали учителя в медресе, не приобрел. Мне кажется, лучше остановиться на одном из двух: или на Ташов-Гаджи из Мечика, или на староюртовском Уди-мулле.

— Зачем идти за мюршидами в Чечню, когда можно у себя найти, — сказал устад.

— В этом есть большой смысл, — ответил Шамиль. — Во-первых, людям свойственно больше признавать того, о ком мало знают. Во-вторых, избрание имама из другого народа, но связанного судьбами с нашим, приведет к объединению и совместной борьбе...

— Это может сделать всякий, кто, став у власти, поймет необходимость и выгоду совместных действий, — сказал устад.

— Кого же ты, в таком случае, хочешь предложить возвести в сан имама? — спросил Шамиль.

— Тебя, — решительно ответил Джамалуддин-Гусейн.

— Меня?

— Да. И никого другого.

— Мне кажется, учитель, из-за личного расположения и любви ты переоцениваешь достоинства своего ученика...

— Боюсь, чтобы они не остались недооцененными.

— Я слишком молод для этого...

— Но если тебя поднимает тот, кто стар и является авторитетом?

— Мне остается благодарить. И тем не менее прошу, учитель, тщательно сверить чаши весов справедливости.

— Сын мой, я сверял их целую зиму, перебирая имена лучших, и каждый раз та, на которую было положено твое имя, перевешивала.

— А если я откажусь? — спросил Шамиль.

— Нет оснований, — ответил устад.

— Они есть. И первое — это то, что я не всегда справляюсь с народом. Поистине боюсь, что мне придется после безуспешных убеждений прибегать к мерам насилия, ибо я видел таких, которые в самые ответственные моменты уподобляются людям из племени сабо.

— Твой учитель лишний раз убеждается в том, что его выбор правильный... Бояться не нужно. Государства создаются путем насилия и держатся на подчинении законам.

Шамиль не сказал ничего в ответ. Тогда устад Джамалуддин-Гусейн заявил:

— Ждать больше нельзя. Сегодня заканчивается праздник. Ты должен созвать ко мне гонцов, таких, которых можно послать и в Чечню.

Устад Джамалуддин-Гусейн оставался в Гимрах.

С помощью гимринских и унцукульских ученых разослал он во все концы нарочных с приглашением видных людей обществ Дагестана и Чечни.

Съезд решили провести в Ашильте. Съехавшихся оказалось так много, что все они не поместились не только в мечети, но даже на ашильтинской площади.

Устад Джамалуддин-Гусейн договорился с ашильтинским кадием и бывшим казначеем Юнусом, чтобы все было торжественно и парадно.

С утра от мечети к горе Арактау двинулась огромная процессия по главе с Джамалуддином-Гусейном, которого народ стал называть шейхом. За ним шли седобородые чалмоносцы-хаджи, совершившие паломничество к святыням ислама в Мекку и Медину. Дальше следовали знатные люди Аварии и Чечни, за ними все, кого привлек барабанный бой.

На самой высокой точке Арактау было водружено зеленое знамя. Шейх Джамалуддин-Гусейн стал возле него, обратившись лицом к востоку. Когда он повернулся к толпе, люди уже стояли на коленях.

— Встаньте, — сказал он.

Когда все поднялись, шейх прочел проповедь, затем сказал:

— Мы собрались здесь, чтобы назвать имя третьего имама. Нет нужды убеждать вас в необходимости этого. Люди, назовите его сами!

Надо сказать, что предусмотрительный устад, дипломат и тонкий политик, заранее договорился с Амир-ханом чиркеевским и Юнусом ашильтинским, что они сразу после его обращения настоятельно будут выкрикивать имя Шамиля.

Джамалуддин-Гусейн знал, что среди присутствующих будет не один претендент на звание мюршида из тысячных и прочих помощников бывших имамов.

Когда в ответ на его слова из толпы послышались громкие крики: «Шамиль гимринский! Шамиль гимринский!» — казикумухский ученый, прикрыв единоличное решение демократической кисеей и таким путем избавившись от обид тщеславных властолюбцев, которые стояли в растерянности, сказал:

— Воля народа должна быть на втором месте после воли аллаха... Все мы знаем помощника и советника обоих имамов, да будет мир над их могилами! Шамиль гимринский обладает многими достоинствами: знанием наук, жизни, законов и военного искусства. Его способности мне известны, ибо он когда-то был моим учеником. О них знают и другие учителя, а также товарищи названного. Пусть будет так, как захотел народ, но помните, что вы, избрав себе мюршида, должны прилагать все возможные усилия и старания в пути, по которому он поведет вас. Да будет аллах помощником истинно верующих! — Обратившись к своему ученику, Джамалуддин-Гусейн сказал: — Шамиль, подойди ко мне.

Новый учитель тариката взял шашку из рук стоявшего рядом Мугада, отца Юнуса, и так же, как делал это шейх ярагский, опоясал тонкий стан вновь избранного имама и воскликнул:

— Во имя аллаха!

Шамиль положил руку на слоновую кость рукоятки оружия Устад добавил:

— Оголи острие во имя газавата, да будет светлым путь тех, кто пойдет за тобой!

— Амин! Амин! — послышалось в толпе.

Подняв ладони перед лицом, шейх произнес благословение. Рядом со старым учителем, окруженный почтенными людьми и товарищами, спустился Шамиль с Арактау.

День этот был вторым праздником, после ураза-байрама. Не пожалел Юнус баранов из отцовской отары, пригнанной с зимнего пастбища.

Делегаты не разъезжались. По просьбе Джамалуддина они остались в ожидании новых обращений и воззваний третьего имама к народам Дагестана и Чечни.

В них говорилось:

«Вы, исповедующие единобожие, высокочтимые ученые и простые люди, братья по религии, утвердившейся волею аллаха в Дагестане и Чечне!

Ужели думаете сойти в рай прежде, нежели узнает бог тех из вас, которые готовы сражаться, назовет самых терпеливых из вас?

Да будет вам ведомо, что неверные, чье место в недрах ада, первые нарушают мир и устремляются на нас. Всем мусульманам надлежит ополчиться, ибо в Коране сказано: «Истребите неверных, якоже они вас истребить желают».

Нам будет сопутствовать молитва пророка и покровительствовать аллах, ибо поистине мы являемся защитниками слабых и обездоленных мусульман.

Скоро волею владыки миров изменится судьба неверных и отступников, обернувшись к ним болезнями, несчастьем и поражением в боях.

Так будьте же готовы по первому зову явиться на газават! Да поможет нам аллах и откроет путь к верной победе, ибо он всемогущ.

Васалам!

Имам Шамиль».

* * *

Не только ради вручения воззваний были задержаны делегаты в Ашильте. Шамиль сразу же решил создать Высший совет имамата, и членов совета надо было объявить.

В просторной гостиной дома Мугада собрались приезжие. Секретарь Мухаммед-Тахир стал читать:

— «Отныне учреждается при имаме Высший совет для совместного обсуждения общих дел наших народов.

Председателем совета назначается праведник Джамалуддин-Гусейн казикумухский.

Секретарем — Мухаммед-Тахир карахский.

Члены совета: Кебед-Магома из Телетля, Амир-хан из Чиркея, Юнус из Ашильты, Ташов-Гаджи с Уди-муллой из Чечни, Ахвердиль-Магома, проживающий в Гоцатле, Мухаммед-хан из Табасарана, Талгат-кадий из Акуша, Аслан-кадий из Цудахара, Галбац-Дибир из Караты, Омар-кадий из Анкратля, Гаджи-Магома из Тинди, Газиев из Анди, Юсуп-кадий гимринский, мулла Ахмал салтинский, Исрапил-кадий ашильтинский, Барты-хан гимринский.

Остальным ученым и почетным людям присутствие на заседаниях совета не обязательно, но каждый из мусульман, преданный делу, может при желании присутствовать на совете, принимать участие в разбираемых вопросах, давать полезные советы, ибо у нас не будет дел, скрытых от единоверцев и затаенных от единомышленников, поскольку дела и мысли скрываются от врагов.

После того как сплотимся сами, приступим к объединению разобщенных на основе шариата.

Одновременно с этим приступайте к организации войска. Предводителей выбирайте на местах, учитывая желание народа, ибо они лучше знают достойных.

Особое внимание обращайте на колеблющихся и неустойчивых, стараясь склонить их на свою сторону мирным путем.

По первому зову являйтесь сами и посылайте тех, кого требуют.

Не забывайте, что каждый из вас, возглавляя общество, при решении житейских дел не должен отступать на долю горошины от справедливых законов шариата, которые в полной мере должны распространяться и на вас самих».

Когда секретарь закончил, Ахвердиль-Магома, назначенный помощником имама по строительству, организации войск и снабжению, обратился к представителям Койсубу:

— В воскресенье пришлите по три сотни всадников для выступления в сторону Ансаля в полном вооружении. Провизии пусть возьмут на неделю. Сборный пункт — Гимры.

К назначенному дню тысяча вооруженных мюридов явилась в Гимры. Шамиль пошел с ними в Ансаль. Он был недоволен ансальцами за их измену еще во времена первого похода имама Гази-Магомеда на Хунзах.

У ансальцев, в свою очередь, были претензии к бывшему помощнику Гамзат-беку. По приказу второго имама Шамиль забрал у них продовольствия сверх положенного по норме на одного воина и не уплатил за это, сказав, что Гамзат-бек не дает денег.

Выступив на площади перед ансальцами, имам Шамиль заявил:

— Поистине я продолжу дело, начатое моими предшественниками, блаженствующими в раю. Сюда я пришел, чтобы вывести на прямую дорогу, мирно или насильно, тех, кто заблуждается. Адаты, существовавшие до сих пор, я искореню, поскольку они способствуют разобщению. Шариат — лучшее уложение, соблюдение которого ограждает истинных последователей от деяний, противных богу. Те, которые вольно или невольно отвернутся от учения, будут наказаны карающей рукой бога. Наведите у себя порядок согласно предписанному постановлению, ибо оно исходит от священного писания. Свой старый долг мы уплатим в ближайшее время. Подчиняйтесь поставленному над вами кадию и наибу и впредь не изменяйте.

Ансальцы дали имаму согласие исполнить все, но как только Шамиль уехал, бывший ансальский староста отправил гонца в Темир-Хан-Шуру, сказав:

— Найди самого большого начальника царских аскеров и передай ему, что возмутители спокойствия выбрали нового имама — Шамиля гимринского, который начал действовать.

Шамиль, заехав в два других аула, возвратился домой. У въезда в Гимры его встретил дядя по отцу, Барты-хан, избранный членом Высшего совета имамата. Он сказал:

— Идет слух о том, что бывший ансальский староста отправил человека с доносом на твои действия, вследствие чего гяуры собираются идти из Шуры в нашу сторону.

— Их бояться не нужно, — ответил Шамиль и добавил: — Меня больше беспокоит настроение гимринцев.

— Настроены односельчане плохо. Часть людей, собрав пожитки, убежали, остальные готовы последовать за ними.

— Сейчас решим, — сказал Шамиль. — Скажи глашатаю, пусть созывает сход. — Стегнув коня, он поскакал к дому.

Через полчаса все гимринские мужчины были на площади. По обычаю, ни один из тех, кто был способен носить оружие, не мог уйти из села с семьей. Это расценивалось как трусость.

Шамиль вышел к ним.

— Братья, — сказал он, — над нашими очагами вновь нависла угроза. Пусть уходят слабые, а мы останемся здесь и с поднятым оружием встретим врага.

— Нет! — крикнул староста, шагнув вперед. — Оставаться нельзя. В те дни, когда мы остались во главе с Гази-Магомедом и были забыты аллахом, нас было в десять раз больше, несмотря на это, мы не удержали селение. Теперь нам тем более не устоять против их железных мячей.

— Тогда давайте спустимся вниз к дороге, скроемся в кустах и неожиданно нападем на них, — предложил Шамиль.

— Зачем нам спускаться, когда более безопасно будет подняться вверх, — сказал Барты-хан.

— Правильно говорит твой дядя, — поддержал Барты-хана староста.

— Правильно! Правильно! — послышалось со всех сторон.

— Хорошо, давайте займем места поудобнее и повыгоднее в Ругуль-Нухе, — согласился Шамиль.

Присутствующие одобрили предложение.

Ночью, оставив безлюдный аул, Шамиль с отрядом гимринцев ушел в назначенное место.

Несколько дней простоял он в Ругуль-Нухе. Ежедневно посылал своих разведчиков к Гимрам. Каждый раз они возвращались неторопливо и сообщали о спокойствии в пустом ауле и его окрестностях.

Только на пятый день прибежал запыхавшийся очередной разведчик. Он доложил имаму о том, что ансальцы пришли в Гимры и в ожидании гяуров вырубают сады и виноградники.

Тогда Шамиль решил спуститься вниз к дороге, ведущей из Гимры в горы, чтобы отрезать путь отступления ансальцам.

Подойдя к дороге, Шамиль увидел разрушенный мост.

Лазутчики имама вскоре донесли, что с равнины от кумыкских аулов в Гимры приходил отряд отступников во главе с каранай-аульским старостой Уллубием. Отступники разрушили несколько домов, а дом Шамиля поджег сам Уллубий и в тот же день увел свой отряд.

Слушая разведчика, Шамиль видел, как ансальцы двинулись было назад, но, заметив за разрушенным мостом отряд мюридов, отошли обратно к селу и засели в крайних домах.

Имам перешел реку вброд и бросился на штурм домов. Когда часть ансальцев была выбита и уничтожена, остальные решили пойти на перемирие.

На переговоры к Шамилю они отправили трех представителей. Один из них сказал имаму:

— Мы раскаялись в своем поступке. Нас обманул человек, пришедший из Хунзаха от Хаджи-Мурада. Этот обманщик велел нам выступить против тебя, обещая помощь со стороны ругуджинцев, которых Хаджи-Мурад специально посылал, чтобы убить тебя. Он также заверил нас в том, что и царские аскеры выступят снизу. Отпусти, — в заключение попросил ансалец. — Мы уйдем туда, откуда пришли, и больше не будем с вами драться, если даже подойдут ругуджинцы.

— Хорошо, — ответил Шамиль, — еще раз поверю вам, отпущу во имя мира между нами и совместных действий против подстрекателей.

Гимринских беженцев приютили ансальцы, но отказались отдать им продовольствие и имущество, заявив: — Все это мы оставляем как залог и верном тогда, когда вы уплатите за продукты, отобранные у нас Шамилем для снабжения войск покойного Гамзат-бека.

Шамиль хотел выступить против ансальцев, но старейшины Гимры удержали его.

Разоренные гимринцы, лишенные садов и виноградников, стали голодать. Узнав об этом, находившийся в Шуре генерал Клюки фон Клюгенау решил задобрить гимринцев. С этой целью он посылал к ним караваны мулов, навьюченных мешками с мукой. Однако гимринцы никак не могли успокоиться. Они созвали сход для принятия мер против ансальцев. На сходе было решено не вступать в драку с ансальцами, а сложиться и собрать деньги, поскольку стоимость добра, задержанного ансальцами, в несколько раз превышала требуемую сумму.

Тогда Шамиль выступил против:

— Ничего мы им не дадим. То, что было взято у ансальцев, пошло на общее дело, и оно не превышало добровольных пожертвований, которые делали другие общества. Кроме того, поведение ансальцев позорное и граничит с грабежом, а следовательно, противоречит шариату. Потерпите, терпеливым в нужде, покорным судьбе бог посылает радости. А грабители рано или поздно бывают наказаны, и я это сделаю.

Узнав о сходе в Гимрах и словах, сказанных имамом, ансальцы прислали своих представителей с согласием вернуть добро владельцам.

После этого Шамиль послал отряд мюридов в Каранай-аул с приказом доставить к нему старосту Уллубия. Когда вооруженные мюриды привезли арестованного, Шамиль вновь велел глашатаю созвать народ на площадь. И сам явился туда при полном вооружении, как будто собирался выступать.

— Подведите ко мне арестованного, — приказал он мюридам.

Когда каранайский староста со связанными руками предстал перед ним, Шамиль выхватил шашку и одним взмахом руки снес ему голову. Затем, швырнув окровавленное оружие на землю, сказал:

— Изменники и предатели опаснее гяуров! С этого дня такая участь ждет каждого, кто решится на подлость!

Вскоре после этих событий из Темир-Хан-Шуры в Гимры приехал русский офицер с небольшим отрядом казаков. Он не въехал в аул, а остановился на дороге и потребовал, чтобы к нему вызвали гимринского кадия Юсупа. Когда явился кадий, офицер сказал ему по-аварски, что командующий гарнизоном генерал Клюки фон Клюгенау просит его приехать в Шуру. Старейшие аула не отговаривали кадия ехать к генералу, но посоветовали, чтобы он взял с собой вооруженных людей. Шамиль тогда сказал своему дяде Барты-хану:

— Пойдешь и ты с ними, чтобы мне точно знать, о чем генерал будет говорить с Юсупом.

Через два дня гимринцы, погостив у генерала, вернулись.

Барты-хан рассказал племяннику о том, что Юсуп при разговоре с русским генералом вел себя как повинующийся, одобрял действия царя и принял подарки от гяура. Кроме того, гимринские гости изрядно выпили у генерала и развязали языки, а Юсуп-кадий сказал им: «Я вам не приказываю и не запрещаю».

Сопровождавшие кадия уздени взахлеб рассказывали соплеменникам о богатстве, роскоши и неземном благоухании в доме большого начальника.

— И за что только ниспосылает аллах такое обилие всего и такой достаток гяуру? — с недоумением спрашивали гимринцы у тех, кто побывал в гостях у генерала.

Возмущенный имам немедленно отправился к кадию. Он нашел его молящимся в келье.

Шамиль сказал без обычного приветствия:

— Юсуп, что я могу требовать от рядового мусульманина, если ты, будучи кадием, сворачиваешь в сторону?

— В чем моя вина? — растерянно спросил кадий.

— В том, что ты позволил себе и другим делать то, что запрещено Кораном.

Смущенный Юсуп молчал.

— Завтра же вызови к себе тех, кто пьянствовал с предводителем гяуров, и накажи согласно закону, — отчеканивая каждое слово, приказал Шамиль.

Юсуп кивком выразил согласие. А наутро Шамилю сообщили о том, что Юсуп-кадий сбежал.

Генерал Клюки фон Клюгенау стал предпринимать и дальнейшие попытки сблизиться с гимринцами. Он вновь послал в Гимры своих людей с просьбой прислать ему для посадки виноградные лозы. Гимринский староста пришел к Шамилю за советом. Он сообщил имаму, что люди согласны отправить русскому начальнику виноградные лозы.

— А ты как решил? — спросил Шамиль старосту.

— Думаю, во имя мира можно удовлетворить просьбу, — ответил староста.

— А я думаю, не следует этого делать, и вот почему: если ты, видный человек, соглашаешься на это, то кто из простых жителей впредь сможет отказать в том, что потребуют гяуры? Если откажешь, никто из сельчан не осмелится послать.

Староста не возразил.

— Проще будет, — продолжал имам, — отговориться, сказав, что его солдаты ранее, а после них ансальцы, вырубили все.

Когда староста передал людям слова имама, они остались недовольны, а кто-то сказал громко:

— К чему и над кем возноситься в то время, когда мы не в силах защитить от гяуров даже своих жен?

Настроение у имама было подавленное. Люди его родного села не хотели повиноваться. Жесткие меры воздействия могли привести к открытому сопротивлению, а это было бы равноценно поражению. Он сидел в раздумье в доме покойного друга своего, первого имама Гази-Магомеда, как вдруг услышал во дворе цоканье копыт. Шамиль поднялся, выглянул. Там привязывал коня к столбу незнакомый человек.

— Мне нужен имам Шамиль, — сказал приезжий, обращаясь к нему.

— Он перед тобой.

Незнакомец почтительно заулыбался, протягивая руку. Шамиль повел его в дом. Усаживаясь на полу, приезжий сказал:

— Я казикумухский купец, зовут меня Муса. — Говоря это, он снял папаху, вынул из подкладки свернутую бумагу и протянул ее Шамилю: — Это тебе письмо от шейха Джамалуддина-Гусейна.

«Мир тебе, всем родным, близким! — писал учитель. — Благополучие дому! Сын мой, узнав о постигшем тебя несчастье, огорчился. Молю аллаха, чтобы не было худших огорчений. Не горюй, птицы гнезда строят быстро. К великому сожалению, не могу всего изложить в письме, душа диктует, разум отвергает. Но хочу посоветовать одно: покинь Гимры, переселись в Ашильту. Да поможет тебе в этом аллах. Готовься, ибо готовятся противники...

Преданный Джамалуддин-Гусейн».

