ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Н. Окольничий. «Перечень последних военных событий в Дагестане (1843 год)»

Военный сборник № 1–5, 1859

Н. Окольничий

Перечень последних военных событий в Дагестане (1843 год)

Оглавление

Введение.

Статья первая.

Статья вторая. Мюридизм.

Статья третья. Сентябрь 1843 года.

Статья четвертая. Руджа и Гоцатль.

Статья пятая. Гергебиль, Низовое и Зыряны.

Введение

Грузинское племя, обитающее по южному склону Кавказского хребта, в долинах Риона, средней Куры, Арагвы, Иоры и Алазани, занимает большую часть земель, которыми по справедливости гордится Закавказье. Но это завидное положение почти ни к чему не послужило для Грузии и свои богатые земли она не успела ни обработать, ни даже достаточно заселить.

А между тем, земли эти так плодоносны, что всякое брошенное зерно сторицею вознаграждает земледельца; сады грузинские и теперь славятся качеством и нежностью своих фруктов; горы вмещают превосходные пастбища, изобилующие сочными и душистыми травами; наконец, географическое положение Грузии могло обратить ее в обширный рынок для народов средней Азии.

Но тем не менее, Грузия, как мы сказали, не воспользовалась выгодами, которыми так щедро одарила ее природа, и если мы захотим отыскивать причины, служившие помехою ее преуспеянию, то ничего более не остается, как обратиться к самой, по-видимому, наивыгоднейшей ее стороне, которая, [108] подобно чудовищу арабской сказки, имея всю возможность ее обогатить, чуть-чуть было не погубило.

И действительно, Грузия, находясь в узком пространстве между Каспийским и Черным морями, замыкала собою единственный путь из Азии в Европу (Есть еще другой путь по западному берегу Каспийского моря, запираемый Дербентом; но он пролегает по местам не столь привольным, как Грузия, и притом населен бедными и воинственными племенами.).

Многочисленные орды Средней Азии, следуя этим путем, почти беспрепятственно рассыпались по Грузии, истребляли плодоносные ее пажити и наполняли страну развалинами.

Но как ни гибельны были эти нашествия, самая кратковременность их еще могла спасти Грузию: завоеватели разоряли страну как будто мимоходом и спешили перешагнуть Кавказский хребет, заманиваемые привольем севера.

Но едва успел кончиться этот наплыв на Грузию как она увидела себя окруженною двумя сильными и враждебными ей нациями. Вражда их тем более казалась опасною, что нации эти сделались постоянными ее соседями.

Беспрестанные нашествия Персиян и Турок на Грузию стали до такой степени невыносимы, что понудили жителей ее покинуть равнины и искать убежища в твердынях кавказских предгорий. Здесь она выстроила себе крепкие замки и геройски отбивалась в течение трех последних веков. Но и это средство оказалось недействительным; многочисленные враги продолжали теснить ее с неслыханным упорством, и тогда Грузии, чтобы спасти свою человеческую и христианскую независимость, ничего не оставалось, как искать защиты и покровительства у соседней и единоверной ей России.

Мы не будем исчислять происшедших по этому поводу сношений, оказавшихся, по разным причинам, совершенно бесплодными в царствования Иоанна III, Феодора, Бориса Годунова, Михаила Феодоровича и Алексея Михайловича. Скажем только, что Грузия успела достичь своей цели и была принята под покровительство России при императрице Екатерине II, и наконец навсегда присоединена к Империи манифестом императора Павла I, 18-го января 1801 года.

Таким образом, Россия, приняв на себя двоякую обязанность: защитить и возродить Грузию, сама очутилась лицом к [109] лицу с давнишними ее врагами — Персиею и Турциею. Но победив их в нескольких славных кампаниях, она разом прекратила всякое с их стороны посягательство на этот край, а уступки, сделанные нам Турциею и в особенности Персиею, значительно удалили эти государства от пределов Грузии.

Но достигнув столь быстро и успешно благодетельных последствий для этого края, Россия, вдруг и совершенно неожиданно, встречает, среди новых своих владений, врага энергического, упрямого и который тем более был опасен, что, в случае нужды, легко мог уклониться от ее ударов.

Еще с давних времен теснины Кавказского хребта насильственно заселились разными племенами, происхождение которых теперь было бы почти бесполезно отыскивать. Эти племена, заимствовав от своих преследователей религию, укрылись в местах недоступных и таким образом отрешившись от образованного мира, находили единственное счастье в дикой свободе. Но как обиталища их, по своей суровости, представляли самые скудные средства к существованию, то они разбоями и хищничествами спешили дополнить недостающее. Сами обстоятельства, по-видимому, им благоприятствовали: у подножия обитаемых ими гор лежала плодоносная Грузия; туда они обратили свои набеги, нередко вызываемые и поощряемые Персиею и Турциею, которые, основываясь на единстве веры, не стыдились сноситься с этими дикарями.

Когда Россия вступилась в дела Грузии и когда, вследствии этого, Персия и Турция присмирели, кавказские горцы, по давней привычке, продолжали буйствовать и нередко удалые их набеги оканчивались уводом стад и жителей в горы.

Итак, святая обязанность России в отношении к Грузии была бы только вполовину окончена, если б она не озаботилась спасти и прикрыть ее и от этого врага; с другой стороны, политические виды России требовали полного спокойствия вновь приобретенных азиатских областей, без чего не было бы возможности дать им необходимое преобразование, в котором они так долго нуждались.

Таким образом незаметно возгоралась упорная и продолжительная война, которая, беспрерывно требуя новых средств, и усилий, в настоящее время достигла колоссальных размеров, и если бы пришлось теперь исчислить всю нашу потерю [110] на Кавказ, то цифры эти испугали бы самое смелое воображение.

______

Уже более полувека Россия находится в борьбе с кавказскими горцами. От этого теперь каждое укрепление на Кавказе имеет свою историю, каждый батальон — свою кровавую легенду, в которой приходилось ему играть более или менее важную роль; от этого же, систематическое изложение действий наших войск на Кавказе, по мере ухода времени, становится трудом необъятным, для исполнения которого недостаточно человеческой жизни.

Но тем не менее, военная история Кавказа необходима более, нежели какая-нибудь другая. Множество идей и действий, оправданных или осужденных опытом, скрываются в повсюду разбросанных делах и гниют в архивах. Эти идеи впоследствии являются как новые и подвергаются новым испытаниям, которые стоят новых издержек и новой крови. Очевидно, что восстановление их в строгом порядке, с подробным изложением последствий применения к делу, могло бы значительно облегчить наши будущие действия на Кавказе.

Весь Кавказ состоит из отдельных друг от друга театров военных действий. Каждый из них имеет свою особую цель и свой порядок действий, нередко совершенно разнящийся от соседнего. Часто самые действия на прилегающих друг к другу театрах не могут быть производимы одновременно, как, например, в Чечне и Дагестане, соседних между собою. В Чечне, где преобладают леса, действия начинаются преимущественно зимою, когда спадает с деревьев лист и леса уже перестают служить горцам прикрытием; в безлесном и скалистом Дагестане, напротив, действия начинаются с середины лета, когда с гор окончательно сходит снег и когда повсюду являющийся в изобилии подножный корм делает возможным пребывание войск на горах. Таким образом, в то время, когда действия в Чечне умолкают и все средства обращаются на прикрытие занятой страны, выходит на сцену Дагестан, и наоборот. Зимою, Дагестан, окруженный и пересеченный высокими хребтами, рано покрывающимися снегом, самой природой обеспечивается от нападений неприятеля, и тогда в Чечню собираются отряды, [111] начинаются рубки просек и неизбежные с ними схватки с отважным и предприимчивым неприятелем.

Следовательно если возможна история Кавказа, то она возможна не иначе, как по частям. Как каждый театр военных действий имеет свои особенности, то, без сомнения, каждый из них должен иметь и свою историю. Только в таком виде она будет удобоисполнима, потому что знание частностей и мелочей нигде не играет такой важной роли, как в кавказской войне.

Основываясь на этом, мы принимаем на себя смелость сделать первый опыт в этом роде, изложив перечень последних военных событий в Дагестане.

Мы говорим последних, потому что события в Дагестане только с известного времени принимают поучительный характер для будущих действий; все же предшествовавшее носит на себе печать произвола или случайности.

Эти произвол или случайность происходили не от недостатка талантов или средств, но единственно от того, что Дагестан только с недавнего времени быстро выдвинулся на политическое поприще и одним разом занял первое место, которое и до настоящего времени удерживает преимущественно перед прочими частями Кавказа.

Отыскивая предел, который бы резко разграничивал обе сказанные эпохи Дагестана, мы останавливаемся на 1843 году. В этот достопамятный год разыгрались события, выдвинувшие Дагестан на первое место; с этого же времени была принята новая система действий, хотя не столь быстрая, но зато более верная. С этого года, Дагестан начинает обращать на себя полное внимание правительства; войска и средства для покорения этого края умножаются; положение его более оценивается, и малоизвестный Дагестан обращается в классический театр войны. Все предшествовавшее тому, со стороны горцев — служило подготовлением к сентябрьской катастрофе 1843 года, со стороны нашей, как мы уже сказали, — было не более, как случайность.

