ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/В. И. Марковин. «Дорогами и тропами Дагестана» Иллюстрации

В. И. Марковин

Дорогами и тропами Дагестана

Москва, «Искусство», 1974

Содержание

1. О стране и людях.

Степь. Предгорья. Горный Дагестан. Языки народов Дагестана.

2. Махачкала — преддверие гор.

Старый Порт-Петровск. Махачкала. Музеи Махачкалы — экскурсия в прошлое Дагестана.

3. Гора Тарки-Тау, селение Тарки.

Кумыки. Тарки. Крепость Бурная.

4. Рисунки на скалах, древняя пластика.

Древняя каякентско-харачоевская культура. Скальная живопись в горах. Древняя пластика. Пряжки «бежтинского типа».

5. Буйнакск. Агачкала.

Дорога в Буйнакск. Темир-Хан-Шура. Буйнакск. Агачкала, его древности, сказки.

6. Дербент.

Урцеки — Варачан древности. Возникновение Дербента. О сасанидском искусстве. Кавказская Албания. Дербент — страницы его летописи. Городские ворота. Цитадель Нарын-кала. Мечети города. Кладбища.

7. По горным аулам.

Аулы Даргинии. Страна аварцев. Башни. Особенности зодчества аварцев и андоцезов. Средневековые петроглифы. Страна лакцев. Южный Дагестан. Церковь Датуни. Мечети в горах. Надгробные стелы и склепы. Поездка в Гуниб.

8. Аулы мастеров, художники.

Мастера-умельцы. Кумух. Аварское ювелирное дело. Гоцатль. Кубачи — страна Зирехгеран. Унцукуль. Балхар. Искусство живописи, графики и скульптуры.


Примечания

Библиография

Иллюстрации 1993KB

Памяти заслуженного деятеля искусств Дагестана художника
Дмитрия Акиндиновича Капаницына

...Есть обычай — всадник не вскакивает в седло около порога сакли. Он должен вывести коня из аула. Наверно, это нужно, чтобы еще раз подумать о том, что он оставляет здесь и что ожидает его в пути...

Расул Гамзатов

 

На моих глазах изменился и расцветал Дагестан — страна, прижатая горами Кавказа к седому Каспию. Хорошо помню Махачкалу — столицу республики конца 30-х годов. Холодные нордосты (моряны) гоняли по городу тучи пыли, тушили фонари с керосиновыми лампами — небольшая электростанция освещала лишь центральные улицы. Многие старики называли город по-прежнему Порт-Петровск.

Махачкала — портовый город. У причалов возились грузчики (амбалы), сновали матросы, подметая морскую гальку широко расклешенными брюками, а по ночам прожектор маяка разрезал световым лучом густую черноту неба над городскими постройками. Люди жили замкнуто, отчужденно, группируясь по национальностям, отсюда и названия улиц: Персидская, Армянская, Таркинская (здесь жили кумыки). Нагромождение глинобитных домишек представляла предгорная часть Махачкалы — Гур-Гур-аул. Оттуда часто неслись зыбкие крики о помощи.

Центры жизни — базары. Многочисленные фанерные будочки и холщовые навесы окружали подножия двух церквей — Успенской и Александро-Невской. Здесь всегда многоголосая толчея. Продают фрукты и сласти, ткани и оружие, медную посуду и сундуки в пестрой жестяной обивке. Из небольших пристроек раздаются шум и лязг: мастера-ремесленники чеканят и лудят посуду, шлифуют клинки и маленькими молоточками выбивают дробь орнамента по меди и серебру. Рев ослов врывается в шум толпы, с гиком проносятся фаэтоны, снуют мальчишки, нараспев предлагая холодную воду из глиняных [7] кувшинов. И время от времени перекрывают звон церковных колоколов и высокие заунывные голоса муэдзинов.

Но Махачкала тех лет внешне жила старым, давно сложившимся бытом. Новая эпоха медленно ломала его. На круглых тумбах появлялись иногда афиши о лекциях и докладах, редких выставках и концертах. Городская интеллигенция знала имена дагестанских просветителей и революционеров Алибека Тахо-Годи, Нажмутдина Самурского, Саида Габиева, историка и инженера Багадура Малачиханова, художника Муэтдина-Араби Джемала, скульптора Хасбулата Аскар-Сарыджа. Именно в те годы впервые вокруг себя собрал горских и русских ребятишек художник-пейзажист и педагог Дмитрий Акиндинович Капаницын. В полный голос звучали тогда яркие басни Гамзата Цадасы, песни Сулеймана Стальского и Абуталиба Гафурова.

В 1931 году весь Дагестан радостно приветствовал Культсанштурм — специальный поход в горы писателей, художников, учителей и врачей. То была не туристская экскурсия. Участники похода не только знакомились с Дагестаном и его населением, они несли в горы знания, создавали по аулам школьные ячейки, медицинские пункты, выявляли народные таланты. После этого похода в Дагестане началась борьба с бездорожьем.

До 40-х годов в языке жителей Тляратинского и Цунтинского высокогорных районов даже не было слова, обозначающего колесо. Они не знали колесного транспорта, вьючная лошадь и осел с большим трудом доставляли в горы самое необходимое.

И город Махачкала незадолго до начала Великой Отечественной войны стал покрываться асфальтом, исчез Гур-Гур-аул, появились новые улицы с новыми названиями: Пушкинская, Чернышевского, Горького. Город-сад, город, пронизанный южным солнцем и солоноватыми запахами моря. Город своеобразного колорита — в этом виноваты его жители, по-восточному темпераментные и шумные, с быстрым переходом от настроения к настроению. И горы, они совсем близко подступили к его домам, вобрали в себя перспективу его улиц, слились с городскими красками. В городе свои институты, техникумы, театры, ансамбли. Радио разносит по Стране гор старинные героические песни «ыйры» и задорные, шуточные четверостишия «сарыны» записанные Татамом Мурадовым, и легкая грусть, пронизывающая все мелодии горцев, сквозит в фортепьянных концертах и этюдах Готфрида Гасанова. [8]

Прошли военные годы. О них много писали. Горцы не посрамили свою честь, свой долг Родине они отдали сполна. Наступило мирное время.

Тот Дагестан, который я предлагаю посетить, — это новый Дагестан. Но новое здесь так плотно переплелось со старым, что нельзя перерубить их, не изуродовав целого. В нашем путешествии по стране в поисках сокровищ ее искусства мы будем много раз знакомиться с самыми различными людьми — историками, художниками, безвестными мастерами-умельцами и людьми, чьи имена вам могут быть уже знакомы. [9]

1. О стране и людях

Знаете ли, что значит название страны этой Дагестан? Страна гор, потому что точно здесь проходят величайшие горы почти в целом Кавказском крае, придавая тем земле чрезвычайно дикий вид...

Виктор Бурьянов, 1837


Если ехать в Дагестан с севера, то не сразу появятся горы. Долго будет тянуться степь, разбитая на обширные квадраты полей, пересеченная оросительными каналами и речками.

Но вот с западной стороны показались невысокие горы. Это предгорная Чечня — страна вайнахов, а впереди Кумыкская степь. Там, где почва не вспахана, степь, покрытая серо-голубой порослью полыни, незаметно сливается с нечеткими горизонтами. Изредка встречаются кумыкские хуторки — плоскокрышие глинобитные домики в окружении стройных тополей. Они мерцают, меняют контуры, словно висят в перегретом оранжевом воздухе.

Степь наполнена запахами, Особенно остры они ночью, когда ничто не мешает воспринимать только их. А ночные звуки! Невольно вспоминаются чеховские строки: «Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем: треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — все мешается в непрерывный монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня».

Небольшие участки подобной степи окружают город Хасавюрт.

У русла полноводной реки Сулак сперва появляются холмы, а затем скалистые отроги подступают к самому полотну шоссе. Позади остались здания ГЭС, поселка [10] Чирюрт, а невысокие горные гряды уже не покидают нас. Они тянутся по правую руку. Между их зубцами синеет плотная даль, там — горный Дагестан, а слева все та же равнина. Местами ее монотонные краски оживляются желтоватыми песчаными буграми. Это буруны — древние морские отложения. Они окружают с севера Каспий и смыкаются с пустынями Средней Азии.

Степные просторы постепенно переходят в узкую полосу Приморской низменности. Она тянется от Махачкалы и до устья реки Самур — до границ с Азербайджаном. Здесь берега Каспия окаймлены пляжами и слегка заболоченными низинами. Полоса приморья то покрыта белоснежными пролысинами солончаков, то ярко-красным растительным покровом. Это солянки, они прекрасно ужились с влажным прибрежьем и почти вплотную подходят к глади моря. Приморские пески оживляются пушистыми кустами пряно пахнущего тамариска. Сейчас большая часть низменности занята виноградниками, а южнее селения Каякент можно видеть леса с деревьями, перевитыми лианами.

Узкая полоса приморья в 5–15 км шириной в исторических преданиях получила название Дербентского (Каспийского) прохода. Ее дорогами пользовались в древности скифы, Сарматы, гунны, по ней двигались древние русы и арабские миссионеры, татаро-монгольские воины, средневековые купцы и русские дипломаты времен Ивана Грозного и Бориса Годунова. Здесь шагали солдаты Петра I и вели слона, подаренного иранским шахом русскому государю.

Самая благодатная часть Дагестана — предгорья (высота их до 1200 м). Изрезанные ущельями, они протянулись вдоль степей, незаметно сливаясь с горной частью страны. Летом склоны гор выгорают, пейзаж приобретает оранжево-желтый оттенок. Тут царствует солнце. Оно играет рефлексами в сухих кустах татарника, среди зарослей астрагалов и можжевельника, бурым налетом пустынного «загара» окрашивает выходы скал. В предгорных низинах часто встречаются леса — замшелые, тихие, с густым подлеском.

В местной географии имеется понятие внутреннего горного Дагестана. Эта самая расчлененная часть страны с глубокими ущельями и платовыми вершинами окружена мощными горными хребтами: Боковым, Салатау, Андийским и Гимринским.

Четыре реки — четыре Койсу (Казикумухское, Аварское, Андийское и Каракойсу) — со своими притоками [11] промыли грандиозные ущелья в белых и розово-палевых известняках прослоенных сланцами. Они сливаются в полноводную реку Сулак, которая, перерезав хребет Салатау, образует каньон глубиной более 1800 м.

Географ Б. Ф. Добрынин сравнивал его по величине с известным каньоном реки Колорадо. Здесь у селения Чиркей завершается строительство гидроэлектростанции.

По Главному Кавказскому хребту и отрогам Бокового проходит высокогорная часть Дагестана, а позади лежат Грузия и Азербайджан. Тут чист и прохладен воздух и звуки свободно парят над заснеженными массивами гор,

Дагестан — страна множества перевалов, Издавна горцы пользовались ими, пролагая тропы, кучами камней и обломками скал отмечали могилы неудачливых путников.

Дагестан — не только «страна гор», еще в древности его называли «горой языков». Да, тридцать три народности и отдельные этнографические группы проживают в стране. В аулах можно услышать сказку о всаднике, который [12, 13, 14] раздавал народам мира языки. В его мешке имелось множество их. Пересекая горы Дагестана, споткнулся конь, и всадник случайно зацепился мешком за острую скалу. Вниз по каменным уступам посыпались языки. Вот с тех пор горцы Дагестана стали многоязычны.

Население Дагестана относится к трем большим языковым семьям-общностям, кавказской, индоевропейской и тюркской.

К народностям, говорящим на специфически кавказских языках, относятся аварцы, даргинцы, лезгины и лакцы. Среди них самой крупной народностью являются аварцы. В культурном и языковом отношении близки им андийцы и цезы. На диалектах андийского языка говорят ботлихцы, годоберины, каратинцы, ахвахцы, багулалы (кванадинцы), тиндалы, чамалалы, а цезам или дидоям близки хваршины, гинухцы, бежтинцы и гунзебцы. Ученые говорят о них как об аваро-андо-цезских народностях. Сейчас эти народы объединяются вокруг аварцев. Даргинцы населяют горные и предгорные районы страны. По языку им близки кайтаги и кубачинцы. Лезгины занимают южную часть Дагестана На языках, близких лезгинскому, говорят агулы, табасараны, цахуры. Лакцы занимают территорию, расположенную между аварцами, даргинцами и лезгинами.

К тюркоязычным народам относятся ногайцы и кумыки — жители степей и предгорий. В Дербенте живут азербайджанцы. Индоевропейцами по языку являются горские евреи, которые говорят на татском наречии иранского языка.

Каких только мнений не высказывалось по поводу происхождения народов Кавказа, и в частности Дагестана. Так, некоторые ученые считали, что кавказские горцы представляют собой остатки народов, населявших в «доисторические времена» Азию и Европу. По другой теории, «осколки разбитых полчищ» киммерийцев, скифов, сарматов, гуннов и других народностей именно на Кавказе спаслись от полного уничтожения.

Современные языковеды решили сравнить языки дагестанских горцев. Оказалось их родство довольно тесным. Удалось выявить общедагестанские слова, которые уводят в эпоху существования праязыка у населения Дагестана, эпоху, когда у жителей гор уже появились первые домашние животные и культурные растения. По подсчетам лингвистов за одно тысячелетие утрачиваются 15 процентов основного словарного состава, так как за это время существенно меняется быт людей и многие слова исчезают за ненадобностью. Вероятно, к средним векам горцы [15] Дагестана уже настолько обособились, что перестали понимать друг друга. Им приходилось прибегать к своеобразным международным языкам: кумыкскому, а в мире ученых алимов — арабскому и фарсидскому (иранскому). В наше время разноязычное население Дагестана говорит между собой по-русски.

Что острей всего? — язык.

Что горше всего? — язык.

Что слаще всего? — язык.

Так говорил Сулейман Стальский о языке, имея в виду все случаи жизни. [16]

2. Махачкала преддверие гор

Ты с парохода видишь каждый раз

Из Астрахани двигаясь на юг:

Махачкала сияет, словно глаз.

Тарки-гора — как брови полукруг.

Али Казияу, 1952

Если вы откроете «Дагестанский сборник» за 1904 год и внимательно перечитаете строки, посвященные Петровску, перед вами предстанут безрадостные картины. Автор очерка пишет, что здесь «малярия продолжает существовать» и даже приняла «особенно широкие размеры», что пригородные болота «заметно увеличиваются», «источников пресной воды в городе нет, существующие же колодцы дают солоноватую воду, совершенно непригодную для питья». Страница за страницей пестрят унылыми описаниями запустения и грязи.

Давно осушены болота, побеждена малярия. Город строится и растет. И вот сейчас, когда вы приедете в Махачкалу — бывший Петровск, встаньте пораньше и пойдите по еще тихим улицам города к морю. Яркое солнце, фиолетовые тени от деревьев, свежесть морского ветра захватят вас неповторимым обаянием. Махачкалинцы говорят: «Тот, кто приехал в Махачкалу хоть раз, вернется и останется здесь навсегда».

Махачкала сравнительно молодой город, история его начинается в XVIII веке. Во время царствования Петра I уделялось большое внимание русско-персидским отношениям. Россия должна была стать торговым посредником между Европой и Востоком, помимо того, южнорусские территории беспокоили своими нападениями кочевые народы, связанные с Персией и Турцией. Особенно страдали от них русские крепости Терки (1) у устья Терека, Святой Крест на Сулаке, Астрахань. [17]

13 мая 1722 года Петр I выехал из Москвы в Персидский поход, а в июле успешно начались военные действия. Жители Дербента заявили, что «ждут с радостью» освобождения от персов. В итоге по договору 1723 года, «его императорскому величеству всероссийскому» перешли «в вечное владение города Дербент, Баку со всеми к ним прилежащими и по Каспийскому морю лежащими землями и местами».

По пути Петра I к Дербенту находился аул Терки расположенный сейчас в шести километрах от центра Махачкалы. В то время в Тарках жил кумыкский владетель — шамхал Тарковский Адиль-Гирей. Петр подошел к резиденции шамхала 12 августа 1722 года и в пяти верстах от нее разбил лагерь. На третий день Петр отслужил литургию в походной церкви Преображенского полка и возле нее положил камень, то же самое приказал он сделать своим приближенным. Вырос холм на месте будущего города Порт-Петровска.

В 1844 году на горе Анджиарка воздвигли главное ядро города — каменную крепость и первые тридцать усадеб для его жителей. Город назвали Петровском, а среди горцев он был известен как Анджи-Кала — «мучная крепость». 24 октября 1857 года было утверждено «положение об управлении портового города Петровска, учреждаемого при Петровской крепости на северо-западном берегу Каспийского моря». К 1894 году, когда через город прошла линия железной дороги из Владикавказа в Баку, Петровск отстроился. Две белокаменные церкви украсили его. Особенно хорош был величественный Александро-Невский собор. Он стоял у подножия горы Анджиарка, недалеко от маяка. Со стороны моря и с гор собор был хорошо заметен, являясь своеобразным архитектурный центром города, В Петровске имелись суннитские и шиитские мечети, синагога. Там, где сейчас проходят вдоль Дербентской улицы новые жилые кварталы, в прошлом стояли саманные постройки — караван-сараи. Их содержали персы. На каменных воротах постоялых дворов можно было видеть высеченное изображение льва с мечом на фоне восходящего солнца — герб Персии.

Многое испытали жители Петровска в годы гражданской войны, лишь к весне 1920 года в город вошли части Красной Армии.

13 ноября 1920 года в Темир-Хан-Шуре на чрезвычайном съезде была провозглашена декларация о советской автономии Дагестана, а немного позже, 14 мая 1921 года, по приказу Дагестанского революционного комитета [18, 19, 20] Петровск стал столицей Дагестана и был переименован в Махачкалу в честь известного революционера Махача Дахадаева (1882–1918).

Конный памятник Махачу возвышается на Привокзальной площади.

Узкой полосой Прикаспийской низменности протянулась Махачкала вдоль Каспия, Прямоугольные кварталы пересечены садами и скверами. В городе много одноэтажных и двухэтажных домов, сложенных из темно-желтого хорошо подтесанного известняка, — это постройки конца XIX и начала XX века, В 20-х годах в Махачкале появились здания, выстроенные в духе конструктивизма: почта на площади Ленина, некоторые портовые постройки. По проекту известного архитектора И. В. Жолтовского на горе Анджиарка построено здание Сельскохозяйственного института («Кузница кадров»). В нем детали романтического «восточного стиля» соединены с конструктивистскими формами и округлыми башнеобразными выступами. [21]

В 30-х годах в самом центре города, на Буйнакской улице, на месте торговых подвалов и лабазов, была воздвигнута гостиница «Дагестан» (архитектор Г. Гримм), Она хорошо вписывается в городской пейзаж. Широкие плоскости ее пилонов, украшенные ковровым узором, всегда кажутся ярко освещенными. Среди городских зданий часто встречаются постройки, декорированные орнаментальными мотивами. Среди них наиболее красив арочный вход в городской сад. Интересно здание аварского и кумыкского театров, стоящее в Приморском сквере (архитектор Г. Я. Мовчан).

Немногочисленные монументы украшают Махачкалу. В тени центрального бульвара стоит памятник поэту Гамзату Цадасе. Всю жизнь он боролся с отошедшими в прошлое понятиями о чести и мужественности. И в то время, когда мужчины Дагестана за бесчестье считали выходить из дома без кинжала, он отбросил клинок, его оружием явилась поэзия. Лакский поэт Абуталиб Гафуров [22] говорил, обращаясь к Гамзату: «А твои слова остры, в тех словах — морская соль...» Большой силой насыщены произведения другого поэта — Сулеймана Стальского. В бронзовом бюсте, что воздвигнут в приморском сквере, навеки запечатлен образ лезгинского ашуга. Добрая старческая улыбка освещает его лицо. Певец новой жизни в горах как-то заметил: «Голые у нас получили шубы, забытые — коней, мерзнущие — солнце, а вот я —молодость!»

Но чтобы оценить жизнь горцев и ее изменения, надо знать историю, культуру и искусство народов Дагестана.

Сейчас в Дагестане уже почти забыто имя музейного работника — историка Д. М. Павлова. В 1925 году он начал формировать Дагестанский музей. Ему удалось получить коллекции князя Барятинского из бывшего Кавказского военно-исторического музея {Храма Славы) в Тифлисе, собрать множество различных вещей, картин, рисунков, гравюр и литографий. На базе всего собранного им создано сейчас два музея: краеведческий и художественный.

Краеведческий музей Дагестана находится на площади Ленина. Перед его фасадом на постаментах установлены две бронзовые пушки XIX века. В прохладных залах слегка пахнет тем специфическим запахом, который имеют старые, отслужившие свой век вещи. Я некогда сам работал в этом музее, и почти каждый экспонат знаком мне с давних пор. У каждой вещи своя жизнь, своя история.

Лет двадцать тому назад ничего не было известно о находках каменного века в Дагестане, А сейчас в бассейне Дарваг-Чай, в урочище Чумус-Иниц (южный Дагестан) обнаружены местонахождения древнейших палеолитических — ашельских орудий. Это вопреки мнению известного ученого, академика Д. Н. Анучина, который в конце XIX века после бесплодного исследования дагестанских пещер писал: «Кавказ был заселен позднее других азиатских местностей и племенами, уже знакомыми с употреблением не только бронзы, но и железа». Это высказывание оказалось неверным: Кавказ входит в зону первого [23, 24] появления человека на земле. И вот в витринах лежат орудия, сделанные древним ашельцем более ста тысяч лет тому назад, найденные археологом В. Г. Котовичем, — можно себе представить, как радостно светились его глаза...

Предметы, относящиеся почти ко всем этапам каменного века, обнаружены в Дагестане. На высокогорном плато Турчи-Дага у селения Чох найдена стоянка людей, живших в эпоху мезолита — среднего каменного века (XII–VIII тысячелетий до н. э.). Они поселились у обрыва скалы возле горного потока на высоте около 2000 м. Кроме кремневых поделок здесь были найдены обломок сланцевой рукоятки, покрытой зигзагообразным узором, костяная проколка с параллельными насечками и камни для растирания желтой и красноватой охры. Для ее получения обжигали куски железистой руды — сферосидерита. Охру, очевидно, употребляли для раскраски тела. В подобной косметике красочным узорам и различным тонам придавали магическое и символическое значение. Материалы Чохской стоянки дали первые факты для истории искусства Дагестана.

Сейчас в черту Махачкалы вошла местность Тарнаир (здесь разместился Новый поселок), а совсем недавно по равнине бродили отары овец, росли кусты держи-дерева, белесая галька звенела при каждом шаге. И среди гальки огромное количество кремневых поделок: скребки, сделанные на концах ножевидных пластин, листовидные наконечники стрел, крупные ударные орудия — следы древней стоянки, развеянной ветрами. Неолит — время, когда появились стада домашних животных и поля злаков, человек давно уже вооружился луком и стрелами, научился лепить глиняную посуду.

В музее много витрин наполнено древней и средневековой керамикой. Здесь и сосуды с округлыми и плоскими днищами, горшки и кувшины, посуда с углубленным и налепным орнаментом. К средним векам относятся кумганы с носиками для слива воды, миски на поддонах, фляги. Все это разнообразие посуды возникло постепенно. Уже с V тысячелетия до н. э. в горном Дагестане появляется керамика, характерная только для Дагестана. Она покрыта грубой, рельефной обмазкой (найдена у аула Тидиб).

В III тысячелетии до н. э. на огромной территории, охватывающей значительную часть Ирана, Турции, Закавказья и Северного Кавказа, жили племена, культуру которых условно назвали куро-аракской. Это были скотоводы и земледельцы. Их поселения изучены в южной части [25] Дагестана у селений Каякент, Мамай-Кутан, Великент, Искусство древнего населения (пластика и орнамент) выражало идею силы и воспроизводства. Керамические изделия украшены «рогатым» узором. Древние скульпторы лепили из глины женские статуэтки (найдены у Дербента и селения Джемикент), а некоторые очажные подставки имеют форму мужской фигуры.

В древности дагестанские племена, как доказали Р. М. Мэнгаев и М. Г. Гаджиев, прочно закрепились в нагорных районах. Среди куро-аракской керамики с залощенной поверхностью встречаются обломки сосудов, корпус которых покрыт уже знакомой нам характерной шероховатой обмазкой (2).

Над селением Гуниб в центральной части Дагестана В. М. Котович обнаружила поселение, оставленное горцами, жившими во II тысячелетии до н. э. Дома, сложенные из камня, располагались террасообразно — один над другим, центральный опорный столб поддерживал их кровлю в виде настила из балок, ветвей и мелких плит, [26] внутри отдельных комнат обнаружены лежанки вдоль стен. Древние жители строили свои дома не в подражание естественным скальным пещерам и гротам, как это предполагали некоторые ученые, а исходя из условий гор.

В конце III тысячелетия до н. э. уже были прочно заложены основы общедагестанской архитектуры. В глубинах древности нужно искать сходство культурных традиций у разных народов Дагестана, которые проявляются не только в грамматическом строе их языков, но и в зодчестве, предметах быта, обычаях.

Археологические материалы музея позволяют изучить все этапы развития культуры местного населения от древности до позднего средневековья.

Но самые важные экспонаты музея посвящены Кавказской войне.

Собственно, борьба за Кавказ между Ираном, Турцией и Россией не прекращалась со времени Персидского похода Петра I, но наиболее интенсивно она развернулась с 1804 [27] по 1864 год, со времени, когда Иран специальным ультиматумом потребовал вывести русские войска из Азербайджана, и до официального прекращения военных действий в западной части Кавказа. На территории Дагестана и Чечни эта война продолжалась с 1816 по 1859 год. Колониальный натиск царизма вызвал естественный протест. Освободительная борьба горцев была облечена в религиозную форму священной войны — «Газавата», проходившей под руководством имамов. Среди них наиболее известен Шамиль. Он принял на свои плечи основную тяжесть борьбы, горечь поражений.

Кавказская война приоткрыла горные ущелья — солдаты и офицеры крепостнической России столкнулись с народами Северного Кавказа и Дагестана. Русским людям жители гор казались свободными, привыкшими к «дикой вольности».

В ходе боевых действий трудно было заметить те противоречия, среди которых протекала жизнь горцев. Русские [28, 29] художники и поэты, принимавшие участие в войне, с глубокой симпатией относились к народам Кавказа. М. Ю. Лермонтов писал, обращаясь к Кавказу:

«На севере, в стране тебе чужой,

Я сердцем — твой, всегда и всюду твой!»

(«Аул Бастунджи»)

В большой серии монументальных полотен, написанных известными баталистами Ф. А. Рубо, Т. Горшельтом, П. Н. Грузинским, выражено отношение художников и к войне и к народам Кавказа. Эти картины сейчас находятся в Краеведческом и Художественном музеях Дагестана.

Автор известных двух панорам — Бородинской и Севастопольской, Франц Алексеевич Рубо (1856–1929) немалое время провел на Кавказе.

Серию картин на дагестанские темы открывает его полотно «Вступление Петра I в Тарки в августе 1722 года». У самого берега Каспия собралось население кумыкского [30, 31, 32] аула Тарки. Шамхал в сопровождении старейшин приближается к Петру. Знаменосцы и солдаты окружают императора. Плещется море, предвечерние тени падают от аульских построек. Художник несколько пренебрег исторической правдой: он слишком приблизил Тарки к морю. Эта картина Ф. А. Рубо, как и другие его полотна кавказского цикла, была заказана для Храма Славы — Военно-исторического музея в Тифлисе.

Самым крупным произведением кавказского цикла Рубо явилась панорама «Штурм аула Ахульго», посвященная битве 1839 года. Ахульго, окруженный неприступными скалами, обрывающимися к реке Ашильта, был превращен войсками Шамиля в сильное укрепление. Единственный вход в аул вел через шаткий деревянный мост над рекой Аварское Койсу, мимо высокой Сурхаевой башни. Штурм аула стоил многих жизней.

В музее выставлена лишь центральная часть панорамы — битва у моста. Из пропасти пытается вылезти раненый воин Шамиля, а рядом лежат трупы солдата и горца. Редкие пучки жухлой травы, пробивающейся сквозь камень, дополняют эту молчаливую сцену смерти, а выше, на фоне синих гор, серо-пепельных скал и бесстрастного голубого неба, идет кровавая битва — люди рубятся у каждого перекрестка и на крышах домов. Горцам помогают женщины. Ф. А. Рубо не выделяет геройства русских, он повествует о храбрости и солдат и горцев.

Панорама «Штурм аула Ахульго» выставлялась в Мюнхене, Париже, Нижнем Новгороде. За эту работу Баварская Академия художеств присвоила Ф. А. Рубо звание профессора живописи. В 1908 году Ф. А. Рубо «за долголетнюю художественную деятельность и за известность на художественном поприще» был избран членом Российской Академии художеств. Панорама «Штурм аула Ахульго» долгие годы лежала свернутой в рулон. До 50-х годов эту груду холста я видел в фондах Краеведческого музея Дагестана, какова ее дальнейшая судьба, я не знаю. [33]

Последней картиной Кавказского цикла Рубо являлось полотно «Пленение Шамиля в 1859 году» которое хранится в Чечено-ингушском краеведческом музее (город Грозный). Одноименное полотно написал другой видный баталист, Теодор Горшельт (1829–1871). Этот прекрасный рисовальщик приехал на Кавказ из Мюнхена и провел здесь пять лет (1858–1863}. Работал он очень много, зарисовывал сцены быта, типажи, виды аулов, будни и боевые стычки. Его акварели и карандашные зарисовки, посвященные Кавказу, к сожалению, малоизвестны.