Имам немедленно отправил к ашильтинскому наибу человека. К вечеру следующего дня оттуда явились пятнадцать мюридов. Никто, даже родственники, не знали о намерении Шамиля. Только жене он велел, не говоря никому, собрать пожитки. На рассвете несколько оседланных коней стояло во дворе. Ашильтинцы, взвалив на плечи домашний скарб, вместе с имамом и его семьей покинули Гимры.

* * *

Через некоторое время после переселения Шамиля в Ашильту дозорными на ашильтинской дороге был задержан неизвестный, который назвал себя Басыром, сказал, что он мастеровой — плотник, идет в Ашильту на заработки.

Дозорные сначала обыскали хурджины плотника, затем один из них снял с головы Басыра папаху и подпорол подкладку. Во все времена в горах местом хранения передаваемых писем и секретных бумаг, адресованных кому-либо, служило дно папахи. Дозорный извлек сверток. В нем был белый, похожий на муку порошок.

— Это что? — спросил один из дозорных.

— Лекарство от болей в животе, — ответил Басыр.

— Ты здесь допрос не учиняй, веди к имаму, — сказал второй дозорный.

Басыра повели в Ашильту.

На вопросы Юнуса, который присутствовал в доме имама, удержанный ответил то же самое, что и дозорным. Но все же обнаруженный у неизвестного порошок вызвал подозрение. Юнус, Ахвердиль-Магома и другие нюхали, пробовали порошок на палец, но взять щепотку на язык никто не решался. А Басыр убеждал всех, что это на самом деле средство от болей в животе.

Тогда Юнус послал за своим тестем Мардахаем. Когда тот явился, Юнус сказал ему:

— Ты, Мардахай, человек городской, больше разбираешься в товарах, скажи, пожалуйста, что это такое?

Мардахай внимательно рассмотрел, понюхал, смочил слюной порошок, отсыпав немножко на ладонь, затем, покачав головой, ответил:

— Трудно сказать, что это такое. Тот, кто его принес, знает лучше меня.

— Этот человек утверждает, — сказал имам, указывая перстом на Басыра, — что это лекарство от болей в животе.

— Ну тогда пусть он съест его, — предложил Мардахай. Решение мудрого охранника имамовской казны все посчитали правильным и предложили задержанному съесть порошок.

Но тот стал отказываться, говоря, что сейчас у него живот не болит и незачем зря расходовать порошок.

Тогда имам строго предупредил:

— Мы сомневаемся в том, что это целебное средство, а не яд. Нам кажется, что ты явился сюда не для заработка, а с недобрыми намерениями. Если это средство безвредное, в доказательство своей правоты и невиновности съешь его, иначе мы свалим тебя и насильно всыпем в рот.

Неизвестный забеспокоился, заметался, продолжая уверять, что употреблять это средство при отсутствии болей нельзя, оно может повредить, что он лучше уйдет из Ашильты.

Но имам был неумолим. Обратившись к своим, он приказал:

— Всыпьте ему в рот, раз не хочет съесть сам.

Мюриды схватили несчастного, одни скрутили руки, другие стали раскрывать ему рот.

— Я все расскажу, ради аллаха — не делайте этого! — взмолился мастеровой.

Когда его отпустили, он, потупив взгляд, тихо произнес:

— Это действительно яд.

— Для чего ты его нес сюда и кто его тебе дал? — спросил Юнус.

— Дал порошок эрпелинский кадий.

— Для чего? — повторил вопрос Юнуса имам.

— Для того, чтобы отравить тебя, — ответил задержанный.

— За что? Ведь я ему ничего плохого не сделал.

— Не знаю, за что, но, по-моему, он не один, а вместе с кадием араканским решил это сделать. Тот часто навещал нашего кадия и о чем-то подолгу с ним шептался.

— Сколько же они тебе заплатили? — спросил имам.

— Десять туманов, обещали еще дать двадцать, если я сделаю дело.

— Слишком дешево оценили они жизнь нашего имама, — сказал Юнус. — Я дам тебе сто туманов, если ты согласишься убрать таким путем с этого света обоих кадиев, благословивших тебя на подлый поступок.

Басыр молчал, почуяв неизбежный конец. Не хотелось ему умирать. Он проклинал в душе кадия и себя за то, что польстился на деньги.

— Что с ним делать? — спросил Ахвердиль-Магома имама.

— Отпустите, пусть идет с богом, — ответил имам.

Басыр не поверил своим ушам, он думал, что Шамиль решил пошутить, посмеяться над ним перед казнью, потому стоял в нерешительности.

— Иди, ты человек простой, неученый, а потому слепой, как крот. Сам не знаешь, что делаешь, — сказал Шамиль.

— Не мешало бы всыпать ему хотя бы десяток плетей по тому месту, откуда ноги растут, — предложил Ахвердиль-Магома.

— Зачем? Если он не глуп, будет наказан угрызениями совести, а если дурак, ни плети, ни прочие меры устрашения не помогут.

Басыр упал на колени перед имамом:

— Отец мой, прости ради аллаха, клянусь тебе небом и всеми святыми, никогда не забуду твоей доброты и скорее умру сам, чем причиню не только тебе, но даже худшему из твоих людей какой-либо вред.

— Хорошо, что ты устыдился, понял, что нельзя действовать слепо, идя на сделки за деньги с людьми подлыми. Ступай и занимайся лучше своим ремеслом.


Хаджи-Мурад за убийство имама Гамзат-бека и успешные действия против мюридов в Хунзахе приказом наместника Кавказа был произведен в прапорщики и назначен правителем Аварии, хотя фактически ханом мехтулинским и аварским считался Ахмед-хан.

С первых дней своего правления Хаджи-Мурад неоднократно обращался в Тифлис, к командующему отдельным Кавказским корпусом барону Розену, с просьбой прислать на помощь войска, чтобы иметь возможность удержать Аварию. Он понимал, что рано или поздно имам Шамиль сойдет с гор.

Наконец барон Розен послал в Темир-Хан-Шуру предписание Клюки фон Клюгенау идти в Хунзах.

Так начались военные действия.

Вскоре после того, как имам переселился в Ашильту, к нему из Гимры прискакал гонец. Он сообщил, что ансальцы вновь, не имея на то причин, напали на гимринцез, но были отбиты. Народ требовал от Шамиля, чтобы он отомстил ансальцам и в конце концов привел их к покорности. Кроме того, гимринцы сообщили Шамилю, что тот генерал, у которого был в гостях Юсуп-кадий, собирается выступать в горы по просьбе Хаджи-Мурада.

Шамиль спешно разослал приказы наибам и кадиям обществ, требуя мобилизовать силы и направить их к Ашильте. Он также послал гонца в Чечню, откуда через несколько дней прибыл чеченский отряд с Ташов-Гаджи. Собрав около двух тысяч мюридов, Шамиль повел их на Ансаль.

Но в пути его догнал посыльный, который сообщил: «В Ашильту двинулись андаляльцы во главе с сыном сугратлинского кадия. С другой стороны движутся хунзахцы, а снизу по дороге — шуринский генерал».

Шамиль повернул к Гоцатлю, на подступах к которому решил укрепиться. Он расположил свои силы за Караляльским мостом.

Андаляльцы явились первыми. Мюриды Шамиля, неожиданно напав из укрытия, без боя обратили их в бегство.

В это время показался отряд Клюки. Вместе с ним шло мехтулинское ополчение во главе с Ахмед-ханом. Они, как донесла разведка, расположились лагерем на небольшом поле Бири.

Из числа ополченцев мехтулинского хана Клюки выбрал двух командиров сотен и отправил их с письмом к Шамилю, которое написал Ахмед-хан под диктовку генерала.

«Шамилю гимринскому, лично! С получением сего приказываю немедленно прекратить междоусобицу, заключить перемирие с андаляльцами, хунзахцами и безоговорочно подчиниться русскому наместничеству.

Генерал Клюки фон Клюгенау».

Шамиль послал ответ:

«Наше примирение и перемирие возможно только при условии неуклонного выполнения требований шариата мусульманами этой страны. Кто не желает признавать единые для правоверных законы, тот будет принужден к тому силою оружия.

Вы, русские, не должны препятствовать этому. Адаты, установленные произволом развращенных владык и отступников, должны быть искоренены.

Кроме того, вам не следует вмешиваться в дела, чуждые вашему пониманию. Поистине вам и вашему царю лучше сначала навести порядок в своей стране и не сбивать с пути слабых и неустойчивых. Мы же будем продолжать то, что начали.

Имам Шамиль».

Отправив письмо генералу, Шамиль выступил на хунзахцев. С гиком и свистом бросился Хаджи-Мурад со своим отрядом навстречу мюридам. В коротком бою победили войска имама.

Хаджи-Мурад надеялся, что Клюки или сам выступит ему на помощь, или заставит сделать это Ахмед-хана с его ополчением. Но ни генерал, ни хан мехтулинский не тронулись с места. Хаджи-Мурад повернул своего коня в их сторону, взглядом, полным презрения, окинул «сторонников» и, выругавшись, ускакал.

Отряд генерала Клюки фон Клюгенау потоптался несколько часов на поляне и, не вступив в бой, повернул обратно.

Шамиль вернулся в Ашильту.

Полили осенние дожди. Беспрерывные ливни поразмывали узкие горные дороги. Пенистые волны бешеных рек с яростью набрасывались на каменистые тропы, проложенные вдоль русла, грозя слизнуть холодным языком неосторожного путника. Поблекла изумрудная зелень горных долин. Наступившие холода загоняли горцев в сакли, заставляя кутаться в долгополые овчинные шубы.

В один из погожих дней Шамиль после продолжительной полуденной молитвы сидел на открытом балконе, греясь на солнышке. Все эти дни у него было отличное настроение. По настоянию ашильтинцев и особенно родственников по матери (Баху была ашильтинка) Шамиль вторично женился. Молодая жена Джавгарат в эти скучные дни дарила ему счастье и радость.

Тихо было в Ашильте. Солнце медленно двигалось к закату.

Разрумяненные кучевые облака лениво клубились над заснеженной вершиной, белеющей вдали.

И вдруг среди этой тишины в узкие улочки Ашильты беспокойным ветром ворвался шум. Люди с громкими криками бежали к нижней окраине аула.

— Джамалуддин, поди сюда! — позвал старшего сына Шамиль. — Сбегай узнай, что происходит в селе, куда и зачем бежит народ.

Мальчик пулей выскочил из дому. Через некоторое время он вернулся.

— Люди бегут к дому рыжего Махача, потому что он хочет зарезать своего раба. Я сам видел — он уже точит о камень кинжал.

— Кого хочет зарезать? — переспросил отец.

— Раба своего — Салиха, — ответил мальчик.

— Может быть, барана, ты не ошибся?

— Да нет, отец, человека — клянусь аллахом!

Шамиль вскочил, бросил овчинную шубу на пол. Быстро вошел в комнату, надел черкеску, опоясался кинжалом и помчался к дому рыжего Махача.

На крышах, обращенных ко двору Махача, в улочке, у ворот дома толпились люди. Лица одних выражали тупое любопытство, другие с ужасом смотрели на человека, пробовавшего лезвие кривого кинжала. Во дворе никого не было. Осторожно положив кинжал на камень, хозяин подошел к хлеву. Справа от двери хлева у забора лежала плоская каменная плита. Он поднял ее, поставил у стены, затем стал тянуть веревку, конец которой лежал на краю. Из ямы выкарабкался юноша, скорее похожий на скелет, чем на человека. На голое тело его была надета изорванная овчинная шубенка. Штаны из грубого домотканого холста пестрели десятком разноцветных заплат. Голые ноги были обуты в рваные чарыки, из дыр которых торчали пучки сена. Костлявое землисто-серое лицо заросло щетиной. Большие темные глаза несчастного светились лихорадочным огнем умирающего с голоду.

Хозяин ударил его свободным концом веревки и, потянув ее, потащил несчастную жертву за собой.

Шатаясь из стороны в сторону, юноша едва волочил ноги. Хозяин стал посреди двора. Остановился и несчастный. Взглядом, полным смиренного отчаяния, медленно обвел он людей и вновь беспомощно склонил голову.

В эту минуту во двор торопливо вошел Шамиль. Он остановился перед хозяином, строго, но спокойно спросил, указав пальцем на парня:

— Кто он?

— Это мой раб, —ответил Махач.

— Как его зовут?

— Салих.

— Что ты собираешься с ним делать?

— Хочу зарезать.

— Как зарезать? Кто тебе дал на это право? — с недоумением спросил имам.

— Это мой раб, моя собственность, что захочу, то и сделаю. Я заплатил за него, так же как ты платишь за барана или быка, которого покупаешь на убой.

— Ты в своем уме или нет? — спросил Шамиль. Махач задумался, потом повел недоуменно плечом.

— Я за два рубля купил его на хунзахском базаре, четыре года кормил, теперь он стал моим кровным врагом, и согласно адату я должен зарезать его.

— Он убил кого-нибудь из твоих родственников?

— Нет, столкнул моего ишака в пропасть, а когда я ударил его, стал драться.

— Кто видел, что он столкнул твоего ишака в пропасть?

— Этого никто не видел, просто я сам так думаю.

Тогда Шамиль обратился к подошедшему вместе с Ахвердиль-Магомой и Юнусом ашильтинскому наибу:

— Скажи, пожалуйста, этот человек не лишен рассудка? Вместо наиба ответил сам Махач:

— Не лишен, имам, не лишен... Я в своем уме, и нет никому дела до того, что сделаю со своей собственностью.

— Люди, вы слышали? Махач назвал этого парня своим кровником, подозревая, что он столкнул его ишака в пропасть со злым умыслом, — сказал Шамиль. — Он не понимает того, что ишак — не человек. Если вы будете только по одному подозрению считать кровниками всех тех, кто был вблизи в минуты, когда ваши ослы, кони и коровы падают с кручи, Ашильта окажется истребленной.

Махач бросил презрительный взгляд на несчастного.

— Какая разница между этой скотиной и животным? Ишак для меня дороже, чем он, потому что больше работает и, кроме корма, ничего не требует.

— Я убедился, — сказал имам, — что по уму ты вполне достоин своих длинноухих собратьев, но этого человека, — он указал на юношу, — ты не зарежешь.

— Нет, зарежу, я за него деньги заплатил! — возмущенно закричал Махач.

— Юнус, — обратился к казначею Шамиль, — поди принеси три рубля серебром из казны и отдай этому человеку.

Возгласы одобрения послышались вокруг.

Махач продолжал стоять, тупо глядя исподлобья.

— Отныне, — продолжал имам, — если я узнаю, что кто-либо сделает подобное, предам того шариатскому суду и конфискую не только рабов, но и все имущество. Ибо нет закона в Коране, по которому позволялось бы убийство раба. Мало того, сегодня же я издам приказ о запрещении работорговли и о содержании невольников на положении, равном с мусульманами. — Затем, обратившись к Махачу, приказал: — Немедленно развяжи веревку и отпусти его.

Махач снял веревку с шеи юноши.

— Какого ты рода, племени? — спросил у несчастного Шамиль.

— Я грузин, вон за теми горами моя родина, — печально взглянув на высокую гряду южных вершин, ответил Салих и, помолчав немного, добавил: — Я был совсем маленьким, когда меня во время одного из набегов схватили лезгины и увезли в горы.

В это время прибежал Юнус. Растолкав умножившуюся толпу, он подошел к Махачу и кинул на его протянутую ладонь три целковых.

— Вот видишь, — пошутил старик ашильтинец, — хотел погубить два рубля, а заработал три.

Одна из женщин бросила с крыши лепешку. Она упала под ноги Салиху. Тот схватил ее дрожащими руками и, не разжевывая, стал глотать, давясь, как будто боялся, что кто-нибудь может отнять ее.

— Хороший хозяин собаку лучше кормит, чем ты своего раба, — упрекнул Шамиль, искоса глянув на Махача, затем, обратившись к сыну своему, сказал: — Джамалуддин, отведи этого беднягу к нам домой, скажи, чтоб накормили и одели во что-нибудь.

— Пойдем, — сказал мальчик, обращаясь к освобожденному. Бывший пленник Махача покорно последовал за мальчиком под одобрительные возгласы толпы. А имам с приближенными отправился в мечеть. Когда он вернулся из мечети, Джамалуддин встретил его у дверей.

— Отец, раб рыжего Махача покушал и оделся, теперь он хочет что-то тебе сказать.

— Сын мой, этот парень с сегодняшнего дня не раб рыжего Махача, и не называй его так, у него есть имя.

— Его зовут Салих. Салих хочет что-то тебе сказать. Можно?

— Ладно, позови, пусть скажет, — ответил Шамиль, похлопав сына по плечу.

Мальчик выбежал, через минуту вернулся, ведя за руку Салиха. За какой-нибудь час юноша стал неузнаваем. Его одели в подержанные, но прочные штаны, чуху, большие войлочные ноговицы.

На голове его была теперь клинообразная высокая папаха. Только костлявое лицо с запавшими глазами невозможно было так быстро изменить.

— Почтенный имам, да хранит тебя аллах, да отпадут от плеч руки врагов твоих, да порадуешься ты благополучию детей и внуков своих, скажи, что мне теперь делать?

— Ты свободный человек и можешь делать то, что делают свободные люди.

— Зачем мне свобода, которая не может дать ни пищи, ни крова и которая грозит новым порабощением, если я выйду из села?

Шамиль задумался, а Салих сказал:

— Оставь меня у себя. Я буду преданным рабом твоим. Ты спас мне жизнь тогда, когда она мне была тягостна, и я с радостью готовился принять смерть, чтобы избавиться от мук земных. Этот вечер самый счастливый в моей жизни. Разреши мне остаться при тебе. Буду служить тебе, самому достойному господину, выполняя всю грязную работу в твоем доме.

— У меня нет рабов и нет прислуги, я не господин, а такой же человек, как все мусульмане, с тою лишь разницей, что избран предводителем войск, — пояснил имам. — Но если тебе так хочется служить у меня, останься, за свой труд будешь получать плату — один рубль серебром в три месяца. Недавно из Чечни мне прислали жеребенка. Это прекрасное животное — помесь арабского с кабардинским. Ухаживай за ним так, чтоб из него получился хороший верховой жеребец.

Обрадованный Салих опустился на колени, намереваясь поцеловать полу черкески имама.

— Встань, — приказал Шамиль, — рабские привычки выброси из своей души и веди себя как подобает мужчине. Ты же мусульманин?

— В то лето, когда в Ашильту приезжал покойный имам Гамзат-бек перед выступлением на Хунзах, меня заставили принять ислам.

— Ты добросовестно выполняешь трехкратную молитву?

— Да, только те три дня, которые провел в яме Махача, не молился.

— Ничего, аллах прощает больным и попавшим в беду, — успокоил Шамиль.

Салих был счастлив. После мучительной полуголодной жизни и повседневных побоев в доме рыжего Махача ему казалось, что он обрел рай.

Домашние, особенно дети Шамиля, души не чаяли в неутомимом Салихе. Он оказался не только отличным конюхом, но и незаменимой няней для малолетних — Джамалуддина и Гази-Магомеда. И даже полудикий непокорный жеребенок за короткое время привык к Салиху. По первому свисту парня он отделялся от табуна и, чуть пригнув гордую голову на лебединой шее, мчался во весь опор к нему. Жеребенка назвали Кегер. Вороной масти, стройный, с лоснящейся шерстью, с шелковистой гривой, он вызывал всеобщий восторг, когда, легко и красиво ступая пружинящими ногами, шел на водопой.

Даже в самые холодные зимние дни Салих выводил Кегера на прогулку. Джамалуддин и Гази-Магомед увязывались за ним непременно, требуя поочередно покатать их на жеребенке. Салих усаживал чаще старшего Джамалуддина. Мальчик сиял от восторга, крепко уцепившись ручонками за гриву, а четырехлетний Гази-Магомед бежал следом и, дергая за руку Салиха, требовал ссадить старшего брата.

Преобразился и старый конь имама. Начищенный, с расчесанной гривой, в блестящей серебряной сбруе, по первому требованию появлялся он перед имамом, гарцуя от избытка энергии.

— Удивительно старательный и трудолюбивый парень, — говорил Шамиль, довольный Салихом.

* * *

В апреле 1837 года барон Розен сообщил Хаджи-Мураду, что для поддержания порядка в Аварии и постройки укрепления в Хунзахе будет снаряжена экспедиция из Темир-Хан-Шуры.

Хунзахская знать во главе с правителем стала рассылать своих представителей, которые всячески поносили имама Шамиля, его наибов и мюридов, к народам подвластных аулов. По сути это была мобилизация сил.