Чтобы подтвердить наши слова, сделаем краткий очерк политического положения Дагестана и постепенного водворения в нем нашего владычества. Очерк этот лучше всего покажет, как мало значил Дагестан и какие ничтожные препятствия представлял он для действия нашего правительства на [112] Кавказе, пока особенные, никем не предвиденные обстоятельства не вызвали его из долгого усыпления.

Под именем Дагестана подразумевается часть края, лежащая в пространстве между Каспийским морем и хребтами Главным Кавказским и Андийским, так, что общая фигура Дагестана имеет вид прямоугольного треугольника, в котором Кавказский хребет образует гипотенузу, а море и Андийский хребет — катеты.

Самое слово Дагестан — «страна гор», уже достаточно показывает характер его местности и, по-истине, мы не знаем ни одной страны в свете, которая могла бы соперничать с Дагестаном по своей неприступности, по своему дикому, ужасающему беспорядку. В Европе один только кантон Граубин-ден (верховье Рейна), до некоторой степени, напоминает собою Дагестан.

Чем ближе к морю, тем Дагестан делается ровнее и доступнее; тут даже встречаются довольно обширные и цветущие плодородием долины, как, например, долина нижнего Самура, южная и большая часть северной Табасарани и некоторые другие. Чем глубже во внутрь, тем Дагестан становится гористее и пересеченнее; середина Дагестана, а равно и края его, примыкающее непосредственно к хребтам Андийскому и Кавказскому, суть голые, отвесные скалы, прорезанные узкими и глубокими ущельями, а в некоторых местах и просто трещинами.

От этого, все сколько-нибудь богатое и цветущее удаляется к морю; все варварское и дикое заключилось в скалистых трущобах.

Описанная нами постепенность в характере местности обнаруживает подобное же влияние и на степень гражданственности обитателей Дагестана. На морском прибрежьи даже возникло несколько пунктов, издавна славящихся своею торговлею, как, например, Дербент и Баку: страна, прилегающая к морю и известная под названием При-Каспийского края, более обработана, жители ее более способны к гражданственности и от этого более послушны. Напротив, в горах до сих пор господствует первобытная дикость, а если там и встречается кое-какая гражданственность, то ею мы обязаны магометанской религии, научившей горные общества жить и управляться хоть несколько по-человечески. [113]

Дагестан никогда не составлял целого, а дробился, как и теперь, на многие мелкие владения и общества. В некоторых из них, и преимущественно в ближайших к морю, утвердилась ханская власть; прочие, по прежнему, оставались вольными. В северо-восточной части Дагестана находятся: шамхальство Тарковское и ханство Мехтулинское; южнее их, ханства: Дербентское, Кюринское, Казикумухское, Кубинское и майсумство Карчагское (южная Табасарань); в центре гор лежало ханство Аварское. Всех вольных обществ в Дагестане насчитывалось до 43-х. Из них наиболее замечательны, в северном Дагестане: Койсубу, Гумбет, Андия и Технуцал; в среднем: Акуша, Цудахар и общество Вольной Табасарани; в южном Андалял. Из исчисленных владений, могущественнейшим почиталось шамхальство Тарковское, владетели которого до сих пор сохраняют в титуле своем звание валиев (владык) Дагестана; но впоследствии шамхальство утратило первоначальное значение и должно было уступить первенство воинственной Аварии.

В таком виде был Дагестан, когда Русские, в первый раз с оружием в руках, проникают в его пределы. Царь Феодор Иоаннович, снисходя на неоднократные просьбы грузинского царя Александра, сильно теснимого Турками, решается послать войско в шамхальство, чтобы берегом Каспийского моря войти в связь с Грузиею. Таким образом, в 1596 году, русский отряд, под начальством воевод Хворостинина и Засекина, появился на Сулаке (северной границе шамхальства), разбил Шамхальцев и овладел главным пунктом страны, селением Тарки, лежащем на берегу Каспийского моря; после этого, воеводы, в ожидании приказаний государя, приступили к устройству укрепленных пунктов по Сулаку и возле Тарков.

Неизвестно, имело ли наше правительство намерение продолжать дальнейшее движение в этот край, но только войска в течение нескольких лет оставались на занятых ими местах. Между тем, пребывание наших войск в Дагестане сильно не нравилось шамхалу и он решился, во что бы то ни стало, избавиться от них. Призвав в 1604-м году на помощь Лезгин и Кумыков, он окружил Тарки и потребовал сдачи. Тогда наши воеводы, Бутурлин и Плещеев, не видя ни откуда помощи, заключили с шамхалом договор, по которому [114] обязывались очистить все занятые нами пункты и удалиться в Россию; договор с обеих сторон скрепили присягою. Но едва Русские успели сделать один переход от Сулака, как вероломные Татары, видя их малочисленность, потребовали, чтобы они положили оружие, и, встретив отказ, атаковали их со всех сторон. Завязалась кровопролитная сеча, в которой пали оба воеводы и до 7,000 ратников. По известию об этом несчастии, другая горсть наших войск, бывшая на Сулаке, зажегши свои жилища, благополучно перебралась за Терек. Тем и кончилась наша первая попытка утвердиться в Дагестане.

Сто лет спустя, император Петр Великий обращает внимание на Каспийское море, как на путь, который, посредством Волги, легко и удобно мог бы связать Россию с Востоком, и вследствие этого, наказом 1700 года, повелевает астраханскому воеводе Мусину-Пушкину завести торговые сношения с шамхалом, как с ближайшим владетелем. Затем, государь, устроивши внутренние и внешние дела империи, решается лично обозреть торговый путь в Персию и Бухару, и в 1722 году, с 30-ю тысячною армиею, предпринимает морской поход на западный берег Каспийского моря. Поход этот увенчался полным успехом: прилегающая к морю шамхальство Тарковское и ханства Дербентское и Бакинское изъявили свою покорность, и государь, отплывая в том же году обратно в Астрахань, оставил генерала Матюшкина правителем вновь приобретенного края, а в наиболее важных пунктах на берегу моря, как, например, во вновь основанной у устья Сулака крепости Большого Креста, в Тарках и Дербенте, были оставлены гарнизоны; в этом же последнем пункте имел пребывание правитель При-Каспийской области.

Эти завоевания, а равно и весь западный берег Каспийского моря вплоть до Астрабада, по трактату 1723 года, были признаны Персиею за нами (При этом рассказывают анекдот, замечательно характеризующий невежество тогдашнего персидского правительства. Когда шаху доложили о мирных условиях, предлагаемых Русскими, он так был удивлен их скромностью, что даже улыбнулся: «Кой черт им в этой соленой воде? Пусть же проклятые гяуры в ней перетопятся...» И вместе с этим приказал уступить требуемое нами пространство по берегу Каспийского моря.) [115]

Вскоре по удалении Петра Великого, жители Баку, волнуемые правителем города, Даут-Беком, отложились, и генерал Матюшкин получил повеление наказать мятежный город. В 1723 году он появился перед городом с эскадрою, и 4-х дневное бомбардирование заставило Баку смириться. Даут-Бека отрешили от звания правителя и место его заступил Дергач-Кули-Хан; но как и он был уличен в недоброжелательстве к России, то место правителя совсем было упразднено, а город и крепость поступили в ведение русского коменданта.

В 1725 году шамхал тарковский Адиль-гирей, столь верно служивший Петру Великому во время его экспедиции, изменил нам; но, разбитый отрядом генерала Кропотова, он попался в плен и был сослан на заточение в город Колу, где и кончил дни свои.

Подобные восстания показывали, как ненадежно было удерживать в покорности край, столь отдаленный и притом с теми средствами, которые мы там имели; с другой стороны, зловредный климат прикаспийских крепостей производил в наших гарнизонах большую смертность. Принимая во внимание эти обстоятельства и чтобы не тратить напрасно людей, императрица Анна Иоанновна, по договору, заключенному в 1735 году с шахом Надиром, добровольно отказалась от При-Каспийской области и повелела снять гарнизоны из занимаемых нами пунктов на морском побережье. Мера эта тем более оправдывалась, что дальнейшее пребывание наше в этом краю легко могло вовлечь в войну с могущественным шахом Надиром, тоже стремившимся к утверждению своего владычества в Дагестане.

По прошествии с небольшим 30-ти лет, добровольно прерванная связь наша с Дагестаном сама собою возобновляется. В 1786 году шамхал тарковский Муртузали признает над собою владычество России, а несколько лет спустя, примеру его следует и соседнее с ним Мехтулинское ханство.

В 1796 году, императрица Екатерина II-я посылает против Персии армию, под начальством графа Зубова. Он, перейдя Терек в Кизляре, двинулся в Дагестан, преимущественно придерживаясь моря и почти беспрепятственно достигнул Баку. Во время этого движения, соседние морю ханства Дербентское, Кубинское, Кюринское, Бакинское, [116] Ширванское и Талышенское признали над собою владычество России. Неожиданная кончина императрицы приостановила дальнейшие действия, и войска возвратились на Терек; но тем не менее, поход графа Зубова успел поселить в Дагестане высокое мнение о могуществе России, и владетели, один за другим, спешили изъявлять покорность.