Работы Горшельта обычно построены по диагонали, что придает им динамичность, они хорошо нарисованы, но краски его несколько условны. Картина Т. Горшельта «Пленение Шамиля», в отличие от скромного полотна Ф. А. Рубо, более торжественна и, несмотря на свою документальность, является не просто зарисовкой действительного факта, а своеобразным апофеозом победы князя Барятинского.

В Художественном музее выставлено полотно «Взятие Гуниба», написанное Петром Николаевичем Грузинским (1837–1892). За эту картину художник был награжден большой золотой медалью. Полотно до предела реалистично — десятки персонажей картины столкнулись в нечеловеческой схватке, и каждому из действующих лиц дана своя характеристика — страх, животная тупость, ярость. За серию кавказских картин П. Н. Грузинский получил звание академика.

Экспонаты исторического отдела Краеведческого музея дополняют литографии Г. Г. Гагарина, В. Ф. Тимма, небольшие картины И. Н. Занковского. Эти произведения, сделанные непосредственно с живой натуры, обладают достоверностью подлинных документов и большой художественностью.

Близкий друг М. Ю. Лермонтова князь Г. Г. Гагарин (1810–1893) обладал незаурядным талантом художника. Будучи полковником и флигель-адъютантом при наместнике Кавказа, он все свободное время отдавал искусству. Многие его рисунки, известные в литографиях, посвящены Дагестану. В них он выступает как художник-этнограф. Среди его рисунков можно видеть панорамы аулов, переправу вооруженных горцев через реку, сцены танцев и оплакивания умершего. Особенно хорош альбом Г. Г. Гагарина с изображениями кавказских костюмов. Каждый лист альбома — живая, хотя и несколько манерная сценка. Яркими, красочными пятнами акварели оживляются тонкие карандашные зарисовки. На основе изучения альбома [34] можно восстановить многие детали теперь уже исчезающего народного костюма.

Хороши небольшие полотна штабс-капитана И. Н. Занковского (1832–1919). Он любил писать вечерние мотивы, когда уходящие лучи солнца еще играют на скалах, окрашивая их в пурпур, а горные дали уже погружены в холодный вечерний сумрак.

Но вот мы вышли из музея. Снова перед нами расцвеченный солнцем город. В Махачкале после землетрясения 14 мая 1970 года продолжаются большие строительные работы. У юго-западных отрогов горы Тарки-Тау намечено создать крупный культурный центр с новой библиотекой, у озера Ах-Гель вырастет приморский район города. [35]

3. Гора Тарки-Тау, селение Тарки

Город Тарку есть главный в Дагестане, лежит он высоко в горах и между горами, представляющими крутые, обрывистые скалы.

Адам Олеарий. 1637


Тарки-Тау не очень высокая гора, но она хорошо известна всем народам Дагестана. Это ориентир для путника и моряка. Издали она кажется огромной взметнувшейся окаменевшей волной, и, когда еще не видно городских построек, с радостью ожидаешь, что скоро покажется Махачкала. Тарки-Тау — платовая гора, поверхность ее напоминает слегка неровный прогнутый стол, и только на западе выдается ее лесистая вершина Тик-Тюбе (725 м). Края Тарки-Тау скалистыми обрывами падают вниз, к склонам, поросшим кустарниковым лесом. С плато хорошо видны Махачкала и далекая панорама моря.

Тарки-Тау — фон города. Зимой, в солнечный морозный день, когда искрятся запорошенные снегом склоны горы, Махачкала, расцвеченная бликами, кажется прозрачной, а воздух ее хрустально-звонким. В пасмурный дождливый день черная гора наваливается на городские постройки и давит их к земле; лиловыми красками одевает она Махачкалу осенью и ярко-зеленым фоном служит ей ранней весной.

Гора Тарки-Тау и город Махачкала расположены на территории, занятой кумыкским населением. Интересно его происхождение. Слово «кумык» ученые связывают с названием тюркоязычного народа «кимак», который являлся частью кочевых половецких племен, известных еще под названием кыпчаков. Кимаки относились к западной ветви половцев. Степные пространства, расположенные между Волгой и Доном, кочевники называли Дешт-и-Кыпчак, откуда уже с X века кыпчаки стали проникать в [36] северный — степной и предгорный — Дагестан, который входил тогда в состав Хазарии (об этом государстве мы поговорим немного позже). Кыпчакские пришельцы растворились среди местного дагестанского населения, но передали ему свой тюркский язык.

Однако в современном кумыкском языке встречаются отдельные звуки, несвойственные тюркам, так же как и отдельные слова, которые находят аналогии в чисто дагестанском — даргинском языке. Ученые осторожно предполагают, что предком кумыков являлось даргинское население подвергшееся тюркизации под влиянием пришлых кочевников. К XIV–XV векам кумыки уже оформились в самостоятельную народность. По своей культуре они мало чем отличаются от других горцев Дагестана. На приморских склонах горы Тарки-Тау расположено три кумыкских селения: Алибурикент, Кяхулай и Тарки. Два первых уже почти вошли в черту города, а селение Тарки стало рабочим поселком. Позади Тарки-Тау, там, где [37] выстраиваются цепи невысоких хребтов Нарра-Тюбе и Гиик-Салган, расположен Агачаул, а у речки Черкез-Озень — курорт Талги.

Самым древним из них является селение Терки, скрытое в глубокой лощине горы Тарки-Тау. С Тарками и его окрестностями, известными под названием «Азами», связаны предания, давно исчезнувшие народы, исторические имена.

В середине VII века в северо-восточной части Кавказа сложилось Хазарское государство (Каганат). В исторической хронике Михаила Сирийского (1126–1199) рассказывается легенда о появлении хазар. К Танаису (Дону) из причерноморских степей пришли три брата. Один из них, Булгар, пошел далее на запад — к Дунаю, где получил земли от римского императора, их заселили булгары; два других брата двинулись на Кавказ, в Берсилию, территория которой раскинулась от низовий Терека до Дербента. Их народ, по имени старшего брата, назвали хазарами, К IX веку Хазария занимала обширное пространство — большую часть Крыма, левобережье Дона — и доходила до Яика — река Урал. Страной правил «высший царь», но главным лицом являлся каган, он не обладал никакой властью, но пользовался небывалыми почестями, даже мимо его могилы нельзя было проехать — всадник должен был сойти с коня и идти пешком до тех пор, пока она не скрывалась из виду.

Одной из ранних столиц Хазарии являлся город Семендер, известный с VII века, который занимал нижнюю часть селения Тарки. Правда, не все ученые согласны с этим. Существует мнение, что названием «Семендер» (Азамендер) именовали не город, а хазарскую территорию от Тарков (Азами) и до селения Эндери (за рекой Сулак). Другие ученые готовы искать Семендер близ Терека — в районе Кизляра, на Сулаке и даже между Тереком и Кумой. И все же больше сторонников того, что Семендер располагался у Тарков. Семендер — персидское название, которым пользовались и хазары, оно означает «крайняя дверь», так как город стоял на выходе из гор в степи. У жителей Кавказа он издавна известен как Таргу (Таргъу) — Тарки (3).

Армянский историк Левонд (Гевонд), живший в VIII веке, описывая нашествие арабов на страны Прикаспия, упоминает город Таргу, где тогда жили хоны (хазары). После захвата его арабами столица Хазарии была перенесена на Волгу, в Итиль (на месте Астрахани).

Арабский географ ал-Балхи (около 850–934) видел в окрестностях Семендера много садов и виноградников, [38] которые тянулись на юг до границ с Сериром — землями горцев. Это был богатый ремесленный город. Здесь вырабатывали шерстяные ткани, а на базарах его, куда съезжалось множество купцов, продавали и живой товар — рабов.

Другой арабский писатель, Мукаддаси (X в.), оставил краткое описание города: «Домами его служат палатки, жилище семендерцев из дерева, переплетенного камышом, крыши у них остроконечные. Город этот, по его словам, больше Итиля, и в нем имеются мечети, хотя многие жители Семендера — христиане.

Эти краткие сведения дают возможность считать, что большинство жителей Семендера являлось предками кумыков. Этнограф С. Ш. Гаджиева обращает внимание на кумыкские хозяйственные постройки, известные под названием алачык. Они напоминают дома, описанные Мукаддаси. «Алачык — это большое, довольно массивное, цилиндрической формы сооружение, плотно сплетенное из прутьев, с конической крышей, сделанной из жердей и прутьев и покрытой соломой. В верхней части конуса изнутри укреплялось колесо, надетое на высокую жердь, укрепленную посередине помещения. Сверху на колесо опирались жерди конуса. Алачык имел небольшую дверь и оконное отверстие. По своей форме это сооружение очень напоминало юрту кочевника, хотя оно было не войлочным, а плетеным. Подобные постройки делали кумыки и из саманных (глиняных) необожженных кирпичей, но с плоской крышей (4).

Хазары являлись кочевниками, возможно, вместе с ними кочевали и кумыки, отгоняя летом стада в степь «в радости и с песнями», как писал об этом каган Иосиф.

Город Семендер был укреплен. Северную его стену видел в 1734 году путешественник И. Лерхе, а южную можно было видеть совсем недавно. Она шла, опускаясь по склонам Тарки-Тау, к равнине и здесь пропадала среди солончаков. Стена была сложена из крупных, до метра высотой блоков туфа и известняка, между которыми имелась забутовка мелким камнем. В ширину она достигала 2-2,5 м. К сожалению, не сохранились описания дворцовых построек Семендера, хотя, по сведениям арабских путешественников, во дворце кагана стоял золотой трон с балдахином. Даже сам верховный царь подходил босиком к трону кагана, держа в руках кусок зажженного дерева для очищения. Каган показывался «своему народу раз в четыре месяца, и встречные должны были при виде его падать ниц. [39]

Каган обладал божественной силой, от которой зависели благополучие страны и ее населения, исход боя и урожайность полей. И если наступало несчастье, опять же в нем был виновен каган.

Много интересных сведений о жизни кагана оставили нам арабские историки Ахмед ибн-Фадлан и Абу-Исхак Ибрагим ибн-Мухаммад ал-Фариси ал-Истахри (оба жили в середине X в.). Каганом мог стать только человек, исповедовавший иудейство. Как же могло произойти, что тюрко-язычные хазары — потомки азиатских гуннов — приняли иудейство? Средневековый еврейский писатель Иехуда Галеви (XII в.) в «Хазарской книге» объясняет это видениями, которые заставили якобы хазарского царя принять эту веру. По другой версии, видения посещали хазарского князя Булана, который первый приобрел священные предметы иудейского культа, и, наконец, проповедником иудейства один из современников считает еврея, служившего военачальником у хазар, жена которого, «праведная» Серах, склонила его к религиозному проповедничеству. Он устроил диспут. Собрались греки-христиане и арабские знатоки Корана. Диспут окончился победой военачальника Тогда хазары избрали его своим каганом и дали ему имя Сабриель.

Известный советский историк и археолог М. И. Артамонов считает, что это обращение в иудейство «не было единовременным актом, как это рисуется легендой с ее традиционным богословским диспутом, а представляло собою длительный, подчас незаметный процесс, в котором важное значение могла иметь не проповедь новой религии, а смешение, евреев с туземцами», а в дальнейшем и обращение «в иудейство таких хазар, которые на самом деле по своему происхождению не имели отношения к евреям, тем более, что хазарские иудеи ничем, кроме религии, не отличались от других хазар» (5).

Иудейство хазар не оставило какого-либо заметного отпечатка на культуре дагестанских горцев. Как видно, это вероисповедание было модным лишь среди хазарских верхов. Попытки связать происхождение отдельных народов Кавказа (чеченцев, мингрел, осетин, цахур) с евреями Хазарии (6) можно отбросить, они не научны.

В 722–723 годах арабский военачальник Джаррах в ответ на хазарские набеги вторгся на территорию Хазарии и после шестидневной осады взял крепость Йаргу, то есть Тарку-Семендер. Жителей он пощадил, но выселил их из крепости. [40]

В XIII–XIV веках Тарки упоминаются в связи с нашествием татаро-монгол и походом Тимура в Золотую Орду и Закавказье. В этот тяжелый период Тарки теряют свое былое значение, становятся небольшим приморским местечком.

В 1466 году тверской купец Афанасий Никитин предпринял «хождение за три моря» в Индию. Возле Тарков с Афанасием случилась беда, о которой он так писал кайтагскому князю Халил-беку: «Судно ся мое разбило под Тархы, и твои люди, пришед людей поймали, а товар их пограбили; и ты бы мене деля (ради меня. — В. М.) люди ко мне прислал и товар их собрал, занеже те люди посланы на мое имя» (7). И Халил-бек отослал людей Афанасия в Дербент, куда поспешил и сам Афанасий.

В XVI веке Грузия просила русское правительство обезопасить движение вдоль Каспия, предлагая на месте Тарков построить крепость. Посол Грузии Кирилл писал тогда: «Городищо Тарки в Кумытцкой земле от морского берегу версты три-две, изстари город бывал каменной, стоит на горе... и ныне на той горе на само верху стоит башня каменная. А с одну сторону у той горы... от верху сажен 320 м больши стоит... двор шевкалов (шамхала — местного владетеля. — В. М.), палаты каменые и избы. Да туто ж с одново края позади шевкалова двора башня другая каменая да городище старое. З дву сторон горы стена была каменая... А ниже шевкалова двора, на самом низу мечет каменая. И людей и скоту то место и воды добре здоровы» (8).

В этом описании есть указание на остатки стен, возможно, даже оставшихся еще от хазарского времени, и на какое-то древнее поселение (городище). Кирилл в своем письме упоминает также шамхальский дворец. В те годы шамхалы лишь заездами жили в Тарках, главной их резиденцией являлось горное селение Кази-Кумух, расположенное в глубинах Дагестана. Лишь с Суркая IV, то есть с 1640 года, шамхалы получают прозвание Тарковских по названию своей новой столицы — селения Тарки, в которую был перенесен тогда и четырехугольный камень — на него сажали, как на трон, будущих владетелей и, как писал современник, «по окончании сей церемонии... уже признан будет от всех народов шамхалом».

Тарки из века в век привлекали к себе внимание. Русский купец Федор Котов в 1624 году видел в Тарках «посад невелик о острожек деревянной стоячей», В 1636–1638 годах здесь проезжало немецкое (гольштинское) посольство. Секретарь посольства Адам Олеарий (Эльшлегер) [41] оставил краткое описание Тарков как «совершенно открытого города», без стен, со стремительными ручьями. Бегло упоминает он и длинные саманные залы местного дворца.

К книге Адама Олеария (9) приложена гравюра с изображением «города» Тарки — в глубокой лощине теснятся плоскокрышие домики, на переднем плане у морского берега видны палатки приезжих купцов, иностранцы в ботфортах и коротких камзолах осматривают местность, а с краю, там, где сейчас проходит дорога к курорту Талги и высятся многоэтажные дома, показалась горская конница.

Незадолго до Персидского похода Петра I (1722) на горе Тарки-Тау высились две башни, в которых жили шамхальские «караульщики» и двадцать русских солдат, присылаемых сюда из крепости Терки. В своем распоряжении они имели две пушки и должны были следить за порядком на дорожных трактах. Подобные сведения сохранились в дорожном журнале А. И. Лопухина, родственника Евдокии — первой жены Петра I.

К концу XVIII века Тарки занимали «почти полный циркуль горы», так «что один дом почти над другим стоит». Сакли построены из дикого камня по обыкновенному «азиатскому вкусу», то есть с плоскими крышами. Тарки тогда считался крупным приморским городом и столицей. Академик П. Г. Бутков в 1796 году удостоился чести быть принятым шамхалом в его дворце. Вход в резиденцию вел через ворота, которые возвышались «башнею готического вкуса». Внутренние комнаты украшены были «одними коврами и посудою медною и фарфоровою». Шамхал гордился своим дворцом, особенно главным его залом: ведь «во оной Петр Великий с супругою своею имел обеденный стол». Из окон дворца был виден город Тарки и море (10).

В Тарках в начале XIX века жило около десяти тысяч жителей, а к середине столетия, когда у самого Каспия начинает расти Порт-Петровск, жизнь в селении замирает. Красочное описание Тарков этого времени можно найти у И. Н. Березина. 23 июля 1842 гада начал он поездку [42, 43, 44] по Кавказу в надежде на «неведомые наслаждения» и с опаской за «нежданные кинжальные удары». Иначе говоря, Березин был романтически настроен.

Тарки несколько разочаровали путешественника. Ему чрезвычайно хотелось видеть красоты Востока, а тут малолюдное местечко. «Сакли в Тарху большею частию смазаны из камня с глиной, кровли у всех саклей плоские», — пишет Березин. Дом шамхала выделялся среди других построек лишь «величиной и тщательной отделкой». В отличие от сельских построек в которых не было настоящих окон, а лишь небольшие отверстия со ставнями, дворец шамхала освещался «правильно расположенными окнами с рамами и стеклами». У главных ворот находилась тюрьма — яма, выкопанная в земле. На первом дворе, возле навеса над фонтаном, находился каменный трон шамхала, о котором уже говорилось. На втором дворе стояло здание с внутренним фонтаном, здесь шамхал принимал Петра I. И. Березину удалось получить аудиенцию у жены шамхала Султанат — героини романа А. А. Бестужева-Марлинского «Аммалат-Бек». Стройная женщина лет тридцати приняла его в комнате, в которой «пол устлан коврами, на стенах два небольших простых зеркала и маленький лезгинский кинжал с шашкой: вот и все!»

И. Березин закончил свою прогулку по Таркам, поднявшись на плато. Открывшийся сверху пейзаж его поразил: «С этой страшной высоты взор обегает окружные горы, живописно волнующиеся одна за другой, скользит по саклям Тарху, представляющимся отсюда в очаровательном беспорядке, и стелется по необъятной равнине моря, сливающейся с далью.» (11)

Селение Тарки в старину делилось на три части — нижнюю, среднюю и верхнюю, и в каждой из них находилось по нескольку мечетей — всего их было восемь. В нижней части селения жили наиболее зависимые и пришлые люди. Имеется предание, по которому в 30–40-х годах XVIII века здесь стояла даже церковь, построенная по настоянию грузинского епископа Иоанна (12). Тут же, у подножия горы, издавна существовал еврейский поселок. До 1946 года здесь находилось небольшое кладбище, на замшелых плитах которого можно было видеть изображения шестиконечных звезд и семисвечников.

Наиболее богатой являлась средняя часть. Несколько выше ее жил сам шамхал. Его дворец стоял в стороне от аульских построек. Это сиятельное лицо не могло жить рядом с обычными смертными, ведь его род, по преданиям, происходил от древних халифов, а императорским указом [45] от 21 декабря 1849 года шамхалы возведены «в княжеское Российской империи достоинство» (13).

Наверху, под отвесами скал, находили приют различные категории довольно бедных, но вольных кумыкских крестьян — узденей. Здесь действительно редко встречаются здания, сложенные из тесаного известняка.

Множество дорог и троп стекается к селению, разрезая белесыми нитями громаду горы. Одни из них уже заброшены, другие покрыты асфальтом или замощены. Тарки — не только пригород Махачкалы, здесь находятся сейсмическая станция, различные мастерские.

Чем ближе подходишь к селению, тем заметнее, как плотно окружают его кладбища, и заботливо огороженные и совсем забытые. В лощине аула почти рядом с жилыми постройками находится шамхальское кладбище. Глядя на огромное количество памятников вокруг селения, невольно удивляешься — сколько же поколений таркинцев находится здесь! [46]

Сейчас вдоль таркинской лощины проходит улица, от нее в разные стороны ответвляются переулки и тупики Многие из домов не только сложены из хорошо обработанного камня, но украшены застекленными балконами и открытыми верандами (лоджиями) Планировка таких двухэтажных домов довольно симметрична: балкон или лоджия располагаются в центре постройки, а с боков выступает основной массив здания, имеющий по два окна с каждой стороны. Нижние этажи домов используются для хозяйственных целей, а верхние — под жилье. Дворы аккуратно замощены крупными плитами известняка и здесь же где-нибудь под навесом помещается сводчатая печь-корюк, поставленная на высокие ножки. Тут орудуют женщины. Внутри дома — обычная городская обстановка, лишь обилие ковров является данью старым традициям. Среди них особенно хороши войлочные ковры-арбабаши. Они сделаны по принципу аппликации: в войлоке, служащем фоном, вырезается сквозной узор, и на его место вшиваются точно пригнанные по рисунку орнаментальные вставки из войлока других цветов.

На площади в средней части Тарков стоит большая соборная мечеть (Джума-мечеть). Здесь когда-то читали шамхальские приказы, чинили суд и расправу. Цилиндрический минарет высоко взметнулся в небо, его верхушка украшена башенкой наподобие ротонды. Мечеть действует. Вестибюль украшен цветными оконцами. Здесь молящиеся после омовения оставляют обувь, входя в прохладные внутренние покои.

Мечеть сделана очень тщательно. Камни ее прекрасно отшлифованы, огромные светлые окна завершаются полуциркульными арками, а над окнами можно видеть множество резных камней. Тут цитаты из Корана, прославляющие аллаха, камень с рисунком корабля. На нем видны каюты в виде беседок, множество весел опущено в воду. Может быть, это символическое изображение житейского корабля среди волн — превратностей судьбы. Далее плита [47] на которой высечен город с пятью минаретами, — стилизованное воспроизведение Мекки — главного центра мусульманства. На одном из камней стоит дата 1312 года хиджры (14), (1894–1895 годы), когда мечеть, очевидно, подновили. Все рельефы расписаны, набор красок невелик — зеленая, голубая, розовая и красная.

В верхней части Тарков еще две мечети, одна из них, построенная в 1238 году хиджры (1822–1823), сейчас почти разрушена, а другая стоит возле небольшого кладбища. Ее невысокий шлемовидный минарет едва заметен издали. Эта мечеть обслуживала только верхние кварталы селения. Построена она с большим вкусом и изяществом. В ней нет пестроты и яркости, а каменные рельефы, вложенные в кладку, подчеркивают ее скромную нарядность.

Тарки всегда славились чудесной водой. Еще и сейчас во многих местах стоят каменные колоды, в которые стекает вода из родников. Особенно мощные родники выбивали на небольших площадях. Их резервуары, покрытые [48] каменными куполами, являлись средоточием жизни Возле них чистили посуду, сушили ковры, здесь по утрам нарядные девушки могли украдкой взглядом и словом перекинуться со своим избранником. К сожалению, сейчас каменное обрамление родников разрушено. Украшенные резьбой, они оживляли однообразие сельских улиц.

Сбоку селения Тарки под самыми скалами ступенчатыми уступами проходит старая размытая Русская дорога (Урус ёл). Она ведет на плато горы Тарки-Тау, к русской крепости Бурной, построенной в 1821 году по приказу генерала А. П. Ермолова. Название крепости было дано, как считает И. Березин, из-за ветров, которые с неистовой свирепостью обдували ее.

За последние годы крепость разобрана на камень. А жаль! С ней связано много исторических событий

И. Березин пишет: «Первая крепостная стена, прикрывающая родник, изгибается под утесом, на котором посажена Бурная: здесь находятся первые ворота, подле [50] которых выстроена башня и вытекает ключ, снабжающий крепость водой», затем у последнего поворота дороги стояла вторая башня и уже на плато — крепость, окруженная стеной, с главными воротами (15).

Еще недавно здесь стояли крепостные стены и отсеки казарм. Теперь лишь сохранился наблюдательный пункт крепости Он устроен в обрыве скал над селением и укреплен каменной кладкой.

Действие одной из глав повести «Аммалат-Бек» писателя-декабриста А. А. Бестужева-Марлинского происходит в Бурной. Господа офицеры забавляются тем что пробуют одним кинжальным ударом срубить голову у живого буйвола. И настоящий класс рубки показывает сам главнокомандующий А. П. Ермолов. А затем следует описание суда и расправы над пленными узденями, готовится суд и над главным героем — Аммалат-Беком.

22 июня 1827 года в крепость Бурную прибыл Тенгинский полк, в котором позже служил М. Ю. Лермонтов (16).

В 1831 году на крепость Бурную напал Гази-Мухаммед (Кази-Мулла) — первый имам Дагестана. Он начал «газават» — священную войну против колонизации края, требуя от правоверных посвятить всю жизнь безупречной вере и войне. Имам стремился старинные горские обычаи-адаты заменить мусульманскими законами — шариатом. Своим воинам он обещал: «Кто убьет врага или сам погибнет в битве — рай тому награда».

Бой у крепости Бурной разгорелся жестокий. Солдаты взорвали пороховой погреб, чтобы отбить штурм.

В октябре 1832 года войска генерала Вельяминова стали стягиваться к высокогорному аулу Гимры. Гази-Мухаммед поспешил к родному селению, но здесь удача покинула его. Он был убит, когда выпрыгивал из осажденной башни. Вскоре между горцами разнеслась весть, что тело его нашли в позе праведника, одной рукой он держался за бороду, а другой указывал на небо.

Боясь, что и мертвый он станет «источником вдохновения к газавату», тело Гази-Мухаммеда перевезли в Тарки и похоронили на плато у въезда в крепость Бурную (17). Каменное надгробие в виде высокой стелы и сейчас возвышается здесь, только сбито ее навершие. На памятнике арабской вязью сделана двустрочная надпись. В ней говорится «Памятник имаму, воину, мученику, который Гази-Мухаммед. Пришли неверные, и он в сражении стал мучеником. А высек этот памятник Хаджжи Атак, сын Гирай-хана Ал-Кахулий. 1248 год» (18). Памятник сделан мастером из соседнего селения Кяхулай.

Несколько позже горцы перевезли тело Гази-Мухаммеда в Гимры, где оно и обрело покой. Над его могилой выстроили склеп с плоской крышей и небольшим навесом у входа. Возле склепа был установлен высокий шест с металлическим навершием. Такими шестами всегда отмечались могилы участников газавата. А памятник над Тарками, стал поклонной стелой-кенотафом.

В 1839 году крепость Бурная была упразднена. Гарнизон перешел в приморское укрепление Низовое, которое до этого являлось его хозяйственной базой. Окруженное валом и рвом с двумя воротами, вышками по углам и церковью между глинобитных мазанок, это укрепление просуществовало недолго и было срыто. Вскоре не останется следов и от крепости Бурной. Здесь всегда гуляет ветер. Завывая в кустах, сметает он жухлую траву, каменную крошку, сглаживает надпись на могиле имама, перекатывает пустые винтовочные гильзы — следы последних боев во время гражданской войны. [52]

4. Рисунки на скалах, древняя пластика

Если трудно бывает расшифровать письменность на неизвестном языке, то еще труднее проникнуть в содержанке и смысл наскальных изображений, в которых роль индивидуального творчества и случайности несоизмеримо выше, чем в самой примитивной письменности.

В. Н. Чернецов, 1964


В окрестностях Тарков археологами обнаружено множество древних могильников и курганов. В 1941 году, незадолго до начала войны, Магомед Исакович Исаков, знаток дагестанской старины, пользуясь сведениями XIX века, разыскал один из древних могильников. Из склона горы едва выступало каменное сооружение в виде ящика: четыре плиты по бокам и одна сверху. Находка позволила говорить о том, что здесь в конце II тысячелетия до н. э. жили древние племена, культуру которых археологи условно назвали каякентско-харачоевской. Название это дано по двум известным могильникам — у селений Каякент в Дагестане и Харачой — в Чечне. Древнее население занималось земледелием, скотоводством и охотой. Археологи собрали большие коллекции керамики, бронзовых вещей и бус. В то далекое время посуду делали вручную, без применения гончарного круга. У сосудов маленькие неустойчивые днища, круглые выпуклые бока и сильно отвернутые венчики. Шейка такого горшка тщательно заглажена, а тулово вплоть до дна покрыто грубой обмазкой. Орнаментация посуды несложная. Выпуклым валиком отделяется гладкая часть от шероховатой. Иногда от валика опущены тяжи — создается впечатление, что горловину сосуда перевязали веревочкой и концы ее отрезали. В могильнике Каякента найдены сосуды, покрытые врезанным елочным узором и зигзагами.

Очень характерны и другие вещи — крупные височные подвески, свернутые из раскованного и выпуклого листа бронзы. Их пришивали к головному убору. Украшениями [53] служили также металлические трубочки и полусферические колпачки. Наряд женщин оживлялся ожерельями, в состав которых входили ластовый бисер, бусы из сердолика, сурьмы, морских раковин. В одной из могил, обнаруженных у аула Кафыр-Кумух, были найдены обломки досок, покрытые резьбой в виде зигзагов (рисунок напоминает узор на каякентских сосудах). В ту отдаленную эпоху, на грани II и I тысячелетий до н. э. когда человек начинал осваивать металл будущего — железо, намечаются отдельные группировки племен, вероятно, связанные с предками чеченцев и крупных народностей Дагестана.