Узнав о действиях Хаджи-Мурада, Шамиль немедленно отправил гонцов в Чечню и во все вольные общества с приказом — привести отряды мюридов к Ашильте в полной боевой готовности.

Когда в означенном месте собралось войско, Шамиль предложил занять долины и ущелья, расположенные у дороги, ведущей из Шуры в Хунзах, чтобы отрезать противнику возможность продвижения и отступления.

На случай, если силы врагов окажутся значительными и невозможно будет выиграть сражение, было решено перекрыть путь к Хунзаху завалами в узких местах прохода.

Однако осуществить свой план имаму не удалось. Жители аула Ыиш, настроенные Хаджи-Мурадом против Шамиля, оказали ему сопротивление, преградив путь к главной дороге. В связи с этим Шамилю с отрядом пришлось более двух недель топтаться возле Ыиша. Несмотря на уговоры и угрозы, сельчане наотрез отказались снабжать продовольствием воинов имама, а переметные сумы мюридов с десятидневным провиантом опустели.

Ташов-Гаджи, прибывший из Чечни со своим отрядом, встретился с имамом и сообщил ему о приходе гяуров в Хунзах. Их привел командующий войсками в Северном Дагестане генерал Фезе. С ним было восемь батальонов пехоты, три сотни казаков и восемнадцать легких горных орудий. Сюда же прибыл Ахмед-хан мехтулинский с ополчением и Магомед-Мирза-хан — сын покойного Аслан-бека — с кюринским и казикумухским отрядами.

Столицу Аварии генерал Фезе приказал укрепить и водворил в ней гарнизон из четырех рот, который должен был заняться возведением укреплений. Сам генерал вместе с ополченцами Ахмед-хана двинулся к резиденции имама в Ашильту. А Магомеда-Мирзу-хана с казикумухцами и кюринцами Фезе послал в Тиккаль, где, по словам лазутчиков, находился Шамиль.

На самом же деле Шамиль и Ташов повели своих мюридов в обход.

Узнав о движении царских аскеров, ашильтинцы, возглавляемые ирганайским кадием Алибеком, решили оказать сопротивление. До этого они отправили свои семьи с движимым имуществом и скотом в Ахульго. Салих собрал все книги Шамиля, сложил их в мешки, навьючил на ишаков вместе с остальным имуществом. Усадив обоих сыновей имама на Кегера, с обеими женами Шамиля он тоже поспешил к более безопасному Ахульго. Туда же переселилась и семья Юнуса.

Фезе обложил аул. Защитники Ашильты с трудом продержались до вечера в полуразрушенном пушечными ядрами ауле. Под покровом ночи они бежали в Ахульго.

Генерал Фезе пошел по их стопам, предав огню Ашильту. Теперь и жителям Ахульго вместе с ашильтинцами пришлось покинуть насиженные места. Они разбежались в разные стороны. Салих ушел с семейством Шамиля и Юнуса в Чиркат.

Ашильтинцы вместе с узденями Ахульго вновь попытались было оказать сопротивление неприятелю, воспользовавшись аулом как естественной крепостью. Они преградили завалами единственный подход к аулу и стали ждать. Но генерал Фезе и здесь не намерен был атаковать и вести перестрелку. Он пустил в ход артиллерию и до основания разрушил Ахульго. Защитников снова спасла ночь, они отошли дальше в горы.

Имам с отрядом в это время подошел к аулу Тиккаль. Недалеко от него, в селении Шарах, расположился Магомед-Мирза-хан. Когда он узнал о том, что на помощь Шамилю явились караляльцы, он не решился вступать в сражение, а путем переговоров об условиях перемирия тянул время до тех пор, пока не подошел Фезе.

Шамиль оказался окруженным с трех сторон, но спокойно следил за развитием событий. Использовав паузы в массированном артобстреле, вышел вперед, оставив зону обстрела позади, и завязал ожесточенный рукопашный бой. Когда же увидел, что оттеснить противника не удастся, а полукольцо вокруг его сил сузилось и может в конце концов сомкнуться, направил основные свои удары на фланги, где действовали мехтулинские и кюри-казикумухские отряды, и дал возможность отойти фронтальным.

Когда войскам имама удалось вырваться из окружения и отойти к селению, генерал Фезе вновь дал команду пустить в ход артиллерию. Он знал, что пушечная стрельба вселяла панику в души мюридов. Бесстрашные в рукопашном бою, они робели перед силой пушечных ядер и с суеверным страхом пятились назад при артобстрелах.

Проливной дождь, к счастью для Шамиля перешедший в ливень, приостановил сражение. Большинство мюридов имама ускакали к своим аулам. Только фанатично преданные исламу воины остались при нем.

Шамиль отошел от Тиккаля.

Конники Магомеда-Мирзы и Ахмед-хана вместе с кавалерией генерала последовали за ним. Они шли неотступно день и ночь за мюридами. Шамиль, если позиция была выгодной, давал бой. Пехота генерала и артиллерия отставали из-за трудных горных дорог.

В одну из ночей, когда имам со своим отрядом остановился на вершине крутой горы, выставив караулы, Фезе решил ударить Шамилю в тыл и послал в обход сотню казаков и сотню отступников. Но дозорные имама зорко вглядывались в тьму с четырех сторон горы. Те, что охраняли тыл, заметили движение вражеских всадников, которые обвязали копыта коней всяким тряпьем, и без сигнальных выстрелов дали знать об этом имаму.

Шамиль не поднял свое войско по тревоге. Сам вместе с Ахвердиль-Магомой, Юнусом и сотней мюридов спустился с одной горы, а Ташов-Гаджи, Уди-мулла и Кебед-Магома — с другой — и взяли противника в петлю. С одним лишь холодным оружием набросились мюриды на вражеский отряд. Одни хватали коней под уздцы, другие, вскочив на круп, ударами в спину сбрасывали всадников.

Перебив весь отряд, обезоружив павших, забрав с собой коней, мюриды имама до рассвета покинули вершину и к концу следующего дня достигли аула Телетль. Кебед-Магома еще раньше укрепил его со всех сторон: подступы к аулу были преграждены стенами с бойницами и завалами. Окна и двери домов на окраинах заложены камнями или заколочены бревнами. Возле некоторых вырыты и замаскированы глубокие ямы.

К муртазагетам Шамиля и мюридам Кебед-Магомы присоединились все мужчины Телетля.

Генерал Фезе, подойдя к аулу, приступил к штурму. Два дня по нескольку раз велась артподготовка, после которой солдаты бросались в атаки. Мюриды не отступили ни на шаг. На третий день силам генерала Фезе удалось оттеснить с кладбищенской окраины аула мюридов Шамиля. Начались непрерывные кинжально-штыковые схватки. На крышах домов, в тесных улицах, в темных саклях рубились, кололись, дрались, душили друг друга враги.

Шамиль со своими муртазагетами бросался то в одну, то в другую сторону, воодушевляя обороняющихся. Изнурительные штурмы продолжались много дней. Только ночью усталые воины падали как скошенные где попало, моментально погружаясь в глубокий сон.

Утром, с восходом зари, вновь начинался кровопролитный бой. Осажденным в Телетле было легче, чем штурмующим. Телетлинские женщины пекли хлеб, готовили пищу для воинов, а подростки и дети, подползая к позициям своих, подносили воду и еду.

На семнадцатый день Фезе решил бросить одновременно все силы и покончить с Телетлем. Но Шамиль держался стойко. Он зорко следил за ходом боевых действий. Удобная для противника кладбищенская окраина больше всего тревожила имама. Здесь были сосредоточены основные силы врага, и временами казалось, что дальнейшее сопротивление немыслимо. Эта окраина была завалена разлагающимися трупами людей и животных. Ужасная картина удручающе действовала на воинов.

Начали роптать обессиленные телетлинцы, роптали мюриды, наибы. Только преданные Шамилю муртазагеты остались неколебимы. С убежденностью фанатиков они бросались к местам прорыва, увлекая ошеломленных собратьев.

И все-таки истощение сил и падение духа стали заметны к концу месяца. Боеприпасы были на исходе, ощущался недостаток провианта, усталость валила с ног даже днем.

Первым не выдержал Ташов-Гаджи со своим поредевшим чеченским отрядом. С восточной позиции, которую занимал, он отправил к Шамилю правофлангового соседа Газиява, командира сотни, с письмом.

«Почтенный мюршид, успех не сопутствует нам, будет благоразумнее, если мы покинем селение... Чтобы враги при нашем отходе не причинили вреда, сгоним женщин, стариков и детей на середину аула и таким образом заставим противника воздержаться от обстрела.

Да поможет нам аллах!

Иначе я уйду сам, сломав палку повиновения».

Взбешенный Шамиль разорвал письмо.

— Клянусь аллахом, я не уйду отсюда сам и не разрешу никому уйти! Если меня покинут все, останусь один и до последнего вздоха буду посылать пули по врагам нашим в затылок тем, кто трусливо бежит, прячась за спины женщин и детей! Газияв вернулся к Ташову и передал слова Шамиля. Чеченский наиб устыдился. Он с отчаянной верой в неизбежность судьбы пошел в контрнаступление и неожиданно обратил в бегство неприятеля, отшвырнув его за кладбище.

Эта небольшая победа решила исход боевых действий. Генерал Фезе решил пойти на переговоры. Силы были истощены. Рассчитывать на захват Шамиля генерал не мог. Снаряжение и продукты были на исходе, лагерь был переполнен ранеными, не хватало медикаментов. Затяжная война могла привести к неприятным последствиям.

Однако ни та, ни другая сторона не желали признать своего критического положения.

Имам в душе обрадовался парламентерам, но внешне держался как победитель, готовый еще раз показать силу и мощь. На переговоры он послал своих неотлучных дипломатов — дядьку Барты-хана с Уди-муллой.

Условия перемирия были сносными. Генерал Фезе ограничился словом, которое ему дал Шамиль — не возмущать впредь горцев, и попросил дать в заложники хану Магомеду-Мирзе восьмилетнего племянника Гамзата — сына сестры Шамиля, а также сыновей наибов Абдурахмана алькарахского и Мирзы телетлинского. Хан Магомед-Мирза впоследствии обоих сыновей отпустил, заявив Фезе, что они бежали, а племянника Шамиля вскоре из Кази-Кумуха отправил в Россию...

Из Телетля Шамиль, распустив мюридов по домам, поехал в Чиркат к семье с небольшим отрядом муртазагетов, которые находились на полном содержании небогатой казны и постоянно были при имаме.

* * *

На Кавказе ожидали приезда императора Николая I.

Барон Розен получил специальное предписание — «употребить все меры умственного убеждения», для того чтобы Шамиль непременно был лично представлен его императорскому величеству.

Для ведения переговоров с имамом Розен назначил генерала Клюки фон Клюгенау...

Через две недели после битвы при Телетле из Темир-Хаи-Шуры в Чиркат прискакал гонец. Он сказал Шамилю:

— Генерал Клюки фон Клюгенау требует, чтобы ты явился на переговоры.

— Я обо всем договорился с ним в Телетле и в Шуру не поеду, — ответил Шамиль.

— Тогда генерал сам приедет к тебе, но только не сюда, а в Гимры, с небольшим отрядом нукеров.

— Хорошо, тогда я согласен, — ответил Шамиль.

Местом встречи была выбрана небольшая полянка рядом с гимринской дорогой. Генерал Клюки фон Клюгенау на коне в окружении двух десятков всадников ждал чуть поодаль.

Шамиль показался с таким же числом муртазагетов.

Клюки фон Клюгенау спешился и с двумя офицерами подошел к полянке.

Шамиль тоже остановил отряд на расстоянии, спрыгнул с коня и в сопровождении своего дяди Барты-хана подошел к генералу. Клюгенау, шагнув навстречу, протянул имаму руку для пожатия со словами: «Салам алейкум».

Шамиль ответил: «Ваалейкум салам», но руку генерала не пожал.

Смущенный Клюгенау сел на разостланную бурку, Шамиль сел напротив.

Клюки фон Клюгенау, как и многие русские офицеры, служившие на Кавказе много лет, окончил в Тифлисе специальную школу, где преподавали кумыкский и аварский языки. Он свободно говорил по-аварски.

— Имам, — сказал Клюгенау, — важная причина заставила меня пойти на переговоры. В Дагестан приезжает царь. Командование его войск на Кавказе решило просить тебя выйти императору навстречу со своими мюридами и со своим народом. Он возвеличит тебя и назначит правителем твоего края.

— Я не нуждаюсь в милости вашего царя. Авторитет правителя и власть прочнее, когда его избирает народ, — ответил Шамиль.

— Но ты же знаешь, что половина твоего народа идет против тебя и ты не сможешь упрочить власть свою до тех пор, пока не примешь покровительство царя царей, — сказал Клюгенау.

— Не во имя достижения единовластия и обогащения стал я на стезю предводителя, а для того, чтобы избавить свой народ от гнета чужеземных и местных властителей. Я не знаю, что нужно вашему царю от этого сурового края и его бедных обитателей.

Пока что мы видели и видим от вас насилие, разруху и смерть. Пусть лучше он оставит нас в покое и правит теми, кто близок ему по религии и укладу жизни.

— Значит, ты отказываешься, не доверяешь нам? — спросил генерал.

— То, что я хотел сказать, сказал, а что касается доверия, — нельзя верить тем, от кого видишь измену.

Во время этих переговоров из лощины показался конный отряд. Это были муртазагеты во главе с Ахвердиль-Магомой. С, возгласами «Ла-илаха-иллала» они выехали на дорогу.

Обеспокоенный Клюки фон Клюгенау встал. Поднялся и Шамиль.

Обратившись к Барты-хану, генерал сказал:

— Я в ваших руках, надеюсь, наши переговоры окончатся мирно?

— Можете не сомневаться, — ответил Барты-хан, — эти воины явились не для того, чтобы причинить вам вред, а для того, чтобы выразить недоверие вашему царю.

Ахвердиль-Магома спешился, подошел к говорящим и стал между имамом и генералом как раз в тот момент, когда Клюгенау протянул руку Шамилю для прощального пожатия.

Возмущенный бесцеремонностью наиба, генерал крикнул, глянув со злостью на Ахвердиль-Магому:

— Скотина!

— Нельзя ли без оскорбления? — со спокойной улыбкой произнес Ахвердиль-Магома.

— Большой начальник, ты сам пришел к нам, взывая о мире, почему же не уходишь с миром? — спросил генерала Шамиль.

Клюки фон Клюгенау круто повернулся на каблуках и, отчеканивая каждый шаг, пошел к своему коню.


Глава шестая

Миновал год. Шамиль с семьей жил в Чиркате, предаваясь заботам мирной жизни.

В один из погожих летних дней к нему опять пришел купец Муса казикумухский, который сказал:

— Я только что приехал, оставил товары у кунака и поспешил к тебе, чтобы передать привет от устада Джамалуддина-Гусейна. Кроме того, учитель просил сообщить, что он через десять дней приедет сюда. К этому времени ты должен собрать тех, с кем советуетесь.

— Хорошо, — ответил Шамиль.

В означенный день все члены Высшего совета имамата были в сборе. После приветственных слов и вступительной молитвы устад Джамалуддин-Гусейн заговорил:

— Я обеспокоен нашим бездействием... Положение с каждым днем ухудшается. Мы предались лени, тогда как враг делает все для своего усиления. Гяуры возвели большое укрепление в Хунзахе, возле Гергебеля, в пределах Гоцатля и в Гимрах. Начали возводить крепость в Цатанихе. Казикумухский купец Муса после каждой поездки по селениям привозит такие новости, от которых содрогается душа. Самые худшие из них — это те, которые сообщают о добровольном переходе на сторону врага многих жителей вольных обществ. Еще отвратительнее ложь, распространяемая некоторыми владетелями и их приспешниками о Шамиле. Не брезгуя ничем для достижения цели, отступники стали на путь клеветы. Они называют имама разбойником, мародером, который не держит слово и сеет разговоры среди народа. На путь лжи и обмана стал даже главный из гяуров в Шуре. Он обвиняет имама в воровстве и в том, что он якобы хочет превратить всех мужчин Дагестана в монашествующих муртазагетов. Доколе будем терпеть, слушая все это?

— С чего начинать? — спросил Амир-хан, обратившись к членам совета.

Взял слово Кебед-Магома телетлинский.

— Мне кажется, — сказал он, — лучше имаму переехать в Чечню. Тот народ более организованный и стойкий, чем наш. Пусть он там с помощью Уди-муллы и Ташова-Гаджи соберет достаточные силы и, спустившись сюда, с нашей помощью начнет очищать край от гяуров и отступников.

— Я останусь здесь, — твердо сказал Шамиль. — Поистине счастлив тот, кто избирает путь и смерть праведника. Если я переселюсь в Чечню, клеветники расценят это как позорное бегство. Я попробую у себя на родине вступить в спор и борьбу с врагами. Нам надо начать делать то же самое, что делают враги, исключая ложь и клевету, ибо нет ничего позорнее этого. Мы будем также стремиться к разоблачению лгунов и клеветников. До сих пор мы строили мелкие преграды на пути противников, тогда как они на нашей земле против нас строят мощные крепости. Так вот, надо начинать с возведения большой, неприступной крепости, которая могла бы служить надежным убежищем для нас и местом гибели для врагов наших.

Когда Шамиль закончил, Ахвердиль-Магома сказал:

— Самые выгодные места успели занять наши противники...

— Нет, они заняли те места, что лежат у дорог, а лучшие, созданные самим аллахом как основания для крепостей, остались за нами. Одно из них — Ахульго. В ближайшие же дни со строителями я отправляюсь на эту гору. Второе неприступное место — Гуниб.

Сказанное устадом Джамалуддином-Гусейном пробудило в душе имама желание ответить врагам словами на слова. Он написал письмо в Темир-Хан-Шуру на имя Клюки фон Клюгенау:

«Вам, принимающим с уважением клеветников и низких людей. До сих пор вы не слышали от меня лжи, равно и впредь не услышите, если проживу и до ста лет.

Я не намерен убить кого-либо, если кто-либо не будет учинять расправу надо мной или моим народом. Также я ни у кого ничего не отнял, кроме лошади Шахбана, потому что он украл ее у другого.

Старания мои в народе — для их же блага.

Равно я не позволяю одному чинить обиду другому без причины и вины.

Пока у меня будет сила, буду стараться и впредь становиться на защиту невинных и несправедливо обиженных.

Только путь правды и справедливости приводит к достижению признания и уважения честных людей. А тот, кто совершает плохие поступки, клевещет и лжет, в конце концов бывает наказан и богом и людьми.

Берегись господа, ибо он справедлив и неподкупен.

Раб аллаха — Шамиль».

Вскоре после заседания совета Шамиль взял с собой известного строителя башен и дорог Сурхая из Кили, а также Ахвердиль-Магому с десятком муртазагетов и отправился с ними к Ахульго-меэр.

Не заезжая в аул, который был расположен на высоком утесе, они отъехали на восток и остановились на небольшом плато.

— Вот она, поднебесная гора, воздвигнутая мощной рукой аллаха для нашей крепости. Там, на востоке, — Шамиль показал пальцем вытянутой руки, — возвышается Гимринский хребет, на западе — Андийские высоты, на севере — Салатавская гряда, а на юго-западе — Бетлинские громады, рядом Шулатлулгох — Набатная гора. Теперь посмотрите вниз. — Имам свесился с коня. — С помощью какой силы можно прорыть такой головокружительной глубины ров, какой охватывают Ахульго-меэр с трех сторон воды Койсу и Ашильтинки? Подход к горе, как вы видите, только с одной стороны. Недаром мудрые предки назвали ее Гора-крепость... Теперь взгляните на кучи камней, которые разбросаны на плато, протяженностью с версту. Под ними руины башен сторожевы и крепостных стен. Вот вам готовый строительный материал. Здесь построим новое Ахульго. Как думаешь, Сурхай, сможем мы это сделать?

— Все может сделать человек при желании, — ответил Сурхай. — Но только мне кажется, аул строить здесь не следует, лучше расширить и укрепить старое Ахульго.

— Нет, мы крепкие башни построим здесь и новый аул — столь же прочный, — сказал имам и, указывая пальцем, продолжил: — Вот в этом самом узком месте, где река Ашильтинка острием лезвия перерезает скалу, мы перекинем мост и соединим таким образом новое Ахульго со старым. Гляньте вокруг, отсюда как на ладони видны аулы — Чирката, Бетль, Унцукуль, Кахаб-Росо, Ашильта со всеми дорогами, ведущими к ним и обратно, и сюда. Жители этих селений будут помогать нам пополнять войско и снабжать продовольствием. Они могут быть привлечены для строительных и других работ. До наступления холодов мы еще успеем сделать здесь кое-что, не правда ли, Ахвердиль-Магома?