Однако, покорность эта, внушенная страхом оружия, вскоре по удалении войск поколебалась, и первым бунтовщиком оказался Шейх-Али-хан дербентский. Вследствие этого, в мае 1796 года, перед Дербентом появился русский флот, и город, осажденный с моря и суши, сдался после незначительного сопротивления. Шейх-Али-хан был низложен и император Павел поставил правителем города брата его Гассан-хана; но когда Шейх-Али изъявил чистосердечное раскаяние, император снова возвратил ему и город и ханство. Впоследствие, при императоре Александре 1-м, Шейх-Али-хан снова изменил. Для наказания бунтовщика, послан был в 1806 году отряд под начальством генерала Глазенапа. Жители Дербента, видя приближение Русских и недовольные своим ханом, сдались, и с этого времени Дербент окончательно вступает в состав Российской империи. Шейх-Али-хан бежал и до конца жизни оставался непримиримым врагом России. Впоследствии мы его увидим бунтующим и предводительствующим целым скопищем.

Восточнее Дербента, в плодоносных горах, покрытых роскошными пастбищами и вековыми лесами ореховых деревьев, сосредоточивается население Табасарани. Благодаря лесистым и неприступным ущельям, Табасарань не только успела сохранить независимость, но в разные времена служила надежным убежищем для лиц, преследуемых политическими переворотами. Табасарань добровольно покорилась Русским во время движения графа Зубова в 1796 году и оставалась покойною, пока прибывшие туда Шейх-Али-хан дербентский и зять его Абдулла не взволновали ее в 1819 году. Но искусные и энергические действия князя Мадатова скоро потушили волнение и зачинщики, разбитые на голову, принуждены были бежать; Табасарань присягнула.

Положение Табасарани, собственной Дербенту, очень важно, и спокойствие ее необходимо для обеспечения пути, пролегающего по берегу Каспийского моря. Народ табасаранский [117] дик и мало воинственен. Управление вверено старшинам и кадию, достоинство которого избирательное.

Еще в 1775 году начались сношения с Кайтагом, по поводу желания его вступить в подданство России; наконец, в 1804 году кайтагский уцмий (От арабского слова «исмий», владетель.), Адиль-хан, присягнул со всем своим владением.

Но Адиль-хан, осыпанный милостями нашего Двора, не остался верным. В 1818 году он обратился к русскому правительству с просьбою об обуздании возмутившихся его родственников и когда в следующем году прибыли к нему на помощь войска, недоверчивый Адиль-хан удалился в горы. Когда же отряд наш подавил возмущение, то Адиль-хан, вместо благодарности за оказанную ему услугу, стал уже сам возмущать жителей Кайтага противу нас. Эти действия, а равно и другие его козни, заставили генерала Ермолова в том же году низложить Адиль-хана, а достоинство уцмия уничтожить навсегда. Народ кайтагский должен был управляться своими беками, старшинами и кевками (старосты), а в нижнем Кайтаге, называемом Терекеме, было учреждено приставство. Доходы уцмия, как-то пастбищные места, откуп марены, нефтяные колодцы, дамга (сбор за провоз товаров) и другие, за исключением сбора с деревень, поступили в казну. Сбор шелка предоставлен в пользу народа; селение Башлы (главное и многолюднейшее в кайтагских владениях) было обложено ежегодною податью в 910 р. сер. В Терекеме, каждое семейство обязано было вносить в казну ежегодно по 8 сабов пшеницы и по три сабы ячменя. От этой дани изъемлются: беки, муллы, сеиды и деревни, принадлежащие Эмир-Гамза-беку и Ибах-беку, оклеветанным Адиль-ханом, но постоянно сохранявшим долг верности и присяги в отношении России.

В 1823 году умер Адиль-хан и старший сын его, Мамад-Бек, как ни в чем невиноватый, получил в управление селение Янгикент, с правом пользоваться его доходами. Таким образом, Кайтагское уцмийство, без шуму и потрясений, окончило свое самостоятельное существование, и народ кайтагский, по административной части, был причислен к Дербентской провинции. [118]

В 1806 году окончательно присоединены к России ханства: Кубинское и Бакинское, а в 1813 году, Гюллистанским договором, Персия торжественно подтвердила права наши на ханства Дербентское, Кюринское, Бакинское, Талышенское, Кубинское, Шекинское, Ширванское и Карабахское. В 1819 году вступили в подданство и некоторые вольные общества прикаспийского Дагестана, а именно, Акушинское, с платою по 2,000 баранов ежегодно, Сюргинское, Рутульское и Кубачинское, с весьма незначительною данью. Общества эти управлялись старшинами и имели кадия, который, только в случае разногласия старшин, мог решать дело в ту или другую пользу. Кадии всегда избирались из ученых, потому что должны были знать шариат (Часть Корана, заключающая в себе гражданские постановления.), на основании которого, в некоторых случаях, решались споры.

Еще в 1803 году Авария, бывшая долгое время грозою Закавказья, присягнула на подданство России, с условием сохранить права своих ханов на прежнем основании; но в 1818 году, хан аварский, Султан-Ахмет, взбунтовал против нас Мехтулу и часть шамхальства. Очевидная важность этого волнения, которое легко могло охватить весь Дагестан, понудила генерала Ермолова, назначенного в 1816 году главным начальником Кавказского края, принять решительные миры. Собрав на линии, в октябре месяце этого же года, отряд из 4-х батальонов, при 15-ти орудиях и 4-х сотнях казаков, генерал Ермолов быстро двинулся к Таркам и оттуда к селению Параулу (в 25 верстах от Тарков), где тогда находился аварский хан, бежавший при появлении Русских. На следующий день, 14-го ноября, генерал Ермолов продолжал движение к Дженгутаю, главному пункту Мехтулинского ханства и средоточию мятежа. Дженгутаевцы, предводимые братом аварского хана Гассаном, вышли навстречу Русским и были разбиты наголову; селение было занято и, в наказание мятежников, разрушено. Спокойствие восстановилось и генерал Ермолов, по случаю позднего времени года, удалился с отрядом на линию.

В конце августа 1819 года, аварский хан, собрав до 6,000 Лезгин и Чеченцов, появился у Внезапной, призывая горцев на брань с неверными. Но вторично пораженный генералом [119] Ермоловым, у деревни Балтугая (против Чир-Юрта, на левом берегу реки Сулака), аварский хан принужден был бежать в горы, с страшною потерею. Следствием этой победы было окончательное водворение спокойствия в кумыкских владениях и низложение Ахмет-хана. Смирившаяся Авария отдана была в управление незаконному сыну Ахмет-хана, Сурхаю, который и правил ею до 1828 года, когда, по достижении совершеннолетия, на аварский престол вошел юный и злополучный Абу-Нуцал, законный сын Ахмет-хана.

В 1819 году взбунтовались Акушинцы, поджигаемые аварским и дербентским ханами, и в ноябре месяце сделали нападение на селение Тарки, с намерением овладеть семейством шамхала. Желая защитить шамхала, постоянно преданного России, и в тоже время подавить мятеж одного из многочисленного племени Дагестана, генерал Ермолов, собрав отряд, в начале декабря, двинулся к границам Акушинского общества и при селении Левашах разбил наголову мятежников, предводимых Шейх-Али-ханом дербентским. 21-го декабря, главное селение общества, Акуша, было занято войсками, и явилися депутаты и от имени всего народа торжественно присягнули на верноподданство России.

Смирив Акушу, генерал Ермолов удалился с отрядом обратно на линию, но чтобы предохранить на будущее время край от волнений, им было оставлено в Мехтулинском ханстве, в виде подвижного резерва, два пехотных полка, при 12-ти орудиях и сотне казаков. Удар, нанесенный Акушинцам, надолго усмирил эту страну. Во время беспокойств в Дагестане, в 1823 и 1825 годах, Акушинцы вели себя примерно, и за это генерал Ермолов освободил их от платежа дани во весь 1826 год.

Итак, из всей, массы земель Дагестана, оставалось нам непокорным одно только Казикумухское ханство, владетель которого, Сурхай-хан, возмущал противу нас покорные нам Кубинское и Кюринское ханства. В 1820 году отряд генерал-майора князя Мадатова (3½ батальона, при 14 орудиях и 13 сотнях конницы) разбил около Хозрека скопища Казикумухцев и овладел Кумухом, главным пунктом ханства. Изменник Сурхай бежал в Персию, а присягнувшее нам ханство было вверено правителю Кюринского ханства, впоследствии известному своими интригами, Аслан-хану. [120]

В 1821 году, была заложена генералом Ермоловым крепость Бурная (на берегу моря, вблизи селения Тарку), для наблюдения за владениями шамхала.