Древние обитатели гор оставили на скалах целые картинные галереи. Рассматривая их, проникаешься подлинным уважением к древним художникам (к сожалению, многие скалы загрязнены современными надписями и рисунками).

Стройная гряда зубчатых гор замыкает Махачкалу с северо-запада. Это хребет Нарра-Тюбе. Выступая из-за горы Тарки-Тау, он уходит вдаль, к Присулакской низменности. Здесь же, у города, хребет резко переходит в равнину, а его скалистые вершины узкими ущельями уводят к долине реки Шура-озень. Сквозь дорожную пыль проглядывают желтые конусы песчаной горы Сары-Кум — высочайшей дюны в Европе (230 м). В ветреные дни слегка курится ее вершина. И рядом с ней, за полотном железной дороги, течет Шура-озень. И если идти от селения Кумторкала по руслу реки в глубь гор, то вскоре путник сможет увидеть нагромождения скал, поросших редкими сосенками и можжевельником. Это Капчугайские ущелья. Полная тишина, лишь только иногда со скалы посыплются мелкие камушки — значит, пробежала агама — крупная кожистая ящерица. Здесь в 1949 году впервые были обнаружены наскальные рисунки. Сейчас в предгорной части Дагестана они разведаны от Чирюрта (Сигитминские гряды) и до Уйташа (к югу от Махачкалы), а также в городе Буйнакске (скалы «Кавалер-Батареи») и в его окрестностях (Нижнее Казанище, Буглен, Манас-аул и др.).

Художники древности для своих рисунков выбирали плоские отвесы скал с хорошими площадками перед ними. В предгорном Дагестане пока неизвестны писаницы, то есть рисунки, сделанные краской, все изображения нанесены на скалы в виде своеобразных гравировок или выбиты точечными (пунктирными) ударами. Такая техника требовала поиска скальных пород с тонкой, мелкозернистой структурой. И действительно, рисунки обнаружены [54] на скалах песчаника и песчанистого известняка. Несмотря на хрупкость, горные породы, содержащие песок, со временем под влиянием химических изменений и при высокой температуре воздуха слегка оплавляются, покрываясь тонкой и плотной защитной корой выветривания — «загаром». Поверхность скал, покрытых им, всегда бывает намного темнее свежего скола. В Капчугае песчаник имеет белоснежный цвет, а «загоревшие» участки окрашены в различные оттенки: от охристо-желтого до темно-коричневого. Наиболее древние рисунки также со временем темнеют, почти сливаясь с фоном.

Если вглядеться, то замечаешь изображения животных: олени следуют друг за другом, бежит группа шакалов, горный тур, наклонив бородатую голову, приготовился к обороне, стоит ощетинившийся кабан, насторожилась серна. И тут же рядом сцены охоты: человек стреляет из массивного боевого лука, иногда сам охотник не изображен, а на животных направлен лишь лук со стрелой, самые [55] уязвимые места на теле животных обозначены точками и небольшими линиями. На скалах, у Манас-аула, высечены рисунки двухколесных арб-повозок. Художник не владел перспективным рисунком, и арбы даны в развороте: изображены в плане колесо, затем корпус арбы и второе колесо. Рисунок арбы найден и на одной из плит каменного ящика, обнаруженного в селении Берекей. Среди скальных гряд у селения Ленинкент очень много «счетных знаков» — так я условно назвал длинный Линейный врез со множеством мелких насечек на нем. Таким способом могли подсчитывать стада домашних животных, охотничьи трофеи.

Признаки пола древний художник изображал рядом с фигурами людей и животных. Особенно часто встречается отдельно или рядом с животными знак, символизирующий женский половой признак (овал с точками). Указанные сюжеты не представляют хаотического нагромождения фигур, линий, символических знаков. Можно заметить продуманность композиции: фигуры животных образуют живые группы, в охотничьих сценах четко выделен объект охоты, ритмично и спокойно шагают олени.

Древние художники смотрели на окружающий их мир глазами реалиста, они изображали то, что хорошо знали, только одни из них высекали свои произведения очень схематично, одними линиями, другие пытались передать объем, но в любом случае древние рисовальщики с огромным мастерством умели подчеркнуть наиболее характерное в изображаемом: передать степенность оленя, юркость шакалов, свирепую тупость кабана, горделивую осанку всадника.

Изящество контуров (линия то сходит на нет, то утолщается), умелое расположение рисунков на скальной поверхности, часто в два-три ряда, создают впечатление монументальности, внутренней силы скупого графического рассказа. Мы должны признать у древних художников прекрасное чувство меры, которое делает рисунок произведением искусства.

Возникновение подобных рисунков одной только тягой к прекрасному не объяснишь. Ведь на скалах изображали лишь крупных животных, сцены охоты, пастухов со стадами, знаки плодородия, фигуры людей. Здесь нет тех животных, которые практически не интересовали человека. В Капчугае, Ленинкенте, Уйташе возле скал собраны обломки древней керамики, кости животных, кремневые наконечники стрел. Находок сделано немного, люди останавливались здесь на короткое сезонное время. И именно [56] тогда художники наносили на скалы свои рисунки с целью магически способствовать успеху в реальной охоте, в надежде на увеличение поголовья домашних и диких животных, иногда фиксировали на скалах важные события жизни — подвиги соплеменников, перемирия и т. д.

Этнографы хорошо знают подобные магические приемы, которые практиковались еще совсем недавно у многих народов мира. Вот, например, кочевники Тургая (Казахстан) в знак пожелания счастливого пути (и молясь об этом) изображали караван. Может быть, и повозки-арбы выбиты на скалах Манас-аула с этой же целью. Как благопожелание умершему могла быть высечена арба на плите, обнаруженной в могиле у Берекея.

Находки древних рисунков в предгорьях дали толчок для поисков их в высокогорных районах Дагестана. Впервые их обнаружил М. И. Исаков в ауле Чирката, а теперь уже известно двадцать шесть таких местонахождений. Все рисунки, найденные в горах, сделаны охрой разных оттенков. Их изучением занята В. М. Котович. Много древних рисунков обнаружено ею в лощине у лакского аула Кара. Здесь, среди альпийских лугов, на отвесных скалах и в нишах можно видеть изображения оленей с ветвистыми рогами, туров и безоаровых козлов. Огромный массив платовой горы Турчи-Даг, протянувшейся от Гуниба и до лакских районов, оказался излюбленным местом, где древние люди оставляли свои рисунки. На южной окраине плато у селения Варай помимо сцен с дикими и домашними животными обнаружены знаки, обрамленные рамками. Эти «картуши» напоминают знаки письменности. В другом пункте, у селения Ругуджа, найдены сцены с всадниками, фигуры помещены среди солярных — солнечных — знаков. Наиболее древним изображением среди высокогорной серии рисунков можно считать контурную фигуру бизона (селение Согратль). В. М. Котович наиболее древние рисунки относит к концу каменного века, а основную массу — к эпохе бронзы и времени первого появления железа.

В VII веке до н. э. ираноязычные племена скифов начали совершать походы в Ассирию, Урарту, Мидию. Их движение наводило ужас. Восточные правители запрашивали гадальщиков, нападут ли на них «ишкуза». В 612 году до н. э. столица Ассирии Ниневия была взята. «Ишкуза» двигались главным образом вдоль Каспия, по Дербентскому проходу. Их путь определяется курганами, могильниками и отдельными находками. Скифы оставили много произведений своего искусства, которые выполнены в манере, известной в науке под названием «скифского звериного [57] стиля». Их резную кость, металлическое литье и чеканку украшают в разной степени стилизованные изображения сильных и быстрых животных, иногда доведенные до орнаментальности. Такие изображения в «зверином стиле» имели не только декоративное значение, они служили своеобразными амулетами-оберегами. Скифское искусство вызвало подражание у многих иноязычных племен. В Дагестане найдено два пункта с необычными для страны наскальными изображениями.

У селения Ленинкент недалеко от пруда, поросшего запыленными акациями, возвышается скала. На ней четко видны фигуры оленей. Верхние рисунки этой группы сделаны схематично, в нижние — тонко реалистически. Олени бегут галопом, у них отмечены изгибы ног, хорошо прорисованы характерные очертания ветвистых рогов. Изображения выполнены острым орудием, возможно ножом. Рисунок рогов и ног бегущих животных взят из скифского искусства, «импрессионистичного» при всей его монументальности. Эти рисунки, очевидно, оставил горский художник, но он видел предметы скифского мастерства, и ему хотелось создать нечто подобное.

Второй пункт находится в глубине гор, у даргинского селения Верхнее Лабко-Махи. Здесь В. М. Котович обнаружила сцену бега оленей и ланей, выполненную в скифском стиле. Эти рисунки еще больше подражают манере скифов. В фигурах животных заметна орнаментальная стилизация, художник хорошо владел мягкой, плавной линией. Рисунки относятся к VI–V векам до н. э.

Скалы всегда привлекали путников. Вот и сарматы — другой ираноязычный народ, родственный скифам, — не прошли мимо них. В окрестностях селения Уйташ еще почти на равнине вздыбились огромные массивы песчаника. И среди обычных для предгорий наскальных рисунков неожиданно была найдена типичная сарматская тамга (родовой знак), какие в большом количестве встречаются в различных пунктах Причерноморья, где в античное время греки и сарматы были соседями. Эта трехчленная тамга — еще одно неоспоримое подтверждение того, что сарматы в первых веках нашей эры пытались приникнуть в Дагестан.

Древние жителя Дагестана оставили интересные образцы пластики. Таковы каменные статуи, найденные у поселка Дагестанские Огни и у селения Эки-Булак. Подобная древняя скульптура плохо изучена, а вот мелкая бронзовая пластика, обнаруженная высоко в горах, одно время была настолько «в моде», что даже появились подделки ее, выполненные неряшливо и из плохого металла. [58]

В 1883 году, развлекаясь, адъютант ботлихского окружного начальника штабс-капитан Кузьминский произвел раскопки у селения Ботлих. Им были найдены «медные идолы наподобие игрушек числом около пятидесяти. Между ними есть олень, коза, мужчины и женщины» (19). Коллекционированием «идолов» занимались в те годы не только интеллигенция от офицерства, но и известные ученые — путешественники Р. Вирхов, Е. Зичи, Г. Бапст и другие, которые вывезли за границу много дагестанских бронз. Газета «Новое время» писала тогда, что такие поездки и проделываются с целью вывоза «ценных для истории и изучения края предметов его древности».

Бронзовое литье, относящееся к середине I тысячелетия до н. э., распространено по всему Кавказу. Древние скульпторы-литейщики изображали животных и людей. В животных они умели подчеркнуть характерные для них формы тела, выделить наиболее броские детали и делали это с теплотой, любовью, хорошо зная повадки своих [59] моделей. В Дагестанском музее хранится скульптура жеребенка (она найдена близ Гагатля). Художник с огромным мастерством передал стройную фигуру животного: узкое тело, длинные голенастые ножки, с любовью изобразил коротко подстриженную гриву, поджатый хвост и слегка отвисшую нижнюю губу — жеребенок дремлет, даже глаза у него полузакрыты.

А вот фигура горного козла. Его рога закинуты за спину, уши прижаты, он стремителен в своей позе. Совершенно иным, тупым и покорным, изображен бык с веревкой на шее. У статуэток ноги сведены вместе, очевидно, они служили навершиями каких-то штандартов.

Иначе древние мастера изображали людей. Многие из фигурок приземисты, у них крупные головы, а руки с огромными ладонями подняты вверх. Эти фигуры, часто без признаков пола, изображены в позе моления — адорации. Другая группа статуэток не менее схематична, но в них подчеркнуты мужские и женские признаки, а рукам [60] уделено меньше внимания. И позы у них иные — руки или положены на бедра, или одна из рук слегка приподнята, лишь женские фигуры иногда прижимают к груди конический сосуд. Несмотря на разнообразие статуэток, изображающих людей, они близки между собой стилистическими деталями: веки глаз у них всегда изображены выпуклыми, словно припухшими, губы оформлены в виде рельефных валиков, массивен или заострен подбородок, тонкое длинное тело резко переходит в бедра И среди этих статуэток встречаются иногда настоящие шедевры. Вот статуэтка, найденная в 1937 году на горе Хурцы-Гааль у Согратля. Сильная и прекрасная в своей обнаженности женщина прижимает руки к груди. Эта дагестанская Венера обладает всеми канонами горской красоты. у нее длинная шея, небольшие конические груди, хорошо развитые ноги и руки. Ее отливал мастер, знавший, что удел горской женщины — прежде всего труд. Прямой нос, большие глаза и приятной формы губы дополняют облик статуэтки. В ушах [61] видны дырочки (они сделаны для сережек), затылок побрит, лишь небольшая челка украшает лоб да вдоль висков спадают волосы Пусть не удивляет вас такая прическа; еще совсем недавно аварские женщины некоторых аулов, выходя замуж, брили головы.

Первые исследователи древней пластики — А. К. Сержпутовский и А. Л. Млокосевич искали ее по высоким взгорьям, откуда открывалась широкая панорама гор. А. Л. Млокосевич нашла статуэтки в пещере над обрывом. В 1937 году археолог А. П. Круглов предпринял раскопки одного подобного святилища на высокой горе, нависшей над ущельем, на дне которого лежит аул Тлибиш. Здесь впору орлам гнездиться, только отзвуки эха иногда достигают высоты.

Раскопки позволили обнаружить остатки какого-то сооружения из песчаника и массу углей. Среди них лежали статуэтки людей, козла и склепанные из железа трезубцы. Как видно, здесь, на горе, производились какие-то [62] моления, жгли костры, приносили жертвы, и жрецы, вооруженные трезубцами, молились о даровании урожайности маленьким горным полям, что террасами окружают аулы. Голоса жрецов разносились по ущельям, вселяя в сердца людей надежду и радость.

Нарисованная мною картина вполне реальна, еще до революции в Пшавии и Хевсуретии (северо-восточная Грузия) устраивались празднества эротического характера, посвященные божеству плодородия и изобилия — Квириа. А в древности, судя по текстам Библии, «идолы», подобные найденным на Кавказе, хранились в каждой семье и пользовались огромным уважением, их одевали, старались им угодить. Идолов делали из дерева, камня и кости. Они изображали не только людей, но и то, «что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли», то есть помимо людей — животный мир. И библейские пророки, проповедуя единобожие, требовали, чтобы уничтожались все места, где устраивали моления им, — «на высоких [63] горах, и на холмах, и под всяким ветвистым деревом» (Второзаконие, 5,8; 12,2).

Мастера художественного литья в древнем Дагестане помимо статуэток отливали всевозможные украшения. Среди них наиболее красивы огромные поясные пряжки. С первого взгляда кажется, что они декорированы сложным прорезным орнаментом, но вглядишься, и среди литейного узорочья выступают симметрично расположенные (в геральдических позах) лошади, устало падающие на колени, а над их шеей помещены изможденные фигуры жеребят. Этой главной изобразительной теме подчинен остальной декор, состоящий из медвежьих и турьих голов. Особенно много подобных пряжек найдено в окрестностях аула Бежта, и их часто так и называют «пряжками бежтинского типа». Стилистически они очень близки уже знакомым нам литым фигуркам, вероятно, их отливали в то же время. Однако и в средние века пряжки продолжали высоко цениться жителями гор, вот почему их находят иногда и в средневековых могилах. Археолог Д. М. Атаев даже считал их изделиями средневековых литейщиков. Сейчас уже установлен их подлинный возраст и даже некоторая доля скифского влияния в создании этих произведений самобытного дагестанского «звериного стиля».

Пряжки «бежтинского типа» украшают витрины многих музеев, в 1970 году экспонировались они среди других предметов искусства Дагестана в Варшаве.

Сложны пути развития искусства Дагестана, и без знания его истоков многое не понять в современном творчестве его народов. [64]

5. Буйнакск. Агачкала

Путник, который направляется в центральную часть горного Дагестана, неизбежно попадает сначала в Буйнакск. Город этот называют «Воротами в горы».

Булач Гаджиев, 1966


Пересекая Новый поселок, что раскинулся на западной окраине Махачкалы, серое полотно шоссе неуклонно подступает к горам Нарра-Тюбинского хребта. Вот показались белые домики селения Ленинкент. Они параллельными улицами выстроились вдоль зубчатых гор. Сразу же за постройками селения видны гряды скал с древними рисунками.

Дорога петляет между скал, и с ее верхних извивов можно видеть уже пройденные витки шоссе. В узком месте, огороженном стеной, за поворотом на ступенчатом возвышении стоит небольшой обелиск. Буквы стерлись, выпали куски камня, но надпись еще можно разобрать:

«Шоссе сооружено с 1864 г. по 1869 г. при его императорском высочестве главнокомандующем армией государе великом князе Михаиле Николаевиче, при командующем войсками генерал-адъютанте князе Меликове, начальнике управления путей сообщения Кавказа инженере генерал-майоре Бликса, начальнике работ инженере статском советнике Бениславском, разработка полотна произведена жителями Верхнего Дагестана по наряду. Производителем работ был инженер коллежский асессор Билинский. Мастер 1871-го г. Спиров».

Итак, шоссе построено более ста лет тому назад. В это время строили мосты и разрабатывали главные дороги по всему Дагестану. Сейчас забыты имена инженеров, а их стоит напомнить. Георгиевский (Салтынский) мост у Гуниба построен в 1855–1866 годах инженером Бетулинским, мост у Кафыр-Кумуха (1870–1873) возведен уже [65] знакомым нам Билинским, мостовое укрепление у Ботлиха (оно называлось Преображенским) создано Поплавским и Любавским, массивный мост у Ходжал-Махи построен в 1860 году Винчем. И ведь каждый из мостов не только строительная конструкция, но и величественное архитектурное сооружение. Думаю, что до сих пор дагестанцы, спокойно переходя через бурные реки своей страны, с благодарностью поминают их строителей.

Но вот и перевал Атлы-Боюн, за спиной Прикаспийская низменность, в серой дымке теряется далекая Махачкала, а впереди долина Кар-Кар, кое-где распаханная, а местами покрытая кустиками полыни и чебреца.

Долина позади. Из-за бугров неожиданно показываются сразу два селения: Кафыр-Кумух и Халимбек-аул. Они славятся прекрасными вишневыми и черешневыми садами. Весной здесь словно выпал бело-розовый снег — цветут сады, и их аромат разносится далеко вниз по течению Шура-озень.

Постройки аулов тесно облепили отроги гор. Массивные скалы желтого песчаника возвышаются среди аула Кафыр-Кумух. Название этого села звучит по-русски, как «Кумух неверных», в отличие от Кази-Кумуха — самого крупного селения лакцев, — который переводится как «Святой Кумух». Говорят, при нашествии арабов жители Карт-Урума не захотели принять ислам, вот и получил аул кличку «неверного» (немусульманина-кяфира), а Кази-Кумуху, который стал оплотом мусульманства, придали почетную приставку «казм».

И вот вдали на фоне купола горы Окюз-Тау показывается Буйнакск.

Темир-Хан-Шура — так назывался этот город до 1921 года. Старое название города можно перевести и как «Скала хана Темира» и как «Озеро хана Темира». Озеро, находившееся в черте города, осушено в 1854 году, а скалы и сейчас еще громоздятся по берегу Шура-озень. По преданию, здесь некогда находилось становище среднеазиатского властелина Тамерлана. В 1396 году, возвращаясь из неудачного похода на Русь, он по пути в Самарканд вторгся в присулакскую часть Дагестана. Возле селения Чиркей, у реки Сулак, сохранились остатки дороги и кладбище, которые горцы также связывают с Тамерланом, дорогу так и называют «чолак Темир-ёл» — дорога хромого Темира (известно, что Тамерлан прихрамывал).

В XVI веке через поселок Шуру шла аваро-кахетинская дорога в Грузию, и ею пользовались грузинские и русские послы. В посольских бумагах сохранилось имя «узденя [66] шевкалова Темирхана», который держал десять конников для разъездов Может быть, от имени этого подвластного шамхалу горца и идет название аула Темир-Хан-Шура. В жизни часто бывает так, что незначительным событиям и местечкам приписывают великие имена.

В 1820 году в Темир-Хан-Шуре было всего сто шестьдесят дворов, но ее расположение на стыке ущелий и дорог заставило царскую администрацию задуматься над устройством здесь «поста» или «крепости». И крепость возникла, В 1833 году по инициативе полковника Ф. К. Клюки фон Клюгенау началось ее строительство. Основное ядро крепостных построек выросло вокруг Тамерлановых скал, которые получили название «Кавалер-Батареи». Здесь находились главные артиллерийские орудия. 30 марта 1834 года крепость по высочайшему указу была заселена Куринским егерским полком. Как пишет историк города Е. И. Козубский, «вскоре после того прибытие значительного числа семейных солдат и стечение людей торгового сословия заставило раздвинуть пространство под поселение пристройкою с южной стороны форштадта, в котором тотчас появились домики семейных офицеров и солдат, — турлучные и из сырцового кирпича, с плоскими земляными крышами». Построили русскую и армянскую церкви, а вокруг площади появились лавки и духаны. «Для общественных гульбищ был разведен сад и обсажена тополями аллея». Стал возникать город. И строился он трудами и потом солдат — «они и лес рубили, и возили его с ближайших гор, и камень ломали, и кирпич делали» и известь приготовляли, и сами же были плотниками, каменщиками и малярами». И все это «обходилось неимоверно дешево». А у господ офицеров появились «и собрания, и балы, и вист, и бильярд, и даже театр» (20).

Город Темир-Хан-Шура — «довольно обширное, но мало изящное местечко» (21) — находился в центре всех событий Кавказской войны: тут и осада его войсками Шамиля в 1844 году, налет конников Хаджи-Мурата в 1849 году, парады войск и «ликования» по поводу «дарованных» побед, приезд плененного Шамиля с семейством и конвоирующей его свитой. Город — центр Дагестанской области с 1860 года — привлекал всеобщее внимание. В нем побывали поэты и писатели А. И. Полежаев, А. А. Бестужев-Марлинский, художники Ф. Т. Рубо, Т. Горшельт, И. К. Айвазовский, Н. А. Ярошенко, хирург Н. И. Пирогов. Путешествуя по Дагестану, заезжал в Темир-Хан-Шуру и знаменитый Александр Дюма — автор «Трех мушкетеров». Он хотел написать роман о Шамиле. Существует [67] мнение, что и М. Ю. Лермонтов бывал здесь, но этот факт пока еще не доказан.

29 ноября 1866 года Шура были возведена в степень города, хотя ее по-прежнему окружали обветшалые крепостные стены с четырьмя воротами: Эрпелинскими, Ишкартинскими, Дербентскими и Аварскими. От них расходились дороги, ведущие в горы и к равнине. Пять массивных круглых башен обороняли подступы к городу. Одна башня стояла на скалах «Кавалер-Батареи» две — у спуска к реке, а еще две позже оказались среди городских построек. Одна из них разрушена совсем недавно. Башни имели по шестнадцати щелевидных бойниц, в нижней части их были устроены треугольные выемки, также снабженные амбразурами. В базарные дни у башен приезжие горцы сдавали свое оружие дежурным офицерам. Город жил по строгому регламенту, на ночь все ворота запирались, а ровно в двенадцать часов дня на «Кавалер-Батарее» холостым зарядом стреляла пушка. [68]

В центре города возвышался Андреевский военный собор. Эскизы для его оформления создал художник Г. Г. Гагарин, который увлекался тогда грузинской архитектурой и ее элементы ввел в декорировку собора.

Город Темир-Хан-Шура пережил все перипетии гражданской войны. Надо знать, что Октябрьская революция, открывшая «выход» ненависти горцев к самодержавию, началась в Дагестане «борьбой за национальное самоопределение», а закончилась в общем потоке борьбы угнетенных за победу революции (22). В 1921 году Темир-Хан-Шуру переименовали в Буйнакск в честь революционера Уллубия Буйнакского (1890–1919).

Современный город Буйнакск быстро оправляется после землетрясения 1970 года. На его улицах уже нет палаток и наспех сколоченных под жилье сарайчиков. Город строится: обрушены аварийные здания, сносят малопривлекательные саманные домишки. Улицы города, всегда тихие, тенистые, испещренные солнечными зайчиками, сейчас [69] необычно оживлены, они напоминают квартиру во время генеральной уборки. На ремонте находится и театр. В этом здании, построенном в стиле модерн с нагромождением пилястр, башенок, выступающих карнизов, в 1920 году была объявлена автономия Дагестана.

Из интересных старых построек, которыми не очень богат город, надо отметить здание Аварского педагогического училища. Украшенное каннелированными четырехгранными колоннами, своим задним фасадом оно опирается о скалы «Кавалер-Батареи». Дом этот являлся когда-то резиденцией генерал-губернатора Дагестанской области, а в 1920–1922 годах здесь размещался Дагестанский революционный комитет. Перед зданием училища высится памятник в виде многоступенчатого обелиска, украшенный барельефом с изображением трех красногвардейцев. Он водружен над братской могилой двенадцати революционеров, среди них покоятся и Махач Дахадаев и Уллубий Буйнакский. [70]

Городские постройки обрываются у скал «Кавалер-Батареи». У их вершины, как это было в старину, сейчас установлена бронзовая пушка. Она мирно лежит на цементном ложе, напоминая забытые страницы в истории города.

По плану реконструкции Буйнакска, со скал «Кавалер-Батареи» вниз, к реке, сбегут ступеньки красивой лестницы, а возле Шура-озены среди парка будет устроен пруд.

Город Буйнакск — ворота в горы Дагестана. Отсюда множество дорог и троп уводит в синеву далеких ущелий. Некогда я любил бродить в лесной глуши предгорий у селения Агачкала, а предварительно всегда заглядывал на улицу Орджоникидзе. Здесь можно было видеть небольшой дом XIX века с разрушенным балконом, каменные консоли которого выполнены в виде драконов, У них зубастые рты и закрученные в спирали губы. В передних лапах, напоминающих руки, — по бородатой человеческой голове, причем на одной из консолей голова повернута затылком вниз. Сильно перевитые хвосты лежат на туловище драконов. Замечу, что подобные балконные консоли можно и сейчас видеть в Дербенте. Только во рту этих драконов изображены выпуклые присоски, которые окаймляют завитые губы. Сказочный сюжет, послуживший материалом для скульпторов, интересен, хотя над его содержанием никто не задумывался. Мне кажется, что он оформился в эпоху владычества хазар — народа торгового и предприимчивого, в эпоху, наполненную военными событиями. Однако направимся в Агачкалу.

Чисто побеленные дома окружают фруктовые сады. Они раскинулись у подножия Гимринского хребта и незаметно сливаются с лесом. С речки Атлан-озень доносится густой рев буйволов и сухой скрежет осыпающегося сланца. Здесь, в долине Атлан-озень. в местности Бакалы-Кол, в 1948 году начались раскопки. За три года известный археолог К. Ф. Смирной вскрыл несколько больших каменных склепов, земляных могил и два каменных ящика VII–X веков. Склепы, сложенные из массивных плит и камней, содержали захоронения знати, а вокруг них в грунте лежали «обычные смертные». На один из склепов был даже положен конь, должный сопутствовать на «том свете» хозяину. Стеклянные флакончики, бронзовые зеркала, пуговицы в виде позолоченных бубенчиков, серьги самых различных форм, множество бус — вот далеко не полный перечень всего обнаруженного в склепах. Среди массовых находок выделяются головные булавки в виде иголок с расплющенной или шаровидной головкой, украшенные округлой или многогранной бусиной, и булавки, навершия [71] которых, покрытые зернью, окружают вставку из цветного стекла или камня (розового сердолика и винно-красного альмандина). Ими женщины скрепляли и украшали головные накидки или прически наподобие того, как это делали японские дамы. Одновременно булавки могли служить своеобразными оберегами. Вот булавка, навершие которой украшено крестом. Такой оберег может сохранить от всяких случайностей, ибо крест, по поверьям горцев, олицетворяет и оберегает все «четыре стороны». Булавки с округлыми и шарообразными головками могли вселять надежду на помощь астральных (небесных) сил, а все каменные вставки (жуковины) в зависимости от породы камня или даже его цвета должны были «помогать» от различных болезней, зубной боли и «душевной тоски». Например: красный гранат «мог» защищать от ядов и ранений, аметист хорошего фиолетового тона помогал «удалить лихие мысли», сердолик цвета свежего мяса «усмирял» зубную боль и останавливал кровь. [72]

Жители средневековья глубоко верили во всевозможные амулеты, задача которых — отвращать зло, магически оберегать своего хозяина от разных бед, верили в талисманы, которые должны были приносить счастье, богатство, удачу. Жизнь горцев была трудной, к тому же она почти всегда освещалась всполохами войны. Надо не забывать, что агачкалинские древности найдены на периферии хазарского государства, за Гимринским хребтом находилось горское царство — Серир, правитель которого жил в огромном замке, где за каменными стенами находилась и его сокровищница, пополняемая за счет бесконечных набегов. Недаром небольшое поселение в Агачкале размещено выше могильника по мысу с крутыми склонами, что исключало случайность нападения. Военные стычки между «владетелем трона» Серир, чья столица Хумрадж (возможно, на месте современного Хунзаха) находилась за «семью горами», и ставленниками хазарского кагана не прекращались. Все письменные источники VII–X веков [73] пестрят описаниями военных столкновений, угона в плен, казней.