— Верно, имам, сделаем, — ответил наиб.

— Если приложим достаточно усилий, сможем даже семьи перевезти в новое селение, — сказал Шамиль в заключение.

* * *

Переночевав с наибами и мюридами в старом Ахульго, Шамиль вернулся в Чиркат. На другой день летучая почта Шамиля развезла по аулам Койсубу приказы о мобилизации людей на строительные работы. В приказе было сказано:

«С получением сего требую выделить с каждого дыма по одному работоспособному человеку на десять дней, с запасом провизии на столько же дней. А также по одному ишаку или лошади с двух дымов для подвоза камня, бревен, глины.

Помимо провизии выделенные люди должны взять кирки, лопаты, пилы, топоры, молотки, ибо придется заниматься рубкой строительного леса.

Через десять дней работавшие будут возвращаться домой, а на их место должна присылаться новая партия строителей душ по тридцать с каждого селения».

Вскоре к усеченной вершине Ахульго потянулись люди, ведя под уздцы лошадей, погоняя вереницы ишаков, с пустыми плетеными корзинами, неся лопаты, кирки, топоры, пилы на плечах. Немало было и женщин, которые шли с медными кувшинами и глиняными амфорами для воды.

Строительными работами руководил сам Шамиль. Ему помогали Сурхай и Ахвердиль-Магома. Но каждый из них не ограничивался указаниями и приказами. Засучив рукава по локоть, закатав штаны до колен, они и сами работали от зари до зари в поте лица, воодушевляя остальных.

Не прошло и месяца, как на восточном утесе, обращенном к старому аулу, вырос новый Ахульго, похожий больше на многоэтажную крепость с маленькими окнами-бойницами, с множеством сторожевых башен.

Все дома нового селения были тесно связаны, объединены множеством подземных помещений и ходов. Узкие улочки скорее напоминали траншеи. Низенькие двери домов выходили непосредственно в лабиринт. В центре селения была возведена мечеть с невысоким минаретом. От нее тоже во все четыре стороны вели подземные ходы. В окрестных пещерах и под навесами скал с помощью пороха, кирки и молота были устроены убежища.

Вокруг селения вырыли траншеи. Одна из них, перерезав плато, оканчивалась у обрыва над Койсу. В случае осады по ней предполагалось доставлять воду для питья. Эта центральная траншея соединялась узким ходом с другой, которая спускалась с

вершимы Шулатлулгох — Набатной горы, на которой тоже были построены башня и несколько саклей. Шулатлулгох возвышалась над дорогой, ведущей к Ахульго.

Башню на конусовидной Шулатлулгох построил Сурхай, и стала она называться Сурхаевой башней. Вырыли траншеи, устроили завалы и вокруг Сурхаевой башни, и по краям Набатной горы.

К осени заселили новое Ахульго. Шамиль перевез сюда семью, замужнюю сестру Патимат, дядьку Барты-хана и тетушку Меседу. Приехали и родители Юнуса с Маазат и Мардахаем. Многие ашильтинцы и чиркатцы обрели в новом Ахульго очаги.

Со всех концов Аварии и других округов сюда свозили боеприпасы, продукты, пригоняли скот.

Лазутчики Хаджи-Мурада и Ахмед-хана мехтулинского шныряли непрерывно в окрестных аулах под предлогом погостить у кунаков. Они узнавали обо всем, что делается на горе, доносили ханам, а те, в свою очередь, военным чиновникам крепостей и командующему в Темир-Хан-Шуру.

За период строительства нового Ахульго никакой активности со стороны неверных и отступников не отмечалось. Связано это было с переменами в наместничестве. Барон Розен, назначенный наместником Кавказа, получил отставку из-за зятя. История такова. Дочь главнокомандующего была замужем за штабным офицером — грузином Дадиани. Зять, воспользовавшись высоким положением тестя, решил обогатиться. Он стал заниматься виноградарством, виноделием, завел большую свиноферму, а вместо наемной рабочей силы использовал солдат.

Когда император Николай I прибыл в Тифлис, ему доложили об этом. Царь тотчас созвал штабных офицеров и учинил над Дадиани суд чести.

— Вы опозорили высокое звание русского офицера, вели себя как последний торгаш. Снять немедленно аксельбанты! — воскликнул царь. Затем обратился к барону Розену: — Если вы, генерал, не смогли призвать к порядку одного офицера, то вряд ли сможете навести порядок во вверенном вам корпусе.

Вместо барона Розена командующим Отдельным Кавказским корпусом был назначен генерал Головин. Новый командующий, плохо знавший край, вначале не придавал особого значения событиям, происходившим в Дагестане. До этого он занимался утверждением царской власти на Западном Кавказе среди черкесских племен, населяющих Черноморское побережье. Но восстание, вспыхнувшее на юге Дагестана, заставило Головина с большей серьезностью отнестись к горцам.

Волнение возникло сначала в Шекинском уезде Азербайджана. Поднял восстание беглый азербайджанец, который выдавал себя за сына бывшего шекинского хана Искандер-бека, умершего в Персии. Мятеж охватил верхние общества Самурского округа Дагестана. В связи с этим приутихли местные правители, особенно Ахмед-хан мехтулинский и Хаджи-Мурад.

Шамиль сделал несколько набегов на ханство мехтулинское и Шуру. Он вновь осадил и взял после штурма крепость Агач-Калу. Имам беспрерывно тревожил гарнизоны крепостей Хунзаха и Гергебеля. А гоцатлинское укрепление захватил, перебив роту солдат. К концу 1838 года ему вновь удалось объединить многие общества Койсубу, Салатавии, Чечни и некоторые селения Аварии.

Командующий Отдельным Кавказским корпусом срочно перебросил часть линейных сил с севера на юг. В своем донесении императору Николаю I генерал Головин писал:

«Шамиль есть преемник Кази-Муллы (Гази-Магомеда). В нем сосредоточивается теперь вся духовная власть... Год от году делается сложным усмирение края. Такое состояние Дагестана более не может быть терпимо без очевидного вреда для нашего могущества... так и для спокойного обладания Кавказом... На правом фланге неприятель хотя и сильный, но там нет единства. Усмирение Дагестана считаю делом первостепенным. Предприятие огромное, связано с трудностями и упорным сопротивлением.

Усмирение черкесских племен считаю делом второстепенным».

Николай I, рассмотрев донесение Головина, написал резолюцию следующего содержания:

«В военном отношении для упрочения нашего владычества на Кавказе предстоят два главных предмета:

1) Покорение горских племен, т. е. черкес и прочих со всеми мерами, из сего вытекающими.

2) Покорение и усмирение горного Дагестана, или общим названием — левого фланга.

Первое необходимо довершить и потому, что уже начато и, можно сказать, успешно исполнится...

Второе равно необходимо, ибо без оного ни покоя, ни верного владычества на Кавказе иметь невозможно».

* * *

Озабоченный растущим волнением на юге и севере Дагестана, получив благословение императора, генерал Головин поспешил перейти к действиям.

Командующему войсками Кавказской линии генерал-адъютанту Граббе был дан приказ: «Выступить против Шамиля».

Воспользовавшись погожими днями поздней осени, Граббе направился из Темир-Хан-Шуры к Гимринскому хребту через Агач-Калу. Отряд одолел подъем к крутому гребню хребта, затем спустился по южному склону по уступам и террасам и извилистыми и узкими тропами в лесистое ущелье, которое переходило к западу в теснину Кара-Койсу. Через аул Аркас он вышел к Бурундуккальскому проходу. Эти горные тропы с нависшими над ними скалистыми уступами в свое время были расширены взрывчаткой саперами генерала Фезе.

Подойдя к Ахульго этим путем, Граббе развернул лагерь на горе Хих, намереваясь через день-другой предпринять осаду крепости. Но не успели солдаты передохнуть денек, как солнечная погода сменилась резким похолоданием. К вечеру пошел крупными хлопьями снег. Он валил всю ночь. Граббе ничего не оставалось делать, как свернуть стоянку и уйти обратно.

* * *

Зимой в новое Ахульго по приглашению Шамиля съехались главы многих обществ на совет. Между наибами и учеными разгорелся спор по поводу времени и места боевых действий. Одни предлагали с наступлением тепла начать кампанию в Чечне, в непосредственной близости от русских регулярных войск, другие — в Дагестане, во владениях отступников.

Выслушав всех, Шамиль сказал:

— Мы будем действовать одновременно с обеих сторон, ибо мне кажется, что и гяуры сделают то же самое. А если враг начнет с одной стороны, то мы все равно будем готовы к действиям с двух сторон. Вначале Ташов-Гаджи с Уди-муллой поднимут ичкеринцев и ауховцев, бросят их на главную линию. В случае необходимости часть наших сил с Ахвердиль-Магомой мы пошлем на помощь к ним.

С имамом согласились все.


Ранней весной 1839 года царское наместничество на Кавказе приступило к подготовке карательных экспедиций. Было сформировано два отряда — Самурский, во главе с генералом Головиным, для подавления мятежа на юге, и Чеченский, под командованием генерала Граббе, — для действий против Ташов-Гаджи и Шамиля.

Ташов-Гаджи в первое время был недоволен избранием молодого Шамиля имамом. Он даже намеревался бежать на линию к русским. С этой целью Ташов переселился в ичкерийский аул Саясан, недалеко от Аксая, где находилась русская крепость. Но скоропостижная смерть друга и сподвижника Уди-муллы изменила его планы. К тому же письмо Шамиля, в котором имам называл Ташова высокочтимым командующим войсками Чечни, заставило властолюбца сменить гнев на милость.

Вернувшись зимой из Чирката, Ташов посовещался со всеми представителями чеченского духовенства, а затем лично стал объезжать аулы, призывая народ к священной войне с неверными. К началу весны он успел укрепить чеченские аулы, расположенные ближе к линии, и возвел укрепление на реке Аксай около Саясана. В погожие весенние дни до наступления тепла он совершал набеги на линию.

В начале мая генерал Граббе собрал в крепости Внезапной шеститысячный отряд и двинулся к Мискиту, резиденции Ташова-Гаджи. Огнем артиллерии за один день он сровнял с землей селение. Беспощадно прошелся Граббе и по землям Аксая, Ауха, Ичкерии. Его солдаты топтали посевы, сжигали жилища, истребляли непокорных.

Не мог устоять Ташов со своими мюридами против пушечных ядер. Почти без боев он оступил за Банай с остатком войска и укрылся в лесах.

Граббе через Салатавию направился к Ахульго. До этого он отправил письменные распоряжения шамхалу тарковскому и хану мехтулинскому — выставить по две тысячи всадников и выступить с ними против Шамиля со стороны Агач-Калы.

Узнав о готовящейся против него экспедиции, имам обратился с воззванием к народам Дагестана и Чечни, призывая к вооруженной борьбе против неверных.

Была объявлена срочная мобилизация. К Ахульго потянулись войска во главе с наибами. Пятитысячный отряд имам разделил на два. Один под командованием Ахвердиль-Магомы и Кебед-Магомы он двинул в Чечню на помощь Ташову. Со вторым, бросив в Ахульго гарнизон под началом Сурхая, пошел сам, вслед за первым к Аргуну. Оставив в Аргуне отряд строителей для возведения оборонительных сооружений, двинулся дальше — к Буртунаю, предполагая, что командование царских войск изберет именно этот путь для наступления на Дагестан.

И не ошибся.

Граббе, покончив с повстанцами Чечни, после короткой передышки пошел через Салатавию на Гумбет, чтобы лишить имама содействия аварских обществ, расположенных по левому берегу Андийского Койсу. Здесь никогда еще не ступала нога русского солдата.

Перевалив через хребет Сувук-булак по спуску Кырык, Граббе направился в сторону Аргуни.

Население, живущее по берегам Андийского Койсу, как могло помогало имаму. Горцы разрушали мосты через реку, устраивали завалы в узких местах дорог. На площадках, расположенных над обрывистыми тропами, собирали камни и обрушивали их на проходивших внизу солдат.

Ахвердиль-Магома, узнав о маневре Граббе, повернул обратно. Он разбил свое войско на мелкие отряды и на всем пути движения устраивал засады, которые наносили тяжелый урон противнику. Русские солдаты карабкались на крутые скалы, сползали по обрывистым спускам, с трудом передвигались по карнизам темных ущелий, на каждом шагу ожидая смерти.

В ауле Буртунай Ахвердиль-Магома встретился с Шамилем. Объединив отряды, они приготовились к встрече врага.

Граббе подошел к Буртунаю на исходе дня. Расположившись лагерем на возвышенности против аула, он дал возможность отдохнуть солдатам. А утром, с восходом солнца, подтянутая к аулу артиллерия произвела несколько залпов. Мюриды ответили ружейными выстрелами.

После артподготовки генерал дал команду: «На штурм!» Под барабанную дробь, с криками «ура!» бросились солдаты на завал, устроенный у дороги. Мюриды с обнаженными шашками и кинжалами кинулись навстречу.

После короткой рукопашной схватки солдаты отступили.

Тогда Граббе решил ударить по Буртунаю с двух точек — снизу, от дороги, и сверху, с северной окраины. Этим неожиданным маневром его солдатам удалось прорвать оборону.

Они вошли в аул и продвигались, несмотря на то что женщины, дети осыпали их с крыш градом камней, комьями глины. Шамиль сам бросился на этот участок и выбил противника из села.

На другой день вновь была пущена в ход артиллерия. Но теперь обстрел длился дольше. Разрушения с каждым залпом становились заметнее. Шамиль за ночь вывел женщин, стариков и детей из разбитого аула. Вместе с ними отправил раненых. Он готовился к решительной схватке.

После второго штурма солдаты Граббе прорвались в Буртунай с двух сторон. Кинжально-штыковой бой завязывался на каждом шагу. Половина аула оказалась в руках Граббе, а он все время подбрасывал свежие силы на смену уставшим подразделениям.

Шамиль понял, что ему не удержать Буртуная. Напрягая последние силы, ждали воины имама наступления темноты. Ночью, когда солдаты покинули дымящийся пожарищами аул, Шамиль ушел из Буртуная. Он спешил в более укрепленный и менее доступный для врагов Аргуни.

Этот аул, расположенный высоко в горах, был обнесен валом. Дорогу к нему преграждали обломки скал. Каждая сакля превращена в небольшую крепость. Атаки изнуренного тяжелыми переходами и многодневными боями русского войска должны были разбиться об эту неприступную крепость.

Граббе, оставив горящий Буртунай, поспешил вслед за Шамилем. На расстоянии выстрела от первой преграды Аргуни он остановил войска.

На заре следующего дня крепкий сон солдат был прерван тревожными звуками военного рожка. Воины вскочили с шинелей, разостланных на земле. После скромного походного завтрака, молитвы и благословения армейского священника подразделения заняли отведенные позиции. Как обычно, бой начался с артподготовки. Но аргунские белокаменные сакли — не глинобитные домишки чеченских аулов. Они не разлетались во все стороны от ударов пушечных снарядов. Как мячи отскакивали ядра от гранитных стен. Старания артиллеристов оказались тщетными.

Тогда командующий дал приказ начать штурм с трех сторон одновременно.

Крики, солдатское «ура!» смешались с громкими возгласами «Ла-илаха-иллала» и ружейной трескотней. Только грохот пушек заглушал шум боя.

В течение нескольких дней под прикрытием огня орудий следовали одна атака за другой. Меткими ружейными выстрелами и отчаянными контратаками отражали мюриды натиск солдат. Каждый завал стоил бойцам Граббе больших потерь.

На четвертый день Граббе снова бросил на штурм Аргуни три колонны, не оставив резерва. Все семнадцать орудий одновременно выстрелили, прикрывая солдат.

Шамиль понял бесполезность пороховых ружей (чтобы их зарядить, требовалось много времени) и дал команду оголить шашки. Он сам, высоко держа свою, повел мюридов в контрнаступление. Как рядовой воин бросался в гущу боя, но остановить солдат не удалось. Они потеснили мюридов и ворвались в село. Начались схватки за каждый дом, за каждую стену, крышу. Бились в саклях, во дворах, на улицах. Со звоном искрилась наточенная сталь, свистели пули, глухо ударяли приклады, скрежетали штыки. С шумом рушились крыши и стены обгорелых домов. Грозные крики смешивались с воплями и тяжелыми стонами.

Неколебимо стояла башня из кремния. Высокая, в несколько ярусов, она гордо возвышалась на восточной оконечности селения, упираясь в скалу. Четыре орудия установил Граббе на крыше одного из больших домов, воспользовавшись темнотой, и с утра весь следующий день били пушечные ядра по стенам башни. Только к вечеру верхняя часть стены была пробита.

Но Шамиль не сдавался. Он ждал наступления ночи, которая всегда приносила спасение. Он понял, что и кремниевая башня не устоит. Оставив часть отряда для обороны, основным силам Шамиль приказал отступать. С возвышенной стороны аула мюриды с ополченцами стали отходить. Когда наступила темнота, дав последний залп, спустились в ущелье и те, кто прикрывал отход. Там мюридов ждали коноводы с оседланными конями.

Шамиль направился в Чиркат. Оттуда он послал Ахвердиль-Магому в Богулял, Галбац-Дибира — в Анди для сбора ополчения.

После двух дней отдыха в Чиркате имам выступил в мечети с речью. Он сказал о нависшей угрозе и предложил чиркатцам переселиться в Ахульго. Многие жители под всякими предлогами стали отказываться. Тогда Шамиль предупредил, что вынужден будет применить меры насилия. Чиркатцы, собрав имущество, двинулись вместе с отрядом имама в Ахульго.

Разрушив до основания Аргуни, генерал Граббе пошел на Чиркат. Оставшиеся жители-бедняки изъявили покорность.

Затем со стороны Ашильты царский генерал направился к Ахульго. Через день на помощь ему подошел отряд, состоящий из отступников шамхальства, Мехтули и Хунзаха.

Наиб Галбац-Дибир с ополченцами успел до подхода вражеских сил вернуться в Ахульго. Не вернулись чиркеевцы и Ахвердиль-Магома с багулялцами, которых Шамиль отправил вниз к гергебельской дороге.

Ядром обороны Ахульго стали десять сотен преданных имаму муртазагетов. Отделив две сотни, Шамиль отправил их во главе с наибом Сурхаем и Алибеком аварским на Шулатлулгох.

В течение двух недель два отряда противника стояли напротив горы Набатной и Цитадели. Но это бездействие было только кажущимся. Генерал Граббе приказал произвести за это время тщательную рекогносцировку местности. Результаты показали командующему, что Ахульго взять штурмом невозможно.

Тогда Граббе начал осадные работы. Напротив Ахульго стали устанавливать батареи. С большим трудом удавалось доставить пушку в то или иное место. Солдатам иногда приходилось высекать ступени на скалах, но меткие стрелки имама без промаха снимали саперов и артиллеристов.

Десятитысячный отряд солдат и отступников стоял под Ахульго.

У Шамиля было тысяча муртазагетов, около тысячи мюридов и полторы тысячи ополчения, не считая женщин, детей и стариков. Силой, способной противостоять вражеской армии, имам не располагал. Ее нужно было найти.

Лазутчикам удалось выбраться из Ахульго, чтобы сообщить сторонникам об опасном положении дел. Ахвердиль-Магома с отрядом явился со стороны ашильтинской дороги. Но ударом во фланг один из полков Граббе заставил его отойти. Амир-хан вернулся в Чиркей, чтобы собрать силы.

Граббе правильно сориентировался — он решил нанести первый удар по Сурхаевой башне на Шулатлулгохе. Эта гора прикрывала подступы к Ахульго по единственной дороге. На каменистой вершине, обращенной к южной стороне Сурхаевой башни, Граббе поставил батарею легких орудий.

На рассвете первого дня июня шесть орудий начали обстрел горы Набатной. Он продолжался несколько часов. К полудню часть стены Сурхаевой башни оказалась разрушенной. После этого Граббе дал приказ полковнику Пулло бросить солдат на штурм Шулатлулгоха.

Солдаты пытались взобраться на вершину горы по отвесным скалам, но их снимали с уступов не только пули мюридов, но и камни, летящие сверху. Сбитые солдаты увлекали за собой карабкающихся следом.

Только подпоручику Аргутинскому и двум казакам удалось по крутой осыпи подняться на вершину горы, но и они были сброшены мюридами вниз.

Крики раненых, грохот, свист пуль оглашали долину. Солдаты дрогнули. Никто не решился вновь идти на верную смерть. Тогда полковник Пулло дал сигнал к отступлению.

Вновь была пущена в ход артиллерия. Пока она обстреливала Сурхаеву башню, командир кабардинского полка Лабинцев повел два батальона на штурм Ахульго. Однако подступить к отлично укрепленной горе оказалось не так-то просто. Позиции Шамиля казались почти неприступными. Ни на шаг не продвинулся Лабинцев.