В 1823 году, Мехтулинцы снова взбунтовались и напали на транспорт, следовавший из крепости Бурной. Но храброе прикрытие транспорта отбилось от превосходного в числе неприятеля, а Мехтулинцы, встретив неудачу и опасаясь последствий дерзкой попытки, смирились.

В 1824 году Кубинское и Ширванское владения, обращенные в провинции, пользовались совершенным спокойствием и были посещены генералом Ермоловым. В том же году Койсубулинское общество, привлекаемое торговыми выгодами, выдало нам заложников. Для наблюдения за ним был поставлен отряд из 2,000 пехоты, при 8 орудиях и 30 человек казаков.

Таким образом, в течение двадцатых годов, весь Дагестан находился в нашей власти и начинал принимать вид, более согласный с политическими видами России. Легкость его завоевания только и может объясниться совершенною ничтожностью и самой низшей степенью состояния населяющих его племен. Достаточно было одного прибытия русских войск в 1796 году, чтобы большая часть его владетелей спешили изъявлять свою покорность. Многие из них впоследствии не оправдали доверенности к ним русского правительства и за это лишились своих владений; места их или совершенно упразднялись, как например в Кюринском, Кубинском, Бакинском и Дербентском ханствах и Кайтагских владениях, или замещались другими, более нам преданными, как, например, в Аварии и Казикумухе. Свержение ханов не производило никаких потрясений в народе; напротив, народ охотно отделывался от деспотов, его угнетающих, к которым не мог питать ни малейшего сочувствия. Если сверженным ханам удавалось иногда взволновать народ, то этим они были обязаны не сочувствию к себе, а единственно религии, догматы которой всегда оправдывали восстание противу неверных. Но и религия была довольно смутно понимаема Дагестанцами, так что, сама по себе, не могла долго поддерживать возбужденного ею фанатизма и все восстания мигом распадались после одного удачного удара. [121]

Лаская и привязывая к себе Аварского и Казикумухского ханов, тем самым мы удерживали в повиновении горские племена, куда не всегда могло досягать наше оружие; шамхал тарковский и хан мехтулинский, уже начинавшие сродняться с первыми началами цивилизации, были истинно нам преданы. Вольные общества удерживались в повиновении силою страха. Этот дикий народ дотоле не видывал регулярных войск и преклонялся перед превосходством, приобретаемым нами правильным строем и дисциплиною. Дагестанцам, привыкшим действовать в рассыпную, казалось непонятным, каким образом наши батальоны, составленные из нескольких сотен людей, являлись прочно связанными единицами, передвигаемыми и управляемыми, подобно пешкам, волею одного человека. Не умея этого объяснить, они приписывали явление это сверхъестественной силе и беспрекословно ему подчинялись, как чему-то высшему, неизбежному. Немаловажную роль при покорении играла артиллерия, с действием которой горцы были вовсе незнакомы, и бывали примеры, что от двух, трех картечных выстрелов, целые толпы обращались в бегство. Какая разница теперь? — горцы сами имеют артиллерию и управляют ею с большою ловкостью.

Мы почти не держали войск в Дагестане, между тем он был совершенно покорен. В случае каких-нибудь волнений, часть войск с Кавказской линии переходила Сулак и быстро появлялась в центре восстания, посреди испуганного населения, которое тотчас же и надолго утихало. Тушить эти волнения не представляло особенного труда; тогда горцы не соединялись между собою для совокупного противодействия и почти всегда нам приходилось иметь дело или с одною деревнею, или много-много с одним обществом, между тем как соседи их оставались спокойными зрителями, и беспрепятственно пропускали наши войска через самые непроходимые трущобы. Не так было впоследствии, когда горцы образовали одно целое, под управлением одной воли, и когда дело одной деревни становилось общим делом всей массы населения.

С 1824-го года окончательно водворилось спокойствие в юго-восточном Дагестане; ханства Дербентское, Бакинское, Кюринское и Кубинское обращены в провинции и вошли в состав Дербентской области. Жители городов Дербента и Баку, исстари славящиеся своею промышленностью, вступили в [122] торговые операции с русскими и персидскими купцами; к ним присоединилась Куба, и Каспийское море, охраняемое от туркменских и персидских пиратов нашим Флотом, послужило весьма удобным сообщением для Дагестана с Россией и Персией. Нет сомнения, что Дагестан трудно было бы узнать по прошествии каких-нибудь 20-ти лет, если бы только особенные обстоятельства не воспротивились этому.

Эти обстоятельства были религиозные проповеди горского фанатика Кази-муллы, впервые отозвавшиеся в Гимрах и охватившие впоследствии весь Дагестан и Чечню. Мелкие племена его, до сего времени ничтожные своей раздельностью, полудикие, не имевшие даже точных религиозных понятий, связались в одно целое, и возбуждаемые проповедями фанатика, при недоступной местности, ими обитаемой, сделались опасными врагами. До Кази-муллы мы имели дело с отдельными владетелями, которые, будучи привлекаемы на нашу сторону личными выгодами, давали нам средство господствовать над народом. Новое учение, известное под именем мюридизма, истребило ханскую власть именно там, где она наиболее была необходима — в Аварии, и заменив ее собою, стало угрожать прекрасным областям Закавказья. Первоначальные наши противодействия возникшему злу, не задушив его окончательно, только остановили на время, и действительно, оно явилось впоследствии с большею силою, и первое наше значительное столкновение с ним, повлекло за собою целый ряд неудач. Тогда мы заметили, что неприятель слишком силен, чтобы можно было ограничиваться прежними средствами и прежним образом действий, и вот вокруг Дагестана сосредоточиваются огромные силы, возникает целый ряд укрепленных пунктов, принимается совершенно новая система действий, и все это совершается после 1843 года, который, вследствие этого, и принят нами за черту деления.

Дальнейшее развитие этого переворота будет предметом последующих глав.

______

[123]

I.

Топографический очерк Дагестана. — Политическое разделение. — Система управления. — Жители, их быт, характер и военные способности. — Стратегический очерк Дагестана. — Укрепленные пункты и их состояние. — Картина общего положения края, современная описываемой эпохе.


Уже было сказано, что под именем Дагестана подразумевается обширное горное пространство, заключающееся в прямоугольном треугольнике, стороны которого составляют: берег Каспийского моря и хребты Главный Кавказский и Андийский. Дагестан приблизительно лежит между 43° 40' и 40° 30' северной широты, 63° и 67° 17' восточной долготы.

Местность Дагестана столь пересечена и разнообразна, что для полного ее изучения нельзя ограничиться каким бы то ни было описанием, хотя и самым подробным; хорошие топографические карты и, главное, собственное наглядное ознакомление только и в состоянии дать об ней настоящее понятие. В предлежащем очерке мы постараемся уловить характерические ее особенности и затем опустим сухой перечень названий, который, утомляя читателя, не ведет ни к чему существенному и составляет чисто принадлежность карт.

Между Кахетиею и Джаро-Белоканским округом с одной стороны и независимыми лезгинскими племенами с другой, лежит Главный Кавказский хребет, отделяющий на этом пространстве бассейн Куры от рек Дагестана.

Как известно, Кавказский хребет разрывает в направлении от СЗ к ЮВ весь узкий перешеек между Черным и Каспийским морями. Начинаясь у полуострова Тамани, он быстро возвышается и сплошною стеною проходит по Закавказью, наполняя его своими разветвлениями. На берегу Каспийского моря (у Апшеронского мыса) хребет оканчивается, а отроги его, в виде отдельных холмиков, все еще продолжают подвигаться берегом моря на юг, исчезая только в окрестностях Сальяна. Главные вершины Кавказа: Эльбрус (18,524 ф.), Дых-тау или Безымянная (16,941 ф.) и Казбек (16,353 Ф.) — принадлежат к числу первоклассных высот земного шара. [124]

Подходя к Дагестану, Кавказский хребет достигает наибольшей высоты. На этом пространстве, т. е. от г. Барбало и до г. Бабадага, вершины его постоянно выше снеговой линии, которая здесь начинается с 11 т. ф. над уровнем моря; средняя же высота хребта свыше 8 т. ф. Но тем не менее, снег на хребте сохраняется только в котловинах и впадинах и редко круглый год на вершинах, которые, по причине своей остроконечности и скалистых ребер, не удерживают его на себе. В начале сентября, весь хребет (в верхних частях) покрывается белою пеленою снега, и в то время, когда подножие его еще продолжает цвести роскошнейшею зеленью юга, на перевале свирепствуют вьюга и метели, а по ночам бывают довольно сильные морозы, доходящие иногда до 10 и более градусов; в середине июня хребет окончательно освобождается от снега.

В окрестностях Шемахи, Кавказский хребет как будто останавливается и разом значительно понизившись, убегает несколькими ветвями к морскому прибрежью. Приняв Апшеронский мыс за окончание хребта, длина его будет свыше 1,100 верст, — наибольшая ширина около 250 верст.