Из Агачкалы происходят несколько находок, смысловое значение которых полностью еще не раскрыто. Вот круглая бляха с прорезным изображением рогатого существа, морда которого обращена к хвосту, или плоская фигура кота (?) с пышным хвостом, приподнятым над спиной. Для каких целей могли служить эти предметы? В Агачкале найден прекрасный резной сердолик, изображающий человеческое лицо. Рассеянный взгляд широко расставленных глаз, уплощенный нос — и сразу вспоминаются статуэтки скифского времени: те же припухшие веки, удлиненный овал лица. Этот камень носили на груди. Он обрамлен в позолоченную обойму с крестообразными выступами. Кого олицетворял этот загадочный лик? И почему на одной бронзовой поясной бляшке также изображено человеческое лицо? Или вот подвесное бронзовое зеркало, тыльная сторона которого украшена [74] изображением змеевидных существ, имеющих ноги. Не драконы ли это?

В VII–X веках и несколько позже не только по Дагестану, но и по всему Северному Кавказу были распространены подобные предметы. Небольшие по размерам, прекрасно сделанные, они, вероятно, стоили дорого, и люди не расставались с ними даже после смерти, ведь они «оберегали» покой в потустороннем мире. Такие амулеты и талисманы, служившие и чисто утилитарным целям (они являлись застежками, зеркалами и пр.), охотно покупали и вывозили в далекие страны. На Кавказе известны зеркала, которые ведут свое происхождение из Китая и Ирана. Так, в Дагестане найдено три иранских зеркала, покрытых литым рельефом в виде двух женоликих крылатых львов в геральдической позе.

И снова хочется обратить внимание на консоли с драконами. Их прообразы, запечатленные в горских сказках, очевидно, возникли в то время, когда близ Чирюрта появилась мощная хазарская крепость (раскопанные стены ее и сейчас выглядят весьма впечатляюще), когда возвышались постройки Семендера и во многих местах Дагестана готовы были загореться сигнальные огни.

Сказки и легенды живут и сейчас, их рассказывают в часы отдыха и в назидание, воспитывая в детях извечное понятие «намуса» (обычно это слово переводят как «честь», но это не совсем точно. Фольклорист А. Ф. Назаревич определяет «намус» как «честь, и порядочность, и гордость, и, пожалуй, больше всего чувство собственного мужского достоинства» (23).

Герои сказок сражаются с злобными «аждаха» — змеями и драконами. От одной до семи голов имеют эти чудовища, их алчности нет предела. Это они пожирают людей, захватывают у них земли. Хитростью и в открытом бою побеждают отважные горцы кровожадного аждаха. И вот в аварской сказке о сыновьях мельника идет речь о том, как младший, наиболее трудолюбивый сын мельника, договаривается с драконом рассказать ему небывальщину, но чтобы дракон не перебивал его, иначе он сдерет с него кусок кожи шириной в локоть. И рассказывает, как в стужу из собственного черепа поил лошадей и даже оставил череп возле проруби. Небылицы следуют одна за другой, дракон не выдерживает и кричит: «Ну и здорово же ты врешь!» Наступает расплата.

Образ дракона собирательный, в нем воплощены все чужеземцы, когда-либо в воинственном порыве ступавшие на землю Дагестана. Позже в образе дракона мог быть [75] осмыслен сатана в том виде, как его представляют мусульмане. Но особенно яркие образы дракона-змеи появились в хазарское время, и им сопутствовали изображения человеческих лиц.

Очевидно, в балконных консолях, выступающих из стен дома, мастер запечатлел не победу над драконом, а гибель неудачников, намекая тем самым на неприступность дома.

Только путем наслоения образов самых различных эпох могли возникнуть и горские сказки и те памятники местного искусства, в которых заметны отголоски давно прошедших эпох. Такие каменные изваяния равнозначны сказкам, а «сказки созданы и верой, и мечтой, и мудростью, и подвигом, и печалью, и радостью. В них отражена история народа» (Расул Гамзатов). [76]

6. Дербент

Сказывают, что сей старинный и примечания достойный город Дербент построен Александром Великим, которого восточные обыкновенно Искендером называют.

Самуил Готлиб Гмелии, 1770


Бог построил горы, человек — города: так по крайней мере я думал, сравнивая щепетильность нашего зодчества с неподражаемым величием зодчества природы. Дербентцы судят свой город с большею справедливостью: они говорят, что их город построен чертом.

А. А. Бестужев-Марлинский, 1830-е гг.


И снова убегает дорога, вселяя радость движения. Слева аквамариновая гладь Каспия, оттененная то буграми песков, то дымчатым ковром чебреца и полыни. Остался позади Каспийск — небольшой промышленный город, детище нашего времени, медленно развернулись чаши Туралинских соляных озер, откуда соль еще в XIX веке расходилась по всей восточной части Кавказа.

Справа гряда за грядой тянутся горы, громоздятся скалы Уйташа, в оранжевом мареве виднеется большое селение. Это Уллубий-аул — родина Уллубия Буйнакского. За ним расположено плоскогорье с известным городищем Урцеки. Впервые в 1959 году оно было осмотрено профессором истории Р. М. Магомедовым. Раскопки, которыми руководил В. Г. Котович, позволили частично раскрыть город. Он был известен как Варачан и вплоть до VIII века процветал в приморской части Дагестана. Перед глазами археологов предстала цитадель, окруженная стеной с одиннадцатью башнями, и огромное пространство (свыше 2000 га), занятое городскими строениями. Основное ядро Варачана окружали тройные линии стен. Дороги, которые вели к Варачану, не пустовали, их колеи очень глубоко врезались в скалы, это поражает сейчас — сколько же телег и колесниц здесь проехало и сколько людей прошло пешком! Дороги вели на север — к Семендеру, они уходили в горы — в глубины царства Серир, их колеи спешили к Дербенту. Въезжая в Варачан, путники попадали к храму огня, где, окуренные дымом, очищенные им, могли надеяться на гостеприимство его жителей. [77]

Последние километры нашего пути среди обширных виноградников, и автобус въезжает в Дербент — один из древнейших городов нашей страны.

Об этом городе трудно писать. Многих томов заслуживает его прошлое, интересно его население, красочен современный быт города, его колорит, его по восточному шумное звучание, традиции, которые еще живут. Вот чайхана возле базара. Здесь в небольших пузатеньких стаканчиках вы сможете выпить прекрасной заварки чай. И его предложит вам очень радушно всегда улыбающийся Хабаил Касимов, который не без гордости стоит между двух огромных, многоведерных самоваров. Чай надо пить маленькими глоточками и обязательно вприкуску — сахар, положенный в стакан, испортит аромат настоя.

Существует много легенд о первом строителе Дербента. Конечно, черт не марал свои пальцы известковым раствором, хотя хочется вслед за А. А. Бестужевым-Марлинским приписать ему запутанность улочек и их сутолочную тесноту в местных магалах (кварталах). Никогда не ступал по дагестанскому побережью и Александр Македонский, хотя окрестные курганы эпохи бронзы приписывают его воинам — они-де сбивали здесь пыль со своих сапог. И еще есть легенда, по которой великан Апридон и его наместник Ардам оградили древнюю столицу Грузии Мцхету стеной и построили город Дарубанд (Дербент) у морского прохода.

Историкам удалось установить, что Дербент строился по повелению иранского (сасанидского) царя Иездигерда II (правил в 438–457 гг.) Для города было выбрано давно обжитое место. К югу от современного Дербента сохранилось огромное городище. Средневековые армянские путешественники называли его Чор (Джора), а византийские греки — Цур. Здесь жил правитель Джорской страны, находилась резиденция епископа. Набеги хазар заставили перенести епископство в город Партав (Бердаа в Азербайджане), а возникновение Дербента свело на нет значение Чора, даже название его вобрал в себя новый, еще строящийся город: лакцы и сейчас еще Дербент называют Чуруль, а даргинцы — Чулли. Постройка Дербента была связана с желанием усилить северные границы Ирана. Первые его стены были глинобитными, а те мощные каменные стены, которые и сейчас опоясывают Дербент с севера и с юга, построены несколько позже, уже при другом иранском царе из династии сасанидов — Хосрове Ануширване (531–579). На камнях кладки обнаружено двадцать пехлевийских (древнеперсидских) строительных надписей. Их удалось расшифровать (читаются они справа [78, 79, 80] налево), и стало ясно, что стены строили вокруг Дербента на тридцать седьмом году правления Хосрова Ануширвана — в 567 году, работами руководил Барзниш, который носил титул «амаркар», то есть являлся важным государственным лицом по строительству и сбору податей. Он происходил из Атурпатакана — области, находившейся близ реки Аракс. Так возник город Дербент. Его расположение в Каспийском проходе на стыке дорог, проложенных вдоль моря и уводящих в горы, и дало ему персидское название Дербент (Дар-банд), что означает «узел ворот». Арабы перевели это слово как «Баб ал-абваб», то есть «Ворота ворот». Татаро-монголы и турки называли его «Демир-Капи» — «железные ворота», ибо город перегораживал путь вдоль берега моря. «Морскими воротами» — «Дэгвис-Кари» — прозвали его грузины.

Начиная с 226 года, с первого года возникновения династии и до ее трагического конца в середине VII века (последний сасанидский царь, Иездигерд III, бежал от арабов в Мерв и здесь был убит), цари Ирана не выходили из состояния войны. Они надменно величали себя: «Поклоняющийся богам, царь царей, царь Ирана и не-Ирана, происходящий из рода богов». Сасанидская держава простиралась от Индии до Северного Кавказа.

Хосров Ануширван строил город во время войны с Византией. Чтобы закрепиться в Дагестане, он целыми семьями переселял людей из Персии. В их среду попало довольно много горских евреев, которые еще в Персии смешались с иранским племенем татов и до сих пор говорят на татском диалекте иранского языка. В их религии сохранилось много языческих пережитков, по культуре они ничего общего не имеют с европейскими евреями, а близки дагестанским горцам. Существует также мнение, что горские евреи частично смешались с хазарами, чему способствовал иудаизм — общее для них вероисповедание. Возможно, это и так. Сейчас местные евреи занимаются в основном виноградарством и виноделием. [81]

Следует помнить, что Чора, а затем Дербент (в период его строительства) находились на территории древнего государственного образования, известного под названием Кавказской Албании. В ее земли входили почти весь современный Азербайджан и южный Дагестан. Столицей страны можно считать город Кабалу (Кабалаку). Ее руины возвышаются и по сей день восточнее города Нухи у подошвы Главного Кавказского хребта.

Географ древности Страбон (ум. 24 г. н. э.) писал, что албаны представляют собой двадцать шесть племен, и каждое из них имеет свой язык, а «живут они (албаны. — В. М.) между иберийцами (грузинами) и Каспийским морем».

История Албании изучена фрагментарно. Известно, что страной правили цари, образующие «ряд от Иафета до третьего Вачагана», а в 30-х годах VIII века албанские земли были захвачены арабами, к этому времени лишь армянские средневековые авторы еще вспоминают «агван» — албанские племена.

В стране существовало многоверие. В храмах происходили моления божествам земли, воды, плодородия, растительного и животного мира. Известно, что раз в год здесь устраивались человеческие жертвоприношения: с посвященного божествам сдирали кожу. Главным жрецом выступал «муж, наиболее уважаемый после царя». Наряду с подобными верованиями от переселенцев-евреев проникал в Албанию иудаизм, а из Персии шла проповедь зороастризма. С IV века армянские миссионеры стали насаждать христианство. Как ревностный проповедник христианства известен царь Вачаган III (487–510). Такова та историческая ситуация, которую переживали жители строящегося города Дербента. К сказанному нужно добавить смешение культур персидской (сасанидской) и албанской.

Исключительно своеобразно сасанидское искусство. Еще в Агачкале были найдены иранские бусины-печатки с геммами, на которых изображены рука и фигура человека. Сделаны геммы с большим мастерством. Сасанидские монеты также поражают красотой стилизации, величественной монументальностью. Однако сасанидское искусство получило всемирное признание благодаря прекрасным произведениям торевтики — чеканным металлическим сосудам. Многие из таких предметов — чаш, блюд, кувшинов — найдены в Дагестане. Сцены охоты, восседания царя (он в таких случаях изображался в крупном масштабе, а его свита уменьшенно), фантастические [82] птицы — сэнмурвы — таковы сюжеты гравировок, покрывающих эти вещи. Говоря о сасанидском металле, всегда обращают внимание не только на изящество и совершенство формы предметов, но и на композиционно блестящее размещение фигур в круге или на изогнутой поверхности кувшина, смелый и четкий рисунок. Ясно, что мастера чеканщики, граверы и ювелиры, работавшие на огромной территории сасанидской державы, были разнолики и разноязычны. Они — жители Азии и Кавказа — вместе с иранскими художниками создавали то, что обычно принято называть «памятниками сасанидского времени». Напомню форму типичного сасанидского кувшина: у него овально вытянутое тулово, верхняя часть которого снабжена сливом в виде плоскоклювой птичьей головки. А теперь, путешествуя по Дагестану, приглядитесь к кувшинам горцев. Невольно возникнет мысль о взаимном влиянии, о том, что «сасанидские» черты еще живут в изделиях горских медников, а разглядывая иранскую торевтику, можно заметить в ней нечто от кавказского мастерства. В связи с этим интересно предположение искусствоведа Э. В. Кильчевской, которая считает, что в сасанидскую эпоху некоторые талантливые дагестанцы могли учиться ремеслу в Иране. Ими могли быть добровольцы, искавшие хороших художников-учителей, и пленные, которых силой заставили взять в руки молоток чеканщика и резец гравера.

Искусство Кавказской Албании изучено намного хуже. Однако и оно постепенно раскрывает свои тайны. Известно, что среди албанов имелись прекрасные керамисты. Их продукция удивляет и мастерством исполнения и оригинальностью форм: это различные сосуды на высоких изящных ножках, сосуды, напоминающие чайники; водолеи в виде животных. К этим предметам необходимо добавить резьбу по камню, изделия ювелиров и медников. Многие из случайных находок, которые приписывали сасанидскому искусству, теперь прочно заняли свое место среди албанских изделий. Из Дагестана происходят кувшины и зооморфные водолеи (в виде утки, петуха, джейрана), которые лишь сделаны в «сасанидской манере». Таким образом, не только иранское искусство первых веков нашей эры являлось непререкаемым образцом для многих народов. Но и оно, несомненно, вобрало в себя отдельные черточки — «жемчужинки» того прекрасного, которым обладали народы Азии и Кавказа.

Стены Дербента со дня своего возникновения являлись листами своеобразной книги: ни них расписывались, [83] оставляя память о себе в веках. В конце XIX века архиепископом М. Смбатяном на северной стене города была обнаружена албанская надпись. Ее начертания напоминают армянские заглавные буквы. Сейчас подобные надписи найдены в дагестанских селениях Кумух, Хунзах, Орода, Белиджи и близ устья реки Самур. По преданиям, албанский алфавит (52 буквы) создал изобретатель армянского письма Месроп Маштоц (362–440). Он специально приезжал в Албанию, а затем «мужественно и неустанно обучал новым письменам в течение всей своей жизни, весною и зимою, днем и ночью». В работе над созданием письменности Маштоцу помогал местный переводчик Вениамин (24). Албанская письменность в основном использовалась для переписки богослужебных книг. Однако что же означает надпись, обнаруженная в Дербенте, пока неизвестно,

В 30-х годах VII века, когда сасанидский Иран, ослабленный войной с Византией, очень мало внимания уделил Дербенту, хазары захватили его. И вот на стенах Дербента [84] появляются новые знаки в виде ромбов, свастик, колец с лучами и сильно стилизованных лошадей. Они высечены на плитах уже готовой кладки и расположены на уровне человеческого роста. Это могли быть родовые клейма хазарским воителей. Некоторые из таких знаков известны археологам по оттискам на кирпичах, которые найдены на городищах, приписываемых хазарам.

В 652 году у стен Дербента появились арабы. Они несли новое вероучение — ислам. Руководством для них являлся Коран, написанный по вдохновению свыше пророком Мухаммедом. Арабам заповедано было «только поклоняться Аллаху, очищая пред ним религию...» Жители Дербента вместе с хазарами встретили арабский отряд и разбили его. И все же Дербент был взят арабами. В этой битве, как пишет дербентская хроника «Дербент-Наме», «двадцать тысяч хазар заслужили вечное проклятие и переселились в ад, а двести мусульман испили шербет блаженной смерти». Особенно отличились в борьбе с неверными [85] сорок арабских богатырей во главе с Салманом и Рабиятул-Бахли. Эти павшие обрели почетное название умерших мучеников за веру — «шахидов».

Теперь для арабов за северной стеной Дербента простирались страны «дар аль-харб» — «кяфирские» страны, еще не знавшие арабов, не знавшие благодати ислама, и город Дербент должен был стать «великими вратами верующих». Предводитель арабов Маслама, захватив Дербент, велел починить разрушенные стены, башни и здания и прорубить шесть новых ворот. Одни из них — Баби-кучук, расположенные у моря, должны были служить «на всякий случай» для тайного выхода из города. Но самой большой его заботой было привить населению понятие о пяти обязанностях «уверовавших»: прежде всего исповедовать основной мусульманский догмат: «Нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед — пророк его»; приобщить их к ежедневным молитвам; научить соблюдать пост, вносить милостыню и стремиться совершить паломничество в Мекку — на родину пророка. Для этого Маслама велел разбить город на семь магалов и в каждом построить по мечети. Так появились Хазарская, Палестинская (Филистини), Дамасская, Мосульская и другие мечети. Им же была построена и большая соборная мечеть (Джума-мечеть). И население принимало ислам, но это делалось не по велению души, а чтобы уменьшить выплачиваемые налоги. Помимо «Хараджа» — поземельного налога — местные жители должны были платить «джизью» — подушную подать, как дань арабам за их веротерпимость, И первое время от этого налога освобождало принятие ислама, но затем арабы стали взимать его и с новообращенных. Деятельность Масламы была весьма бурной, однако дагестанцы мало знают о нем. Дело в том, что божество, как считают мусульмане, воплотилось в Иисусе Христе, Мухаммеде и в религиозном вожде Абу-Муслиме. И вот Абу-Муслиму, хорошо известному и почитаемому в мусульманском мире, и была приписана вся деятельность Масламы. На самом деле Абу-Муслим никогда в Дагестане не был.

С распадом арабского халифата слабеет и власть арабов. Дербент становится эмирством. К XI веку оно крепнет, даже чеканит свою монету и вплоть до начала XIII века ведет вполне самостоятельную политику, хотя эмиры Дербента должны были подчиняться ширваншахам — владетелям Ширвана (25). Жители Дербента этого времени не благоденствовали.

В XI веке у стен города дважды появились турки-сельджуки, в 1071 году они взяли его, и тогда было приказано [86] всем муллам Дербента во время проповедей провозглашать в первую очередь имя сельджукского султана, а затем уже местного правителя.

Тринадцатый век принес встречу с татаро-монголами. Видели жители Дербента и знаменитого Тамерлана и золотоордынского хана Тохтамыша. И так век за веком завоевания, небольшие передышки и снова кровавые битвы.

23 августа 1722 года к стенам Дербента подошел Петр I со своим войском. Его движению предшествовал манифест на «татарском, турецком и персидском» языках, в котором предлагалось мирному населению сохранять спокойствие. Русского царя встречали торжественно. Навстречу с ключами от Дербента выехал наиб, а у ворот выстроилось население и мусульманское духовенство. Рассказывают, что, когда конь Петра сделал первые шаги по улице города, началось сильное землетрясение, народ пал в ужасе перед ним, но «Петр милостиво ударил по воротам три раза нагайкою, землетрясение прекратилось, и он, призвав к себе всех неимущих, обделил их деньгами».

Задумав Персидский поход, Петр I прекрасно понимал необходимость тактичности. Находясь в Дербенте, он отведал обед, данный ему табасаранскими беками в пригородной роще, осмотрел стены города, опробовал воду из местных родников. Дербент ему понравился, началось благоустройство города.

В Дербенте Петр I жил в двухкомнатной землянке, которую построили солдаты у берега моря, В 1848 году землянку укрепили, вокруг нее соорудили ограду и перекрытие и сделали надпись: «Место первого отдохновения Великого Петра 23 августа 1722 году».

Добровольная сдача Дербента Петру I расценивалась как блистательная победа, равная взятию Ноттенбурга в Северной войне со Швецией. Известный публицист того времени Феофан Прокопович говорил об этом в своей речи при торжественном возвращении Петра I из Персидского похода: «Тогда взятием Ноттенбурга отверзеся дверь в полунощные, ныне получением Дербента в полуденные страны, обоюду затворы толь твердыя, что как тамо не всуе по взятии наречен Ключград, тако и зде в челюстях Кавказских и не без вины прозывается Врата железная, и не без божия смотрения на вход твой отверзлися: тамо и зде Петр, но и Самсон тамо и зде показался еси» (26).

Россия ликовала: император, подобно легендарному Самсону, с дерзновенной, смелостью перекраивал карту Европы и Азии. Радовались мирному концу похода народы Дагестана и Азербайджана, Однако со смертью Петра I [87] его преемники изменили условия договора и вернули Ирану прикаспийские земли. Лишь в самом начале XIX века Дербент был снова присоединен к России.

Дербент — город многих эпох, и его архитектурные сокровища — достояние многих народов, пришлых и местных. Каждый из них внес нечто свое в его облик.

Дербентские стены протянулись от Джалганского хребта к морю и до сих пор укрывают основную массу городских построек от «постороннего» глаза. Некогда проходили стены и внутри города, ими даже замыкалась гавань, которую запирали воротами. Арабский ученый Абу-Хасан Али Масуди (ум. 956) оставил описание строительства стен в море. Каменные блоки скрепляли железом и свинцом. Их погружали на надутые воздухом бурдюки и медленно опускали на дно. Затем водолазы освобождали бурдюки от камней. Так стены нарастали до уровня воды. Как видим, техника строительства при Хосрове I Анушироване была достаточно остроумной. Однако уровень моря в дальнейшем несколько поднялся, да и стены размыло, и когда в Дербент в 1623 году попал московский купец Котов Федот сын Афанасьев, то должен был записать: «Сказывают, что еще того города море взяло башен с тридцать».

Городские стены много раз перестраивались, однако нижняя часть их сохранилась с древности. Она выполнена из пассивных блоков известняка более метра в длину, 70–80 см в ширину и 25–30 см в толщину. Камни поставлены то широкой стороной, то ребром. Однако такая кладка служит лишь внешней облицовкой. В изломах видно внутреннее заполнение — рваный камень, скрепленный известковым раствором. С подновлениями появились различные системы кладки — из небольших и гладких камней, из рустованных (грубо обитых) блоков. Некоторые ряды кладки положены на растворе, в котором заметна примесь кира (нефтяной смолы). В толщину стены достигают 2,5–3,5 м. Адаму Олеарию, который посетил множество городов во время путешествия из Германии в Персию (1636–1639), стены Дербента показались исключительно толстыми — «ведь на них можно было ездить в телеге».

Северной и южной стеной было ограничено жизненное пространство города. В средние века, когда многие русские города были малы, Дербент мог казаться огромным городом. Неизвестный купец, автор «Сказания о Железных вратах», который посетил Дербент между 1436–1447 годами, писал: «А город был зело велик: из лука турецкова три перестрела промеж стенами ширина». Иными глазами [88] оценил то же расстояние Иван Березин, с которым мы уже знакомы. Осмотрев стены Дербента в 1842 году, он записал: «Окружность дербентских стен простирается до пяти верст: на две с лишком версты длины город едва имеет 455 шагов ширины у Кизлярских ворот». Действительно, среднее расстояние между стенами примерно равно 400 м.

В VIII веке в Дербент вело семь ворот, перестроенных из более древних, ко времени прихода Петра I — одиннадцать. Сейчас в Дербенте можно видеть девять ворот. Если идти от нижней части города кверху, то первыми нам встретится на Северной стороне стены ворота Даш-Капы (или Шуринские}. Они невелики размером, устроены в виде арки. С наружной стороны в их кладку был вставлен камень со сбитой надписью и именем строителя Ал-Харис ибн-Йазида. Затем следуют ворота Кырхляр-Капы (Ворота сорока богатырей, или Кизлярские), расположенные возле кладбища Кырхляр. Арабы называли их «Баб-эль-Джахад», то есть «Ворота священной войны». Они [89] производят очень мрачное впечатление. Снаружи ворота ограничены прямоугольным проемом шириной в 3,4 м., а с внутренней стороны имеют вид заостренной арки. Основание у них очень древнее, а далее следует кладка XV века. По бокам ворота украшены скульптурными головами львов. Между ними помещена персидская надпись: «Во время шаха Султан Халила предводителя это укрепление приведено в порядок и эта крепость стала надежным укрытием. Смута Йаджуджа возвратилась назад, как при Искандере, так что слава этой постройки распространилась в городах неверных. Да пребудет благоустроенным основания его стен до дня собрания! Да продлится его царство многие века! Будь вестником полученного известия о годе: если хочешь вычислить дату этого, то возьми слово вестник» (перевод Л. И. Лаврова).

Дата этой надписи определяется по употребленному здесь арабскому слову «мухбир» — «вестник», где сумма цифровых соответствий согласным буквам дает дату — [90] 842 год хиджры, то есть 1439 год н. э. — время, когда правил ширваншах Халилаллах I (1417–1462). В надписи говорится, что ворота построены на старой основе времен Искандера (Александра Македонского) и они так же, как при нем, спасали город от чудовища Яджуджа, а теперь должны оградить его от «неверных» до «дня собрания», то есть «страшного суда». Над надписью укреплено восемь декоративных консолей. Сейчас ворота отреставрированы, но имелись ли здесь в древности клювовидные машикули, которые появились после реставрации, трудно сказать.

Эти ворота являлись главными. Их защищала огромная круглая башня, стоящая рядом. Через Кырхляр-Капы проходили караваны, здесь встречали Петра L Сейчас возле ворот по базарным дням устраивается ковровый рынок. Разнообразные ковры деревянными колышками прикрепляют к стене, расстилают по земле. Многоязычный говор, пестрота одежды и лиц, яркие краски ковров. Но нам нужно идти дальше, к воротам Джарчи-Капы — [91, 92] Воротам вестника. Здесь, как писал полковник А. И. Ахвердов в 1804 году, читали «всякого рода» приказания «владеющего сим городом через высылаемых для того есаулов». У арабов эти ворота назывались «Баб-эль-Мухаджир» («Ворота беглецов»), так как они выходили к тропам, проходившим в обход Дербента. Русские солдаты называли их «Водяными», через них они шли к родникам. Эти ворота сильно перестроены, имеют форму полуциркульной арки, сверху украшены зубцами.

Если теперь пересечь город, минуя цитадель, то мы подойдем к южной стене и нам встретятся остатки ворот Кала-Капы. Они были сделаны в XVIII веке, к 1925 году обвалились, и сейчас видна лишь полукруглая башня, сложенная из рустованного камня. При спуске к морю нельзя миновать великолепные в своей монументальной строгости ворота Баят-Капы. Название их связано с местностью Баят в Иране, откуда в Дербент было переселено пятьсот семейств. Арабы называли их «Баб-эль-Мектуб». По бокам их стоят две крупные башни. После реставрации наверху башен появились бойница. Ворота имеют вид арки с трапециевидным замковым камнем, она опирается на пилястры прямоугольного сечения. Несмотря на красоту этих ворот, они мало гармонируют с общей архитектурой города. Дело в том, что в 1811 году ворота были перестроены под руководством Карпова, тогда же появилась русская надпись: «Время меня разрушило, (П)ослушание меня построило. 1811 года». В надписи можно заметить намек на занятие Дербента без боя русскими войсками под руководством генерала Г. И. Глазенапа в 1806 году и последующий ремонт некоторых городских построек.

Несколько ниже находятся наиболее известные в Дербенте ворота Орта-Капы. Темно-коричневые, покрытые многовековой корой выветривания, они имеют неповторимый, сказочно восточный облик. В жаркий день, когда легкая пыль курится в воздухе, подгоняемая ветром, под их тенью всегда прохладно. И здесь всегда сидят люди. Ворота Орта-Капы сделаны в виде выступа, отходящего от крепостной стены. Со стороны города их проем имеет плоское перекрытие, а на стены ведут каменные ступени. Наружная часть ворот оформлена в виде массивной килевидно-стрельчатой арки персидского образца. Она опирается на две колонны, капители которых украшены выемками сталактитов. Две небольшие арочки, расположенные по сторонам главной, помещены в нишах. Над их дугами возвышается такая же группа сталактитов. С внутренней стороны между проемами сохранились [93] полустершиеся надписи, а над прямоугольным проемом на консоли стоит каменный лев — своеобразное олицетворение мощи Ирана. Это копия, подлинная скульптура сейчас находится у входа в местный музей.