Карабкаться по крутому склону ничем не защищенной горы с большими потерями, не причиняя урона противнику, было тяжело и морально и физически. Всякий раз смельчак, выдвигавшийся на шаг вперед, сразу скатывался вниз, сбитый пулей шамилевского снайпера.

Когда Граббе убедился, что и этим путем подойти к крепости имама невозможно, он приказал Лабинцеву отойти.

Тихая, теплая лунная ночь пришла на смену изнурительно жаркому дню. Подобрав раненых, захоронив убитых, жители Ахульго погрузились в сон. Только дозорные всматривались во тьму ущелий и лощин, куда не проникал слабый свет луны.

Наиб Сурхай, обходивший ночью посты на Шулатлулгохе, вдруг остановился и, прислушиваясь к тишине, нарушаемой шипением Койсу, сказал стоящему рядом мюриду Хаджияву:

— Ты слышишь, с этой стороны? — Он кивком указал туда, где гора круто обрывалась отвесной стеной. — Похоже на удары топора...

— Нет, не слышу, — ответил мюрид.

Сурхай, тихо ступая, подошел к самому краю обрыва. Хаджияв последовал за ним. Они остановились и долго вслушивались и вглядывались во мрак, царивший далеко внизу.

Вдруг сквозь убаюкивающее пение реки послышались глухие звуки мерных ударов. Сурхай лег и прильнул ухом к земле.

— Удары по граниту нашей горы, — сказал он, приподняв голову.

— Что это значит? Кто и что может делать внизу с этой недоступной даже змеям стороны? — недоуменно прошептал Хаджияв, опускаясь рядом с Сурхаем.

— Пока не будем поднимать шум, посмотрим, что будет дальше. Ты отползай и следи вон с той стороны, а я останусь здесь, — сказал Сурхай.

Зарядив кремниевые ружья и пистолеты, они стали следить, вслушиваясь в тишину. Ритмичные удары через определенные промежутки повторялись и становились все слышнее. Тогда Сурхай подполз к Хаджияву.

— Они задумали подняться с этой стороны. Иди к укреплению, приведи человек десять. Остальные пусть спят.

Как тень исчез Хаджияв и так же неслышно вернулся с десятком вооруженных мюридов.

— Наверно, вбивают крючья, — предположил Хаджияв.

А вскоре Сурхай и другие заметили темные пятна, которые медленно приближались к ним снизу.

— Не стрелять, — прошептал Сурхай.

Он хотел подпустить поближе коварных смельчаков. Затаив дыхание, лежали мюриды, сжимая рукоятки оружия. Хаджияв, глянув вниз, сказал Сурхаю:

— Это не солдаты, на головах у них папахи.

— Да, видимо, отступники из отряда Ахмед-хана мехтулинского, — ответил Сурхай и добавил: — Нам лучше взять первых живыми и доставить на суд к имаму. Скажи, чтобы принесли несколько арканов. Мы накинем петли на шеи первых и втащим сюда.

Один отполз от обрыва, поднявшись, побежал к башне. Не прошло и минуты, как он возвратился, неся в руках толстые шерстяные арканы.

Смельчаки поднимались гуськом с двух сторон, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. К их спинам были привязаны какие-то ноши, похожие на мешки или тюки. Перешептываясь меж собой, они вбивали очередные крючья и, цепляясь за них, рывками поднимались все выше и выше. Первые скалолазы несли за спиной только связки крючьев.

Сурхай, сделав знак рукой Хаджияву, показал на петлю.

— Кто вы? — спросил тихо и дружелюбно Сурхай.

— Это я, Амир-хан, — ответил знакомый голос.

— Наши! — обрадованно воскликнул Хаджияв.

Два темных аркана, словно две длинные змеи, метнулись вниз и, скользнув по поверхности огромных косматых папах, повисли перед лицами смельчаков. Оба ухватились за них руками и, запрокинув головы, крикнули:

— Тяните!

Сурхай и Хаджияв с помощью товарищей стали тянуть арканы. Когда папахи показались у края, схватили за руки нежданных кунаков и подняли их наверх.

— Асаламалейкум, братья! — тяжело дыша, воскликнул чиркеевский Амир-хан.

Сурхай и Хаджияв бросились обнимать его.

— Быстрее помогите тем, — сказал Амир-хан, указывая в сторону обрыва. — Люди измучились. Они лезут с патронами, оружием и продовольствием, которое послали имаму жители нашего села... До рассвета надо поднять девяносто восемь человек.

Амир-хан сам схватил один из арканов и, опустив его вниз, крикнул:

— Лабаз, привязывай свой мешок и хурджин Абакара к веревке!

Вскоре наверх втащили хурджин и мешок, а затем Лабаза с Абакаром. Все защитники Шулатлулгоха собрались у обрыва, помогая смелой сотне чиркеевцев, пришедших на помощь имаму. С ними был и Ахвердиль-Магома.

— Вах! — восклицали восторженно мюриды, втаскивая очередных смельчаков на гору.

— Если бы передо мной появился отряд шайтанов, я был бы менее удивлен, — говорил Сурхай. — Только змеи сквозь землю и птицы по небу могли подняться с этой стороны на Шулатлулгох.

Сурхай послал одного из мюридов доложить имаму о прибытии помощи из Чиркея. С ним пошел и Ахвердиль-Магома. Имам не спал. Каждую ночь он проводил в мечети. Сидя на коленях, он то читал Коран, то отбивал земные поклоны, моля всевышнего послать победу войскам, сражающимся во имя истинной религии.

Но Ахвердиль-Магома не зашел сразу в мечеть.

Когда молодой мюрид с поклоном, представ перед имамом, доложил о прибытии помощи из Чиркея, Шамиль внимательно посмотрел на него и спросил:

— Кто тебя прислал сообщить об этом?

— Сурхай, — ответил мюрид.

— Не приснилось ли это во сне твоему наибу?

— Нет, имам, не приснилось! — воскликнул Ахвердиль-Магома, бросаясь к Шамилю.

— О аллах, нет предела чудесам твоим! — сказал имам, поднимаясь. Он пожал руку своему другу.

— С неба свалился, с кем пришел?

— С Амир-ханом и сотней чиркеевцев, принесли то, в чем бывает нужда у осажденных.

— Каким путем?

— Через ущелье, со стороны Шулатлулгоха.

— Удивительно! — проговорил Шамиль, качая головой. — Нет, птицы и змеи — ничто перед человеком...

В ту же ночь сотня чиркеевцев спустилась по траншее с Набатной горы к Цитадели. Усталые храбрецы крепко уснули в гостеприимных саклях Ахульго. Только Амир-хан и Ахвердиль-Магома продолжали сидеть в мечети рядом с Шамилем. Они рассказывали имаму, с каким трудом им удалось подойти к ущелью, перевезти на связанных бревнах с надувными бурдюками по углам плотов тяжелый груз через бурный поток Андийского Койсу. Как ждали целый день наступления темноты, потому что на всех подступах к Ахульго днем и ночью стоят дозорные гяуров.

— Поистине нет преград человеку во вселенной... Недосягаемы только высоты неба и глубины преисподней, предназначенные для праведных и грешников, — сказал Шамиль, с благодарностью глядя на друзей.

На следующий день Граббе усилил батарею, установленную против Сурхаевой башни.

Когда разрушительный залп ударил по укреплению Шулатлулгох, Шамиль приказал сотне мюридов во главе с Юнусом ашильтинским подобраться к батарее со стороны старого Ахульго и уничтожить ее. Однако вылазка не удалась. Подступы к батарее зорко охранялись. Мюриды были замечены.

С раннего утра до четырех часов дня из десяти пушек обстреливалась Сурхаева башня. После этого лучшие пластуны кабардинского, кюринского и апшеронского полков бросились на штурм Шулатлулгоха под прикрытием плотного ружейного огня.

Штурмующие несли над головами специально изготовленные деревянные щиты, обитые кусками старых шинелей и войлоком. Этим Граббе хотел предохранить головы солдат от града летящих сверху камней.

Камни вновь посыпались с горы, сбивая щиты, сшибая с ног наступающих. Но на месте упавших становились под щиты новые солдаты. С криками «ура» они лезли к заветной вершине.

Защитники Шулатлулгоха срослись с землей у самого края.

Все ближе и ближе щиты солдат. Раненный в грудь осколком снаряда наиб Алибек аварский, подозвав к себе Сурхая, сказал:

— Я слышу голоса гяуров... Враг приблизился к нашим позициям. Прикажи двум мюридам положить меня на бурку и отнести туда, где вскоре вспыхнет схватка. Умирать в строю мне будет легче, чем под развалинами башни.

Волю Алибека исполнили. Его поднесли к позициям. Наиб потерял сознание. Бледное лицо его с заостренными чертами сделалось неподвижным, и он казался мертвым. Но сознание возвратилось к нему, и он поднял голову и заговорил:

— Мюриды, пробил мой час. Без сожаления покину этот свет и предстану перед аллахом как исполнивший священный долг. А вы оставайтесь здесь. Как можно больше уничтожайте неверных. Не бойтесь смерти, настигнет она каждого в свое время. Не позволяйте страху вселиться в душу, ибо он приводит к позору поражения...

Щиты штурмующих показались у края горы. Мюриды поднялись с земли, бросились на них. Они топтали ногами усталые руки. Рубили кинжалами и шашками тех, кто показывался из-под щитов. Опрокинутые вместе со щитами, солдаты падали. Мюриды прыгали на штурмующих и в мертвой хватке скатывались вниз в обнимку с врагами. На крутом склоне Шулатлулгоха недолго мнилась рукопашная. Солдаты спешили вниз, мюриды — наверх.

— Слава аллаху, еще один натиск отражен, — сказал Сурхай Алибеку, вздохнув с облегчением.

— Хвала аллаху! — повторил Алибек.

— Мы спустим тебя в Ахульго, там лекари полечат, — сказал Сурхай.

— Не утруждай людей, и без того уставших. Похороните меня с теми, кто отошел под стенами башни. — Алибек закрыл глаза. Его бледные губы недолго шевелились, нашептывая молитву. Когда он умолк, мюриды подняли бурку и отнесли мертвого к стенам башни.

Из защитников Шулатлулгоха в живых осталось только двадцать человек, все были изранены. Неторопливо, до наступления темноты, они предали земле убитых.

Сурхай спустился в Ахульго. Он доложил имаму о положении дел на горе. Имам прочел заупокойную молитву, называя имена павших. Имя Алибека он повторил несколько раз.

—Третьего штурма вы не выдержите. Башня разрушена, а может случиться, что и до штурма гяуры уничтожат вас железными мячами. Бессмысленно там оставаться, спускайтесь и присоединяйтесь к нам, — сказал Шамиль.

В ту же ночь Сурхай привел изувеченные остатки храбрых сотен.

С восходом зари опять ударили пушки по развалинам Сурхаевой башни. Артобстрел продолжался до полудня. И снова пошли на штурм Шулатлулгоха апшероны под прикрытием щитов, не ведая, что он последний.

Впервые за дни осады улыбались мюриды, следя за операцией врага по взятию Набатной.

Штурмующие продвигались крайне осторожно, видимо в любую минуту ожидая коварного маневра со стороны ожидаемых. Но их предосторожности были напрасными. На вершине Шулатлулгоха царила тишина. Только когда солдаты добрались сюда, они поняли это.

Победное, радостное «ура-а-а!» прозвучало скорее как обрывок торжественного гимна по павшим, разнеслось по молчаливым горам и замерло вдали.

Покончив с Сурхаевой башней, генерал Граббе установил батареи напротив Ахульго и обрушил весь огонь на селение. От одновременного залпа нескольких десятков пушек содрогались не только дома, но и сами горы. Граббе терпеливо наблюдал за тем, как укрепления и сакли Ахульго постепенно превращались в груды развалин, как тучи пыли и дыма носились над селением.

Бомбардировка не прекращалась даже ночью. В Ахульго позабыли о мирном сне. Даже дети и женщины не ложились спать. Не плакали, не жаловались, не стонали раненые. Не вопили над мертвыми близкие. Лица людей казались окаменелыми. Только движения их были резкими, порывистыми, как всегда в минуты больших тревог.

Враги не могли похоронить в руинах защитников. С наступлением дня осажденные под артиллерийским обстрелом восстанавливали разрушенное, возводили новые укрепления и спешили хоронить без слез, завидуя тем, кто переселился в «лучший мир». Аул был переполнен ранеными. Они лежали в подземных убежищах, им оказывали помощь старухи. Перевязывали раны лоскутами разорванных платков.

Как только наступала ночь, имам уходил в мечеть. Он усердно молился, прося защиты и помощи у аллаха, вселяя надежду на спасение в души верующих. После окончания молитвы мужчины рыли могилы, женщины носили воду для омовения усопших. Люди ходили тихо, говорили шепотом, как будто боялись нарушить тишину, воцарявшуюся на миг. Только возгласы «ла-илаха-иллала» звучали в беспокойной мгле ночей.

Генерал Головин, подавив мятеж на юге — в Самурских обществах, часть сил оставил в Ахтах для возведения крепости, а три батальона пехоты под командованием полковника Врангеля отправил в Аварию.

До подхода Врангеля Граббе усиленно готовился к штурму Ахульго. Его саперы от Сурхаевой башни до нового Ахульго проложили широкую тропу, соорудили лестницы для спуска орудий и приготовили блоки на канатах. Когда подошел со своими батальонами Врангель, войска Граббе, заняв боевые порядки, приготовились к штурму. Перед Ахульго теперь стояло более двенадцати тысяч регулярной армии и ополчения отступников. На аул были нацелены жерла ста пятидесяти пушек.

Перед штурмом, это было в самой середине августа, Граббе отправил парламентеров к Шамилю с требованием сдаться или выдать в плен одного из своих сыновей. «Иначе, — передавали парламентеры предупреждение командующего, — завтра начнутся боевые действия, и они неизбежно приведут имама к поражению».

Шамиль вышел к парламентерам сам. Он минуту постоял перед ними в величественной позе, молчаливо. Его голубовато-серые глаза горели холодным огнем. Не сказав ни слова, он удалился.

Целый день ждал Граббе ответа от гордого имама, но так и не дождется. На рассвете следующего дня Граббе приказал начать штурм. Наступление шло тремя колоннами. Полковник Врангель повел солдат ширванского полка на Ахульго во фронт. Вторая колонна спустилась в долину реки Ашильтинки, к мостику, чтобы прервать сообщение между старым и новым Ахульго. Третья колонна — апшеронцы — свернула на правый фланг к долине Койсу с целью ложного, отвлекающего маневра.

Врангель сосредоточил основные силы возле узкого прохода от Сурхаевой башни к горе Ахульго. Его подход прикрывался огнем батарей, установленных со стороны Шулатлулгоха.

Силы были слишком неравными. Но воины имама стояли насмерть. В самые опасные минуты имам появлялся перед защитниками и подбодрял воинов. Он иногда останавливался и, обратив взоры к небу, молил аллаха сохранить боевой дух бойцов.

Под прикрытием пушечного и ружейного огня следовали атаки одна за другой. Темной муравьиной тучей, неудержимой живой массой ползли противники по склонам гор. Движение их не прекращалось даже в сумерках.

Едва держались на ногах обессиленные мюриды. Шамиль успокаивал их надеждой, что вот-вот явятся союзники извне, как явились чиркеевцы, и ударят в тыл осаждающим. Он этой помощи ждал со дня на день, но надежды не оправдались, а штурм не прекращался.

Аул переполнился ранеными. Женщины не успевали ухаживать за ними, готовить пищу, подносить воду. Малые дети с кувшинчиками воды подползали к передовым позициям. Не хватало пищи. Старики и старухи мололи зерно вручную. Трудно стало доставлять воду. Солдаты засыпали траншею, которая вела к источнику. Воду стали приносить ночью. Это могло стоить жизни. Не дошли до источника и были сражены пулями жена ашильтинского Юнуса Маазат и его мать Залму. Мардахая утром нашли мертвым на могиле дочери.

Бои шли день за днем. Кончались боеприпасы. Ни одной пули не выпускали мюриды зря. Детишки, ползая между убитыми, собирали неотстрелянные и подносили их воинам.

Шамиль от одной позиции шел к другой. Иногда он брал ружье убитого и становился на его место.

Жаркий август с холодными ливнями косил защитников Ахульго, как траву. Некому было оттаскивать раненых, хоронить убитых. Наступали минуты, когда сам Шамиль приходил в отчаяние и удивлялся тому, что Ахульго еще держится.

Не лучшим было положение и в лагере противника. Боеприпасы были на исходе, не хватало медикаментов, не на чем было эвакуировать раненых. Кроме того, вспыхнула дизентерия. Солдаты, потеряв надежду взять Ахульго, пали духом и не проявляли старания во время штурмов и атак. Люди были измотаны непрерывными боями, которые длились около двух месяцев.

Но упрямый Граббе снова пошел на штурм. Теперь он основные силы бросил к перешейку, соединяющему Шулатлулгох с Ахульго. Натиск пехоты под прикрытием огня снайперов на этом участке был настолько сильный, что мюриды, защищавшие позицию, дрогнули. Они покинули завалы и переметнулись за укрепленные сакли. С криками «ура» солдаты поднялись на завал и с разбега бросились на каменную стену, заграждавшую крайние дома. Пули мюридов настигли первых смельчаков. Но для того чтобы вновь зарядить пороховую кремневку, нужно было время. А штурмующие не ждали. Лавиной хлынули солдаты с завала. Мюриды стали быстро отступать. И вдруг на их пути стали женщины. На руках они держали младенцев. На измученных желтых лицах глаза горели огнем презрения.

Мюриды повернули обратно, оголив кинжалы и шашки, и после непродолжительной схватки солдаты были выброшены за окраину села.

Только в минуту короткой передышки воины имама оглянулись и увидели резерв, неожиданно пришедший на помощь. Это был отряд безусых. Девушки и молодые женщины, переодетые в черкески и папахи, вооруженные так же, как их братья и мужья, стали в позицию.

Однако очередная атака сломила силы защитников. Не помогло даже присутствие самого имама. Пыль с пороховым дымом затмили солнце. Земля содрогалась от каждого залпа орудий. Оглохшие от шума, обессиленные от напряжения и жажды, мюриды дрогнули.

Тогда Барты-хан с несколькими старейшими подошел к Шамилю.

— Имам, — сказал Барты-хан, — наше дело проиграно. Не лучше ли пойти на уступки, выдать аманата и тем спасти себя и остальных?

Лицо Шамиля исказилось гневом.

— Нет! — резко ответил он, —Я скорее соглашусь умереть сам и умертвить сыновей, нежели выдать одного из них проклятым гяурам.

Делегаты от народа ушли. Но через некоторое время Барты-хан вновь подошел к племяннику.

— Сын моего брата, — обратился он к Шамилю. — Всюду слышится ропот недовольства. Люди говорят, что имам готов жертвовать всем ради одного своего сына.

— Значит, они ропщут? — спросил имам, с грустью глянув на Барты-хана.

— Да, сын мой. Говорят: «Чего имам может требовать от других, как смеет призывать к газавату, если сам боится вверить судьбу сына аллаху?»

Шамиль опустился на выступ камня, задумался. Казалось, он ничего не видел, не слышал. Из состояния оцепенения его вывел Барты-хан.

— Смотри, наши отступают по всему фронту, впереди смерть или позорный плен.

Шамиль вздрогнул и вмиг стал на ноги.

— Хорошо, вывешивайте белый флаг, — сказал он решительно и быстро поднялся на крышу ближайшей сакли.

Как только на вершине нижней башни зареяло белое полотнище на фоне синего неба, моментально прекратился артиллерийский и ружейный огонь. Обессиленные противники на виду друг у друга повалились, припадая багровыми от жары и влажными от пота лицами к земле. После короткого отдыха стали подниматься. Беззлобно, с безразличием поглядывая друг на друга, они уводили раненых, растаскивали убитых.

От пытливого взора имама не укрылась радость, которая пробивалась сквозь скорбь.

Оживление царило в стане русских. Солдаты весело кричали, обнимая друг друга, а некоторые пускались в пляс под дробь барабана. Такого имаму не приходилось видеть и в дни их праздников.

Тишина воцарилась на Ахульго. Это была тишина смерти и горя. Даже детского плача не было слышно нигде. Повзрослевшие от нескончаемых ужасов малыши не хотели выходить из подземных убежищ. Только тоненькие ручки их жадно тянулись за горстью толокна или жареной кукурузы.

Молчаливо входили мюриды в дома. Молча встречали их домочадцы. Блаженной казалась наступившая тишина.