Оба ската Кавказского хребта резко различаются между собою. К стороне Кахетии и Джаро-Белоканского округа, он оканчивается крутыми и короткими контрфорсами, у подножия которых раскинуты виноградные, персиковые и грушевые сады; выше их начинаются великолепные пастбища, перемешанные с лесом; далее идут дремучие леса, оканчивающиеся полосою кривых и безобразных сосен; еще выше альпийские растения и наконец отлогий перевал с ледниками в углублениях. Вся длина этого ската, от перевала до подошвы, 25 — 30 верст.

К стороне же Дагестана, Кавказский хребет пускает скалистые хребты и отроги, перерезанные мрачными, глубокими и недоступными ущельями. На этом пространстве, Кавказский хребет преимущественно достигает наибольшего своего разветвления и нигде он не является так дик и ужасен, как здесь.

(Вот возвышение главных вершин над уровнем моря:

Гора Базар-дюз 14,700 футов
—   Салават-даг, первая вершина 12,185 —
—   . . . . . .  вторая вершина 12,162 —
—   Гора Сари-даг 12,030
—   Баба-даг 11,900
—   Торан 11,790
—   Анцал 11,760
—   Лоцал 11,740
—   Камацана-даг 11,465
—   Визирчал 11,390
—   Гудур-даг 11,220
—   Барбало 10,830

)

[125]

У горы Барбало (в Тушетии) отделяется на СВ. Андийский хребет служащий водоразделом между бассейном Терека и Сулака. В Дагестане хребет этот более известен под частными названиями, а именно между Кистиею и Ункратлем его называют Снеговым, в Андии — Речельским, в Гумбете — Джалдари-меер и Салатау в Салатавии. Южный скат Андийского хребта только в некоторых местах покрыт пастбищами и скудным лесом, на которых, как на оазисах, лепится население обществ Технуцала, Андии и Гумбета. В верховьях Андийской Койсу он почти вовсе неизвестен; жители этих мест находятся на самой низшей степени образования, крайне бедны и поэтому хищны. Средняя и восточные части его, неоднократно посещаемые нашими войсками, более известны. В этих местах Андийский хребет суров, скалист и крайне затрудняет сообщение вдоль берега Андийской Койсу. Например, чтоб перейти из Андии в Гумбет, надо миновать отрог Буцрах, отходящий от хребта почти перпендикулярно течению Койсу и прерываемый в одном только месте узкою трещиною — Андийскими воротами, через которые и пролегает сообщение. Высшая точка хребта к северу от Андийских ворот лежит на 7,195 ф. над уровнем моря. За Гумбетом, хребет совершенно отвесно упирается в угол соединения Койсу с Сулаком; на этом пространстве измерены две вершины: Анчимеер — 7,797 и Салатау — 7,585 ф.

Северный скат Андийского хребта несравненно отложе, богаче и способнее к жизни; середина и подошвы его открыты густыми лесами, служащими надежным убежищем Чеченцам, Ичкеринцам, Ауховцам и отчасти Салатавцам. Андийский хребет оканчивается на левом берегу Сулака.

Почти параллельно Андийскому хребту, отделяется от г. Симура (в главном хребте) покрытый дремучими лесами хребет Мечитль, достигающей наибольшей высоты в центре обществ, приютившихся к верховьям рек Андийской и Аварской [126] Койсу: отроги Мечитля доходят до Аварии и связываются с хребтами, обрамляющими ее с юга и юго-запада. Впрочем, этот хребет известен нам только по имени.

Значительно южнее г. Симура, к северной покатости главного хребта, примыкает громадный горный узел, связанный из первостепенных вершин — Гудур-дага, Акимала, Сари-дага и Дюльты-дага; последняя лежит значительно вне главного хребта и возвышается на 12,126 ф. над уровнем моря. От этого узла расходятся во все стороны, на подобие веера, хребты гор из коих северные врываются в пространство между реками Аварской Койсу, Кара Койсу и Казикумухской Койсу. Мы тоже имеем мало сведений об них, как и обо всей непосредственно примыкающей к главному хребту части Дагестана. Вообще же можно сказать, что эти хребты, по мере ухода в глубь Дагестана, как будто приобретают большую суровость и, будучи при начале довольны отлоги и покрыты зеленью, оканчиваются голыми отвесными скалами, досягаемыми только по трудным тропинкам; от этого перевалы от одного ущелья в другое, повсюду затруднительны, а в некоторых местах и невозможны. При оконечности их, на правом берегу Аварской Койсу, возвышаются Тилитлинская гора (8,200 ф.) и неприступный Гуниб-даг (7,680 ф.), играющие столь важную роль в военной истории Дагестана; на левом берегу Казикумухской Койсу, как раз над Андаляльским селением Чохом, замечательна Турчидагская терраса, как превосходная летняя стоянка наших войск в Дагестане; высшая точка террасы лежит на 7,905 ф. над уровнем моря.

К югу от Дюльты-дага отделяются две горные системы. Одна из них, — впрочем весьма короткая, — падает в пространство между верховьями Самура несколькими хребтами, сходящимися у Лучека в один скалистый кряж — Кяшал-даг. Другая, приняв юго-восточное направление, покрывает собой значительное пространство влево от Самура и оканчивается у моря. Главный хребет этой системы громадною стеной следует по берегу Самура и поэтому, для отличия его от прочих мы будем называть его Самурским. На нем замечательны вершины Уна-даг 13,177 ф., Алахун-даг 12,022 ф., Ериси-даг и два перевала Иуса-дагский и Чульты-дагский, из коих каждый свыше 10,000 ф. над уровнем моря. [127]

Самурский хребет, пуская к северу несколько возвышенных хребтов, о которых будет сказано в своем месте, южною стороною непосредственно примыкает к Самуру; здесь он повсюду скалист и крут и только в некоторых местах оставляет свободными небольшие площадки, годные для хлебопашества и разведения садов. От этого дорога, идущая берегом Самура, чрезвычайно живописна, представляя на каждом шагу самые резкие противоположности, и где дикая природа неожиданно сменяется уютными селеньицами, едва заметными посреди зелени тополей, чинар и кипарисов.

От подножия Алахун-дага, между верховьями Казикумухского Койсу и Чирах-чая, отделяется Кокмадагский хребет, высшая точка которого лежит на 8,700 ф. над уровнем моря. Отходящие от него отроги перерезывают во всех направлениях верхние части Казикумухского ханства, Сюргинское и Кубачинское общества. Одна из этих ветвей проникает в Табасарань и избороздив ее по всем направлениям отлогими и лесистыми возвышенностями, оканчивается у берега моря, образуя здесь узкий проход, замкнутый Дербентом. Знаменитые дербентские стены далеко подымаются на эти горы.

Посредством вершины Шуна (9,526 ф.), Кокмадагский хребет связывается с хребтом Салухским (высшая точка слишком 5,000 ф.) и вместе с ним служит водоразделом между притоками Казикумухской Койсу и реками, непосредственно вливающимися в Каспийское море.

Шуна-даг, в свою очередь, пускает два скалистых кряжа, которые, следуя в пространстве между рекою Казикумухской Койсу и Акушинкою, оканчиваются у Цудахара, образуя неприступные Цудахарские ворота. Салухский хребет, наполнив своими отрогами южную часть Акуши, верхний и нижний Кайтаги, исчезает на морском прибрежьи, в окрестностях Каякента.

От Гризал-дага (в Самурском хребте) отходит длинная ветвь, которая, отделив верховье Курах-чая от Чирахской речки, спускается на юго-восток в долины Кюринского ханства.

Итак, Самурский хребет, вместе с его отрогами, можно принять за особую горную систему, наполняющую весь средне-прибрежный Дагестан. Горы этой системы, по мере удаления в глубь страны, запечатлены суровостью и [128] неприступностью, столь общими дагестанской природе; по мере приближения к морю, они одеваются роскошными пастбищами и густыми лесами орехов и чинар. Множество деревенек, разбросанных по их покатостям, здоровый воздух, вкусная вода, беспрерывно изменяющиеся веселые и привлекательные виды, все это так заманчиво, что трудно расстаться с этими очаровательными местами.

Несколько севернее Салавата, от главного хребта отделяется, в пространство между Ахты-чаем и Самуром, скалистый и трудно проходимый хребет, на котором замечательны вершины: Маги-даг (12,460 ф.) и Цейлахан-даг; последняя еще не измерена. Хребет этот оканчивается под Ахтами остроконечным мысом.

Восточная часть Самурского округа и весь нынешний Кубинский уезд сплошь покрыты отрогами Кавказского хребта, их коих некоторые упираются в Самур, другие — в море, оставляя только узкую полосу земли, расширяющуюся по мере приближения к Кубе. Здесь замечательны: Шаг-даг (13,950 ф.), лежащий подобно Эльбрусу и Казбеку, вне главного хребта, и Шалбуз-даг (13,655 ф.). Горы Кубинского уезда изобилуют лесом и, за немногими исключениями, чрезвычайно плодородны, почему эта часть края почитается наилучшею в Дагестане.