Если вы вглядитесь в кладку ворот, то увидите знаки хазарского времени. Они выбиты на наиболее древних камнях. Арки построены в XIV или XV веке при ширван-шахах, а бойницы над воротами появились в XVIII–XIX веках.

У самого моря сохранились остатки ворот Дубара-Капы. Они вели в Дубару — нижнюю, приморскую часть города, которая, по словам академика П. Г. Буткова (1796), была отделена «поперек каменною стеной, пуста», и здесь жители содержали свой скот.

Над городом возвышается цитадель. Она видна издали, и только осенние туманы укрывают ее от глаз да белесое южное солнце рассеивает ее контуры и делает их призрачно-далекими. Цитадель часто упоминается в старой литературе. «Самый замок города, называемый Нарын-Кала, в котором заключается дом ханской со всею его прислугою и кроме никакие партикулярные люди не живут, построен из плитняка и от прочей части города отделен поперешною стеною». Так писал о цитадели полковник А. И. Ахвердов в 1804 году.

До X века на месте Нарын-Калы при приближении врага разжигали сигнальные костры, позже здесь возник дворцово-крепостной комплекс. С 1806 года, когда в цитадели разместились русские войска, начались перестройки, а с выводом гарнизона через шестьдесят один год постройки Нарын-Калы опустели и стали рушиться. Сейчас здесь ведутся восстановительные работы.

Историку архитектуры С. О. Хан-Магомедову удалось изучить остатки ханского дворца, окна которого выходили в сторону города. Чтобы попасть во дворец, надо было пройти восточные ворота Нарын-Кала-Капы.

Дворец имеет П-образную форму и примыкает к стене цитадели. Внутри него находился двор с бассейном. Построен он на склоне, и юго-западная сторона понижена до одного этажа. Окна внутренних покоев дворца, сделанные в виде узорчатых деревянных решеток (шебеке), выходили во двор, это обычно для Востока — жизнь во дворце должна оставаться тайной, а тем более никто не должен видеть женщин. Над полукруглой башней, которая отходила от стены, был устроен павильон, украшенный переплетами с цветными стеклами. Бассейн с «водометами» окружали резные лоджии. Строение дворца, как писал [94, 95] П. Г. Бутков (1796), «не занимательно, и что лучше, так живость красок, коими исписаны внутренние стены дома, изображая инде сражение, инде охоту, а инде любовь».

В 1770 году в этом дворце академика Г. С. Гмелина принимал местный правитель Фет-Али-Хан. Он болел и хотел быть осмотрен знатоком медицины. Гмелин попутно осмотрел дворец, цитадель и ознакомился с жизнью хана. Тот не предпринимал никакого решения без астрологов: «Согласно ли с тем созвездие или нет». У дворца Гмелин видел пушки и мортиры, а возле «замка» — сводчатые помещения для пороха и «артиллерийских материалов» (27).

В Дербенте было пять купольных бань. Одна из них находится у ворот Кырхляр-Капы (XVII в.). Другую, на территории цитадели, сейчас восстанавливают. Обычно, входя в баню, человек попадал в помещение со стрельчатыми сводами. По углам его располагался двойной ряд ниш: в верхние клали одежду, а в нижние — обувь. В центре помещался бассейн для мытья ног. Далее узкий коридор вел в моечные помещения, разделенные на отсеки, здесь имелись бассейны для купания. Отопление помещалось под полом в виде каналов. Бани были углублены в землю, свет проникал через отверстия в центре куполов.

Говоря о Дербенте, нельзя умолчать о стене Даг-Бары, которая поражала в свое время воображение путешественников. Ф. А. Котов (1623) писал о ней: «А от того города Дербента стена была каменная чрез горы в Черное море в Турскую землю». Адам Олеарий (1636) также упоминал об этой уже разрушенной стене: «Повыше города, по горам, поросшим кустарником, была каменная стена, толщиною в три фута, простиравшаяся на пятьдесят миль, до Понта». Гмелин осматривал Даг-Бары и нашел, что в некоторых участках стена «столь невредима, что как буттоб только лишь построена была», он видел «остроконечные или пирамидальные сторожевыя башни» и «целые крепости». Гмелин также не сомневался, что «сию стену ничему лучше уподобить нельзя, как линии от Каспийского моря [96] до Черного проведенной». Даг-Бары была построена арабами от набегов хазар. Она шла в глубь гор на 14 фарсагов, что равно 14 дневным переходам верблюжьего каравана (около 70–80 км) и доходила до селения Хапиль близ реки Рубас-Чай в Табасарани. Стена и сейчас отдельными островками возвышается по всему этому пространству, укрепленная валами, башнями и крепостными помещениями — фортами, в которых размещались воины.

Дербент был тесным, сильно заселенным городом. В. И. Бакунина, сопровождая мужа в поход 1796 года, писала о Дербенте: «Улицы весьма узки, дома высокие с толстыми стенами, выстроенные из тесаного камня, с крошечными окнами, в которых рамы заменяются решетками... только перед главной мечетью находится красивая четырехугольная площадь, очень обширная и чистая, на которой дома стоят правильной линией... (28).

Мечеть, о которой здесь говорится, является главной, соборной (джума) мечетью. В городе ходило предание, что [97] здание ее являлось ранее христианским храмом — базиликой IV века и только в VII веке арабами была перестроена в мечеть. Подтверждение этому искал писатель А. А. Бестужев-Марлинский. Однако это не так. Прямоугольное здание Джума-мечети с выступом — залом в южной части — разделено двумя рядами четырехугольных колонн на три длинных нефа. И если бы это огромное здание (67x17 м} являлось базиликой, то арки между столбами располагались бы вдоль нефов, а здесь они перекинуты поперек. Выступающий зал, который принимали за алтарь, в Джума-мечети перекрыт стрельчатым куполом и является местом, где расположен михраб — ниша для хранения Корана, священной книги мусульман. В центре, где сходится аркада нефов, мечеть перекрыта 14-гранным стрельчатым куполом. Так как вся постройка расположена на склоне, то западная сильно понижена (на 0,75 м). Мечеть была построена, судя по датам, в 115 году хиджры (733–734 гг. н. э.), затем она разрушилась и была [98, 99] восстановлена в 770 году хиджры (1368–1369) архитектором Тадж-ад-Дином (сыном Мусы) из Баку, при местном правителе Африбурузе. Джума-мечеть освещается окнами, расположенными с южной стороны, здесь же проходят водостоки. По вечерам и в тусклые дни по бокам главного нефа в XIX веке зажигали большие фонари и лампы со свечами. На стенах ее висели в качестве украшений зеркала. Главный вход в мечеть устроен с северной стороны. Ее массивный портал расписан орнаментом и выбитыми в камне цитатами из Корана. Минарета мечеть не имела, А. А. Бестужев-Марлинский советовал дербентцам, входящим в мечеть: «Долой туфли, прочь мысли-спутницы! Не вносите в дом Аллаха грязи улиц ваших, грязи ваших помыслов. Преклоните к земле колени, а сердце вознесите к небу... Считайте по четкам не барыши, а грехи свои» («Мулла-Нур»).

Недалеко от Джума-мечети была расположена баня, где можно было совершить полное омовение (гусль). Перед [100] входом в мечеть врыт каменный столб — молчаливое напоминание о прошлом. По преданию, здесь иранский Надир-Шах, напавший в 1741 году на Дагестан (Кайтаг и Табасаран), велел насыпать холм из человеческих глаз. Этой экзекуции подверглись жители непокоренных аулов.

Напротив мечети расположены тринадцать стрельчатого вида лоджий. Их объединяет такое же, но более крупное помещение. Это здание медресе — духовного училища. Здесь в каждом отсеке четыре ученика постигали духовные арабские науки. Медресе построено в XV веке, а затем перестраивалось а 1805 году. Возможно, учениками медресе являлись дербентские ученые Мулла Таги и Мирза Хайдар, с которыми встречался И. Н. Березин. Один из них интересовался даже археологией,

В Дербенте имелись еще магальные (квартальные) мечети (у ворот Кырхляр-Капы, Джарчи-Калы и в других местах). С появлением русских одна из мечетей девятого магола была обращена во временную церковь Св. Георгия Победоносца. Позже, в 1849 году, была начата постройка большой церкви, которую освятили в 1855 году. Ее декоративное убранство было выдержано в «византийском стиле» и выполнилось по проекту Г. Г. Гагарина. Здание временной церкви в те же годы снова вернули под мечеть, по словам генерала А. П. Ермолова: «Храм молитвы всякой веры свят». В новой церкви Св. Георгия Победоносца долгое время хранились иконы «Тайная вечеря» и «Архангелы Михаил и Гавриил», написанные Г. Г. Гагариным. Где сейчас эти произведения, неизвестно.

Всюду, где есть свободное пространство, оно покрыто вертикальными могильными плитами-стелами. А сколько кладбищ уничтожено? Даже дворцовые постройки Нарын-Калы строились из могильных плит. О многих местных кладбищах уже во времена Адама Олеария ходили легенды. Особенно много рассказов связано с кладбищем Кырхляр. На нем, по преданиям, погребены те самые сорок мучеников-арабов, которые погибли в VII веке в борьбе с «неверными» дербентцами и хазарами, неся светоч новой веры —ислам. И сейчас можно видеть несколько сундукообразных каменных памятников, которые окружены оградой. Возле могил «мучеников» стоит каменное сооружение с нишей, в которую верующие кладут приношения. Ветви кустарника, растущего среди могил, увешаны обрывками тряпок. Значит, приходившие к этому пиру — священному месту — что-то просили и оставили как напоминание о своей просьбе и как своеобразное пожертвование лоскуток от своего платья. В XVIII веке персиане считали [101] погребенных сынами своего народа, а армяне готовы были признать их своими, и даже русский купец Федор Котов поклонился могилам, выезжая из Дербента.

Вокруг лес памятников. Орнамент и надписи покрывают их скрывая за лапидарной сухостью строк жизнь и дела многих людей. Пустынно на кладбище, пожелтела трава, не видно тропинок, только к могилам «сорока» ходят верующие да не забывают люди осмотреть еще и массивный восьмиугольный мавзолей Тути-Бикэ — жены Фет-Али-Хана, которая правила Дербентом в конце XVIII века.

В 30-х годах XIX века в Дербенте жил ссыльный писатель-декабрист Александр Александрович Бестужев-Марлинский. В верхней части города и сейчас стоит его дом «о двух комнатах».

Дербент, как и Буйнакск, — это тоже ворота в горы, он, как и раньше, стоит на путях к ним. [102]

7. По горным аулам

Казалось бы, Дагестан — один-единственный для всех дагестанцев. И все-таки для каждого дагестанца он свой.

Расул Гамзатов, 1968


Синие горы мчатся навстречу и, приближаясь, уже не кажутся синими. Теперь ясно заметны отдельные кряжи, утесы и скалы. У них свои очертания и свой цвет. И в какую бы часть горного Дагестана вы ни поехали, словно нарочито подобранными могут показаться необычные краски природы, чеканные силуэты аулов, яркая свежесть горской мелодии и задумчивая плавность орнамента. И может быть, вам удастся понять звучную тишину гор, ритмическую красоту аульской архитектуры и душу народа, что нашла свое отражение в ковровых узорах, каменной вязи надгробий и в беглом штрихе на пастушеском посохе.

Если приехать в селение Урма ночью, то в сине-серой мгле скалы покажутся вокруг удивительно черными, а домики селения, что расположилось вдоль лощины реки Герги, словно вырезанными из того же черного материала. С рассветом краски меняются. Кругом, вплоть до «Волчьих ворот» — перевала, который мы миновали ночью, — выходы белого мергеля и весь пейзаж белый с желтоватым оттенком. И аульские домики с арочками нижних этажей тоже белые — строительный камень рядом, за ним не ходили далеко.

Хаджал-Махи. Долина Казикумухского Койсу занята абрикосовыми садами. Они тянутся на несколько километров. Сады кажутся сине-зелеными, скорее даже синими. Это по контрасту с белым пейзажем: кругом все то же царство мергеля, лишь у вершин горы становятся бурыми, лиловыми, черными. Белые, из мергеля, дома. Кое-где в их [103] стенах заметны спирали огромных окаменевших моллюсков-аммонитов. Возле моста рев Койсу заглушает человеческий голос. Скалы здесь сблизились, их можно перешагнуть, а в расщелине мечется зажатая камнем река.

Дорога идет по речному руслу. Оно резко ограничено глыбами известняка, а на них, опершись на балки, лепятся сакли. Это селение Куппа. Фоном ему служат серые скальные надолбы, что острыми зубьями врезались в небо. И лишь белизна домов, узорчатая аркада лоджий, покрашенных киноварью и зелено-синим кобальтом, оживляют монотонность пейзажа.

Когда углубляешься в горный Дагестан, то пересекаешь не только ландшафтные зоны, но и территории, занятые разными народностями.

Уже давно в голубоватой дымке затерялись просторные, в три-четыре улицы селения кумыков, а теперь перед нами аулы даргинцев. Их селения пристроились к скалистым холмам, и у каждого не только свой неповторимый контур, но и свой колорит: желто-золотистыми тонами окрашены тихие улички Акушей; белыми с синими тенями выглядят постройки Цудахара; серо-фиолетовым кажется селение Муги.

В средние века на территории Даргинии существовали «вольные» общества и владетельное Кайтакское уцмийство. В «вольных» обществах «все были равны всем», в них не было делений на знатных и чернь. Однако и в этих обществах, чтобы быть в относительном почете, надо было иметь «особые» личные достоинства — и даже не храбрость, а прежде всего богатство и многочисленную родню. Вес человеческой личности терялся «при недостатке того или другого» (29).

Так, Акушинским обществом, несмотря на его «вольность», управляло духовное лицо — кадий. Кайтакские владетели — уцмии свое достоинство передавали по наследству Это были сильные правители, одна из их резиденций — Маджалис — порой становилась местом крупных собраний для всего Дагестана.

Трудно жилось простому народу в те годы. Надо было молчать, глядя на несправедливость. Поэтому Батыраю (1831–1910) за то, что он не мог и не хотел молчать, запретили петь песни, а если он все же пел, то должен был платить штраф — одного быка. И вот рассказывают: «Однажды в праздник народ вспомнил о своем поэте, и молодежь, решив послушать песни, вскладчину купила быка. Друзья вызвали Батырая. «Пой! — сказали они. — Черт с ним, с запретом, штрафной бык — вот он, уже [104] стоит, купленный нами вскладчину...» (30). И поэт, выйдя на гимай (площадь) аула Урахи, пел, мечтая вслух:

«Мне б штрафных быков иметь

Больше, чем седых волос.

Чтоб старшинам Урахи

Каждый день давать троих!»

Проезжая даргинские селения, да и любые горные селения, можно сразу же выделить основное, древнее ядро застройки. Это наиболее скученная часть аула, прислоненная к скалам или расположенная у обрыва, — аул должен был служить крепостью, так как мелкие горские объединения находились в вечной вражде. Из-за нехватки хороших угодий села устраивали на бросовых землях.

Только сравнительно недавно в горных селениях стали появляться кварталы, где дома уже не жмутся друг к другу. [105]

Люди всегда старались найти место для поселения близ воды и на хорошо обогреваемой солнцем стороне гор. Этнографы предполагают, что здесь могла сказаться и та роль, которая предназначалась солнцу в верованиях даргинцев. Когда человека сравнивали с солнцем, то тем самым хотели подчеркнуть его доброту или красоту. Клялись солнцем, и такая клятва была надежной. Но наверное, не только солнечный культ руководил выбором места жилья, ведь все дагестанские селения построены со стороны пригрева. Отсутствие леса не малая тому причина. Обратите внимание на аккуратные штабельки кизяка (высушенного навоза) — это зачастую единственное топливо в селениях и посей день.

Много преданий связано с возникновением отдельных селений. Вот на Казикумухском Койсу стоит селение Цудахар. Говорят, его построили братья с сестрой и ее женихом. Они бежали из родного села, так как там властвовал хан, не пропускавший случая воспользоваться правом первой ночи. Над шалашом беглецов за ночь свила свое гнездо ласточка. Это было хорошим предзнаменованием, и решено было здесь обосноваться. В дальнейшем каждая семья цудахарцев, имевшая несколько сыновей, выделяла юношу, чтобы тот селился в ближайших окрестностях. Так образовались отселки — махи, служившие заградительными пунктами на пути к Цудахару. Возможно, что тогда же, в период укрепления обороноспособности отдельных обществ, возникли боевые башни: четырехугольные (селения Киша, Зубанчи} и круглые (селение Ицари).

Писатели XIX века пишут, что аулы имели въездные ворота, которые на ночь запирались. Каждый аул делился на кварталы. У них были свои названия, обычно — это имя чем-либо отличившегося человека. В некоторых селениях поквартальное деление было связано с принадлежностью жителей одному определенному тухуму — роду.

Этнограф М.-З. О. Османов установил, что древнейшим даргинским жилищем являлась однокомнатная постройка. Удалось реконструировать подобный дом. Он имел площадь до 45 кв. м. В дом вела массивная двустворчатая дверь с высоким порогом, в нем делали «продух», чтобы могла свободно пройти кошка. Налево от входа возвышался камин — конусообразное сооружение, сделанное над углублением в полу. Камин украшен лепными узорами и полками. На них ставили бронзовые литые светильники — чирахи (по форме они напоминают античные лампы). Если же в доме имелся открытый очаг, то в потолке [106] прорубали дымоходное отверстие, а чтобы дым не стелился по всей комнате, часть потолка с дымоходом отделяли перегородкой, которая задерживала дым. Над очагом висела цепь для котла. Напротив входа возвышались нары с постелью. На протянутые веревки и жерди перекидывали одежду, паласы, привешивали вяленое мясо, а вдоль стен по мосткам хранилась мука в мешках.

В центре комнаты воздвигнут деревянный резной столб, столь характерный для старого дагестанского жилища. Капитель его сделана симметрично — повторяются круговые волюты {роговидные выступы). «Центральный столб играл важную роль в жизни семьи, на нем висело оружие, вырезали имена предков, записывали даты рождения детей, делали зарубки по мере их роста, записывали дату строительства дома» (31).

В аулах Даргинии обычно двухэтажные дома, при этом нижняя часть используется для хозяйственных целей. В условиях гор, когда каждый клочок земли высоко ценился, возникли также и многоэтажные дома. В них на первом этаже держали скот, на втором хранили сено, а выше находились жилые помещения. Такая традиция сохраняется и сейчас.

Даргинцы, как и другие горцы Дагестана, дома строили тщательно и прочно. Окна делали только с фасада и с боков, чтобы они не могли выходить на чужой двор, иначе сосед, обиженный таким вторжением, мог их заложить. Большое значение придавали входным дверям. На них вырезали узоры и знаки в виде крестов, спиралей, кругов, изображали ладони, надеясь на изобилие и благополучие в доме, на его неприкосновенность, И сейчас большое внимание уделяется красоте дверей и ворот. Среди резьбы можно найти имя владельца и дату строительства.

В безлесом Дагестане дерево ценилось дорого, самые различные конструкции делали из камня: крыши и перекрытия между этажами застилали плитами сланца, опорные балки и прогоны заменили искусно сделанными арочными конструкциями, дающими распор. И в горных селениях часто встречаются арочные проемы, своды, сложенные клиновидными камнями. Обилие арок очень характерно для дагестанской архитектуры, у других горцев Северного Кавказа они используются крайне редко.

На фасаде дома часто можно видеть каменные кольца, которые сделаны из монолита вместе с дужкой и висят над входом. Этнографы считают, что высекали их не только с целью продемонстрировать мастерство каменщика, но и в качестве знака прочности постройки. Дома украшали [107] выемчатыми крестами, декоративным рядом консолей, узорчатыми тягами, а чтобы в дом не проникла «нечистая сила», в фасад вставляли камни с изображением замысловатого лабиринта и раковины аммонитов.

Но вот построен дом. В старину вселение в него сопровождалось молениями, обращенными к божествам и духам-покровителям (в том числе и к солнцу), затем разводили первый огонь. Для этой цели приносили жар из дома ближайшего родственника, чтобы тем самым сохранить общность огня. И так было у всех горцев Дагестана. Тут и вера в чудодейственную силу огня, нерушимость домашнего очага и то глубокое чувство родственности, которое выковывается веками. Аварская писательница Фазу Алиева, пишет, что, «если в очаге одного аварца сохранилась искра огня, он передает ее соседу, и от этой искры во всех очагах аула дружно запылают огни». И не только огнем делились жители гор. В трудные минуты, забывая раздоры, они делились куском хлеба и горсткой муки. [108]

Сейчас горское жилище — это благоустроенный дом, чистый, светлый, блистающий окнами. Комнаты обставлены современной мебелью, разве что одна из стен по традиции разгорожена на ряды полок с мелкими отделениями и в ее нишах поставлена медная и фаянсовая посуда, уложены постельные принадлежности.


Скалы становятся более изрезанными, пейзаж еще грандиознее и суше, более пасмурны его краски — серо-желтые, дымчатые.

Мы в Аварии. Здесь трудно найти ровную площадку, и часто можно видеть путников, которые, закутавшись в бурку, коротают ночь прямо на дороге или тропе — другого ровного места им не удалось найти. И даже дорожные домики, что стоят по обочинам главных путей, сделаны на срезах бугров. В них обычно лежат соль, спички, несколько сухих веток. [109, 110]

Серая многоэтажная громада аула Чох. Светит луна. Бесконечно огромные тени падают в лощину. А потом сиреневая предрассветная мгла сменяет блеклые краски ночи. В прохладном воздухе чувствуется легкая горклость горящего кизяка, и тонкие струйки дыма поднимаются вверх — значит, женщины уже проснулись и готовят к завтраку тонкие лепешки хлеба. Постепенно селение оживает. Нарядные девушки идут по воду, слегка позванивая на ходу медью кувшинов, гонят скот. На аульской площади — годекане — появился старик, привычным взглядом охватил селение и присел на каменный завалинок.

Селение Согратль появляется сразу из-за поворота. Его желто-охристые домики, увенчанные минаретом мечети, ритмично поднимаются по склону горы вверх. Они окружены массивными конусами кряжей. И там, где виден просвет между ними, заметно плоскогорье, прикрытое облаками. Здесь в 1741 году были разбиты горцами полчища Надир-Шаха. Это он велел насыпать в Дербенте гору из [111] человеческих глаз. После битвы Дагестан стал для него «областью несчастий».

Селение Кикуни издали совершенно незаметно. Оно скрылось за зубчатой линией скал. Но стоит заглянуть за веерообразные напластования — и шумная жизнь аула предстает перед вами. Сакли села пристроились к выходам известняка, они встают многоэтажной стеной.

На огромном Хунзахском плато чувствуешь себя так, как будто находишься среди северной скудной природы; слабо холмистая местность, кое-где выступают скалистые пролысины. Здесь вольно гуляет ветер, обдувая окрестные селения. А если подойти к каменным уступам Чинна, то иллюзия равнины исчезнет-— крутой обрыв отвесно падает вниз, под ногами словно лежит рельефная карта гор. Но это не карта, это реальные горы, подернутые опаловой дымкой. Вон бежит дорога к Гунибу, а там в полотнищах облаков виден Кегер (Турчи-Даг), а в стороне, почти сливаясь с небом, искрится снегами Диклос-Мта, за ней — Грузия. А если под шум водопадов спуститься вниз, в глубокую лощину, то попадешь в селение Хини — тут растут фруктовые деревья, жужжат пчелы, даже не верится, что рядом суровый Хунзах.

Хунзах постепенно приобретает вид города. Уже ничто не указывает на былое владычество ханов. Они живут еще только в сказках. Вдали видны четкие корпуса русской крепости. Она построена в местности Арани во второй половине XIX века. В ней в 1906-1907 годах находились сосланные матросы с броненосца «Потемкин». Покойный историк и археолог Д. М. Атаев уверял, что в ней доживали свой век некоторые декабристы. А сейчас уютные дома окружают площадь, слышен самолет, он направляется в Махачкалу.

Суровы земли, занятые аварцами и андоцезами. Практически здесь нет пахотных земель, но оглянитесь вокруг: склоны гор изрезаны уступами, они, как лоскутное одеяло, покрыли на многие километры все покатости и бугры. Это террасовые поля. Их можно было видеть и у даргинцев, но в Аварии почти нет горы, чтобы ее не пересекали площадки террас. И каждое такое поле — это гимн человеческому труду. Чтобы сделать самую маленькую террасу, надо было выровнять склон, освободить его от камней, укрепить края и принести на своей спине почву или удобрение и уже потом жить надеждой, что поле не смоет ливень, не уничтожит обвал и оно даст урожай. Путешественников всегда поражали эти поля: «Кругом ни деревца, ни кусточка, ни травки, ни воды, только камень и [112] камень; кое-где запаханные терраски, с большим трудом и усилиями устроенные жителями; далее — справа и слева — горы, серые, обгорелые, изрытые, будто оспа свирепствовала и исказила всю местность» (32). Эта зарисовка, сделанная в XIX веке, объясняет, почему многие горные селения начинают сейчас пустовать, а их жители переселяются на благодатную равнину.

В Аварии также существовали вольные общества. Их было более тридцати (Гумбет, Хиндалал, Койсубулу, Андалал, Гидатль, Дидо и др.), а по Хунзахскому плато простиралось Аварское ханство. Жизнь горцев была трудной. Они селились на кручах, среди сланцевых осыпей и скал. Междоусобные столкновения и частые войны с Грузией на пограничных с Дагестаном землях (по Главному Кавказскому хребту) привели к возникновению оборонительных башен. Строили их и грузины и дагестанцы над дорогами, у входа в ущелья, по гребням гор. Ими контролировались подступы к внутренним районам Аварии. На Кодорском перевале сохранилась грузинская башня. Построена она жителями Кахетии, с ее вершины сигналили огнем в случае продвижения горцев в сторону Грузии. Боевые башни дагестанцев можно встретить на границах между вольными обществами. Если ехать вдоль Андийского Койсу в Ботлих, то у аула Муни можно видеть такую оборонительную башню. Где-то здесь проходила «граница» между обществами Технуцал и Тлох. Башни стоят и среди сельских построек. Особенно много их в Советском (бывш. Кахибском) районе. Здесь они образуют исключительно живописные группы (аулы Тидиб, Гоор, Кахиб, Хотода и др.). Этнографы считают, что в башнях, оснащенных бойницами, отсиживались во время междоусобиц, вызванных кровной местью. Такие столкновения иногда охватывали несколько сел, и «осадное сидение», становилось необходимостью. Вот, например, что сказано в законах, осуществляемых по обычаю (адату), принятому у жителей Андалала: «Если произойдет драка и убийство между [113, 114, 115] жителем нашего селения и жителем не нашего селения и наше селение подвергнется насилию, то мы его без помощи не оставим. Если подвергнется насилию не наше селение, то мы и его избавим от насилия и окажем ему помощь» (33). Как видим, жители Согратля, Чоха, Ругуджи и еще семнадцати других селений, входивших в Андалал, были готовы всегда к войне и брали на себя нелегкие обязательства.

Внутри аульские башни четырехугольны (лишь в Хуштаде стоит круглая башня), кверху они суживаются, У них плоское перекрытие. Интересна башня в верхней части селения Ругуджа (принадлежит Гаджи Мусаеву). Ширина ее у основания около шести метров. Башня имела пять этажей. Два окна с фасада замкнуты камнями, в которых высечены полуциркульные арки. Над верхним окном висит каменное кольцо. Башня украшена рифлеными выпуклостями «кукби», которые изображают женские груди. Кукби символически обозначали пожелание благополучия, обильной жизни в доме. Почитание символической женской груди, как и материнского молока, было широко распространено среди аварцев (34).

В горах Аварии много аулов, жители которых даже не помнят, когда и кто впервые здесь поселился (Ругуджа, Танус и др.). Однако этнографу А. И. Исламмагомедову удалось установить, как же происходило объединение мелких местечек в большие села. Так, Чох, который раньше назывался Сагульма, образовался из одиннадцати аулов, и сделано это было якобы по требованию легендарного Абу-Муслима. Ругуджа объединяет в себе потомков жителей двенадцати различных селений. Так возникли крупные селения — росó, а из них, в свою очередь, выделились мелкие хуторки.

Среди аварских жилых построек иногда еще встречаются однокамерные дома. Таков дом А. Нухалова в ауле Тидиб. Он прислонен к скале, которая служит задней стеной. Возле нее стоял цагур — ларь со множеством [116] отделений, в которых хранилось продовольствие. Невысокой резной перегородкой, стоящей у опорного столба, ларь отделен от комнаты. Устройство дома напоминает однокомнатную даргинскую постройку. Здесь общность культуры дагестанцев сказывается во многих деталях.