Только старшая жена имама Патимат продолжала метаться в отчаянии. Она знала, что несет ей это затишье. Ни на шаг не отпускала она от себя восьмилетнего Джамалуддина. Когда наступила ночь, она легла, обняв обоих сыновей. Старший осторожно высвободился из горячих материнских рук. Полуночная луна заглянула в саклю. Не смыкая глаз, глядя в окно, прислушивалась Патимат к малейшему шуму и шороху. Она ждала мужа с нетерпением. Он еще не возвращался из мечети. Но вот наконец промелькнул мимо окна и прошел в свою комнату.

С бьющимся от волнения сердцем поднялась Патимат и прошла вслед за ним. Имам сел на пол, не обращая внимания на жену, раскрыл Коран и сделал вид, что углубился в чтение. Ему не хотелось показывать жене, как он ослаб от горя и переживаний.

Патимат опустилась перед ним на колени.

— Повелитель мой, пощади, не отнимай сына, ведь в нем твоя кровь, ты же любишь детей.

Шамиль молчал.

— Убей лучше меня, — продолжала несчастная мать, — или позволь мне вот сейчас ночью бежать с ними. Я уйду никем не замеченная, спрячу их так, что никто не найдет.

— Успокойся, не давай волю слабости. Сотни таких, как ты, матерей с сухими глазами предали земле лучших сыновей.

— Легче предать их земле, чем отдать врагу! — воскликнула Патимат.

— Не плачь, так хочет народ. Год тому назад я отдал своего племянника Гамзата, сестра не заплакала. Не на смерть же мы его посылаем.

Патимат встала. Она вернулась в комнату, где спали дети. Прилегла к Джамалуддину и осторожно, чтобы не разбудить мальчика, всю ночь прижимала к груди своей.

Шамиль не спал. На заре он вышел из сакли, увидел сидящую на корточках у дверей тетушку Меседу.

— Почему не спишь? — спросил он.

— Разве я могу уснуть, когда бодрствуешь ты?

Шамиль огляделся вокруг. Впервые за много дней погрузились в усталый сон ахульгинцы. Спали спокойно и солдаты в лагере русских.

Когда первые косые лучи солнца коснулись юго-восточных высот Гимринского хребта, Шамиль вновь подошел к тетушке.

— Меседу, — сказал он, — пойди разбуди Патимат и мальчика. Из комнаты послышался голос:

— Неужели ты думаешь, что в день, когда для меня навсегда померк белый свет, я могу сомкнуть глаза?

Шамиль не ответил жене. Он вошел к себе и вновь склонился над Кораном.

Меседу с Патимат через некоторое время привели к отцу сонного мальчика.

— Оставьте нас вдвоем, — сказал Шамиль. Женщины вышли.

— Сынок, Джамалуддин, как ты спал? — спросил отец, откладывая книгу в сторону.

— Хорошо, отец.

— Садись, посиди возле меня.

Мальчик, потирая глаза, опустился рядом с отцом.

— Как ты вырос, совсем большим стал за это время, настоящий мужчина.

Польщенный ласковыми словами отца, мальчик заулыбался, щуря карие глаза.

— Ты гяуров не боишься? — спросил отец.

— Нет, не боюсь.

— Вот и прекрасно. А если мы попросим тебя пойти временно пожить у них, как пошел твой двоюродный братишка Гамзат, ты не будешь плакать?

— Я же не девочка, — ответил Джамалуддин и в свою очередь спросил: — А разве ты хочешь отдать меня гяурам?

— Я не отдам тебя насовсем, но временно тебе придется пойти к ним, ты же видишь, что здесь делается, иначе они убьют всех — и тебя, и меня, и маму, и братика твоего.

Мальчик задумался, затем сказал:

— Хорошо, папа, я пойду.

— Ну вот и договорились, я заберу тебя обратно, как только поправлю свои дела. С тобой пойдет кто-нибудь из взрослых. Возьмешь с собой Коран, карандаш и бумагу. Ты же умеешь писать и читать?

— Умею.

— Ну вот, чтобы тебе там не было скучно, читай Коран и переписывай его на листки бумаги.

— Ладно. Только ты скажи маме, чтобы она не плакала и не обнимала меня при людях.

— Хорошо, сынок, скажу.

Солнце поднялось над Ахульго, когда имаму доложили о приходе парламентеров.

— Кто явился с их стороны, сам предводитель или помощник? — спросил имам.

— Помощник, — ответил Барты-хан.

— Тогда иди ты, возьми столько же людей, как они, пусть предъявят условия, а мне говорить с ними не о чем, — сказал Шамиль.

— Тебе нужно идти, народ этого хочет, ибо мы не сможем что-либо решить сами. Учти, что с их стороны пришел не простой помощник, а очень известный и важный человек, второй по достоинству после самого генерала, зовут его Пулло, — ответил Барты-хан.

— Не смогу я без чувства отвращения и гнева объясняться с ними, — отговаривался Шамиль.

Но от дипломата Барты-хана не так-то легко было отговориться.

— Твой отказ может быть расценен как трусость. Шамиль вскочил.

— Хорошо, — сказал он с раздражением, — я пойду один. Но Барты-хан, прежде чем явиться к имаму, все подготовил в таком же порядке, как сделали парламентеры: на расстоянии ружейного выстрела он поставил сотню вооруженных муртазагетов, подготовил свиту, которая состояла из такого же количества людей, что и свита Пулло; кроме того, распорядился переодеть всех особ женского пола в мужское платье и в полном вооружении поставить их позади воинов, чтобы показать врагам, что еще не иссякла сила дагестанского имама.

Как только Шамиль вышел, к нему присоединились наибы во главе с Барты-ханом.

Пулло — стройный, подтянутый, в черкеске с эполетами, в легких сапогах и папахе — был похож на горца. Сняв оружие и кинув его адъютанту, Пулло сделал несколько шагов навстречу подошедшему имаму и вытянулся в струнку. Не подавая руки, низким поклоном головы он приветствовал вождя горцев.

Шамиль тоже отделился от сопровождающих, спокойно подошел и молча стал перед полковником.

Пулло сел на землю, указал на место рядом с собой имаму.

— Садись, — по-аварски, но с заметным акцентом сказал он.

Опускаясь рядом, Шамиль незаметно подложил под себя кончик длинной полы черкески полковника. Начал Пулло:

— Господин Шамиль, я уполномочен командованием наших войск вести с вами переговоры.

— Говорите, белый флаг выброшен мной, следовательно, требуйте, а я выскажу согласие или отвергну требуемое, если оно чрезмерно, — ответил имам.

Тогда Пулло сказал:

— Наше командование хочет заключить с вами перемирие на следующих условиях: во-первых, вы даете обещание немедленно сложить оружие и впредь не возмущать соплеменников. Во-вторых, в заверение покорности выдаете нам в заложники своего старшего сына. В-третьих, дадите согласие встретиться с нашим государем, после предварительных переговоров с генералом Граббе.

— Других требований нет? — сухо спросил имам, когда полковник умолк.

— Нет, — ответил Пулло.

Тогда заговорил Шамиль:

— Трудно дать обещание кому бы то ни было не возмущать возмущенных несправедливостью и насилием. Вам и тем, кто вас послал, известно, что до меня в Чечне и Дагестане и при мне на юге нашей страны, в Азербайджане и далеко от нашего вилаета — в Черкесии шапоуги, абадзехи и даже ваши единоверцы грузины поднимаются против владычества русского царя. Они будут подниматься и после меня, если ваше правительство не даст возможности жить иноплеменным народам согласно своим законам, традициям. Что касается выдачи моего старшего сына в аманаты, во имя мира и благополучия народа я соглашаюсь. Что касается переговоров с вашим предводителем, тоже согласен, но только в лагерь к вам не приду. Могу встретиться с ним в нейтральном месте.

— Наш командующий не может пойти на это.

— Почему?

— Он должен заручиться согласием императора.

— Может быть, ваш генерал видит во мне невежественного разбойника, которому не свойственны благородство воина и чужды законы и правила ведения войны?

— Нет, господин Шамиль, вы ошибаетесь, наш царь, командование и я лично относимся к вам как к человеку весьма порядочному и достойному противнику. Иначе мы бы не встретились. Но у нас существуют определенные порядки и правила действий.

— Я понимаю, но не могу согласиться с тем, что все привилегии и преимущества в переговорах должны быть на стороне вашего командующего. Если он боится за свою жизнь, пусть придет с тысячей солдат, а я приведу с собой только сотню.

— Я повторяю, что это невозможно, как немыслима явка государя на переговоры с вами, — ответил Пулло.

— Значит, вы настаиваете, чтобы я, вложив шашку в ножны, доверчиво подставил шею под ярмо вашего царя?

Пулло молчал.

В разговор вмешался Барты-хан:

— Господин полковник, все, что вы говорили, мы запомнили. Наш имам самолично не может решать все вопросы, а в данном случае речь идет о судьбе всего нашего народа.

В это время умышленно преждевременно прокричал муэдзин, призывая к молитве. А Барты-хан продолжал говорить:

— Истинно, мы люди свободы и не признаем над собой власти. Один делает, другой ему противоречит. Один завязывает, другой развязывает. Мы хотя и бедны умом, но тоже считаем знания величайшим украшением человека и советуемся с знающими и умудренными опытом. О ваших условиях мы сообщим нашим аксакалам, ученым и сделаем так, как они скажут.

— Нет речей после призыва к молитве, — сказал имам, поднимаясь.

Поднялся и Пулло, вновь вытянулся в струнку. Шамиль принял величественную позу независимого человека и с легким поклоном сказал:

— Мир вам!

По дороге, когда они поднимались к Ахульго, Барты-хан спросил имама, хитро улыбаясь:

— Сын брата моего, почему ты, садясь рядом с этим гяуром, подложил под себя полу его черкески?

Нечто вроде грустной усмешки появилось на спокойном лице Шамиля. Искоса глянув на идущего рядом дядю, он ответил:

Это я сделал умышленно, на случай если бы последовала измена и он захотел вскочить первым. Таким образом я бы удержал его. — Помолчав немного, Шамиль добавил: — Противникам свойственно не доверять друг другу, а мне приходилось не раз бывать свидетелем их обмана.

Как только вернулся имам, ученые, старики и наибы собрались у него на совет.

Изложив требования, предъявленные русским командованием, имам сказал:

— Я отдам им старшего сына Джамалуддина, но с условием, что кто-нибудь из наших взрослых пойдет с мальчиком к ним.

Присутствующие молчали, согласно кивая. Не откладывая вопроса, имам тут же спросил:

— Кто желает пойти с ним?

— Я пойду, — сказал Юнус, поднимаясь с места. — У меня нет семьи, нет своих детей, там постараюсь заменить мальчику родного отца.

— Да хранит вас аллах, — сказал имам и продолжил: — А теперь хотелось бы услышать мнения насчет моей явки в стан противника для переговоров с их предводителем.

— Это ловушка, не стоит идти, — решительно сказал Сурхай.

— Не следует доверять им, не следует... — раздались голоса ученых и наибов.

Когда наступила тишина, заговорил Барты-хан:

— Я тоже за то, чтобы не идти имаму, ибо этим людям доверять нельзя. Они делают одно, думая о другом. Нам нужно выиграть время. Несмотря на знойные дни; лето на исходе. В воздухе пахнет осенью. В первые дни сентября у нас зачастую наступает резкое похолодание, идут дожди, а иногда выпадает и снег. Если так случится и на сей раз, мы выиграем. Враг не останется под открытым небом, в летней одежде, без провианта и корма для животных.

Все согласились с Барты-ханом.

— Приложим все усилия, чтобы как-нибудь продержаться до наступления холодов, — сказал имам.

В тот же день, перед закатом солнца, Граббе прислал своих представителей за аманатом. Когда сообщили об этом Шамилю, лицо его сделалось белым. Но внешне он казался по-прежнему спокойным. Обратясь к Юнусу, тихо сказал:

— Пойди приведи мальчика. — Сам он, не входя в дом, стоял в узкой улочке в окружении наибов.

Когда Юнус вошел в низкую саклю, надстроенную над пещерой, Патимат кинулась навстречу. Юнус глянул на ее измученное лицо, впалые от бессонницы, красные от слез глаза и виновато опустил голову. Но женщина не подняла крика, не упала к ногам наиба. Голосом приглушенным и спокойным она спросила, указав на Джамалуддина:

— Ты за ним?

— Да, сестра моя.

— Он готов. Возьми вон те хурджины, там его одежонка, немного толокна и Коран.

Чтобы успокоить мать, Юнус сказал:

— Не отчаивайся, я иду с ним и, пока буду жив, не дам никому в обиду.

— Пусть аллах продлит дни твои, отняв у меня, пусть душу мою пожертвует во имя вашего благополучия. — Сказав это, Патимат обратилась к сыну: — Джамалуддин, свет очей моих, подойди ко мне.

Мальчик послушно подошел, за ним последовал и сидевший на полу пятилетний Гази-Магомед.

— Прощай, сынок, будь достойным своего отца, обними Гази-Магомеда.

Джамалуддин исполнил волю матери.

Сакля незаметно наполнилась толпой женщин. Патимат старалась достойно держаться перед мальчиком. В этот тяжелый час глаза ее остались сухими, тогда как по щекам остальных струились слезы.

Когда Юнус взял мальчика за руку, собираясь увести, от толпы женщин отделилась одна, высокая, стройная, несмотря на заметную беременность. Чуть приподняв черную шаль с лица на голову, она сказала:

— Джамалуддин, родной мой, постарайся разыскать там своего двоюродного брата Гамзата. Скажи ему, что мать шлет ему салам и передала гостинец. — Женщина протянула мальчику маленький узелочек с зернами жареной кукурузы.

— Хорошо, тетя, я передам.

Это была сестра Шамиля — Патимат. Юнус увел Джамалуддина. Выйдя на улицу, мальчик подбежал к отцу, Шамиль взял его за руку. В сопровождении наибов, ученых и толпы мужчин они пошли в сторону дороги.

Женщины провожали их молча, стоя на крышах, среди них не было видно только матери Джамалуддина.

Подойдя к завалу, преграждавшему путь, имам забрался на него и остановился. На той стороне, внизу, два офицера в сопровождении нескольких нижних чинов стояли в ожидании.

— Доброго пути, сын мой, — сказал имам, протягивая мальчику руку.

Джамалуддин пожал руку отца.

— Теперь попрощайся с остальными, — сказал отец. Мальчик, спокойно улыбаясь, стал подходить к мужчинам и пожимать им руки. Когда подошел к Юнусу, стоявшему с краю, тот взял его на руки, осторожно спустился с насыпи и передал мальчика подбежавшим офицерам.

— Да будет мой сын под твоим покровительством, о аллах! — прошептал Шамиль.

Он стоял на завале до тех пор, пока сын не скрылся за палатками. Стояли молча, неподвижно и его соратники.

* * *

На следующий день после выдачи Джамалуддина в заложники от генерала Граббе вновь явился представитель, который сказал вышедшему навстречу Барты-хану:

— Наш командующий требует безоговорочной явки вашего имама к его превосходительству.

В ответ Шамиль написал генералу Граббе письмо. В нем говорилось:

«Поистине являясь рабом аллаха и будучи избран народом, я выполняю его волю, так же как ты исполняешь волю своего царя. Умнейшие из наших людей не советуют мне идти в твой лагерь, ибо они не доверяют вам. Если ты дашь нам возможность покинуть Ахульго и уйти в горы, этим сделаешь доброе нам и тем, кого ведешь. Я отдал тебе своего сына, согласно требованию это равносильно поражению. Не причините ему зла, ибо я до последнего вздоха буду проклинать вас и причинять вред. Для соответствующего воспитания в духе того народа, откуда он вышел, приставьте к мальчику чиркеевского старшину Джамала, плененного вами несколько лет тому назад, ибо этот человек ученый и благовоспитанный.

Если сделаете так, лезвие моего клинка не увидит ни сияния солнца, ни света луны. И мир! Имам Шамиль».

Прочитав письмо имама, генерал сказал полковнику Пулло:

— Попробуйте уговорить этого упрямца с помощью наиба, который пришел к нам с его сыном.

Тогда Пулло вызвал к себе Юнуса.

— Послушай, наиб, — сказал он, — нам известно, что ты считаешься влиятельным и самым приближенным к имаму. Нашему командующему необходимо во что бы то ни стало поговорить с Шамилем.

— Но он не давал согласия, — перебив Пулло, сказал Юнус.

— Да, но условия, которые предъявляет имам, неподходящие для нашего генерала.

— Нельзя же ставить условия, подходящие исключительно для вашего вождя, — заметил Юнус.

— Мы можем требовать то, что нам выгодно, поскольку инициатива перемирия была за вашим имамом.

— Если он придет, а ваш представитель потребует от имама то, что нельзя выполнить, мир будет нарушен? — спросил Юнус.

— Ничего не поделаешь, — ответил полковник, — мы выполняем волю нашего царя, а ваши дела — в ваших руках. Если Шамиль согласится прийти к нам, за это ему будут оказаны благодеяния до конца дней.

— Он не согласится, а если бы даже и согласился, то там найдутся такие, которые станут поперек пути, — предупредил Юнус.

— И все-таки наш командующий хочет, чтобы ты пошел и попытался уговорить имама. Кроме того, он требует переселения чиркатцев и гимринцев из Ахульго в свои селения.

— Ну хорошо, я пойду попробую, если вы настаиваете. Юнус отправился в Ахульго. Придя к имаму, он изложил требования Граббе.

Шамиль сказал:

— Я предчувствовал еще до выдачи сына, что они не пойдут на примирение. Теперь окончательно убедился в том, что нельзя им верить. Могу сказать лишь одно — пусть идут и сражаются до конца, ибо нет для них у меня ничего, кроме обнаженного меча.

Возразил дипломат Барты-хан:

— Надо дать ответ помягче.

— Мягкое обращение врагами и глупцами расценивается как слабость, — ответил имам. И добавил: — Скажи им, что мы сегодня же выполним и второе условие — переселим чиркатцев и гимринцев в свои села.

Когда Юнус возвратился в лагерь, Граббе немедленно вызвал его к себе вместе с Пулло.

— Что сказал твой имам? — перевел Пулло Юнусу вопрос генерала.

Юнус ответил:

— Он сказал, что выполнил одно из основных условий — выдал вам аманатом сына вчера. Сегодня выполнит второе требование — переселит чиркатцев и гимринцев в свои аулы, они уже спустились от Шулатлулгоха к гимринской дороге, а твои солдаты задержали всех. После этого вам нельзя верить. Поистине вы — обманщики и изменники.

Пулло, питавший где-то в глубине души симпатии к детям природы, в более мягких выражениях перевел генералу слова Юнуса.

— Мне нет дела до рассуждений Шамиля, иначе я прикажу взять его силой и с этой целью пошлю этих, — генерал движением руки показал на солдат, марширующих перед его палаткой. — Уведите! — приказал генерал.

Юнус направился к палатке, где поселили Джамалуддина. Около мальчика сидели два отступника из нижних чинов. Один из них дымил, держа в зубах самокрутку. Когда вошел Юнус, курящий вскочил с места и вышвырнул окурок из палатки. Юнус сказал отступнику:

— Ради меня этого можешь не делать, как я не сделаю ради тебя и тех, с кем ты пошел, того, что не подобает делать истинному мусульманину.

Командующий войсками северной линии генерал-адъютант Граббе, собрав высший командный состав, сказал:

— Переговоры с Шамилем ни к чему не приведут. Могут полить дожди, дороги станут труднопроходимыми, еще хуже будет, если ударят холода. Дело может кончиться плохо, если мы в ненастье застрянем здесь под открытым небом. Надо брать Ахульго. Готовьтесь к штурму со всех возможных сторон, употребляя все средства.

Юнус услышал о готовящемся наступлении. Он забеспокоился, не зная, как предупредить имама. Оставалось единственное — бежать из лагеря, и Юнус стал ждать наступления темноты. Но, к счастью, его вызвал к себе Пулло и сказал:

— Наиб, возвращайся в Ахульго и приведи сюда свою жену, детей, а также семью Муртады-Али из Чирката, плененного нами. Если сумеешь это сделать, получишь большое вознаграждение.

Юнус хотел сказать, что нет у него семьи, кроме старого отца, но передумал.

— Я это сделаю, — ответил он, не выдавая радости, — но боюсь идти, там меня могут задержать, если увидят. Пусть лучше пойдет Муртада-Али.

— Его мы не можем отпустить, а тебе доверяем. Вот деньги, дашь кому нужно. Сам людям не показывайся. Пусть кто-нибудь соберет всех в то место, где ты будешь ждать. Я пошлю с тобой людей для охраны. Как стемнеет, будь готов.