Напротив Андийских гор, в самом средоточии Дагестана, возвышаются каменистые громады Аварии. Это замечательно, но, к сожалению, мало исследованное горное пространство, спускаясь к берегам обоих Койсу отвесными скалами, повсюду одинаково недоступно и как будто бы самой природой предназначено повелевать над лежащими у ее подножия обществами. Внешнее очертание его имеет вид сектора, который с двух сторон омывается реками Андийской Койсу и Аварской Койсу, а с третьей стороны замкнут хребтом Талакори; поверхность сектора, по всей вероятности, первоначально гладкая, в течении веков размылась стремительными потоками и образовала ряд параллельных хребтов, идущих в направлении от СЗ на ЮВ. Внутреннее пространство угла, образуемого влиянием рек Аварской и Андийской Койсу, от Игалей до Зырянов, занимается недоступным Бетлинским кряжем (высшая точка 6,243 ф.); параллельно ему поднимается хребет Арактау (высшая точка 7,743 ф.). В промежутке их [129] юго-восточнее сел. Моксоха, пролегает известное Балаканское ущелье, которое, при начале своем у Аварской Койсу, имеет в ширину не более 5 сажень; стены его изрыты, каменисты и кое-где покрыты мелкими отпрысками травянистых растений; севернее Моксоха лежит глубокое Цатанихское ущелье. Отсюда хребты Арактау и Бетлинский связавшись вместе, достигают Андийской Койсу, и оканчиваясь отвесно, образуют правый ее берег, у подножия которого, в глубокой расселине, раскинуто сел. Игали.

Параллельно Арактау, тянутся уступами еще два хребта — Танус-Бал и Тала-Кори; последний ограждает Аварию с Ю и ЮЗ. Пространство между ними составляет так называемую Аварскую долину, в которой и сосредоточивается почти все население этого, некогда могушественного ханства. Аварская долина с ЮВ ограничивается Гоцатлинскими высотами и посредством Кахского ущелья выходит на Аварскую Койсу; с СЗ замыкается отрогами Тала-Кори, который, убегая на север, Андийской Койсу, образует на берегах ее неприступное ущелье Тлоха.

Восточнее Аварии, по правому берегу Аварской Койсу, возвышается Койсубулинский хребет, замыкающей справа ущелье этого имени. Койсубулинский хребет имеет двоякий характер: на запад, т. е. к стороне Койсу, он падает отвесными скалами; к востоку же, напротив, спускается отлогими и зеленеющими контрфорсами, которые, пересекая шамхальство Тарковское и нижнюю часть Мехтулинского ханства, достигают моря. На высоте селения Араканы, Койсубулинский хребет, принявший здесь название Гаркаса, разветвляется: главный стержень хребта идет помимо сел. Кодуха (Кодухские горы) к Гергебилю и, повернув отсюда на ЮВ, достигает селения Кутиши, где и оканчивается, наполнив, своими отрогами север Даргинского округа; эта часть хребта, от Гергебиль и до Кутишей, носит название Кутишинских высот. Другие две отрасли отделяются в пространстве, между селениями Араканы и Кодух; северная и самая низшая ветвь, называемая Кизил-Яр, принимает направление на восток и, отделив нижнюю часть Мехтулы от верхней, оканчивается лесистыми горами, в окрестностях сел. Губдени; южная идет почти параллельно ей и, оградив с СВ [130] глубокое и неприступное Аймакинское ущелье, останавливается на левом берегу реки Лаваши-чай.

На Койсубулинском хребте примечательны следующие вершины:

Гаркас (высшая точка) 7,445
Гимринская гора 7,420
Арапанская гора 7,248
Кутишинская главная высота 7,210
Эрпелинская гора 6,520

К северу, Койсубулинский хребет значительно понижается и входит в связь с прилегающими к надбережью Сулака хребтами Ходумбашским и Гертель-мери, которые могут быть приняты за его продолжение. Эти второстепенные хребты, изрезав правый берег Сулака множеством балок и крутых оврагов, заросших колючкою, продолжаются в глубь шамхальства узкими каменистыми косами, оканчивающимися в окрестностях селения Кумтеркале и Капчугая. Все это пространство в высшей степени пересечено, безводно, ближе к морю песчано и решительно необитаемо. От селения Кумтеркале, начинается небольшой хребет Таркинских гор, идущих параллельно берегу моря и связывающиеся с отрогами Койсубулинского хребта, подходящими к селениям Карабудахкенту и Буйнакам.

Таким образом, Дагестан, от подножия Кавказского хребта и до моря, покрыт частою сетью хребтов, которые, то сплетаясь, то разбегаясь по разным направлениям, не оставляют вовсе пространств, которые можно было бы назвать плоскими, за исключением узкой полоски земли на морском прибрежьи. Эта полоса, по которой пролегает единственное сообщение в обход Кавказского хребта, тянется по всему берегу Дагестана; самая наибольшая широта ее в окрестностях Кубы (35 верст); самая наименьшая у Дербента (2 версты). В этом месте, город, с своими стенами, совершенно замыкает узкий проход к берегу моря. К северу от Дербента, плоское прибрежье имеет в ширину от 5 до 10 верст; минуя селение Тарки, оно значительно расширяется и, перейдя Сулак, связывается с степями, примыкающими к северо-западному берегу Каспийского моря. Кроме этого, к плоскому пространству может быть, до некоторой степени, отнесена середина шамхальства Тарковского, между Темир-Хан-Шурою, [131] Бугленью, Казанищами и отсюда до Дженгутая, слегка взволнованное отрогами Койсубулинского хребта.

Реки. Две большие речки, Сулак и Самур, омывают Дагестан и, собрав в себя почти все его воды, достигают несколькими рукавами Каспийского моря; только незначительная в глубину полоса земли, лежащая на восточных склонах Койсубулинского хребта и гор Самурской системы, несет непосредственно свои воды в море. Пределы ее на север и юг заключаются между устьями Сулака и Самура.

Бассейн Сулака наиболее обширен и покрывает около двух третей всей поверхности Дагестана. Воды Казикумухского ханства, западной покатости Акуши и непокорного Дагестана (Все земли на запад от Казикумухского ханства, Мехтулы и шамхальства Тарковского, ныне принадлежат непокорным обществам.), по мере стока к северу, сливаются в одно узкое русло Сулака, который, пробив скалистые горы, с яростью выбегает на плоскость и в этом направлении следует еще около 30-ти верст, повинуясь закону инерции; но потом, и как будто нехотя, Сулак поворачивает на восток и медленно подходит к Каспийскому морю, образующему обширную впадину, уровень которой на 85 футов ниже уровня Черного моря.

Не столь обширен бассейн Самура, который, будучи удерживаем с севера и юга первостепенными хребтами, только по приближению к морю освобождается от теснивших его громад и на этом пространстве орошает южные части Кюринского ханства и север Кубинского уезда. Как Кюринское ханство, так и в особенности Кубинский уезд, ни по свойствам местности, ни по характеру жителей, не составляют ничего общего с Дагестаном, и только одна историческая судьба и удобство военного управления могли приковать их к этому краю.

Бассейн Сулака. Сулак составляется из Андийской и Аварской Койсу. Андийская Койсу берет начало на главном хребте (Одно из верховьев Андийской Койсу, берущее начало в Тушетии, лежит на 7612 фут. над уровнем моря.) несколькими ручьями, которые, собираясь в два потока на дне тушинской и дидойской котловины (Эти котловины примыкают непосредственно к главному Кавказскому хребту; внутренние скаты их покрыты дремучими сосновыми лесами, а дно возвышается на 5,000 фут. над поверхностью моря.), выходят отсюда [132] в Ункратль и по слиянию у селения Сотль, принимают название Андийской Койсу. Верхние части этой реки вовсе нам неизвестны; средние весьма мало. До слияния Аварской Койсу, она не принимает в себя ни одной речки, название которой стоило бы упомянуть. Берега ее, в особенности по приближении к северным границам Аварии, утесисты и мало доступны. Переправа вброд возможна только в верхних частях; в средних и нижних не иначе, как по мостам, которых на ней пять: 1) на дороге из Технуцала в Карату, около селения Конхидатль, 2) у селения Моны, 3) в Тлохе, 4) на дороге из Игалей в Мехельту, называемый Сагрытлы и 5) Чиркатский. Длина течения реки от селения Сотля до Ашильтинского моста около 100 верст, а с верховьями около 150 верст. Устья Андийской Койсу, соображаясь с положением селения Гимры, лежат приблизительно на 650 ф. над уровнем моря. Аварская Койсу берет начало у подножия Акимала и Сари-дага тоже несколькими ручьями; главный из них называется Джурмут-чай. До Анцухского общества течение ее почти параллельно главному хребту и на этом пространстве она принимает в себя слева реки Бежиту-эхол-ор (Река Бежита-эхол-ор выходит из главного хребта у горы Паха-листави и омывает лесистое Капучинское общество; еще до впадения в Койсу она, соединяясь с несколькими речками, теряет свое название.). Минуя Анцух, Аварская Койсу входит в Ратлухские теснины; далее, встретив на пути своем скалы Талакорийского хребта, она поворачивает на восток и на этом пространстве отделяет Аварию от Гоэркеха, Куяды и Андаляла. По принятии у селения Могоха Казикумухской Койсу, она вступает в Койсубулинское общество, где течет в полном смысле между отвесными скалами, возвышающимися по сторонам ее на несколько тысяч фут. Верст десять ниже разрушенного замка Ахульго, Аварская Койсу соединяется с Андийской и принимает название Сулака.