В наиболее древних однокомнатных помещениях жили «большие семьи» — родители и их дети со своими семьями, а затем появилось стремление создать дом для отдельной парной семьи. Так возникли многоэтажные здания или двухэтажные постройки со множеством комнат.

Однако еще точно не установлен возраст многих построек, не изучены строительные детали. Еще труднее выделить черты, характерные для архитектуры отдельных народностей, близких аварцам, которые теперь постепенно сливаются с ними. Незаметные две-три постройки, затерявшиеся среди села, оказываются порой наиболее характерными для этого же аула в его недалеком прошлом. Такую работу удалось сделать в самом предварительном плане историку архитектуры Г. Я. Мовчану. Им установлено, что андийцы (селение Анди, Гогатль и др.) в старину строили жилища полуземляночного типа с дымовым отверстием в крыше (очаг располагался у центрального столба). С фасада устраивалась деревянная галерея. У другого народа — каратинцев (селения Карата, Арчо и др.) — под жилой частью дома устроены подвальные хлевы, которые освещаются через продухи во дворе перед галереей. У ботлихцев (селение Ботлих и др.) двухэтажные жилища по схеме: хлев (первый этаж) — жилое (второй этаж), а главное, что характерно для них, — «употребление выносных, на консольных балках, крытых крышей деревянных балконов во всю длину фасада» (35). Иначе выглядят дома у тиндалов (селение Тинди, Тисси и др.). Это приземистые постройки в три этажа (хлев — сеновал — жилье). Окна часто сдвоены. Массивная перегородка, расположенная напротив окон, отделяет комнаты-залы от входного коридора. Перегородка поддерживается столбами, верхние части которых заканчиваются клювовидными выступами.

Каждый из андоцезских народов создал свои архитектурные формы. У багуалов (селение Хуштода, Тлондада, Кванада) жилые одноэтажные дома, несколько углубленные в землю, напоминают тиндальские залы с перегородками. Все хозяйственные постройки у них вынесены на край села и здесь образуют особые кварталы. Одноэтажный дом годоберин (Верхнее и Нижнее Годобери) делится столбами на три части, и каждая часть используется по-разному; ахвахи (селения Кудияб-Росо, Изани) создавали [117] башнеобразные дома с глубокими лоджиями; выносные деревянные балконы характерны для жилищ дидойцев. Как видно, то единство, которое было характерно для дагестанцев в древности (особенно это касается родственных аварцев и андоцезов), к средним векам нарушилось.

Красочна и неисчерпаемо декоративна горская архитектура. Простыми средствами часто достигается исключительный эффект в игре светотени, в акцентировке грандиозности и мощи построек. Тут и изменения характера кладки, и выступающие ребрами каменные тяги, что отделяют этажи, и ряды зигзагов из косо поставленных камней. Стены домов оживляются неожиданными вставками из речных галек. Они и своим серо-стальным цветом отличаются от охристого тона построек. Наряду с выпуклостями «кукби», камнями-кольцами в стены построек часто вставлены петроглифы — камни с изображениями. На них можно видеть кресты, свастики, спирали, лабиринты, изображение солнца, звезд, человеческих рук, фигуры людей [118] и животных. Их высекали с такой тщательностью, что видеть в них простую забаву невозможно, к тому же петроглифы встречаются и на могильных плитах и на стенах мечетей. Значит, им придавалось особое значение. Многие из рисунков напоминают те знаки, которые вырезали на входных дверях и на центральном столбе жилища. А такой столб, называемый «корневым», символизировал у горцев единство и мощь семьи, повреждение его было равносильно оскорблению хозяев дома. Корневой столб увозили с собой при переездах, если же купить дом вместе с ним, то, значит, приобрести счастье и мощь дома, удвоить свои собственные силы (36). Ясно, что петроглифы высекали с надеждой на помощь чудесных сил, на обилие, удачу, успешность во всех делах, а ладонь, что часто встречается на камнях, является оберегом, она словно напоминает — «не тронь». Иногда если отпечаток руки высечен у входа, то это рука мастера-строителя, и он своей десницей утверждает надежность постройки. Обычно петроглифы [119] создают мерцающую игру света на глади стен, оживляют их.

Б селении Ругуджа можно видеть довольно поздние рельефы, на которых высечена битва человека с львиноподобными существами. Эти рельефы мне напоминают консоли в Дербенте и Буйнакске, хотя здесь совсем иначе трактуется борьба с чудовищами. Связь этих рельефов XIX века со средневековыми петроглифами несомненна, они построены по тем же композиционным законам — нет симметрии, но есть ритм, сопоставление пустых и заполненных мест, да и сам сюжет явно связан с мистицизмом более древних петроглифов. Отмечу, что в аварских домах иногда карнизы крыш поддерживаются консолями, которым придана опять-таки форма головы дракона с жалом и зубами — явно сказочный персонаж, должный охранять постройку. В Согратле мечеть украшена межэтажной тягой. К ней пристроены водостоки в виде подобных химер. [120]

Современное жилище в Аварии мало чем отличается от построек других горцев Дагестана. Постепенно исчезают в горах плоские крыши, появляется стремление спуститься с круч, выйти на простор, иметь свой двор, выращивать цветы, жить уютно, красиво. Возникает боязнь, не потеряет ли свой колорит аул будущего, не будет ли он менее красочен. Не думаю. Зелень, цветы, личные вкусы в окраске зданий и их планировке сделают свое дело — аулы Дагестана сохранят свою красоту. Пройдитесь хотя бы по селениям Гергебиль, Гоцатль, Чох, Согратль, Бацада — и вы увидите, как там красивы порталы современных домов! Они украшены арками, покрыты резными камнями, в их стены вставлены стилизованные изображения голов различных животных, орнаментальные кронштейны поддерживают балконы, рифленые пилястры членят стены построек. И часто эти декоративные детали расписаны красками, расписаны гармонично, неярко. Дагестанские селения будущего должны быть очень красивы! [121, 122, 123, 124]

В 1948 году с художником Владимиром Васильевичем Крюковым (I919–1949) держали мы путь из Гуниба в Кумух (бывш. Кази-Кумух). Тропа огибала Турчи-Даг, и нас сопровождал громкий вороний крик. Но вот горы стали расступаться, воронье утихомирилось и исчезло, а наш попутчик, говорливый старик чабан, махнул рукой вперед и сказал: «Тумал». Это означало, что там живут лакцы. Впереди — высокие горы, покрытые бархатом трав. Это была Лаккванну — страна лакцев, а над ней висели в воздухе снежные шапки, там находился южный Дагестан.

Мы стали спускаться вниз, тропа шла через гороховое поле мимо башенного селения Варай. Минуем аул Убры, и вот — Кумух (бывш. Кази-Кумух). В центре селения небольшой пруд, его окружают пирамидальные тополя. Главная улица широкая, вполне городская. У здания Лакского драматического театра толпятся приодетые люди. А в глубокой лощине за селением угрюмо урчит Кази-кумухское Койсу. [125]

Красива страна лакцев. Темно-желтые скалы окружают селение Вицхи, как по ступенькам взбирается взгляд, окидывая постройки селений Кара, среди огромного числа террасовых полей светлой полоской кажется селение Вихли.

Сложна история лакского народа. Долгие годы лакцы находились под владычеством шамхалов, а в 1640 году освободились от них. Ими управляли тогда хахлавчи — начальники народных ополчений. В 1740 году Кумух был взят Надир-Шахом, а на следующий год он потерпел поражение близ Согратля. В разгроме Надир-Шаха принимали участие и лакцы. Затем некоторое время лакский народ управлялся собственными ханами.

Лакские селения похожи на селения других народов Дагестана. Этнографами А. Г. Булатовой и Д.-М. С. Габиевым подмечены интересные детали, на которые стоит обратить внимание. У лакцев чаще, чем в других местах Дагестана, встречается оригинальное устройство лестниц: в глухую стену по диагонали вставляли каменные плиты. [126]

Они расположены одна над другой. Над домами можно видеть слегка выступающие каменные навесы — «козырьки». В селении Бурши сто двенадцать затемненных арочных переходов. Подобные переходы можно видеть и в аварских селениях, но все же, пожалуй, не в таком количестве.

Кумух, возникший на месте вечевого поля, быстро стал богатым аулом. Местная знать стремилась пышно украсить свои сакли. В стены их домов вделаны орнаментированные изразцы, сланцевые плитки с изречениями из Корана, в окна вставлены пропиленные деревянные филенки с замысловатым эпиграфическим (буквенным) орнаментом. Более старые дома украшены петроглифами.

Лакские селения делились в старину на кварталы — махла, при них имелись свои мечети и свое кладбище. Сейчас подобные деления почти не сохранились, но мужчины по-прежнему собираются на бывших примечетных площадках, как и сотни лет тому назад, чтобы обсудить новости, встретиться с друзьями.

 

Исчез Дербент, а шоссе все еще идет по равнине, и только у реки Самур, когда полоса асфальта захватывает часть холмистой территории Азербайджана и машина проезжает Зухульский мост, начинаешь верить, что впереди будут горы. Они постепенно вырастают, с каждый поворотом становятся выше. Это южный Дагестан. Нам показывают тропинку, которая уходит к горе Шалбуздаг. Там, у ее снегов, находятся «пиры» — священные места. Сотни лет люди вымаливали здесь очищения от грехов, исцеления, счастья и богатства. Семикратное восхождение на Шал6уздаг приравнивалось к паломничеству в Мекку — родной город пророка Мухаммеда.

Сбоку шумно течет Самур, долина его, отмеченная отвесным падением галечников, широка. Блестит огромный купол мечети, миновали мост — мы в селении Ахты. Лезгины называют его городом. Тихие мощенные камнем улицы, скверы. В одном из них стоит памятник летчику Герою Советского Союза Валентину Эмирову. Мечеть, которая привлекла наше внимание, оказывается, переоборудована под музей. Над его организацией много трудились известный краевед Магомед Исакович Исаков — уроженец Кураха, и местный энтузиаст Нурутдин Ахмедович Дагларов. Сейчас собрания музея пополняет его сын — Фикрет Дагларов. [127]

Некогда лезгины и близкие им народы (табасаранцы, агулы, рутулы, цахуры) также образовывали «вольные общества», а в начале XIX века территория, занятая низовьем Самура и бассейном Курах-Чая, входила в Кюринское ханство (центр — Курах).

Жители южного Дагестана создали своеобразную архитектуру. В Табасаране, где речные долины ограничены большими участками лесов, в зодчестве много деревянных конструкций. Старые двухэтажные дома табасаранцев сложены из камня, но они прослоены горизонтальными прокладками из дерева и внешне выглядят очень красиво: золотистый песчаник кладки оттеняется тремя-четырьмя тонкими полосами дерева, которые проходят через весь дом. Сдвоенные окна и аркообразной формы двери заключены в массивные резные коробки. Их покрывает резьба в виде заходящих друг за друга колец, ромбов, жгутов и «морских узлов», узор напоминает русскую плетенку. Верхнюю часть здания завершает карниз с деревянными [128] консолями, они выступают более чем на полметра и украшены волютами (завитками). Историки архитектуры С. О. Хан-Магомедов и Г. Н. Любимова отмечают композиционную асимметричность старых построек табасаранцев. У мастера не было предварительного плана, как будет выглядеть его постройка, ее фасад создавался в процессе строительства, лишь со временем выработался канонический тип здания, когда уже «симметрия является почти синонимом красоты».

Внутри жилых комнат потолок пропитывали нефтью, а стены белили, поэтому интерьер «отличался интересным цветовым колоритом; черный потолок, яркие ковры и паласы на полу и белые стены, в нишах которых лежали пестрые постельные принадлежности и стояла глиняная и металлическая посуда». Внутреннее убранство комнаты было «рассчитано на низкую точку зрения (человека, сидящего на ковре)», что влияло на «расположение отдельных деталей, и обработку камина, и высоту подоконников» (37). [129]

На окраинах табасаранских сел высятся ступенчатые крыши сеновалов. Они образуют целые ряды, обдавая душистым запахом сена.

Агульские селения занимают четыре глубоких ущелья — дере, расположенных вокруг главного центра — селения Тпиг. Здесь снова царство камня и сланца, и постройки воздвигнуты из камня. Они достигают иногда трех-четырех этажей, снова арочные конструкции, узкие переходы между домами, кривые улицы. В далекую старину «большая часть домов аулов не имела ни окон, ни печей. Свет проникал через маленькие четырехугольные отверстия в потолке, закрывавшиеся изнутри деревянными ставнями или заслонами» (38). Дома-крепости, которые выстояли против татаро-монгольских полчищ в 1241 году, исчезают, заменяясь новыми постройками.

Камень и скалы встречают путника в землях рутульцев и у цахур (названия народов даны по названиям главных сел Рутул и Цахур). Остатки башен, прочные, почти циклопической кладки стены, предания и редкие надписи указывают на боевые встречи с врагами, стремление сохранить и развить свою культуру. В Цахуре в конце XI века было построено медресе, при котором имелись факихи — ученые-правоведы. В районе Цахура и Мишлеша найдены строительные надписи X–XV веков. Все три народа — агулы, рутулы и цахуры — играли видную роль в средневековой культуре Дагестана.

Расположение лезгинских сел — и на равнине и высоко в горах (Старый Куруш стоит на высоте около 2800 м) — привело к разнообразию лезгинской архитектуры. В предгорьях и на равнине жилье издавна строили из самана, поэтому местные постройки лезгин близки кумыкским, а в горах строили каменные дома башенного типа с глухим фасадом и несколькими ступенями у входных дверей. За ними небольшие сени — почти не повернуться, — это на всякий случай, чтобы недруг не мог применить огнестрельное оружие.

Сразу же за сенями — очаг с коническим вытяжным дымарем. Окон не было, свет проникал из люков в потолке, падал на пол, устланный коврами. Этот основной тип дома дал затем варианты с окнами и лоджиями.

В лезгинских постройках арка играет немалую роль: она придает им и легкость и монументальную прочность. Деревянные детали покрыты резьбой; преобладают спираль, зигзаг, плетенки уже нет.

Последний народ, который мы еще не посетили, — это арчинцы. К ним надо ехать со стороны Аварии, из аула [130] Цуриб по реке Рис-Ор. Арчинцы — маленький народ, они живут в селении Арчиб (Арчи) и в семи хуторах. Их язык близок лезгинскому, хотя цепи Дюльтыдага (1131 м) отделяют арчинцев от лезгин. Летом они уходят с отарами на горные пастбища, возвращаясь к зиме в свои дома. Суровая горная природа привела к тому, что в старину между первым и вторым этажом арчинского жилища устраивалось своеобразное промежуточное помещение высотой в один метр. В нем спали зимой, так как сюда проникало тепло, идущее из овчарни первого этажа. Сейчас об этом только рассказывают.

Среди памятников дагестанского зодчества особое место занимают культовые постройки. Долгое время о распространении христианства в Дагестане почти не было известно. Сейчас древние христианские кладбища обнаружены у селений Урада, Тидиб, Хунзах, Ботлаич и др.

В Дагестане найдены каменные кресты византийского типа. Особенно интересны находки XIV века из местечка [131] Галла (селение Геничутль) и из Хунзаха. Один из крестов с грузинской надписью содержит просьбу помиловать «душу Чахути», а второй с двойной надписью — грузинской и аварской — просит о «помиловании детей». Слова с упоминанием детей написаны по-аварски, но грузинскими буквами. Вероятно, просители хотели, чтобы их просьба, обращенная к Христу и апостолам, была выражена на родном языке.

В Ураде, Тидибе, Гоцатле, Хини обнаружены также руины древних церквей. В 1972 году мне удалось видеть остатки часовен возле Чирюрта на Сулаке. Археолог М. Магомедов относит их к VIII веку. В горной Аварии в местечке Датуни (близ аула Гоор) стоит христианский храм — однонефная базилика IX–XI веков. Перекрытие ее в виде двускатного коробового свода поддерживается двумя арками, расположенными крестообразно. Фасад здания ничем не украшен. Черепица, которой была покрыта кровля, сохранила следы глазури. Этот храм, построенный по грузинским канонам, функционировал долго, его служители находились здесь, по преданиям, почти до XVIII века. Однако христианское вероучение было поверхностным и носило у горцев языческий оттенок, они высекали петроглифы, посещали священные рощи и т. д.

В центральную часть Дагестана (Хунзах) ислам проник поздно, в предгорья и на равнину — намного раньше. Напомню, что Дербент был захвачен арабами в 685–686 годах. В X веке уже многие правители Дагестана приняли ислам, а затем постепенно это вероучение стало охватывать глубинные части страны. Горцы стали мусульманами — суннитами, то есть они приняли то толкование мусульманства, при котором помимо безусловной веры в Коран необходимо подражать поступкам пророка Мухаммеда — его суннам.

Для усиления позиций ислама многое сделал Шамиль. Он требовал забыть обычаи и «взвешивать все поступки на весах шариата». Вот тогда, в XIX веке, было построено в Дагестане много мечетей. Обычно это вытянутые здания, на южной стороне которых делается апсидообразный выступ — михраб, указывающий молящимся кыблу — направление на Мекку, куда и должны быть обращены их лица. Однако в Дагестане известна целая серия и древних мечетей — X–XI веков. Мечеть рутульского аула Ихрек уже в 1017 году была восстановлена после разрушения. К X–XI векам относится постройка в селении Цахур. Но особенно известна мечеть [132] в кайтагском (даргинском) ауле Кала-Корейш. Ее михраб и опорная колонна украшены резным орнаментом по стуку (штукатурке). В нем ясно видны элементы декора, идущие от древнего, еще ахеменидского Ирана, — это широкие стилизованные листья в виде пальметт, отдельные пересекающиеся «пальмовые ветви». Орнамент крупный, четкий. Резные двери этой же мечети, украшенные львами (они напоминают львов «саркофага» на кладбище того же селения), также несут иноземное — восточное влияние (по преданию, до того, как попасть в мечеть, они находились в языческом культовом здании селения Кубачи, а затем в знак победы ислама были привезены в Кала-Корейш). Однако основная масса культовых построек выполнена в чисто местном колорите. Такова мечеть X–XI веков в лезгинском ауле Кара–Кюре. Опорные столбы ее наружного навеса и внутренние столбы, поставленные возле каменных колонн, формой и декором напоминают корневые столбы жилых построек, но они несколько легче, изящнее. [133, 134, 135]

Ранней постройкой является и мечеть в агульском ауле Рича, разрушенная татарами в 1239 году и затем восстановленная. Она разделена двумя рядами деревянных столбов на три продольные части. Столбы, сдвоенные окна и дверь покрыты живописным плетеным орнаментом.

С большим мастерством сложена купольная соборная мечеть в Кумухе. Она по своему типу близка Джума — мечети Дербента — и, очевидно, также не имела минарета. Внутреннее ее пространство (33x18 м) поддерживается стрельчатыми арками, которые опираются на четырнадцать столбов. Эту постройку можно отнести к XV веку.

К купольным мечетям относится и мечеть в Ахтах, Ее современный облик создан в XIX веке, возле нее даже стоял минарет из желтого камня.

Мечети в аварских аулах интересны своими деталями. Опорные столбы в них украшены резьбой, ниши михраба — лепкой, а фасады часто покрыты петроглифами и даже изображениями кукби (аулы Ругуджа, Корода). [136]

Петроглифами покрыта и мечеть агульского селения Хпюг. И конечно, петроглифы, рисунки рук на мечетях так же, как и украшения типа кукби — отголоски древних, домусульманских верований, — должны были не только украшать мечети, но и придавать возносимым в них молитвам еще большую силу. А как официальный канонизированный декор в стены мусульманских храмов вмонтированы каменные рельефы с ярко раскрашенными цитатами из Корана.

Почти все дагестанские мечети снабжены минаретами. Их форма разнообразна, иногда они напоминают башни. Возможно и то, что некоторые башни (в лакском селении Кули, в агульском селении Хоредж, в даргинском селении Ицари и др.) строили, подражая минаретам, и наоборот — некоторые из минаретов поздних мечетей (селения Фий, Хрюк в Лезгинии, Тлях в Аварии) очень похожи на башни. Кстати, подобное явление отмечено в архитектуре Азербайджана и в соседней с Дагестаном Чечне.

Все путешественники, попадая в Дагестан, всегда обращают внимание на каменные резные надгробия. Без них немыслим дагестанский пейзаж, они возвышаются на кладбищах, их можно видеть возле дорог — на месте гибели неудачливого путника, — молчаливыми рядами выстроились они возле аулов. Здесь они поставлены в честь умерших на чужбине.

Надгробия встречаются в виде горизонтально лежащих памятников и невысоких врытых плит. Надгробия первой группы напоминают огромные сундуки со стрельчатым или закругленным верхом. Таковы хотя бы могилы «сорока мучеников» в Дербенте. Но самое красивое надгробие обнаружено у аула Кала-Корейш. На памятнике среди буквенных знаков изображены львы в геральдической позе. У них приподняты передние лапы, а хвосты заброшены за спину. Это надгробие датируют по-разному — от VIII до XII века. Появление таких «саркофагов» связывают с арабами, хотя сундукообразные памятники могли [137, 138] появиться в Дагестане под влиянием армян — проповедников христианства в местных горах.

Вертикально стоящие памятники очень характерны для Дагестана. Многие из них имеют антропоморфный вид, то есть напоминают фигуру человека (у них намечена голова, плечи). Это мужские надгробия. Однако у кумыков стелы имеют короткую «шею», плечевые части у них покатые, почти всегда выделены выступы, имитирующие руки. У даргинцев стелы более стройны, «голова» увенчана шишкообразным выступом, сверху, а иногда и под ней укреплена прямоугольная плитка. У лезгин и табасаранцев надгробия высекаются с приподнятыми плечами и закругленной «головой», которая почти слита с основной массой плиты. На памятнике «хаджи» — человека, совершившего паломничество в Мекку, — вокруг навершия высекали выпуклый бордюр — чалму — признак его святости.

Более всего вариантов антропоморфных стел известно аварцев. В 1970 году в ауле Голотль с искусствоведом [139] Э. В. Кильчевской видели мы надгробия XIX века, «головы» которых завершались фигурами Бурака — крылатого кентавра с женским лицом. На нем якобы пророк Мухаммед под покровом ночи «совершил» путешествие в библейские города Иерусалим, Хеврон и Вифлеем. Стелы с округлым, стрельчатым и многолопастным завершением ставили и мужчинам и женщинам. Совершенно прямоугольные камни — женские памятники, хотя у лезгин на прямоугольных плитах иногда очень схематически изображена человеческая фигура. Это уже явный признак мужской могилы. Очень интересны могильные камни в аулах Кудияб-росо и Голотль. Они завершаются стилизованной головой коня, повернутой мордой к югу.

Наиболее ранние памятники покрыты петроглифами, которые служили напутственными благопожеланиями покойному. Среди них встречаются даже лабиринты — это чтобы нечистая сила не мешала мертвому и запуталась бы в его витках. Стелы с петроглифами можно датировать XI–ХV веками, а наиболее поздние, с арабскими надписями, даже XVI–XVIII веками. С XVI–XVIII веков старые петроглифические символы переосмысливаются. Солярные знаки становятся розетками, кресты превращаются в орнамент, звезды и полумесяц выступают как мусульманский знак, а две поднятые вверх руки должны восхвалять Аллаха. На памятниках до XVI века почти нет орнамента, а с этого времени стелы покрывают красивым орнаментальным убором. На кумыкских стелах он напоминает узор войлочных ковров — арбабашей, у даргинцев — тонкий орнамент по металлу, у лезгин и других народов южного Дагестана — их резьбу по дереву, у аварцев — декор более вольный и не всегда симметричен.

На стелах в верхней части иногда высечен узкогорлый сосуд как олицетворение благочестия и правоверности покойного. Это сосуд с чистейшей водой, ибо, по Корану, из нее сотворены и люди и животные. А то сосуд заменен фигурой Бурака — пусть и он понесет душу умершего в рай, или силуэтом голубя — чистой птицы. В нижней части женских стел изображали обувь, украшения, посуду, а на мужских — обыкновенно то, что, по понятиям мусульманина-горца, являлось признаком «счастья»: книгу (Коран), коня, ружье или пистолет, кинжал и саблю, четки. Таким образом, на стелах изображали все, что в «языческие» эпохи могли бы положить умершему в могилу.

Дагестанские надгробия раскрашивают. Их краски гармоничны. Резчики по камню обладали не только мастерством, но и безупречным вкусом. Некоторые из них [140, 141] известны: Г. Багандов и И. Ярахмедов из селения Уллуая, Ахмах-Хаджи из Урахи, Омар Мусалалиев из Чоха, Гасан Магомедов из Рича, Г. Рамазанов из Гоа, Х. Гасанов из Кураха, мастер Султан из Тарки, Абдул-Халик Кажлаев из Кумуха. Они оставили подлинные шедевры, и жаль, что иногда могильные камни «пускают в ход» как простой строительный материал.

На дагестанских кладбищах изредка встречаются склепы. Простейшие среди них — это стелы, заключенные в коническое обрамление из камней, но чаще встречаются склепы-домики, которые почти ничем не отличаются от обычной сакли, лишь внутри поставлены стелы. Это семейные усыпальницы. Особенно красив склеп с приставными флагами (признак святости или невинной смерти), который стоит недалеко от Левашей. В южном Дагестане, возможно даже под влиянием Азербайджана, возникли мавзолеи, и их форма (от прямоугольного сооружения до ступенчатой купольной постройки) позволяет наметить [142] некоторые линии их развития. Купольные склепы-мавзолеи изредка встречаются и в Аварии (такой мавзолей стоит у Согратля).

Как видим, каждый народ воспринимает свою страну Дагестан по-своему. Он украшает ее своими, только ему присущими постройками, своеобразной орнаментикой. У каждого народа Дагестана свое представление о красоте, но это представление так выкристаллизовалось, что оно прекрасно и для постороннего глаза, для людей других «климатов» и иной культуры. И все же есть одно место в Дагестане, которое, несмотря на отсутствие больших и ценных памятников зодчества, равно дорого любому из дагестанцев. Это место — Гуниб.

Любой приезжий стремится посетить Гуниб. Это аварский аул, однако его значение в истории всего Дагестана исключительно велико. Здесь 25 августа 1859 года [143] закончилась одна из самых тяжелых войн в истории «Страны гор».

Когда подъезжаешь к Гунибу, то всегда поражаешься его необычной красоте. Селение возвышается напротив нас, за холодным потоком Кара-Койсу. Чувствуется, как шумят в высоте тополя и ветер колышет занавески в домах, но до его построек еще долгий путь. Надо проехать Хиндахский мост, а затем предстоит восемь километров зигзагов по отвесам скал. Последние усилия, — и показываются крепостные ворота. Возле них — замшелый родник, тополя отбрасывают тени.

В сумерки скалистая гора, у которой расположено селение, приобретает абрис очаровательного девичьего лица. А утром никакого миража — вздернутый нос и кокошник — это остатки русской крепости, а скала — Верхний Гуниб, где каждый камень — свидетель истории. Да и в Нижнем Гунибе — основном ядре селения — много следов прошлого. Крепостные стены с бойницами огибают выступ плато, внизу видны одинокий тополь и пирамидка памятника, здесь погребены солдаты Апшеронского полка — последние жертвы Кавказской войны. Красивый двухэтажный дом со множеством окон и бойниц — бывшая комендатура.

Конец Кавказской войны не был неожиданностью для воюющих сторон. Отпадение Чечни от Шамиля, недовольство основной массы горцев бесконечными военными стычками, жестокости, на которые не скупились Шамиль и его приближенные, сделали свое дело. Освободительное движение горцев против русского колониализма, которое так умело возглавил Шамиль в первые годы своего правления, стало походить на свою противоположность. Равенство, которое восхваляли последователи тариката, все более стало равенством перед богом — в загробном мире, а здесь, на земле, рядовых горцев ожидала только вполне реальная кара за неподчинение тем новым феодалам, которые росли под зеленым знаменем имамата.

Когда Шамиль поднялся на скалы Верхнего Гуниба и заперся в стенах аула, развалины которого и сейчас видны в лощинке, горцы затаенно ждали, что же будет дальше. Начался штурм Гуниба: солдаты-апшеронцы по приставным лестницам поднимались на скалы, Шамиль вынужден был уступить своим мюридам, «не пожелавшим смерти», и сдаться.

Князь А. И. Барятинский ожидал Шамиля, сидя на камне в березовой роще. Возле него стояли офицеры и адъютанты со знаменами. Показалась группа горцев, [144] и среди них — Шамиль на коне. Не доезжая рощи, Шамиль слез с коня и направился к князю. В Санкт-Петербург эстафетой послали срочную депешу: «Гуниб взят; Шамиль в плену и отправлен в Петербург». Вскоре действительно Шамиля увезли из Гуниба с инструкцией: «Присмотр за Шамилем и его семейством должен быть постоянный, но для него не стеснительный». Шамиля ожидала ссылка в далекую Калугу. А в роще на камне, на котором сидел А. И. Барятинский, вскоре высекли надпись, затем построили «сень» — ротонду. Надпись стерлась, содержание ее перенесли на металлическую плиту, что вделана в стену ротонды («беседки», как ее здесь называют): «На сем камне восседал генерал-фельдмаршал князь Барятинский, принимая плененного Шамиля в 1859 году 25 августа».