— Хорошо, — ответил Юнус, а про себя подумал: «О аллах, ты даруешь мне удачу!»

После разговора с полковником Юнус пошел к палатке, где ждал его Джамалуддин.

— Пойдем прогуляемся, на полянке так хорошо, — сказал Юнус мальчику.

Они вышли, направились к бугру, который возвышался недалеко от шатра командующего. Садилось солнце. Его лучи зарумянили остроконечную Шулатлулгох с развалинами Сурхаевой башни.

— Что там теперь делают наши? — с грустью произнес Джамалуддин, глядя на Ахульго, над которым струились редкие голубые дымки, словно над догорающим огромным костром.

— Наверное, женщины готовят постную похлебку, а мужчины восстанавливают разрушенное, — ответил Юнус. Затем обратился к мальчику: — Я не хочу тебя обманывать, сегодня ухожу туда и больше не вернусь. Надо помочь твоему отцу. Не скучай, я убежден, тебя здесь никто не обидит. Не говори никому о том, что я сказал тебе. Теперь беги к палатке. Да хранит тебя аллах!

Мальчик ушел, а Юнус остался на бугре и сидел там дотемна. Он все время смотрел туда, где стояла палатка Пулло. Когда из нее вышел полковник, Юнус спустился, подошел к нему.

— Я готов, — сказал он, обратившись к Пулло.

— Пойдем, нас ждут.

Они прошли в сторону дороги. Навстречу вышли два офицера. Пулло, указав на Юнуса, сказал:

— Ведите.

К ним присоединилось десятка два вооруженных солдат. Они пошли от дороги вправо, спустились в траншею. Дойдя до тупика, солдаты помогли Юнусу выбраться. Он пополз вверх и исчез в темноте.

Юнус пришел к Шамилю, сообщил обо всем.

Собрав совет, Шамиль спросил:

— Что будем делать?

Старший сын Муртада-Али, восемнадцатилетний юноша, ответил:

— Будем драться до последнего вздоха.

С утра к завалам Ахульго неоднократно подходили отступники из лагеря Граббе. Они требовали Юнуса, одновременно внимательно следили за тем, что делали мюриды. Наконец к ним вышел Барты-хан и сказал:

— Эй, послушные ослы, передайте вашим погонщикам, что мы еще не потеряли мужество, туго стянули ремни и смочили руки. Юнус же больше к вам не придет, он арестован.

Отступники ушли, а оставшиеся в живых мюриды и жители Ахульго принялись восстанавливать разрушенные жилища и оборонительные сооружения.

Имам несколько раз обходил позиции, давал необходимые указания, сам участвовал в ремонтных работах. Тяжело было у него на душе. Он предчувствовал, что не устоять ему против натиска врагов, и надеялся на чудо, как обреченный, не находящий иного выхода.

Перед рассветом он стоял у основной позиции — у дороги, ведшей от Шулатлулгоха. Ему сообщили дозорные, что с той стороны кто-то быстро поднимается в гору. Имам был очень обрадован, когда перед ним предстал Муртада-Али чиркатский, который бежал из лагеря противника. Он сказал:

— Остается очень мало времени до рассвета. Мне с трудом удалось вырваться. Я полз, как червь, боясь быть замеченным. Но не прийти к тебе в опасную минуту не позволила совесть. Они все приготовили с вечера к наступлению.

— Мне об этом сообщил Юнус, но я рад тебе так же, как рад был бы большой победе, — сказал имам, пожимая руку старого преданного наиба.

— К сожалению, — добавил Муртада-Али, — отступники вредят нам больше гяуров, все эти дни усердно старались, подсчитывая твои силы и выискивая слабые места на позициях. Да будут они прокляты аллахом!


Когда за восточными вершинами стала заниматься заря, в лагере русских рожок поднял солдат.

Из смотрового окна верхней башни следил имам за движением в стане противника. Он видел, как между рядами палаток, обращенных друг к другу, выстраивались гяуры для общей молитвы, как длинноволосый священник в черной одежде благословлял готовящихся к бою.

Он наблюдал за тем, как двигались артиллеристы к своим батареям, видел, как вновь построили солдат в три колонны и, оставив резервы в тылах, двинули — одну в сторону моста через Ашильтинку, а две, одну за другой, к дороге в Ахульго. Впереди первой колонны ехали телеги, груженные щитами, лестницами и другими подъемными сооружениями.

Когда грянул первый выстрел из пушки, будто бы предупредительный, имам спустился вниз.

Несколько часов подряд не затихала артиллерия. Оглушенным защитникам Ахульго иногда казалось, что гора колышется под ногами.

Пока артиллеристы делали свое дело, саперы и пехота, несмотря на ружейный огонь осажденных, лихорадочно готовились к штурму. На крутых склонах горы вновь появились деревянные щиты, над которыми на блоках двигались большие плетеные корзины, наполненные землей. На склонах рубились ступени, вбивались крючья и делались небольшие площадки. Над головами саперов словно пчелиный рой жужжали пули, посылаемые с той и другой стороны.

Но вот раздался под грохот пушек крик «ура-а-а!». Впервые за много лет он отозвался в сердце Шамиля острой болью. Он был, словно страшный приговор.

Батальоны Пулло и Врангеля с двух сторон дороги, ведущей в Ахульго, пошли на штурм. Шамиль был у фронтальной позиции. На сей раз не раздался его властный окрик при виде отступающих мюридов. Слишком неравны были силы, и сам он был не настолько жесток и бездумен, чтобы из-за глупого упрямства заставить умереть тех, кто готов был умирать.

Повинуясь инстинкту самосохранения в минуты растерянности перед грозной опасностью, мюриды отскочили назад, чтобы за следующим укрытием остановиться. Как весенний паводок Койсу, разливаясь по долине и отлогим подошвам гор, хлынули солдаты к укрепленным саклям. Опять окраина аула оказалась в их руках. Артиллерия прекратила обстрел. В ход пошли кинжалы и штыки.

— Имам, что делать? Мы не удержимся до темноты. Сражен Амир-хан, убит Барты-хан, умирает от тяжелого ранения сын Муртады-Али. Пал твой зять, а сестра бросилась с кручи в Койсу, — сказал Юнус.

— Позови ко мне Сурхая, — ответил имам, не проявляя волнения.

Когда подошел наиб из Кили, имам спросил у него:

— Сколько у тебя осталось в живых?

— Две сотни, — ответил Сурхай.

— Бери их и иди к мосту, а ты, Юнус, передай сельчанам — женщинам, детям и старикам, — чтобы забрали все, что можно унести с собой, и переходили в старое Ахульго.

Как испуганная стая птиц, заметались женщины и дети по тесным улочкам Ахульго. Они спешили к мосту через Ашильтинку.

Солдаты, стоящие под мостом, стали обстреливать их. Часть солдат отделилась от колонны и обходным путем кинулась навстречу бегущим. Женщины, успевшие перебежать, бросив детей и ношу, кинулись с голыми руками на штыки солдат, чтобы остановить их и дать возможность мюридам Сурхая перебежать к старому Ахульго.

На помощь солдатам, действовавшим у старого Ахульго, Граббе бросил резерв. В смертельной схватке пал Сурхай с двумя сотнями мюридов. Лишь нескольким мальчишкам удалось обратно перебежать мост и рассказать имаму о страшной участи, постигшей людей, ушедших к старому Ахульго.

— Все погибло! — крикнул растерянно Юнус, вновь подбегая к Шамилю.

Имам стоял неподвижно в каком-то оцепенении. Выскочил откуда-то из подземелья Салих и стал перед Шамилем.

— Повелитель мой, — торопливо заговорил юноша, — я нашел удобное место, по которому можно спуститься в глубокое, недоступное ущелье. Там под выступом скалы есть пещера, где могут укрыться люди. Я спущу туда оставшиеся семьи.

— Спускай, сын мой, пусть лучше в этой каменной могиле умрут от голода, чем от надругательств гяуров.

Когда Салих наполовину скрылся в подземелье, имам остановил его.

— У тебя есть пистолет? — спросил он.

— Да, вот он, — показал Салих, выхватив оружие из-за пояса.

— Так вот, зайди скачала в конюшню, застрели Кегера. Я не хочу, чтобы он достался кому-нибудь из моих врагов.

Салих исчез. Желая исполнить волю своего господина, он подземными ходами пробрался ко двору имама и вбежал в конюшню. Кегер стоял привязанным у стойла. В темной подземной конюшне вороной конь был незаметен. Но Салих увидел, как умное животное доверчиво повернуло к нему голову, и услышал приветливое ржание. Что-то всколыхнулось в груди юноши и, подкатив к горлу, так сдавило, что пистолет чуть не выпал из рук. Красавец конь, которого он выхаживал жеребенком, коснулся мордой плеча Салиха, ласкаясь. Он обдал лицо юноши теплым дыханием и терпким запахом конского пота.

— Нет, я лучше застрелю себя, — сказал Салих, обнимая коня за шею. — Бедный Кегер, голодный, ты ждешь меня с пучком травы, а я должен тебя убить. За что? При чем ты? Люди дерутся, убивают друг друга во имя чего-то, а ты страдаешь в этом подземелье, мой бедный друг. Ну, прощай, кому бы ты ни достался, все же мне будет легче. Я уберусь с этого света, ибо не смогу жить, не выполнив волю того, кто спас мне жизнь.

— Эй! — раздался чей-то крик и одновременно звук выстрела. От этого неожиданного крика над самым ухом рука его дрогнула и пуля пролетела мимо виска.

— Ты что здесь спрятался, жалкий трус, да еще стреляешь? — Это была тетушка Шамиля — Меседу. Она заметила, как шмыгнул Салих в конюшню, и, подождав немного, последовала за ним.

— Я не трус и не прячусь, повелитель приказал мне застрелить Кегера, а затем спустить все семьи в Тесное ущелье.

— Так давай торопись, иначе нас сбросят туда сами гяуры! — крикнула Меседу.

Прихрамывая, она забежала в комнату и увидела Патимат, которая лежала, уткнувшись лицом в подушку.

— Ты что льешь слезы, где ребенок? — спросила Меседу.

— Его унес отец, — ответила Патимат, не поднимая голову.

— Салих, где имам? — спросила Меседу и, не дожидаясь ответа, приказала: — Веди меня к нему.

Салих, вошедший в комнату вслед за ней, спустился под навес, распахнул низенькую дверь подземного хода. Меседу последовала за ним. Когда они вышли на свет, увидели Шамиля, который одиноко стоял на крыше верхней башни с маленьким Гази-Магомедом на руках.

— Племянник, ты, наверное, оглох за этот день, не слышишь ружейной стрельбы или ищешь смерти себе и ребенку. Не ищи, она сама найдет вас в предписанное время, отдай мальчика. — Меседу смело подошла к имаму и выхватила Гази-Магомеда из его рук. — На, неси быстрее, — сказала Салиху.

Когда юноша удалился, Меседу изменила голос. Со слезами на глазах стала умолять Шамиля:

— Родной мой, уйди с опасного места, пойдем с нами. Коль суждено, погибнем все вместе.

— Тетушка, оставь меня, иди к женщинам, там ты сейчас нужнее.

— Нет, не уйду ни за что, пока ты не сойдешь с башни. Больше того, сейчас поднимусь и встану рядом.

Меседу, сильно прихрамывая, подошла и стала около Шамиля.

— Отвернулся от меня аллах, — произнес тихо Шамиль.

— Не бери грех на душу, не говори такие слова, — сказал Юнус, появившись откуда-то.

— Что ты сейчас намерен делать? — спросил его Шамиль.

— То же, что ты и те, кто остались в живых. Нам нужно искать выход, — ответил Юнус.

— Я буду стоять здесь до сумерек, пусть сражающиеся видят, что имам не покинул их, не ушел, спасая себя.

Во время этого разговора к башне приблизился Ахвердиль-Магома, с ним несколько наибов. Они хотели обратиться к Шамилю, но он, опередив их, сказал:

— Вернитесь на свои места, во что бы то ни стало нужно удержаться до наступления вечера. Противник тоже выбился из сил, слышите — стрельба стала реже, штурмующие остановились. Они, видимо, решили завершить дело завтра.

Наибы послушно разошлись.

Лишь мелкие отдельные схватки временами вспыхивали у позиций.

Меседу оставила племянника, но вскоре послала за ним одного из раненных в руку мюридов. Подойдя к башне, мюрид сказал:

— Имам, твоя жена Джавгарат тяжело ранена в голову. Она с младенцем и несколькими женщинами спустилась в ущелье. Остальных Салих оставил около пещеры, они ждут тебя.

Имам, прежде чем пойти к ущелью, отправил мюрида к Юнусу и остальным наибам сказать, что если они не желают попасть в руки врагов, пусть спускаются в Тесное ущелье Койсу, около пещеры.

Сам он сначала зашел в опустевший дом, вынес из своей комнаты несколько книг, открыл дверь в потайное помещение, вырубленное в скале, где хранилась его библиотека, и поставил эти книги рядом с другими. Затем, будто лаская что-то живое, нежно погладил сафьяновые переплеты и произнес: «Жаль мне оставлять вас на растерзание невеждам».

Не спеша он вышел из библиотеки, плотно прикрыл дверь и уже в сумерках направился в ущелье. Здесь ждали его Юнус, Салих и еще несколько мужчин с веревками в руках.

— Слава аллаху, что наконец ты явился, — сказал Юнус, подавая имаму веревку.

— Сначала вы, я спущусь последним.

Зная, что имам не терпит возражений, мужчины поодиночке стали подходить к краю. Когда наверху остались Салих и Шамиль, имам сказал своему коноводу:

— Ну, давай теперь ты.

— Я спущусь после тебя, мой повелитель, — ответил Салих.

Но Шамиль, молча глянув на Юнуса, кинул ему петлю:

— Не бойся, я удержу тебя.

— А кто будет удерживать моего повелителя? — спросил коновод с волнением.

— Аллах, — ответил имам, быстро сбрасывая с руки одну петлю за другой.

Оставшись один над обрывом, имам связал две веревки тугим узлом и, накинув петлю на основание огромного валуна, торчащего над пропастью, взялся за концы веревок обеими руками. Глянув вниз, он предупредил людей, чтобы они отошли от того места, где он будет спускаться. Имам опасался, что при спуске валун может сдвинуться и вслед за ним полететь вниз, неся ему смерть. Но валун не шелохнулся. Видно, основание его крепко срослось с гранитом скалы.

Шамиль опустился на карниз над кипящим потоком. Потянув за конец веревки, он сдернул ее вниз. Соратники — Юнус, Муртада-Али, Ахвердиль-Магома, Гимбат и Билал из Гоцатля, Худакатиль-Магома и другие — окружили его.

В глубокой пещере царил мрак. Женщины с детьми забились в дальние углы. Мужчины устало опустились у выхода на охапки соломы, которые кинул сверху предусмотрительный Салих.

Измученные люди не разговаривали друг с другом. Совершив вечернюю молитву, они заснули в могильной тишине неприступного убежища, над которым господствовал убаюкивающий шум обмелевшей за лето реки.

Утром Шамиль вышел из пещеры, огляделся вокруг.

Хлопья густого тумана поднимались из ущелья. С одной стороны серые отвесные стены почти сходились, образуя тесный проход, в котором холодным кипятком бурлила река. С другой — скалы образовывали более широкий коридор: в этом месте они слегка раздавались в стороны снизу вверх.

Салих, проснувшийся одновременно со своим господином, показал рукой в ту сторону, где скалы были очень близко сдвинуты, и сказал:

— Туда спустилось много народу. Они сползали, давя друг друга и срываясь в пропасть. Там и Джавгарат. Она привязала ребенка платком к спине, когда спускалась. Я не успел ее удержать. Она убежала от меня, держась одной рукой за раненую голову.

— Надо как-нибудь пробраться, — сказал Шамиль.

— Имам, это невозможно, я знаю все эти места, — ответил Юнус.

— Он прав, — подтвердил Салих, — там настоящий каменный мешок, из которого нельзя вылезти.

— И все-таки надо попробовать, не должны мы оставить живых людей без помощи, — настаивал имам.

— Хорошо, я попробую, — сказал Юнус. Он обвязал себя веревкой, конец которой передал стоявшим на уступе Салиху и Шамилю.

С трудом цепляясь за узкий карниз, он прополз немного и замер от ужаса. На небольшом островке земли, у самой реки, стиснутой близко сдвинутыми ровными стенами скал, лежало множество женских трупов. Одни из них наполовину были погружены в воду. Волны реки тянули их вниз по течению. Джавгарат — вторая жена Шамиля — лежала, распластавшись, у стены. По ней ползал ребенок. Он припадал губами к безжизненной груди матери, то к одному соску, то к другому. Рядом шевельнулась старуха и вновь затихла.

Юнус пополз назад.

— Ну что там? — с тревогой в голосе спросил имам.

Юнус молча махнул рукой, низко опустил бледное как полотно лицо.

Голодные люди неподвижно пролежали весь день в пещере. Они двигались лишь в часы молитв. Только пятилетний Гази-Магомед капризничал, не желая мириться с невыносимыми условиями. Он переходил с рук на руки, требуя хлеба.

В полдень Шамиль высыпал из кармана горсть жареных кукурузных зерен и, передав их ашильтинцу Юнусу, сказал:

— На, ты бывший казначей, раздели всем поровну, — а сам удалился из пещеры.

На второй день стало еще тяжелее. Мальчик плакал, требуя еду.

— Пей воду, от этого тоже можно быть сытым, хуже было бы, если бы не было воды, — утешал отец.

Но мальчик отстранял ладонь отца.

На рассвете третьего дня Шамиль вышел из пещеры. Он отошел подальше от входа в пещеру и вдруг быстро повернул обратно:

— Мы спасены, есть возможность выбраться отсюда. Обрадованные люди кинулись к нему. Шамиль сказал:

— Там несколько длинных бревен и досок. Видно, сам аллах бросил их сюда для нас.

— Это я бросил их в тот день, когда собирались спускаться, — сообщил Салих.

— Но почему же ты до сих пор не говорил, что они лежат там? — спросил имам.

— Я подумал, что ты их видел и ждешь, пока гяуры наверху сделают свое дело и уйдут, — ответил Салих.

— Мы скорее подохнем здесь, пока дождемся их ухода, — проворчала Меседу, которая тоже видела, как Салих сбрасывал бревна, но от переживаний и волнений совсем позабыла об этом.

Днем выбираться из ущелья было опасно — посты могли быть выставлены у всех дорог и переправ к Ахульго. Поэтому решили ждать даже не вечера, а предрассветной тьмы. Мужчины перетащили бревна и укрепили их в удобных для подъема местах.

Ночь прошла беспокойно, взволнованные надеждой на спасение, люди почти не спали.

До рассвета, в потемках, начали карабкаться вверх первые смельчаки. Надо было поднять сперва хотя бы одного человека, который укрепил бы веревочную лестницу наверху.

Самым сильным физически был Шамиль. Он встал внизу и держал на себе пятерых мужчин, которые по сложенным одно на другое бревнам забирались на плечи друг другу. Шестым был Салих. Он не дотянулся бы руками до небольшой площадки, с которой можно было подняться наверх, если бы не оказался под рукой свисавший над бездной куст шиповника.

Вскарабкавшись на площадку, он бросил веревку пятому, затем четвертому. Вскоре все мужчины и женщины были на площадке. Туда же были вытянуты, обвязанные веревками, два длинных бревна.

Последним выбрался имам с Гази-Магомедом, привязанным к спине отца. Чуть брезжил рассвет, когда Шамиль, балансируя вытянутыми руками, прошел по бревнам на противоположный берег ущелья.

Протянув по обе стороны бревна веревки, мужчины помогли женщинам и раненым перейти над бездной, как по мосту с перилами.

Когда переправа была завершена, бревна столкнули вниз. Выбравшись на свет, люди, вдыхая полной грудью свежий, пропитанный ароматами увядших трав воздух, поспешили уйти от опасных мест.

Шамиль посмотрел назад. Над лагерем Граббе поднимались дымки утренних костров. Только оба Ахульго, превращенные в руины, не подавали признаков жизни.

Вдруг с придорожной высоты раздались выстрелы. Несколько пуль со свистом пролетели над головами беглецов.

— Спешите, нас заметили. Как бы они не организовали погоню, — сказал Шамиль.

Люди бросились вниз, к выемке горы. Только Салих стал отставать. Шамиль оглянулся. Он увидел, как, сильно прихрамывая на одну ногу, торопился за ними Салих, неся на плечах Гази-Магомеда.

— Слава аллаху, еще один хромой появился среди нас, — шутя заметила Меседу.

Имам остановился. Когда Салих подошел к нему, спросил:

— Что с твоей ногой?

— В пятку попала пуля.