Верховья Аварской Койсу, лежащие свыше 8 т. фут. над уровнем моря, покрыты лесом и значительно населены, в особенности по правому берегу, где встречается много удобных для возделывания земель; в средних и нижних частях берега ее скалисты и мало представляют удобств к жизни, поэтому селения там встречаются гораздо реже. Ниже [133] Гидатля она уже не везде проходима вброд и на этом пространстве имеются постоянные мосты: Гидатлинский, по дороге в Карату; Карадахский, по дороге в Аварию; Ирганаевский, Шейтан-кёрпи или Чортов мост, и Гимринский в Койсубулинском обществе. Из них замечательнее других мост Карадахский, лежащий на большой торговой дороге из нагорного Дагестана в прикаспийский.

Из многочисленных притоков Аварской Койсу, кроме Казикумухской Койсу нет ни одного, заслуживающего внимания; все они мелководны и только во время прибыли воды в состоянии представить некоторые препятствия.

Казикумухская Койсу берет начало на северных склонах Дюльти-дага. В верхних частях, берега ее довольно отлоги и хотя лишены леса, но зато покрыты обильными пастбищами и способны к возделыванию. Ниже Кумуха, горы начинают спирать логовище Койсу и грунт берегов делается каменистым; под Цудахаром река пробивает в скалах узкий проход, имеющий в длину не более 50 сажень, а в ширину около 3-х. По выходе из Цухадарских ворот, Койсу извилинами прокрадывается под нависшими скалами; между селением Таш-кепуром и Ходжал-махами, они так сближаются, что образуют естественный мост и река на несколько сажень исчезает под землею. Ниже селения Хаджал-махов, Койсу вдруг поворачивает к западу и раскрыв себе широкое ущелье, ограниченное с правой стороны возвышенным и скалистым Кутишинским хребтом, с левой — Кутишинскими высотами, доходит до гергебильских террас; здесь, по принятии Кара-Койсу, она стремительно бросается в Кикунинское ущелье и у Могоха впадает в Аварскую Койсу.

В своих верховьях, Казикумухская Койсу повсюду проходима в брод, исключая полноводья; ниже Кумуха, только в летнее и, в особенности, осеннее время. Для переправы через нее, кроме Ташкепурского (естественного), имеются постоянные мосты у селения Шаукра, в Кумухе, в Цудахарских высотах и у Гергебиля.

С левой стороны в нее впадает Кара-Койсу, берущая начало в Тлессерухском обществе из Северного склона Самурского хребта. Кара-Койсу, оросив Карах и Андалял, бывшие некогда цветущими областями Дагестана, начинает спираться горами и уже бурным потоком достигает Гергебиля. На ней [134] замечательны мосты: Хиндабский и в особенности Салтинский, который, вместе с Карадахским, связывает прикаспийский Дагестан с Авариею.

Из рек, впадающих в Казикумухскую Койсу с правой стороны, заслуживают внимания Кюлюли-чай, вытекающей из подошвы Кокма-дага, и Акушинка, берущая начало в Салухских горах. Акушинка, при впадении в Койсу у Цудахара, омывает острый, каменистый мыс, прочное занятие которого совершенно прекращает доступ в Акушу.

По Казикумухской и Аварской Койсу (на последней у ее низовьев) определено возвышение некоторых пунктов над уровнем моря.

Истоки Казикумухской Койсу не определены; но надо полагать, что они лежат свыше 7 т. фут.

Селение Хозрек 6,880 ф.
— . . . Ширали 6,467
— . . . Кумух (ханский замок) 5,771
— Кумухское укрепление 4,986
— Уровень реки у Кумуха 4,620
— . . . . . .  у Цудахара 3,640
Соединение двух Койсу у Гергебиля 2,364
Уровень Аварской Койсу при селении Гимры   711

За среднее падение Казикумухской Койсу можно принять 1 Фут на 80; падение это обще всем значительным рекам Дагестана.

По соединении Андийской Койсу с Аварскою (у Ашильтинского моста), последняя принимает название Сулака. Между развалинами Ашильтов и Миатлами Сулак отрывает Койсубулинский хребет от Салатау и прокладывает себе глубокую впадину, один вид которой в состоянии привести в трепет (Ширина впадины в некоторых местах не превышает трех сажень.). Ниже Миатлов, Сулак выходит на плоскость, расширяется и начинает образовывать островки. Минуя Чир-Юрт (уровень 340 ф.), река описывает отлогую дугу и, подобно Тереку, поворачивает на восток, притягиваемая впадиною Каспийского моря. В низовьях, Сулак теряет совершенно характер горной реки; течение его плавно, ширина и [135] глубина довольно значительны (Ширина Сулака от Чир-Юрта до устья 60, 80, 100 и нигде не менее 40 сажень.), так что повсюду препятствует переправе вброд; при устье, берега его отчасти болотисты и заросли камышами.

Постоянных мостов на Сулаке два: Ашильтинский и Чиркеевский (В настоящее время у Чир-Юрта наведен плашкотный мост.); из переправ замечательны: Ахатлинская и у Миатлов; на последней, до событий 1843 года, был устроен паром.

Бассейн Самура. Самур составляется из двух рек, из которых, одна, называемая собственно Самур, вытекает из Гудур-дага и Акимала, на высоте слишком 9 т. ф. Приняв у Лучека один из своих притоков (Ихрек-чай или Кара-Самур), Самур идет между двумя первостепенными хребтами, внутренние покатости которых составляют нынешний Самурский округ. До селения Мискинджи берега Самура отвесны; отсюда ложе его начинает постепенно уширяться, так что под Хазрами он имеет уже в ширину до 250 сажень; минуя Хазры, Самур начинает образовывать островки и, описав довольно правильную дугу, впадает четырьмя рукавами в море; ширина главного рукава у Яломы (невдалеке от моря) 490 сажень. Все течение Самура около 290 верст.

Самур быстр, особенно в полую воду, и тогда его трудно переходить вброд даже в низовьях; между Лучеком и Мискинджами сообщение через Самур производится не иначе, как по мостам, которых два — у Лучека и Ахтов (где река имеет в ширину от 10-ти до 12-ти сажень); выше Лучека (в Горных Магалах), Самур повсюду переходим вброд.

Из притоков Самура с левой стороны, кроме Ихрек-чая, заслуживает внимание Шиназ-чай, вытекающий из подножья Алахундага; широкое Шиназское ущелье запирается маленькой деревушкой Кала, расположенной при выходе. С правой стороны, впадает в Самур Ахты-чай, берущий начало в Кавказском хребте; по ущелью Ахты-чая, ныне пролегает так называемая Военно-Ахтинская дорога, которая, перешагнув Салават-даг, выходит Шинским ущельем в Джаро-Белоканский округ. Остальные притоки Самура незамечательны. [136]

Между устьями Самура и Сулака, как было уже сказано, образуется третий бассейн речек, непосредственно впадающих в Каспийское море. Из них Чирах-чай, берет начало на южной покатости Кокма-дага и около селения Рича, повернув на восток, входит в Магударское ущелье, разграничивая на этом пространстве южную Табасарань от Кюринского ханства. Ниже селения Кассим-кента, Чирах-чай выходит на плоскость и, приняв название Гюллар-чая, достигает моря, описывая дугу, параллельную дуге Самура. Из притоков его замечателен Курах-чай, выходящий из Чимис-дага.

Рубас-чай, главная река вольной Табасарани, принимает начало на хребте, отделяющем Табасарань от Аштикумского магала (Казикумухского ханства) и, описав продолговатую дугу, впадает в море несколькими верстами южнее Дербента.

Бугин-чай берет начало в горах Сюргинского общества и, отделив верхний Кайтаг от нижнего, выходит на плоскость, где вода его разбирается по канавам для орошения полей.

Севернее его замечательны реки: Гимри-озень и Лавашинка, берущая начало на восточной покатости Даргинского округа.

Поверхность Мехтулинского ханства и шамхальства Тарковского пересекается многими ручьями, вытекающими из отрогов Койсубулинского хребта; но все они, важные в хозяйстве, не заслуживают ни малейшего внимания в военном отношении, за исключением реки Шура-озень, берущей начало в Эрпелинских горах; 16-ти верст ниже укрепления Темир-Хан-Шуры, река Шура-озень входит в узкое Капчугаевское ущелье и минуя селения Кумтеркале, впадает в море невдалеке от Озенского поста.