Вскоре построили крепость. Ее стены с бойницами и сейчас еще целы. Видны башни, стоящие по углам, накаты для орудий, остатки мощеных дорог. Здесь в крепости 16 мая 1873 года в семье генерала Д. В. Комарова родилась известная русская писательница Ольга Форш.

Селение Гуниб — маленькое, уютное. Это небольшая площадь, окруженная жилыми постройками, зданиями учреждений, магазинов, столовых и кафе. Здесь всегда много приезжих. Гуниб наполнен солнцем и свежими красками горных далей, здесь все далекое — до иллюзорности близко. В Гунибе, как нигде, чувствуешь, что новое время, новые отношения между людьми, возникшие немногим более ста лет тому назад, полностью изменили прошлое. Это новое время «рукам дарует силу, сеет глазам, уму дает мечту и сердцу крылья» (Расул Гамзатов). [145]

8. Аулы мастеров. Художники

Мужчины занимаются деланием панцирей, ружей, пистолетов, кинжалов, ножей, конских и оружейных приборов, также и женских поясов из золота и серебра, равномерно наводят на серебро золотую, а на железо золотую и серебряную насечку черни, в чем способствуют им малолетние их дети и самые жены.

А. И. Ахвердов, 1804


Почти нет вещи, употребляемой в обиходе горца, чтобы она не была покрыта узором. Деревянные миски, ложки почти всегда украшены орнаментом, а на мерках для муки по ручке пущен глазастый зверек — это чтобы нечистая сила убоялась заглянуть внутрь, и сейчас подобное вырезают, но только для забавы. Огромные блюда для хинкала с тремя концентрическими отделениями редко не покрыты узором. В малое отделение хозяйка нальет чесночный соус, в средний круг положит кукурузные галушки, а в нижний — клубящуюся паром баранину. Покончено с едой, и люди на дне увидят узор. Пришел близкий гость, подают небольшое угощение, и перед ним ставят круглый или четырехугольный столик на низеньких ножках, чтобы удобно было пользоваться им, сидя на ковре. И задняя часть столика, там где ножки, расписана красками, а орнамент то утоплен в фон, то выступает плоским рельефом. Такой столик в обычное время прислонен к стене, и все могут любоваться его красотой. Всюду узор: на каменной ступке для чеснока, и на бархатном футляре для очков, и на длинных подушках, которые удобно подложить под бок. И горец прекрасно чувствует красивое, он не купит вещь из пластмассы, она своей холодной яркостью изуродует облик его дома, не будет гармонировать с коврами, медной посудой и оружием, что теперь висит только на стенах.

В Дагестане еще носят национальную одежду. Зимой мужчины ходят в шубах с рукавами почти до земли {в них не просовывают руки) или с огромными длинношерстными пелеринами и в лохматых папахах. Можно видеть людей [146] в узких в талию бешметах, высоко ценится андийская бурка, особенно белая, отвороты которой покрыты узором из цветной кожи. Женщины надевают туникообразное платье. Старушки аварки носят длинные, до щиколоток, штаны. И темный костюм женщин красиво вяжется с суровым пейзажем. В старинном костюме принято появляться на праздниках, свадьбах. Праздничную одежду дагестанок хорошо описал художник Н. А. Лаков: «Одна только форма кумыкского «къабалая», т. е. длинной до пола одежды, очень красивой и эффектной, варьируется на множество ладов — кроем рукавов, цветом и качеством ткани, отделкой, вышивкой, ювелирными украшениями, головными платками, шелковыми тканями, кружевами — столь разнообразно, что порой трудно сказать, что все это создано в одном крае... Простая горская рубаха (по-аварски «горде») видоизменяется самым неожиданным образом, отчего меняется весь облик костюма. То она носится распояской, с широкими прямыми рукавами, как, например, у кубачинок и балхарок, то, наоборот, подпоясана серебряным или матерчатым поясом со спускающимися спереди концами, то подобранным с боков у бедер подолом открывает богато расшитые шаровары» (39).

Общим головным убором для дагестанок является чухта — своеобразный мешок, скрывающий волосы. Чухта украшается височными кольцами, и в зависимости от их формы можно сказать, кто эта женщина — богулалка, арчинка или каратинка. Андийки в прошлом носили чухту, которая была подбита ватой. Молоденькие девушки, приехав на каникулы в родное село, охотно переодеваются в национальную одежду и с чисто городским кокетством красуются в традиционном наряде.

Женщины гор любят украшения из серебра. Они очень идут к смуглым усталым чертам пожилых горянок и подчеркивают красоту молодых лиц. Височные кольца, серьги, перстни, браслеты и шейные гривны, цепочки с капторгами (капсулами для заклинаний), поясные пряжки, нагрудные бляхи — таков неполный перечень украшений. Они переходят от матери к дочери, из поколения в поколение.

Скромным узором покрыты мужские ременные украшения, газыри черкесок, кинжалы и шашки — реликвии старины.

Умелый мастер, как и певец и сказитель, всегда пользовался уважением. Рукоделием так же восторженно любовались, как и заслушивались песней. «Отдай бурку певцу, думай словами песни — станет жарко». Здесь нет преувеличения, искусство всегда согревало народ. [147]

В каждом селении жили свои умельцы. Женщины ткали ковры, паласы, мужчины занимались обработкой дерева. Они работали от случая к случаю, для себя и изготовляли деревянные солонки, поставцы, ложки и простенькие коврики, что лежат на полу и висят на стене. Очень красивы намазлыки — небольшие ковры, предназначенные для совершения молитвы (намаза). Считалось, что их краями ограничено чистое пространство, и, стоя на таком ковре, молящийся уже не соприкоснется с окружающей «скверной». В музее Дагестана имеется коллекция намазлыков XIX века, сделанных руками аварок. Коврики украшены петроглифическими узорами, языческий характер декора выступает очень явно, а ритмика рисунка, цветовая гамма, в которой выполнены эти аппликации (оранжево-красные, серо-зеленые, черно-коричневые цвета), делают их исключительно оригинальными произведениями искусства. Многие аулы Дагестана сохранили узкую ремесленную специализацию. Ковры, покрытые прекрасным восточным [149] узором, ткут горянки Южного Дагестана. Это искусство переходит от матери к дочери. Для дагестанских ковров, известных на международных рынках под названиями «дагестан» и «дербент», характерно мягкое сочетание тонов и вполне оригинальный узор, что позволяет знатокам сразу же отличить продукцию дагестанок от ковров среднеазиатских или азербайджанских мастериц. Сейчас в Дербенте работает специальная фабрика «Дагюн», которая выпускает ковры, уходящие далеко за пределы Советского Союза, ткут ковры и во многих селениях Южного Дагестана.

К сожалению, многие ремесленные центры уже исчезли. Вот, например, в аварском селении Куяда и в лакском селении Вачи делали в старину из гагата, разновидности каменного угля, бусы, газыри, мундштуки. В странах Востока гагат, или гишер, был славен тем, что «мог излечить болезни глаз». Сейчас об этом производстве почти ничего не знают. [150]

Селение Кумух, о котором уже говорилось, всегда славилось хорошими мастерами. Лудильщики, паяльщики, медники (так называемые «калаччи») бродили по всему Дагестану и за его пределами, работали они на совесть. Казикумухцы снабжали почти весь Дагестан медными водоносными кувшинами, казанами (котлами) и маленькими кумганами. Их изделия побогаче покрыты чеканным орнаментом и гравировкой. Идет поутру женщина за водой, у нее на спине красуется узкогорлый кувшин с небольшим круглым корпусом и изящным коническим поддоном. Через ручку продета оранжевая или полосатая ковровая лента. Кувшин удобно держать, сам красив и хозяйку красит. Очень ценились и ценятся емкие казикумухские и гоцатлинские кувшины. В горном селе, где за водой ходят только женщины, такой кувшин — предмет первой необходимости.

Изделия кумухских ювелиров очень красивы. На выставке 1913 года в Темир-Хан-Шуре [151] Омару Гаджи Шахшаеву выдали свидетельство «в том, что за представленные им на означенную выставку изделия с золотою насечкою по стали он награжден бронзовой медалью от Главного управления землеустройства и земледелия». К сожалению, неизвестно, какие вещи он выставил. Этот же мастер в 1949 году представил на выставку сельских мастеров обелиск «Победа», где умело сочетались в маленькой вещи (высота 18 см) желтый мрамор, базальт, слоновая кость, золото и серебро, а резьба перекликалась с гравировкой (40).

В Кумухе жили первоклассные мастера, но, к сожалению, тяга подражать фабричным изделиям, работать по золоту сделала свое дело — исчезла самобытность.

В Дагестане распространены изделия из серебра, покрытые гравировкой и чернью. Их делали во многих местах Аварии (Чох, Согратль, Ругуджа, Гоцатль, Гамсутль, Ботлих, Хунзах и др.). Для аварских мастеров характерно использование черни для фона, в котором утопает орнаментальный мотив. «Контрастный черный фон обязывал [152] мастеров стремиться к большой обработанности деталей узора, красоте и плавности его контуров и линий» (41). Мелкие детали узора выполнял мастер гравировки резцом. Орнамент не заполняет сплошь все изделие, а небольшими островками вместе с черневым фоном «плывет» по большому серебряному полю. Внешне аварские ювелирные изделия кажутся монументальными. Они действительно массивны, а подвески из монет (русских и восточных) только подчеркивают величину вещи. Особенно много монет подвешивалось к массивным нагрудным бляхам и капторгам (амулетницам), иногда их заменяли подделками под монеты, подвесками в виде птичьих лапок, рук. Вещи украшали камнями. Обоймы их высоки, они гладкие или декорированы зернью. Набор камней невелик: гагат, халцедон, сердолик, альмандин, реже встречается бирюза, красный коралл. Каждый камень издревле имел свою не только ювелирную характеристику, но и определенное смысловое значение. Сердолик — полосчатый камень [152] огнистого тона, — считалось, спасает от многих болезней, приносит благополучие и счастье (армяне верили даже в его помощь при землетрясениях), халцедон «делает» человека ученым и мудрым, альмандин — красный гранат глубокого винного тона, как и другие красные камни, хорошо «врачует» мозг, силу, память. Бирюза (феризе — у персов) хороша для всадников — способствует легкой посадке и твердости. Ювелиры этому камню часто придавали форму груди и старались, чтобы голубовато-лазоревый цвет ее нигде не менялся вкраплениями темных «жучков».

Почти все предметы аварцев скульптурны, в них скупо введены гравированные и черневые узоры.

И вот перед нами аварские украшения: перевитые браслеты с утолщенными концами, перстни с крупными жуковинами из гладких овальных сердоликов и халцедонов; подвески в виде конских голов (они повернуты в разные стороны), гладкие широкие браслеты с камнями по концам; цепочки с «гирьками» из зерни. [153]

Наиболее выдающимся ювелиром надо признать Чаландара из аула Гамсутль. До 40-х годов он был блестящим оружейником-декоратором. Как пишет искусствовед Э. В. Кильчевская, «в чеканных» и черневых изделиях Чаландара фон больше сохраняется незаполненным и звучит самостоятельно, активно, благодаря чему каждая деталь, каждый лепесток и стебелек орнамента читаются предельно отчетливо, пластически завершенно, включаясь в то же время в общую композицию узора» (42). Хороши и его мелкие ювелирные изделия, которым, по словам специалистов, присущи поэтичность и музыкальность.

Другой мастер — оружейник Якуб из Чоха — известен больше как виртуоз насечки золотом по железу и кости. Его работы смотрятся как мерцающий узор на фоне вороненого, почти синего железа или желтоватой поверхности слоновой кости.

В 1958 году в ауле Гоцатль была создана артель, ставшая теперь художественным комбинатом. Работы мастеров [154] Гоцатля хорошо известны по кубкам-рогам, окованным черненым серебром и снабженным наконечником. В артели много хороших мастеров. Среди них оригинален Магомед Джамалутдинов. Вот серебряный винный кувшинчик его работы. Горловина сосудика завершается коническим колпачком, носик дли слива изящно изогнут в виде буквы S. На слегка матовой поверхности разбросаны небольшие кустики орнамента, они создают музыкальный ритм, и небольшую вещь лишь постепенно охватываешь взглядом. В ней нет той симметрии, которая обычно приписывается всему дагестанскому узору. М. Джамалутдинов добился в своих произведениях ритмики, переклички светлых и темных пятен, его орнамент иногда заканчивается неожиданно, но линии его как бы продолжаются в соседнем витке узора.

Интересен и другой мастер — гоцатлинец Б. Гимбатов. Красив его кофейный сервиз из серебра. Автор взял традиционно европейские формы. Однако ему удалось декорировать их так, что эклектическое смешение не выступает контрастом. Для Б. Гимбатова вообще характерна смелость в выборе гравируемых предметов, и во всех случаях его спасает блестящее мастерство владения певучим орнаментом, который, словно отцветшей осенней порослью покрывает изготовленные им вещи.

Мастера Гоцатля ищут новые орнаментальные мотивы, но им всегда надо помнить, что они являются законными наследниками прошлого мастерства аварских ювелиров.

 

Огромной известностью пользуется селение Кубачи. Сами себя кубачинцы называют «урбуган», а свое селение — «Урбуг». С IX века на Востоке, среди арабов персов, они известны как «зирехгеране» — кольчужники, а позже их стали называть по-турецки «кубечи», что также означает «кольчужники». Родниться с кем-либо из посторонних кубачинцы не желали, и каждый юноша искал себе невесту только в своем селении. В старину им были подчинены некоторые окрестные селения, в том числе и Кала-Корейш. Арабский писатель Масуди (ум. 956) писал о кубачинцах: «Страна их недоступна, и благодаря ее недоступности они защищены от соседних с ними племен». Однако Кубачи были зависимы от Дербента и платили его правителям дань своими изделиями. С какого времени кубачинцы были подвергнуты такому побору, неизвестно, может быть, еще при сасанидских царях, у которых зороастризм являлся государственной религией. [155] Географ XII века Абу-Хамид Андалуси видел обряд погребения у кубачинцев. очень похожий на зороастрийский. К XV веку кубачинцы уже приняли мусульманство, В одной из арабских надписей, найденных в Кубачах, говорится о построении медресе в 1404–1405 годах «в дни поражения этой страны чумой». Значит, в эти годы в Кубачах уже имелись мечеть и медресе. Как предполагает Л. И. Лавров, их построили, чтобы замолить грехи, вызвавшие страшную болезнь. К началу XVIII века Кубачи уже хорошо были известны в России. «Жители в нем все люди мастеровые и торговые, ни с кем ссоры не имеют, и они никого не слушают, живут сами собой, а управителей из своей братьи имеют погодно. Ремесло у них такое — делают много хорошева ружья мелкаго, также сказывают, и пушки льют». А. И. Лопухин, написавший эти строки в 1718 году, упоминает также, что «около его [Кубачи] стена каменная». Вполне вероятно, что действительно к этому времени Кубачи и его окрестности были огорожены, если и [156] не целиком, то участками стеной с башнями. Археолог-кубачинец М. М. Маммаев обнаружил плоские всхолмления с заплывшими руинами, на которых вполне могли стоять оборонительные и сторожевые башни.

Как же выглядит сейчас этот аул?

У въезда расположены водоемы, прикрытые арочными навесами, затем замечаешь традиционный ряд могильных плит — кенотафов. Путник обязан степенно пройти мимо них, поминая умерших далеко за пределами села. А выше — ступенчатые этажи построек. Каждое окно покрашено голубой краской, дверные проемы тоже голубые и двускатные жестяные крыши (их теперь больше плоских) сверкают легкой голубизной свежего цинка. Серо-фиолетовые стены старых построек и голубой цвет, сливаясь, создают мягкие переливы спокойных тонов, несколько холодноватых. Здесь почти нет деревьев, и солнце свободно играет отсветами, теплой дымкой окутывая дальние постройки и горы. Жизнь всюду — [157] на дорогах, площадях и крышах. Женщины о чем-то разговаривают, не забывая вязать яркий шерстяной носок. Лица у них ясные, строгие. Сразу же вспоминаешь персонажи картин испанского художника Зулоага. Может быть, это сходство создают белые полотенцеобразные покрывала — каз, которые красиво спускаются на грудь и свисают на спину. Вышитые золотыми и серебряными нитями, они ловко окутывают голову, четко выделяясь на фоне черной чухты, тонкой полоской обрамляющей лоб женщин. Быстро движутся спицы в их руках.

В Кубачах очень много старых построек. В каждой части селения некогда возвышались башни. В перестроенном виде, без верхних этажей, две круглые башни сохранились на самом верху селения и используются под жилье. Среди древних построек интересна единственная в Дагестане Хунала — мечеть, предназначенная специально для женщин. Михраб ее выдается углом, снизу его поддерживают выступающие плиты. В стену мечети вделан камень с чисто мусульманской сентенцией: «Смерть — истина, а жизнь — обман! Привязанность к этому миру — начало всякого греха» (перевод Л. И. Лаврова) Камень этот высек Мухаммед сын Ахмеда в 1694 году. Может быть, в этом же году, в связи с неясной вспышкой правоверности, погибли многие древние рельефы в Кубачах — на них были уничтожены головы и лица. Дело в том, что местные постройки украшены прекрасными рельефами. Они в виде тимпанов нависают над проемами, заменяют переплеты окон, вставлены в кладку стен. Самые древние из них могут быть отнесены к XIII–XIV векам. Рельефы с изображениями льва и свиньи, оленя, всадника обрамлены надписями, которые выполнены буквами раннего арабского шрифта с орнаментальными контурами — «расцветающим куфи». Оказалось, что эти надписи не арабские. Они остаются пока загадкой.

В XVI веке среди истовых мусульман появился запрет изображать живые существа, а если встречалось нечто подобное, то требовалось «зарезать его» — провести черту по шее или отбить (стереть) голову. И кто-то основательно уничтожал рельефы.

Резные камни женской мечети и других построек Кубачей настолько необычны и великолепны по исполнению, что до сих пор ученые думают над их сюжетами и происхождением. Академик И. А. Орбели считал, например, что кубачинцы попали в число древних албанцев, которые ушли в глубь гор под ударами мусульман. И для резьбы он предложил название «албанских рельефов». По его [158] мнению, появились они в «среде не мусульманской, хотя и пользовавшейся арабским письмом». Изучение рельефов тем более интересно, что кубачинцев считали фиренгами (франками), генуэзцами, персами. Нет, кубачинцы — дагестанцы. Их участие в культуре Албании несомненно, так же как и определенная доля в создании того искусства, которое принято называть «сасаиндским». Изучение рельефов в сопоставлении с петроглифами и надгробиями позволит выделить чисто местные сюжеты и изучить своеобразие местного мастерства.

Рельефы дают образцы своего, кубачинского стиля — они очень скульптурны, обобщены до лаконизма, и только наиболее поздние из них покрыты изобильным орнаментом. Им украшены даже тела животных. Излюбленными мотивами являются «восточные» сюжеты — сцена терзания хищником другого животного, изображение орлов. фантастических птиц, кошек, львов, верблюдов, сцены борьбы двух людей. Конечно, рельефы не могли [159] возникнуть без внешних воздействий. Львы, фантастические птицы и целый ряд других элементов находят аналогии в иранском и арабском искусстве, но здесь, в Кубачах, они получили свою характеристику и свой акцент. Орнамент, которым с таким вкусом украшены многие рельефы, покрывает и надгробные стелы. Кладбища, окружающие Кубачи и соседние селения, поражают своей красотой. Их посещают не так часто, не принято нарушать покой умерших. Орнамент надгробий звучит здесь как музыка. Узоры то утоплены в глубокие нишеобразные врезы, то почти горельефно выступают на поверхности плит. Интересно, что композиция многих надгробий в виде орнаментальной стрельчатой и округлой дуги, которая охватывает центральную часть памятника — самую насыщенную орнаментом, очень напоминает композицию стуковых рельефов, украшающих мечеть в Кала-Корейше. Вероятно, мастера, работая по новому для них материалу — стуку (штукатурке), использовали знакомое для них [160] композиционное построение орнаментального поля; оно очень похоже на композицию стел.

В каждом кубачинском доме имеется комната-музей. На полках посуда. Блюда и чаши развешаны по стенам. Входишь в такую комнату затаив дыхание. Пол, сложенный из рваных кусков черного сланца, поражает своей красотой — промежутки между камнями аккуратно покрашены голубой краской. Мягкий ковер скрадывает шаги. Стоят ряды водоносных мучалов, рядом с ними бронзовые в чеканном узоре ведра — нукнусы. Выходя замуж, девушка обязательно должна войти в дом мужа, имея среди приданого нукнус. Ниже их стоят на полках большие и малые бронзовые котлы. Литые, на трех ножках, украшенные бортиком и вертикально стоящими ручками, они напоминают скифские котлы. Некоторые из них отлиты еще в XII–XIII веках. Здесь же размещены кувшинчики с носиками для слива воды — кунне и без носика — кутка. Но самое большое богатство музея составляют, как говорят кубачинцы, «антики» — редкие вещи. Этнограф Е. М. Шиллинг видел в 1936 году среди «антиков» персидский фаянс XV–XVIII веков, китайский фаянс и фарфор XVII–XIX веков, русскую посуду XVIII века. Подобные коллекции редкой посуды переходят от кубачинца к кубачинцу вместе с выдаваемыми замуж дочерьми. При «дележе» «антиков» родители оставляют часть вещей и своим сыновьям. Некоторым образцам фаянсовой посуды, встречаемой в кубачинских коллекциях, специалисты дали неопределенное название «кубачи». Их происхождение не совсем ясно. Фаянсы «кубачи» покрыты густым слоем глазури сине-кобальтового тона, а мотивы росписей занимают, я бы сказал, промежуточное положение между иранскими и китайскими сюжетами: летящие фазаны, стилизованные кипарисы, скалы и растения, утки на фоне пейзажа, домики среди деревьев. Среди них встречаются миски, покрытые точечным и линейным узором, имитирующим чеканку. Фаянс «кубачи» сейчас ученые пробуют [161, 162] «разложить по полкам», найти истинное его происхождение. Возможно, в дальнейшем будут найдены и чисто местные образцы фаянса, созданные в Кубачах. Культурные слои, которые мы осматривали среди улиц села вместе с М. М. Маммаевым в 1971 году, содержат массу битой глазурованной керамики.

Но главное, чем знамениты Кубачи, — это ювелирная обработка металлов. Кубачинцы — мастера оружейники и специалисты по украшениям. Конечно, они не случайно были названы кольчугоделателями. Когда-то ковали по колечку кольчуги, украшали их серебряной и золотой насечкой, как украшали кинжалы, сабли и шашки, кремневые винтовки. Насечка золотом по железу высоко ценилась. Особый мастер (бийху уста) резцом наносил рисунок по металлу, затем по линейному контуру узора проходился граненым острием, делая точечные заусенцы, сглаживал их слегка и вбивал в узор проволоку из золота или серебра. Но ведь нужно еще закрепить драгоценный металл, [163] оконтурить его, заполировать, украсить детали рисунка гравировкой, заворонить железный фон. И сейчас эта техника уже почти исчезла, трудоемкое мастерство можно видеть на музейных образцах. Это и орнамент и арабские надписи, украшающие холодное оружие. Они напоминают строки, написанные Расулом Гамзатовым:

Кинжал в руках глупца

Нетерпелив,

В руках у мудреца

Нетороплив.

Насечка золотом по кости и сейчас применяется довольно часто. Яркие, мерцающие вставки из кости и рога, инкрустированные золотом, украшают многие парадные (заказные) изделия современных художников-ювелиров.

Кубачинские изделия из серебра, предназначенные быть украшением для женщин, обладают неповторимой красотой. Недаром современные грузинки с большим [164] удовольствием носят кубачинские украшения, а ведь им не приходится жаловаться на отсутствие оригинальности в ювелирных изделиях своей страны.

Особенно хороши кубачинские браслеты, украшенные крупной зернью и огромными обоймицами с альмандинами и сердоликами. Совершенно удивительны браслеты из перевитых «прутьев» серебра с окончаниями, покрытыми зернью, и вставками черного гагата, а среди зерни размещены небольшие гнезда яркой бирюзы или красного коралла. Или вот еще крупные перстни-погремушки. Камни, вставленные в них, большей частью красного цвета, они должны были приносить счастье. Несколько перстней украшали руки невесты-кубачинки. Мастера-ювелиры старались их сделать очень красивыми.

Хороши работы кубачинцев, выполненные в эмали. В этой технике они начали работать с XIX века и в основном делали мелкие вещи. Особенно известны изделия братьев Топчиевых — Бахмута и Абдуллы. Бахмут в 50-х годах сделал декоративный круглый столик серебра, покрытый многолепестковым эмалевым цветком. Сиренево-голубая гамма эмалей переливается, напоминая игру опалов и аметистов.

Кубачинцы прекрасно владеют техникой чернения и гравировки. Их сочетание дает неожиданные эффекты: черневой орнамент выступает на светлом фоне серебра, то фоном орнаменту является чернь. К этому можно добавить густоту орнамента и различные его варианты: в виде пояска («лум»), отдельных орнаментальных головок (их называют «бикь»), композиционных сплетений. Среди них рисунок тутта — симметричная ветвь — восходит к наиболее древним элементам декора — древу жизни, он часто встречается в старых геральдических композициях и в виде «корневого столба» украшал дом горца. Узор «мархарай» (заросль) состоит из целой орнаментальной спирали; «москов» — московский узор представляет собой несимметричную ветку, «тамга» — медальон в виде листа, звезды, розетки и пр. Различные вариации этих элементов и создают все многообразие кубачинского орнаментального стиля. Первой современной вещью можно считать мемориальную доску с текстом декрета об образовании автономии Дагестана. Эта работа, выполненная Ника Магомедовым и Хаджи-Муратом Ганиевым, сейчас кажется наивной, лишенной той ритмики и согласованности частей, которые характерны для современных работ кубачинцев, но в ней выражена радость мастеров, получивших возможность видеть свою страну на пути к мирной жизни. [165]

Новейшие работы кубачинских мастеров получили всемирное признание. Расул Алиханов, Гаджи Кишев, Гасан Гусейн Канаев, Алихан Ахмедов, Манаба Магомедова, Аля Мюллаев, Гаджи-Бахмут Магомедов, Ибрагим Ильянов, Гаджи Магомед Богатыров, Абдулла Абдурахманов, Шавхале Мунгиев — много хороших мастеров-кубачинцев, всех, к сожалению, не перечислить. И каждый имеет свой профессиональный почерк, свои излюбленные мотивы. Просторно плывет черневой узор, выполненный Расулом Алихановым, а то на затемненном фоне иногда яркими фонариками выступают светлые тамги. Густая нить орнамента покрывает изделия Гаджи Кишева; в старых традициях, то углубляя пятна с узором, то выводя их на гладких широких плоскостях металла, работает Гаджи-Бахмут Магомедов. У Алихана Ахмедова нечто иное. Его «почерк» четок и изящен. Безупречен изгиб спирали, поэтичны искрящиеся звездочки — «пархикуаны», великолепны фантастические листочки «истамбул-бикь», выросшие [166] на спиральном стебельке (43). И надо не забывать, что в одиночку теперь кубачинцы не работают. В художественном комбинате трудятся более четырехсот человек. Здесь и монтировщики, собирающие из отдельных частей вещь (Шахбан Гадуниев, Муса Даудов, Мурат Инжиев, Гаджи-Магомед Абакаров и другие), мастера по черни, полировщики, такие, как Абдулкадир Киналалов и Патимат Караммаева. В местной школе учителя Магомед Умалатов, Гапур Хурдаев и Гаджиомар Изабакаров подготавливают кадры граверов и рисовальщиков. Среди их учеников имеются и девушки — Галимат Гусейнова, Аминат Акаева, Маиан Мунгаева, Рапа Гуджаева и другие.

Для массовых изделий (рюмки, стаканчики, подстаканники) мастера выработали лаконичные, но очень выразительные образцы декорировки. Однако по-настоящему звучит кубачинское мастерство в оригинальных вещах. Их можно видеть на выставках. Холодный металл оживает, он искрится, мерцает, играет переливами эмали, желтоватая кость придает ему необычную голубизну, а золото вспыхивает огоньками. Металл живет, радует глаз.

Кубачинский орнамент очень графичен, он может быть строг и сух, лиричен и доведен до напряжения натянутой струны. Вязь кубачинских узоров все чаще появляется на страницах книг, среди росписей фарфора. Об этом мечтали первые рисовальщики — кубачинцы Саид Магомедов и Абдул-Джалил Ибрагимов. Их мечта осуществилась.