— Почему же ты об этом не сказал? Давай мальчика, я понесу его сам, а ты старайся не отставать. — Посмотрев на голые хребты, он добавил с досадой: — Вот природа! Ни одного деревца, палку негде сломать.

Чем дальше уходили беглецы от опасных мест, тем больше давали себя знать голод и жажда. Люди шатались. Мужчины шли впереди, поочередно неся на плечах измученного ребенка. Женщины устало плелись за ними. Салих замыкал шествие. Когда на закате солнца сделали привал, имам заметил, что исчез Салих. Где и когда он отстал, никто не знал. Только одна Меседу уверяла, что видела его и после полудня.

— Почему он отстал, не предупредив? Что бы это могло значить? За эти дни парень очень изменился и ведет себя странно. Меня почему-то стал избегать, не смотрит в глаза, — сказал ей Шамиль.

— Сошел, наверное, с ума. Скоро сойдем и мы. Буйствовать, конечно, не сможем, очень уж слабы, а тихого помешательства не избежать. О владыка! И за что ты посылаешь такие мучения! — ответила Меседу, подняв к небу глаза.

— Это не мучение, а испытание, — желая успокоить отчаявшихся, сказал имам и, окликнув Юнуса, единственного, который за все месяцы сражений не получил ни одной царапины, направился по дороге в обратную сторону.

— Куда? Зачем ты идешь? Сам свалишься от голода! — кричала вослед Меседу.

Но Шамиль не остановился. Он, рассуждая вслух, говорил:

— Как можно быть неблагодарным к тому, кто нас спас? Ведь если бы не Салих, мы сгнили бы в этой пещере. Парень настолько добр, рассудителен и трудолюбив, что порой приходится удивляться. Клянусь аллахом, я и шагу не смогу сделать без него.

Юнус, облизывая сухие губы, тяжело дыша, едва успевал за имамом, удивляясь силе и выносливости предводителя.

Поднявшись на небольшой холм, Шамиль облегченно вздохнул.

— Смотри, вон сидит, уткнув голову в колени, — сказал имам, указывая пальцем на человека, съежившегося на обочине тропинки.

Обессиленный Салих, видимо, спал. Раненая нога была вытянута. Когда Шамиль подошел к нему и тронул за плечо, он, вздрогнув всем телом, вскочил.

— Ты что испугался, сын мой? — спросил ласково имам. Салих мигал воспаленными веками. Казалось, в первую минуту он не соображал, где он и кто с ним говорит. Наконец придя в себя, упал перед имамом.

— Убей меня, я виноват, мне лучше умереть. Шамиль сказал:

— Встань с колен, я не бог и не царь, убивать тебя не за что.

Салих встал.

Тогда Шамиль обратился к Юнусу:

— Моя тетушка права. Несчастный сошел с ума, и все-таки оставлять его на съедение шакалам нельзя.

Юнус хотел было взять Салиха за руку, но тот, отдернув ее, сказал:

— Нет, я не сумасшедший, знаю, что делаю и говорю. Повелитель мой! Убей меня, как неблагодарного гяура, я виноват перед тобой!

— За что я должен убить тебя? Что ты мог сделать такого?

Юноша молчал. Шамиль, склонившись к нему, сказал строго:

— Не дури, если ты на самом деле не лишен рассудка, говори, в чем твоя вина?

Салих ответил:

— Неблагодарный я. Будучи в неоплатном долгу, не выполнил твой приказ...

— Да скажи ты наконец! — возмутился Шамиль.

Салих поднял голову и, виновато глядя на Шамиля, произнес:

— Я не застрелил Кегера.

— Вот дурачок, — вздохнул Шамиль. — Дай бог, чтобы твои грехи передо мной и перед богом не были больше этого греха. А то, что не убил коня, — хорошо сделал. Я приказал тебе сгоряча, а потом сам пожалел. Душа заныла, будто близкого человека потерял. Я бы и сам не смог поднять руку на такого красавца, как Кегер.

Салих не верил своим ушам. Он продолжал стоять, глядя на повелителя так, как будто увидел его впервые.

— Идем, люди ждут нас, — сказал имам.

Меседу заворчала на непутевого коновода, заставившего имама вернуться за ним.

— Клянусь аллахом, я хотел наказать себя за то, что ослушался, не выполнил волю человека, который стал для меня отцом и вторым после бога, — оправдывался Салих перед ней.

Беглецы двинулись дальше. Они умышленно обходили аулы, боясь, что некоторые жители, неблагосклонно относившиеся к шариату, могут изловить их и выдать врагам.

Шамиль вел их в сторону Чечни, через Анди. Все съедобные травы, коренья, которые попадались путникам, срывались и съедались. Люди не шли, а едва плелись, цепляясь друг за друга. Особенно тяжело было раненым.

Вдруг имам заметил горца: тот вел коня, на спине которого, как два шара, покачивались большие хурджины. Шамиль окликнул человека. Тот, увидев людей, пустился бежать, таща коня за уздцы.

— Остановись, или буду стрелять! — крикнул Шамиль. И, выхватив кремниевый пистолет, выстрелил в воздух.

Человек остановился. Несколько мужчин вместе с имамом поспешили к нему.

— Вах! Неужели это ты? Никогда не думал! — удивленно воскликнул парень лет двадцати, протягивая руку Шамилю.

— Откуда меня знаешь? — спросил имам.

— Кто же в Дагестане не знает имама Шамиля?

— Откуда ты родом и как тебя зовут? — спросил имам.

— Я из Чиркея, зовут меня Иса.

— Куда держишь путь?

— К тебе, имам, люди послали.

— Ко мне? Откуда ты узнал, что я здесь?

— Не знал я, что ты здесь... До нас дошел слух, что вы спустились в ущелье. Люди, боясь, чтобы вы не умерли там с голоду, и отправили меня с хлебом, сыром, толокном к ущелью Андийского Койсу.

Шамиль поднял руки перед лицом, нашептывая слова благодарственной молитвы аллаху. В это время подошли остальные.

— Двадцать четыре человека. Хватит ли на всех? — спросил Иса.

— Хватит, мой сын, пошли тебе аллах неиссякаемого здоровья. Пусть путь твой будет светлым, как наша радость в эту минуту, — поблагодарил Шамиль.

Иса быстро скинул с коня хурджины, развязал один и, вынув первую лепешку, протянул Гази-Магомеду. Затем он вытащил из-за пазухи кошелек и отдал имаму.

— Здесь сто туманов, это собрали для тебя наши люди.

До поздней ночи рассказывал Иса имаму и его соратникам о новостях последней недели.

— После падения Ахульго, — говорил он, — со всех сторон Аварии к генералу двинулись депутации с изъявлением покорности. Люди Андии, Караты, Технуцала и других аулов, расположенных по берегам Андийского Койсу, сдали оружие и выдали заложников. В селениях Аух, Анди и Койсубу назначены приставы, некоторые жители выходили встречать их с почестями.

Каждое слово молодого черкеевца как острие кинжала пронзало душу имама.

— И гимринцы рады гяурам? — спросил имам.

— Очень рады. Они поклялись немедленно выдать тебя, если появишься.

— А разве меня ищут? — спросил имам. Парень ответил:

— Еще как... Царские начальники в первый день победы там, на Ахульго, осмотрели все семьсот трупов павших сподвижников твоих, разыскивая тебя.

Шамиль горько усмехнулся.

— Проклятые гяуры, вы еще долго будете искать меня, если на то будет воля аллаха. — Затем, вновь обратившись к Исе, спросил: — А что сделали там с живыми?

— Ничего. Мужчин ведь не осталось в живых, одни женщины, дети малые да немощные старцы. Их не стали трогать.

— И то слава богу. Я думал, уничтожат всех. А как дела у вас в Чиркее?

— Плохо, — ответил Иса.

— Почему?

— Наши не изъявили покорности, не пошли вместе с другими на поклон к царскому наибу.

Имаму приятно было слышать эти слова. А Иса продолжал:

— Через два дня после падения Ахульго отряд с несколькими гимринскими отступниками двинулся на Чиркей. Но кто-то успел предупредить наших жителей. Они угнали скот и, собрав пожитки, ушли в лес. Мужчины сказали, что лучше будут сражаться с гяурами в лесу, чем в ауле.

— Скажи им большое спасибо, когда вернешься, за то, что не забыли меня и в трудные дни, когда им грозит то, что грозит мне.

Иса поднялся до зари. Он сказал, что оставляет лошадь, чтобы на ней можно было попеременно везти раненых.

Распрощавшись с беглецами, чиркеевец ушел, предупредив, чтобы они были осторожны, когда будут проходить мимо земель гимринцев.

Посадив на лошадь раненного в грудь Ахвердиль-Магому, путники двинулись дальше, держась все время берега реки. В полдень они спустились в долину, чтобы совершить омовение и помолиться.

На противоположном берегу показался гимринский дозор и открыл огонь. Одного унцукульца сразила пуля. Похоронив его, Шамиль вновь спустился вниз с несколькими товарищами. По дозорным выстрелили из пистолетов.

После этого имам выхватил шашку и, потрясая ею, крикнул:

— Эй вы, худшие из гимринцев, прислужники свиней, посмотрите на лезвие моей шашки и запомните, что такой узкой и острой будет дорога к недрам ада, но до этого, если аллаху будет угодно, я еще вернусь к вам и вы ощутите эту сталь на своей грязной шкуре! Передайте мои слова и тем, кто вами повелевает.

Дозорные гимринцы, видимо, узнали Шамиля и, уверовав в слова его, не стали больше стрелять.

К вечеру беглецы достигли пастбища, на котором паслась отара овец.

— Счастливого пути, мирные люди, — приветствовал их молодой чабан.

— Спасибо! — ответил Юнус. — Ты из какого селения? — спросил он.

— Из Гимры.

— Имам, твой односельчанин, — сказал Юнус. Шамиль подошел.

— Асаламалейкум! — приветствовал он, разглядывая молодого чабана. — Чей будешь?

— Я сын гимринского Джавад-хана, — ответил чабан. Шамиль изменился в лице. Он тут же молча поднял ладони перед лицом. Остальные мужчины сделали то же самое, читая вслух заупокойную.

Чабан опустил голову, чтобы скрыть слезы, навернувшиеся на глаза, и стоял молча, пока читали молитву. Затем вынул кинжал, схватил за ногу одного барана, перерезал горло, обратив головой к востоку. Проделав то же самое со вторым животным, сказал мужчинам: «Разделывайте!» — а сам развел огонь и поставил на него казан.

— Помянем храброго наиба, преданного товарища и друга нашего Джавад-хана, принявшего смерть праведника на Ахульго, — сказал имам, беря кусок жертвенного барана.

Утром путники покинули кош, распростившись с сыном Джавад-хана.

Иса же чиркеевский вернулся к соплеменникам. Он нашел их в ауле. Оказалось, что после короткого сражения с чиркеевцами русский отряд ушел в Темир-Хан-Шуру, а гимринцы возвратились домой.

Не дав Исе отдохнуть, чиркеевский старшина велел ему немедленно скакать в селение Артлух, мимо которого должен был пройти имам, и попросить их оказать беглецам помощь.

Иса поспешил к Артлуху. Большинство жителей этого аула были сторонниками Шамиля, но среди них нашлись люди, не желающие признавать шариат. Иса отправился в дом артлухского старосты Зиява и, передав ему просьбу чиркеевцев, уехал обратно.

Артлухский староста Зияв сообщил просьбу соседей мюридам своего села, и те один за другим ночью с продуктами и оружием выехали в сторону небольшого хутора, где жил родственник Зиява. Отсюда на другой день рано утром артлухские мюриды отправились навстречу имаму.

Отряд Шамиля, заметив неизвестных всадников, стал быстро спускаться в ущелье, а мужчины устроили засаду.

Зияв поскакал вперед и, подъехав к обрыву, крикнул:

— Эй, мусульмане, не прячьтесь! Мы не причиним вам вреда! Скажите, кто вы такие и не встречали ли в пути имама Шамиля?

— Мы мирные путники, идем по делу в Чечню, среди нас нет Шамиля, — ответил сам Шамиль.

— Очень жаль, а мы ждем его, чтобы помочь, потому и выехали навстречу.

Тогда Шамиль, сдвинув с бровей косматую папаху, вышел из укрытия и подошел к Зияву.

— Вах, ей-богу, ты хорошо умеешь шутить! — радостно улыбаясь, воскликнул Зияв, соскочив с коня.

Артлухцы, усадив усталых путников на своих коней, повезли их в хутор. Здесь беженцев, дыша ароматом свежей баранины, ждал хинкал. Когда люди насытились, Зияв сказал:

— Спасибо чиркеевцам, вовремя предупредили. Оказывается, гяурам стало известно о том, что вам удалось выбраться из ущелья. Они не сомневаются, что вы идете в сторону Чечни, ибо это единственный путь для спасения.

— Меня удивляют не гяуры, а чиркеевцы... Как это им удалось разузнать о нас? Поистине мир полнится слухами! — воскликнул Шамиль.

— Но это еще не все, имам, — продолжал Зияв. — Иса сказал, что в погоню за вами снаряжены два отряда — один хунэахский под предводительством Хаджи-Мурада, второй — мехтулинский, во главе с Ахмед-ханом. Но вы не волнуйтесь, на высотах я поставил дозорных. Ночевать будете не здесь, а в лощине, тьме лучше не доверять. Мы будем охранять вас до утра...

Чуть забрезжил рассвет, Зияв разбудил своих подопечных.

Всех усадили артлухцы на коней. Тем, у кого не было, дали огнестрельное оружие. Снабдили хурджинами, наполненными едой. Растроганная таким вниманием, тетушка Меседу расплакалась.

— Не плачь, тетя, аллах не без милости, мир не без добрых людей, — говорил Шамиль, успокаивая ее.

Особенно женщины обрадовались лошадям. Многие из них, так же как мужчины, были ранены, но они больше заботились о жене Шамиля, которая ждала ребенка и могла родить в пути.

Далеко за пределы своих земель проводили артлухцы беженцев. А еще накануне послали они гонца предупредить кадия Альмахаля, мимо владений которого должны были пройти Шамиль и его люди.

Жители Альмахаля во главе с кадием вышли навстречу имаму. Они стали приглашать его и спутников погостить, но Шамиль отказался.

— Нельзя задерживаться, за нами выслана погоня, из-за нас и вы можете пострадать.

Тогда альмахальцы вернулись в село, быстро собрали деньги и всякую провизию. Их вооруженная молодежь тоже поехала провожать имама, чтобы обеспечить безопасность в пределах своей земли.

Наконец беженцы достигли вершин Салатавского хребта. По ту сторону его тянулись лесистые горы Чечни. Настроение улучшилось. Вера в спасение окрепла.

Весело приветствовал Юнус первого чеченца-старика, который сидел на лугу, у стога сена. Чеченец поднялся с земли и спросил по-аварски:

— Вы откуда, добрые путники?

— Из Аварии, — ответил Юнус.

— Знаю, что не из России, Авария — не одно село...

— Мы из Ахульго, — ответил Шамиль.

— Как дела у вашего Шамиля? — спросил старик.

— Его убили, — ответил Юнус.

— Вай, вай, вай, что теперь будет?

— Ничего, другого имама выберут.

— Кто знает, какой будет другой, а этот, говорят, был человек правды, чести и совести, — сокрушенно качая головой, говорил чеченец.

Когда отъехали от старика, Шамиль упрекнул Юнуса:

— Зачем сказал неправду седоглавому?

— Но ведь и ты два дня тому назад обманул артлухского Зиява, — оправдывался Юнус.

— Я обманул? Когда?

— А тогда, когда мы прятались в лощине, заметив всадников. Помнишь, что ты ответил Зияву: «Нет среди нас Шамиля».

— Ах да, — улыбнувшись, сказал Шамиль. — То была святая ложь, произнесенная во имя спасения. Так солгал однажды и пророк Мухаммед. Хочешь, расскажу?

— Расскажи, — заинтересовался Юнус.

Они ехали вдвоем на отличных скакунах, оставив далеко позади остальных.

— Когда пророк поднял меч против врагов своих в Мекке и сторонники Мухаммеда сразились с неверными, тем удалось коварством и обманом нанести поражение святым воинам, которые бежали, покинув лучший город во вселенной. Пророк не успел уйти с ними. Оставаться в городе было опасно. Тогда Мухаммед попросил одного хамбала: «Вот тебе деньги, посади меня в мешок и донеси до места, где начинается граница Мединских владений».

Хамбал согласился. Он посадил пророка в мешок, взвалил на спину и понес. Когда носильщик вышел за черту города и двинулся по дороге, ведущей в Медину, его нагнал отряд врагов Мухаммеда.

Предводитель, подъехав к хамбалу, спросил:

«Послушай, ты не видел случайно, не пробегал ли здесь еретик Мухаммед из Мекки?»

«Как не видел, видел, я же несу его на своей спине», — ответил хамбал.

Предводитель стегнул его кнутом и ускакал дальше, подумав, что хамбал посмеялся над ним.

Когда носильщик добрался до границы и поставил свою ношу на землю Медины, пророк вылез из мешка и стал упрекать хамбала за то, что тот выдал его врагам и что только благодаря милости аллаха он избавился от верной смерти.

Обиженный хамбал сказал:

«Пророк, ведь ты сам учишь нас правде, справедливости, честности. Как же я мог солгать, да еще в твоем присутствии?»

Мухаммед понял, что он видит перед собой невежду, который неспособен размышлять применительно к случаю и делает только так, как его учат, не задумываясь, хорошо это или плохо...

Пророк сказал:

«Есть святая ложь, произносимая во имя добра, аллах прощает ее своим рабам...»

— Значит, и я буду прощен! — весело воскликнул Юнус, вглядываясь в даль, где виднелся чеченский аул.

— Это Таттахи, — сказал имам.

Жители села радушно встретили гостей. Они воздали беженцам еще более почестей, когда узнали, что среди них находится имам Шамиль.

В Таттахи родился третий сын имама, Магомед-Шафи.

Слух о прибытии Шамиля в это селение разнесся по всей Чечне. Сюда стали приходить делегации из других аулов, приглашая имама в гости.

А через неделю Бадигир, староста аула Баян, увел Шамиля и его спутников к себе.




Трактовка (перевод) некоторых слов встречающихся в тексте:

Абас — двадцать копеек.

Абдал — сумасшедший.

Адаты — законы, правила, традиции.

Азраил — ангел смерти.

Алим — учитель.

Аманат — заложник, именитый пленник, чаще сын предводителя.

Арасея — Россия.

Ахд — тарикатский обет.

Везир — секретарь.

Вилает — округ.

Газават — религиозная война.

Гази — поборник ислама.

Галуфушь — подобие конгревых ракет.

Гужра — келья.

Гуржистан — Грузия.

Джамаат — квартальная община.

Див — великан.

Диван-хана — здание суда.

Донгуз — свинья.

Душман — враг.

Жугутлар — еврей (кумыкск.).

Иман — вера в одного бога.

Кадий — судья.

Кадру — предопределение.

Капкей — Владикавказ.

Кейф — веселье.

Куруш — рубль.

Леки — горцы.

Малик — страж ада.

Майсум — феодал.

Минбаш — тысячный.

Муалим — учитель.

Муртазагет — монашествующий, фанатичный мусульманин.

Муталим — ученик.

Мюршид — духовный предводитель.

Очар — место, где собираются мужчины.

Пача — царь.

Полша (искаженное) — Польша.

Ризван — страж рая.

Сабо — арабское племя, проявившее трусость во время войн пророка Мухаммеда.

Сумак — ковер.

Сунниты и шииты — основные направления в исламе.

Тарикат — учение о достижении духовного совершенства.

Тат — горский еврей.

Туман — один туман равнялся десяти рублям.

Тухум — район.

Уздень — свободное сословие, независимый горец.

Улем — ученый.

Ураза-байрам — праздник окончания поста.

Устад — праведник.

Хабары — слухи, новости.

Хадж — паломничество.

Xаким — врач, лекарь.

Xалиф — титул верховного главы мусульман.

Хамбал — носильщик.

Ханум — госпожа.

Хинкал — кусочки теста, сваренные в мясном бульоне. Подаются с бараниной.

Хурджины — переметные сумы.

Чарыки — обувь из сыромятной кожи.

Шах магала — правитель округа.

Шейх — старейшина, глава религиозной общины, проповедник.

Эфенди — господин.

Юзбаш — сотенный.

Ярмул — так называли в народе генерала Ермолова А. П., в 1816–1827 гг. командующего Кавказским корпусом и главнокомандующего в Грузии в начале Кавказской войны.

Конец первой книги

____________


© Scan — A.U.L. 2007
© OCR — A.U.L. 2007
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me