 

В Аварии, среди скалистых нагромождений на берегу Аварского Койсу по камням Бетльского плато, разместились постройки Унцукуля — родины Махача Дахадаева. Дома утопают в зелени садов. Пряный запах абрикосов поднимается над аулом — сейчас самая пора их сушить.

Унцукуль — крупный центр художественной обработки дерева. Еще в XIX веке русские офицеры и солдаты мечтали заполучить корешковую трубочку, покрытую металлическим набойным узором. Красиво, а от этого и дымок слаще кажется. Уже в годы, когда перед Шамилем низко и услужливо склоняли головы не только одни наибы, но и целые селения, про унцукульцев ходили слухи, что они самые лучшие трубочные мастера на Кавказе и из-за этого не очень-то терпят мюридизм, который запрещает курение табака. И часто в среде унцукульцев чувство долга боролось с чувством необходимости как-то выжить.

Малоземелье, зависимость от шамхалов Тарковских, которые владели пастбищами, заставляли унцукульцев [167] искать приработки на стороне. Вот и появились незадолго до революции на всех курортах Кавказа продавцы тростей, стеков, ножей для резки бумаги с металлическими надписями «Кавказ». Возили они свой товар и за пределы Кавказа и за границу.

Е. М. Шиллинг считает, что истоки искусства инкрустирования дерева металлом восходят к совершенно необычной инкрустации. Ему показали мечеть, построенную в 1863 году, рядом с входной дверью которой находился белый камень с вбитыми в него круглыми кусочками дерева, «диаметром от одного до двух сантиметров, украшенных в свою очередь тонкой звездообразной металлической насечкой» (44). И вот ученый предположил, что вначале делалась насечка металлом на металле, затем металлом по дереву для архитектурных целей, и затем возникает самостоятельная деревянная вещь с металлической насечкой. Этот «ряд» ничего не дает, здесь нет эволюции. Уже в камень мечети были вбиты куски дерева, имевшие насечку, значит, инкрустация по дереву возникла намного раньше. Тупик, из которого пока выход не найден. Молодой ученый Р. Ш. Микаилова предполагает, что унцукульское производство могло возникнуть под влиянием украинских (гуцульских) умельцев, которые во время Кавказской войны могли попасть в плен и жить в Унцукуле.

Современное унцукульское производство не очень простое. Трость можно сделать только из кизила — древесина у него прочная, красивая, плотной структуры, упругая. Боярышник нужен для мелких поделок и ручек для тростей. Боярышник в распиле обладает красивым розоватым тоном, у него древесина хороша для резьбы мелких деталей. Дерево привозят из северного Дагестана, где растут заросли кизила и боярышника. Древесину выпрямляют, подсушивают, пускают на токарный станок. Перед нами заготовки курительных трубок, мундштуков, портсигаров, тростей и других вещей. Наступает очередь насечки. Для этой цели употребляется мельхиор. После подготовки металла (его режут на тонкие ленты, обрубают небольшие отрезки проволочек) в дереве делают резцом уколы и надрезы, в них вставляют проволочку и ленту, затем их обрезают по самому краю и ударом молотка окончательно вгоняют в дерево. Ленточные полосы металла дают штрихи, проволочки — точечный узор, употребляются также металлические вставки разных форм и фигурные кусочки окрашенной кости. Орнамент носит геометрический характер, хотя отдельные элементы его, судя по названиям (глаз, лист, бровь), ведут начало из реального мира. [168]

Среди мастеров-унцукульцев большой известностью пользуются Идрис Абдуллаев, Магомедали Газимагомедов, Абдулджалил Магомедов, Магомедали Гасанов, Магомед Загид Мирзоев, Магомедали Гамзатов, Мирза Магомедов и другие. Эти мастера стараются найти и новые орнаментальные мотивы и расширить ассортимент изделий. Собственно, новые, не традиционные вещи в Унцухуле стали изготавливать с 1921 года, когда в подарок В. И. Ленину три мастера — Нурмагомед Ханбудаев, Магомед Абдулгаджиев и Магомед Абдулмаджиев — сделали письменный прибор. Он состоит из двух чернильниц на подставке, двух подсвечников, пресс-папье, стакана, ручки, ковшика для мелочей и записной книжки. Орнамент подобран с большим вкусом — струится спиральная волна по корочкам книжки. Яркими розами украшен ковш, переливами металла сверкает постамент чернильниц. Этот подарок был сделан от лица всего Дагестана.

Поиски нового привели к появлению оригинальных по форме и очень красочных по орнаментации ступки, ковша, даже телефонного аппарата (Идрис Абдуллаев), винного сервиза в виде бочонка и стопочек, деревянных плакеток с изображением фантастических птиц и животных (М. Газимагомедов).

В музее, который заботливо собран работниками художественной фабрики, много интересных вещей — рожки для одевания обуви, вазы, стаканы, ножи для резки бумаг, броши, браслеты, портсигары, рамы и бусы. И все это покрыто узором то в виде зигзагов, плетенки, цветов ромашки или сияющего солнца. Здесь собрана большая коллекция тростей, некоторые из них перевиты «змеями», другие украшены ручками в виде лисьих мордочек, а то по стволу ползут черепахи. Свои изделия унцукульцы показывали на выставке во Франции, США, Бельгии. На фабрике работают более ста человек, среди них пятьдесят семь женщин. Мне назвали имена первоклассных мастеров — это Сайгибат Магомедова, Калимат Гамзатова, Меседо Небетмагомедова.

 

Нет дома в горах, чтобы в нем не использовали керамическую посуду. Потребность в керамике привела к тому, что в Дагестане исстари возникли свои керамические центры в разных аулах: лакском Балкар, даргинском Сулев-Кент, лезгинских Кара, Испик, Джули, кумыкском Эрпели и в аварском Чиркей. Более всего известна балхарская керамика. [169]

Внешне Балхар обычное горное село; запутанные улицы, арочные переходы, по стенам заборов налеплен кизяк для просушки. Работами по выделке керамики занимаются здесь женщины, а мужчины исстари заготавливают хворост для обжига и торгуют готовой посудой. Прикосновение к гончарной глине до революции считалось для мужчины большим позором. В этом отношении Балхар отличается от Сулев-Кента, где за гончарный круг садились только мужчины. Однако, по легендам, впервые за глину в Балхаре взялся пастух Калкучи, а затем лепке научил свою жену. Легенда поздняя, периода исламизма, она вселяет неверие в творческие способности женщины. Исторически сложилось так, что керамическое производство у всех народов мира — обычное занятие женщин, даже отпечатки пальцев на древних черепках принадлежат женщинам. Женщины Балхара редко выезжали из своего аула. Здесь же выдавали их замуж, вот и сохранились в Балхаре древние декоративные традиции в украшении [170] посуды — ее роспись напоминает трипольскую и кавказскую расписную керамику эпохи бронзы. Женщины-балхарки формуют свое изделие на гончарном круге — жюлла (круглая доска, вращающаяся на стержне). Поверхность круга посыпается золой, затем на него накладывается лепешка глины — днище сосуда, — и в момент вращения наращиваются боковые стенки. После просушки сосуд расписывали. В старину обжиг производился в купольных печах — чара. На печи укрепляли конские черепа, которые должны были охранять посуду от порчи. Имелись приметы; если дым из печи устремится вверх, аллаху угодно дать хорошую посуду; если дым стелется по земле — пропал весь труд. Балхарская посуда, водолеи, маслобойни, тарелки, чашки для мытья ног в виде глубокой миски с выступающей дугой — подставкой для ноги, находит близкие формы в средневековой керамике. В ней нет лишних деталей, если это не шуточный сосуд для напитков не сумеешь правильно приложиться к нему — обольешься. [171]

Красками для росписи служит белая и красная глины. Основные линии рисунка балхарки наносят красной краской, ею же членят поверхность на ритмические части. Белой глиной выполняется задуманный узор. Мелкая посуда расписывается только белой краской в виде косой решетки, волнистых линий. Крупные сосуды покрываются сложным узором — чучаби, что означает «орнамент, рисунок». Отдельные части чучаби повторяются, но это не точное их воспроизведение, а живое, умелое варьирование. Оно не меняет ритма росписи, сохраняет впечатление ее симметричности. Основной мотив чучаби заключен как бы в раму из полос и змеек. Возле ручек чучаби завершается сочными спиралями и «запятыми», нижняя часть горшка украшается линейными поясками. Они подчеркивают выпуклость сосуда. Отдельные элементы декора носят названия «куропатка», «шея», «кукла», «зубы», «глаза» и др. Как дополнение к росписи служат налепные детали в виде кружочков, конусов, спиралей — детали, [172] встречаемые на дагестанской керамике еще в эпоху бронзы. В древности, несомненно, роспись имела смысловое значение. Академик Б. А. Рыбаков, расшифровывая несколько похожие узоры трипольских сосудов, нашел среди них знаки, которые могли служить благопожеланиями хорошего урожая.

В 1936 году в Балхаре начала работать специальная артель, и вскоре среди женщин появились большие мастера росписи. Первой из них была Патимат Амирханова. Ее работы (они известны и в акварельных зарисовках) полны движения, орнамент состоит или из сочетания углов и ромбов, или спиральных завитков. Несколько позже стали известны имена Хадижат Мамаевой, Асиат Сулеймановой и других.

Отголоски каких-то древних представлений сохраняют чучаби А. Сулеймановой — возле древа в геральдическом спокойствии стоят человекообразные фигуры. Случайно ли это? [173]

За последние годы стали известны новые мастерицы — П. Бизалкурбанова, А. Ханова, П. Османова, Х. Шамадаева, А. Мусаева, Х. Салиева, Х. Хизриева, З. Омалаева, Х. Абакарова и другие. Трудно перечислять имена, но ведь у каждой из женщин свое умение видеть сосуд и найти для него нужный узор. Плавность линий, свобода композиции, бесконечное многообразие орнаментальных сочетаний, смелость и легкость в исполнении — характерные черты для творчества любой мастерицы.

Еще легендарный пастух Калкучи умел лепить смешные фигурки людей и разного зверья. И до него лепили их. Такие фигурки известны с эпохи бронзы. В Балхаре в последние годы стали делать подобные «игрушки» на продажу. Особенно хорошо чувствует меру оригинальности в них мастерица Зубайдат Умалаева. И странное дело, человечки ее лепки стоят на круглом основании вместо ног, у них такие же головы, как у статуэтки II тысячелетия до н. э., найденной в кургане «Катарагач-Тапа» [174] под Дербентом. Ожили в игрушках образцы добрых и злых зверей, птиц, драконов — аждаха. Они часто фигурируют в горских сказках. И к горцам образ дракона пришел не из книжек, как иногда пишут «исследователи», а долгие века жил среди них в сказках, легендах, пословицах, как и сейчас живет, иначе не появились бы «игрушки» — чудища о трех головах и с лебединой шеей. Очень хорошо, что снова в глине ожил чудесный мир волшебных сказок с их фантазией, мечтами и надеждами, в котором «мы словно слышим неторопливый рассказ. В нем сочетание детской непосредственности и почти эпической повествовательности, лиризма и тонкого юмора» (45).

С давних пор в Дагестане мастер-умелец был в почете, он гордо высекал свое имя на постройках. Но и безвестные мастера стремились в своих изделиях к прочности и красоте. Прекрасны ковры, у них немеркнущие краски, чудесны испикские поливные блюда, покрытые рельефным узором в виде солнц, животных, людей. Даже русские монеты XVII–XVIII веков с двуглавым орлом и скипетром в когтях служили для них образцом узорочья. Сейчас это не имеет значения. Зеленые, желтые и коричневые блюда, большие и малые, круглые и многозубчатые очень красивы, Неповторима резьба надгробий. Лишь изредка мастера-каменьщики позволяли себе выбить на памятнике фигуру коня или легендарного Бурака да еще по случаю высекали голову животного, чтобы украсить дом.

После революции появилась возможность творить, работать над объемной скульптурой. В Дагестане стали известны имена скульпторов-самоучек Омара Мусалалиева из Чоха, Магомеда Муртузалиева из Согратля, Халила Мусаева из Мегеба и других. Они хорошо чувствуют форму, но им не всегда хватает знаний. Так появляются наивные «египетские композиции»: главное лицо в скульптуре сделано преувеличенно крупным, а другие — уменьшены. Вот и получаются композиции из крупного (главного) бюста, а по бокам его двух маленьких, и все три имеют общий пьедестал, или из фигуры, стоящей в рост, и с двумя бюстами по бокам. Подобные скульптуры украшают Чох, Согратль, Гуниб и другие аулы. Они являются отражением тяги к изобразительному искусству.

Многие художники побывали в Дагестане в XIX веке. Целая плеяда баталистов приобрела здесь известность. Дагестан писали И. К. Айвазовский, Н. А. Ярошенко, К. Н. Филиппов и другие. Изучал дагестанскую природу и быт жителей Евгений Евгеньевич Лансере (1875–1946). Здесь, на Кавказе, он познал законы солнечных рефлексов, напоив свои дагестанские работы его южным сиянием, приглушающим краски и играющим отсветами в тенях. Лучшие этнографические зарисовки, иллюстрации к «Хаджи-Мурату» Л. Н. Толстого, картина «Красные партизаны» сделаны Е. Е. Лансере в «Стране гор». Его влияние на изобразительное искусство Дагестана очень велико.

Ученик Лансере Муэддин-Араби Абдул-Меджидович Джемал (1900–1960) был первым художником-дагестанцем. В молодые годы, немного подражая своему учителю, он с увлечением изучал Дагестан — его быт, типаж. Знание фольклора, жизни горцев позволило ему создать целую серию эпически сильных вещей («В сакле богатея», «Поле», «Праздник в Кубачах», «Чабаны» и др.). Иногда становится жалко, что позже он бросил свое увлечение темами повседневной жизни горца и занялся портретом, хотя им созданы хорошие полотна, посвященные Сулейману Стальскому, Гамзату Цадасе и Абуталибу Гафурову. [176] Он всегда был немного этнографом, любил орнамент и даже в портретах умело сохранял «колорит», который присущ Дагестану и дагестанцам. Или это поворот головы, своеобразная посадка портретируемого, или узор, который усиливает красоту человеческого лица.

Сверстником Джемала является известный скульптор Хазбулат Нухбекович Аскар-Сарыджа (род. 1900). Психологизм образов, умелая компоновка, чувство материала делают творчество Х. Аскар-Сарыджа интересным. Те скульптуры, о которых уже говорилось (памятники Махачу Дахадаеву, Гамзату Цадасе, Сулейману Стальскому), — его творения. К этим портретным работам можно добавить бюсты дагестанских поэтов Етима Эмина, Ирчи Казака, портрет Уллубия Буйнакского. В Алма-Ате возвышается созданный им монумент Амангельды Иманову.

Все свои силы отдал искусству Дагестана и Дмитрий Акиндинович Капаницын (1895–1961) ученик А. А. Рылова. Уроженец Дербента, моряк и охотник, балагур и в то же время очень застенчивый человек, Д. А. Капаницын был интересным художником-пейзажистом, графиком. Охристо-желтые, фиолетовые и сиреневые тона, несколько импрессионистическая манера письма характерны для его работ. Он любил ходить на этюды. Тарки, Кяхулай — места бесконечных прогулок с учениками, пешком, по солнышку. Студия, которой он руководил, всегда была переполнена, и многие современные дагестанские художники обязаны ему своими знаниями. Д. А. Капаницын умел видеть за любым малым делом широкие горизонты будущего.

Друзьями были Джемал, Аскар-Сарыджа и Капаницын. Их трудом создавалось большое искусство нового Дагестана. И чувство такта в отборе талантливой молодежи, ее воспитании никогда не покидало этих обаятельных людей. В меру своих сил им помогал художник Николай Андреевич Лаков — человек большой культуры и знаток Дагестана. В этот период (1930–1940) становятся известными имена Магомеда Каир-Магомы Юнусилау — художника-юмориста и сатирика, Юсуфа Ахмед Гаджиевича Моллаева(1899–1964). Несколько тяжеловесная живопись Моллаева с обводками по контуру удивляет лаконизмом. Вот его полотно «Примирение кровников». Перед нами тяжелая сцена: люди, потерявшие человеческие чувства, сейчас снова должны познать радость добра и прощения. И темные краски хорошо передают остроту момента.

Изобразительное искусство Дагестана знает много имен. Интересно работал живописец Дмитрии Иванович Карпов [177] (ум. 1943). Ученик К. А. Савицкого, он мастерски писал пейзаж, сделал серию зарисовок и этюдов в годы войны. К сожалению, имя его почти забыто.

Дагестан, его современный облики его люди и его природа нашли отражение в творчестве большого числа советских художников: В. Е. Цигаля, Т. В. Хвостенко, Г. Б. Крымшамхалова и других. А тогда, в 50–60-е годы, не очень многие тесно связали свою личную судьбу с жизнью «Страны гор». Художники старшего поколения — живописцы А. И. Марковская и В. Ф. Черепанов, мастер Театральной декорации И. К. Афонина — помнят выставки в Махачкале 1950, 1952 и 1955 годов, на которых выставлялось всего пять-шесть авторов (46). И эти выставки были большими событиями. Тогда по пятницам собиралось рисовать во главе с М. А. Джемалом не больше десяти человек. Здесь были и ученики Д. А. Капаницына — известный график Салават Салаватов, акварелист Абид Азизов. [178]

Сейчас в Дагестане с каждым годом становятся известны все новые и новые имена художников. Этому способствовало и открытие Художественного училища, которое названо именем Джемала. Трудно перечислить всех мастеров, это и не надо — изданы каталоги выставок, их имена упоминаются в литературе. И все же мне хочется назвать имена тех, чьи работы вызывают интерес, заставляют спорить и думать. Это живописцы Хайрулла Курбанов (особенно интересен его портрет поэта Махмуда из Кахаб-Росо), Зулкарнай Рабаданов (портрет писательницы Фазу Алиевой среди цветов), Галина Пшеницина (картина «Суровые годы»). Хорошо и интересно работают в области графики К. А. Мурзабеков, братья Гасан и Гусейн Сунгуровы. Малословны, но глубоко эмоциональны графические листы Анатолия Нестеровача Шарыпова. Очень серьезно работает скульптор Гейбат Гейбатов, сказочный мир чеканки и небольшой крашеной скульптуры является делом умелых рук Анатолия Михайловича Ягудаева.

Приятно сознавать, что годы, когда создавалось в Дагестане искусство живописи и скульптуры, уже позади. Дагестан сегодня — страна не только скалистых гор и интересного народа, мастеров-умельцев, но и профессиональных больших художников. [179]

Примечания

(1) Крепость построена в 1588 г. в дельте Терека. К концу XVIII в. покинута.

(2) В альбоме «Декоративное искусство Дагестана» (составитель и автор Д. Чирков), М., 1971, на рис. 1 (стр. 19) вместо сосуда эпохи бронзы опубликован средневековый сосуд IX–XIII вв. н. э.

(3) В Дагестане известно еще одно городище, Таргу (Даргу) у реки Гамри-озень (средневековое княжество Хамзин).

(4) С. Ш. Гаджиева, Кумыки, М,, 1961, стр. 204, 205.

(5) М. И. Артамонов, История хазар, Л., 1962. стр. 273, 274.

(6) Д. Г. Маггид, Евреи на Кавказе, Пг, 1918.

(7) «Хождение за три моря Афанасия Никитина», изд. 2, М.–Л. 1958, стр. 12.

(8) Л. И. Лавров, Тарки до XVIII века. — «Ученые записки Института истории, языка и литературы», т. IV, Махачкала, 1958, стр. 18, 19,

(9) Adam Olearius, Voyages trés-curieux et tres-renommez, fait en Moscovie. Tartarie et Perre, t. II. Amsterdam, MDCCXXVI1, стр. 1055.

(10) «История, география и этнография Дагестана XVIII–XIX вв. (архивные материалы), М., 1958, стр. 200.

(11) И. Н. Березин, Путешествие по Дагестану и Закавказью, Казань, 1850, стр. 60–65, 75–78.

(12) П. Иоселиани, Путевые записки по Дагестану в 1861 г. Тифлис, 1862, стр. 51.

(13) П. Зубов, Картины Кавказского края, ч. I, Спб., 1834, стр. 169; С. Васильевич, Титулованные роды Российской империи, т. I, Спб., 1910, стр. 25.

(14) Мусульманское летосчисление (хиджра) ведется с 16 июля 622 г. когда, по преданию, Мухаммед вошел в город Медину с проповедью ислама.

(15) И. Н. Березин, Указ. соч., стр. 65.

(16) Д. В. Ракович. А. Г. Лавров, Тенгинский полк на Кавказе (1819–1846 гг.), Тифлис. 1900, стр. 69.

(17) Неверовский, Краткий исторический взгляд на северный и средний Дагестан в топографическом [180] и статистическом отношениях, Спб., 1848, стр. 4 и сл.; Магомед Тагир из Караха, Три имама. — «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа», вып. 45, Махачкала, 1926, стр. 54, 67.

(18) Л. И. Лавров, Эпиграфические памятники Северного Кавказа, ч. II, М., 1968, стр. 98.

(19) «Укрепление Хунзах». — Газ. «Кавказ», 1883, 20 августа, № 187.

(20) Е. И. Козубский, История города Темир-Хан-Шуры. —  «Сборник материалов для описаний местностей и племен Кавказа», вып. 19, Тифлис, 1894, стр. 9, 11–14; Е. И. Козубский, Очерки истории города Темир-Хан-Шуры, — «Дагестанский сборник», вып. II, Темир-Хан-Шура, 1904, стр. 135–176.

(21) А. П. Николаи, Из воспоминаний о моей службе — «Русский архив», т. II, Спб., 1891, стр. 135.

(22) Н. Самурский (Эфендиев). Дагестан, М.–Л., 1925, стр. 61,76.

(23) А. Ф. Назаревич, В мире горской народной сказки (дагестанские тетради), Махачкала, 1962, стр. 16.

(24) К. В. Тревер, Очерки по истории и культуре Кавказской Албании, М.–Л., 1959. стр. 307–309.

(25) Ширван занимал северо-восточную часть Азербайджана.

(26) Феофан Прокопович, Речь к его величеству государю императору Петру Великому, говоренная... при торжественном входе с победою от Дербента, декабря 18 дня 1722 года... — «Слова и речи» ч. II, Спб., 1761, стр. 100.

(27) Г. С. Гмелин, Путешествие по России для исследования всех трех царств в природе, ч. III, половина I, Спб, 1785, стр. 11–13, 23.

(28) В. И. Бакунина, Персидский поход в 1796 году, — «Русская старина», Спб., 1887, февраль, стр. 358.

(29) Неверовский, Краткий взгляд на северный и средний Дагестан..., стр. 26, 27.

(30) Камиль Султанов, Певцы разных народов, Махачкала. 1971, стр. 50.

(31) С. Ш. Гаджиева, М.-З. О. Османов, А. Г. Пашаева, Материальная культура даргинцев, Махачкала, 1967, стр. 76, 77.

(32) А. Л. Зиссерман, Двадцать пять лет на Кавказе, ч. II. Спб., 1879, стр. 24. [181]

(33) «Памятники обычного права Дагестана XVII–XIX вв.». Составитель Х.-М. Хашаев, М., 1965, стр. 64.

(34) «Материальная культура аварцев», Махачкала, 1967, стр. 206.

(35) Г. Я. Мовчан, Предварительные заметки о типологии жилища народов нагорного Дагестана, — «Краткие сообщения Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая», вып. IV, М.–Л., 1948, стр. 42–43.

(36) З. А. Никольская, Из истории аварского жилища — «Советская этнография», № 2, 1947.

(37) Г. Н. Любимова, С. О. Хан-Магомедов, Народная архитектура Южного Дагестана (табасаранская архитектура), М., 1956, стр. 8, 15, 16.

(38) Б. А. Калоев, Агулы. — «Кавказский этнографический сборник», вып. III, М.–Л., 1962, стр. 91.

(39) Н. А. Лаков, О дагестанском народном костюме — «Искусство Дагестана», Махачкала, 1965, стр. 93.

(40) «Выставка работ сельских самодеятельных художников Дагестана. 1949 год», Махачкала, 1949, стр. 15.

(41) Э. В. Кильчевская, Аварское ювелирное искусство. — «Искусство Дагестана», Махачкала, 1965, стр. 108.

(42) Там же, стр. 105.

(43) Дм. Трунов, Дагестанские умельцы, М., 1959, стр. 28.

(44) Е. М. Шиллинг, Унцукуль, — Сб. «Дагестан», М., 1936, стр. 264.

(45) И. Ш. Арбуханова, Сказочное царство Зубайдат Умалаевой, — «Советский Дагестан», 1970, № 3, стр. 73.

(46) Каталог выставки работ художников Дагестана 1950 г., Махачкала, 1950; Каталог выставки работ художников Дагестана 1951–1952 гг., Махачкала, 1952; Выставка произведений художников ДАССР, Махачкала, 1955.

 

Приношу благодарность Николаю-Федору Георгиевичу Полихрониди, сопровождавшему меня многие годы в поездках по Дагестану.

Библиография

Основная литература, посвященная Дагестану, указана в библиографических справочниках

1. Измайлова Б., Канарш В., Искусство Дагестана, Махачкала, 1961.

2. Сказин Е. В., Дагестан в советской исторической литературе, Махачкала, 1963.

3. Сказин Е. В., Литература о Дагестане на западноевропейских языках, Махачкала, 1964.

 

Ниже указана литература по частным вопросам и новые издания, не упоминавшиеся в примечаниях:

1. Артамонов М. И., Древний Дербент. — Сб. «Советская археология», вып. VIII, М.–Л., 1946.

2. Атаев Д., Гаджиев К., Путеводитель по Дагестану, Махачкала, изд. I, 1965; изд. II, 1969.

3. Атаев Д. М., Нагорный Дагестан в раннем средневековье, Махачкала, 1963.

4. Булатова А. Г., Лакцы, Махачкала, 1971.

5. Гаджиев А. Г., Происхождение народов Дагестана, Махачкала, 1965.

6. Гаджиев Б. И., Ворота в горы Дагестана, Махачкала, 1966.

7. Габиев Д.-М. С., Эволюция лакского жилища (XVIII–XX вв.), — «Кавказский этнографический сборник», т. IV, М., 1969.

8 Гаджиев М. Г., Из истории культуры Дагестана в эпоху бронзы (могильник Гинчи), Махачкала, 1969.

9. Гольдштейн А. Ф., Архитектурные памятники Кайтага, Махачкала, 1969.

10. Дебиров П. М., Резьба по камню в Дагестане, М., 1966.

11. Дебиров П. М., Архитектурная резьба Дагестана, М., 1966.

12. «История Дагестана», тт. I–III, М., 1968.

13. Исаков М. И., Археологические памятники Дагестана, Махачкала, 1966,

14. Ихилов М. М., Народности лезгинской группы, Махачкала, 1967.

15. Кажлаев Д. Г., Три этажа памяти, Махачкала, 1970,

16. Кильчевская Э. В., Декоративное искусство аула Кубачи, Махачкала, 1962.

17. Кильчевская Э. В., От изобразительности к орнаменту, М., 1968.

18. Козубский Е. И., История города Дербента, Темир-Хан-Шура, 1906.

19. Котович В. М., Каменный век Дагестана, Махачкала, 1964.

20. Котович В. М., Верхнегунибское поселение — памятник эпохи бронзового горного Дагестана, Махачкала, 1965.

21. Магомедов Р. М., История Дагестана, Махачкала, изд. I, 1961; изд. II, 1968.

22. Магомедов Р. М., Дагестан. Исторические этюды, Махачкала, 1971.

23. Марковин В. И., Дагестан и горная Чечня в древности, М., 1969.

24. Марковин В. И., Дагестанские резные стелы. — «Сообщения Госмузея искусства народов Востока», вып. 5, М., 1972.

25. «Материальная культура аварцев», Махачкала, 1967.

26. Мунчаев Р. М., Древнейшая культура Северо-Восточного Кавказа, М., 1962.

27. Rzemiosto artystyczne Dagestany (Katalog wystawy), Warszawa, 1970.

28. Сергеева Г. А., Арчинцы, М., 1967.

29. Тревер К. В., Очерки по истории и культуре Кавказской Албании, М.–Л., 1959.

30. Федоров Я. А., К вопросу об этногенезе кумыков — «Научные доклады высшей школы (исторические науки)», М., 1959, № 1.

31. Хан-Магомедов С. О., Дербент, М., 1958.

32. Хан-Магомедов С. О., Лезгинское народное зодчество, М., 1969.

33. Шиллинг Е. М., Балхар, Пятигорск, 1936,

34. Шиллинг Е. М., Кубачинцы и их культура, М.–Л., 1949.

35. «Языки народов СССР», т. 4 (иберийско-кавказские языки), М., 1967.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
В. И. Марковин. «Дорогами и тропами Дагестана»
Москва, «Искусство», 1974

© Текст — Марковин В. И.
© Scan — Kvantun
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 09.2009. kavkazdoc.me
© «Искусство», 1974