Озера и болота. По большей части, озера в Дагестане встречаются в прибрежной части, но по малости своей не заслуживают внимания. Более других замечательны: озеро Аджи, южнее Каракайтагских минеральных вод, Гуралинское и Петровское в шамхальстве; озеро Ак-куль, лежащее подле Темир-Хан-Шуры и славящееся своим зловредным климатом, спущено в 1854 году. В горах нам известно только одно Технуцальское (в обществе этого имени), лежащее на значительной высоте. В некоторых местах на морском берегу и преимущественно у устьев рек, встречаются болота, из которых заслуживает внимания по своей величине только одно, [137] лежащее между реками Кара-су и низовьями Сулака; поверхность его простирается до 500 кв. верст.

Леса. Лесом преимущественно изобилует Кубинский уезд, Табасарань и Кюринское ханство; но как строевой, он далеко уступает русскому. В северно-прибрежной части Дагестана лес встречается небольшими участками, а именно около Чир-Юрта (кара-агачинской), у Губдени, Дешлагара и других мест. Северо-восточные отроги Койсубулинского хребта, от Эрпелей и до урочища Гаркаса, почти сплошь покрыты лесом.

Собственно в горах Дагестана, лес есть уже редкость и крайне бережется жителями. Например, в Аварии войска наши терпели большой недостаток в дровах; для варки пищи им доставлялся хворост из ближайших обществ и преимущественно из Андалялского на эшаках (ослах), с платою от 10 до 20 копеек за вьюк, так что кубическая сажень хворосту в Хунзахе обходилась казне 25 руб. сер. Но за всем тем и эта цена была далеко недостаточна и жители только потому ею довольствовались, что смотрели на поставку дров, как на особую повинность, отправление которой совершалось по раскладке. Строевой лес доставлялся в Аварию из с. Тампрана (на расстоянии одного дня езды от Хунзаха), сначала сплавом по Аварской Койсу до Голотля, а потом на вьюках. Как драгоценен этот род леса, можно судить из того, что одним из величайших наказаний, т. е. таким, которое приносит наибольший вред человеку, в Аварии почиталось разорение одной или двух комнат в доме у провинившегося человека. Хотя дома там, как и вообще в Дагестане, каменные, но все-таки для постройки их требуются балки и настилка для потолка, а равно доски для дверей, и пройдет год, два, а иногда и несколько лет, пока разоренный соберется с средствами отстроить свой дом. Вот почему в Дагестане уничтожение селений составляет весьма существенную меру наказания для жителей.

Скаты Кавказского хребта, как мы видели, изобилуют вековыми сосновыми лесами; но они растут в таких трущобах, что вряд ли когда-нибудь сделается возможным их добывание. Вообще войска, во время нахождения в горах, терпят крайнюю нужду в топливе и нередко, при переходе из одного места в другое, носят дрова с собою; но солдаты отлично научились делать кизяки и свое искусство передали туземцам, так, что последний род топлива вошел в большое [138] употребление. В Аварии и это средство не годится, по незначительности скотоводства; у зажиточного Аварца бывает не более 5, 6 штук рогатого скота и помет их употребляется единственно для хлебопашества и на разведение табаку, фасоли, бобов и проч., засеиваемых в самом малом количестве, по недостаточности удобных к том у мест. Для согревания себя в зимнее время, жители возвышенных и безлесных мест употребляют саман (рубленную солому) вот каким образом: целыми семействами они садятся вокруг каминов, один из них держит корзину с саманом и одною рукою подбрасывает его в огонь, а другою поспешно подгребает и таким образом поддерживается теплота. Для печения чуриков и варки пищи, употребляются стебли фасоли и бобов, тщательно сохраняемые на зиму.

Климат.В Дагестане, как и вообще в гористых местах этих широт, можно найти образчики всех возможных климатов. На вершинах гор и в прилегающих к ним котловинах, он суров и напоминает север, в низменных местах, в особенности в ущельях, спираемых накаленными солнцем скалами, самый воздух делается удушливым. Весна в горах начинается в апреле, а в некоторых местах только с мая; на плоскости у моря в феврале уже расцветают деревья, но март бывает по большей части холоден и дождлив. Летние месяцы, в особенности июль, знойны и тогда единственное спасение — подняться на горы. В половине октября, горы начинают покрываться снегом, который иногда сходит по нескольку раз, иногда же лежит до конца марта; зимы бывают довольно суровы даже на плоскости; в горах же напоминают русские.

Климат северо-прибрежной части Дагестана (шамхальство, Мехтулинское ханство, Даргинский округ) и северной покатости Андийского хребта (Салатавия, Аух и проч.) в высшей степени переменчив: лето там сопровождается изобильными дождями, а иногда холодными туманами. Раскаленный воздух, гонимый с Кумухской плоскости, касаясь вершин хребта, охлаждается и падает в виде тумана или дождя; от этого высшие точки Андийского и Койсубулинского хребтов, при северном ветре, постоянно окружены облаками; но как только подует ветер с юго-востока, уже достаточно охладившийся на поверхности Каспийского моря, облака исчезают и хорошая погода восстановляется. [139]

В отношении гигиеническом, дагестанский климат весьма благоприятен; нездоровые места встречаются редко, преимущественно на низменностях, окруженных болотами, и в некоторых ущельях; где воздух в продолжении дня не имеет свободного движения. Но тем не менее, солдаты наши легко заболевают, и это надо отнести к резким изменениям температуры, которые ощущаются при переходах с одного места на другое, например, из ущелья на горы, и наоборот. Главнейшие болезни здесь: лихорадки и разложение крови (цынга); последняя в особенности легко прививается, особенно при малейшем дурном содержании войск.

Пути сообщения. Теперь нет надобности говорить, до какой степени местность Дагестана противится устройству дорог, а между тем здесь, можно сказать, они составляют первейшую необходимость, и продолжительный опыт доказал, что до тех пор будет длиться война, пока Дагестан не покроется сетью удобных путей.

Дороги в Дагестане преимущественно вьючные; повозочных, в полном значении этого слова, почти не имеется. Беспрестанные подъемы и спуски, по большой части продолжительные, потребовали бы значительных трудов и издержек для прокладки повозочных сообщений, и вот почему самая необходимость заставляет ограничиваться дорогами первого разряда, пока большее развитие края в промышленном отношении не потребует иных сообщений. Но при всем том, местность Дагестана такова, что и устройство вьючных дорог в степени, соответствующей военным требованиям, крайне затруднительно, в особенности по мере удаления в глубь гор, где встречаемые при этом препятствия превосходят всякое воображение.

По степени проходимости, дагестанские дороги могут быть разделены на два разряда. Из них, лежащие в восточной полосе края, где местность не так дика и скалиста, довольно удобны и при прокладке не представляют затруднений; по многим из них даже легко может производиться повозочное сообщение, по крайней мере на туземных арбах, и вообще, при некоторых улучшениях, они будут в состоянии удовлетворять не только военным, но даже и промышленным требованиям. Напротив, сообщения в горах до сего времени сохраняют первобытный характер, т. е. так, как их проложили первые потребности человека. Они по большой части [140] пролегают по ущельям, то следуя по дну бурного потока под нависшими скалами, то подымаясь по косогору на значительную высоту; нередко узенькая тропинка совершенно преграждается отвесною скалою и тогда путь приходится продолжать по кривым и неровной величины ступеням, нарочно высеченным в обход препятствия. Даже горцы, несмотря на их удивительную привычку карабкаться по скалам, находят подобные места дурными; как же нам они должны казаться? Таков, за весьма немногими исключениями, характер дорог в Аварии, Койсубулинском обществе и прилегающих к ним прибрежьях Андинской и Аварской Койсу.

За начало дорог в Дагестане может быть принято укрепление Темир-Хан-Шура, как средоточие военного и гражданского управления; отсюда они, по разным направлениям, расходятся во все сколько-нибудь значительные пункты края.

Сообщение Темир-Хан-Шуры с Закавказьем пролегает берегом моря на Дербент, Кубу и Сумгаитский пост (в 30 верстах к северу от Баку); за Сумгаитом дорога, перешагнув едва заметные холмы Кавказского хребта, поворачивает на Шемаху и уже выходит из границ Дагестана. Эта дорога повсюду ровна, имеет грунт земли отчасти глинистый, отчасти черноземный, от этого в распутицу ехать по ней крайне затруднительно; она пересекается многими речками и ручьями, но которые, за исключением Самура, не представляют особых затруднений при переправе. У Казил-Бурунской станции (в 60 верстах южнее Кубы) от нее отделяется ветвь через Алты-агач и Козды-чай на Шемаху, сокращающая сообщение Темир-Хан-Шуры с Закавказьем почти на 80 верст; но путь этот горист и требует значительных улучшений. Есть еще ближайшая дорога на Шемаху, от Кубы через Кунахе-кент и Тенгинское ущелье; но она не более как вьючная. Расстояние Темир-Хан-Шуры до Тифлиса 836 верст (Ныне, от Тифлиса до Темир-Хан-Шуры, устроено почтовое экипажное сообщение; в 1813 году в экипажах ездили только до Дербента, а отсюда до Шуры было вьючно-конное сообщение.).

Сообщение Темир-Хан-Шуры с Кавказскою линиею проходит на селения Капчугай, Кумтеркале, Озенской пост, укрепление Казиюрт (здесь устроена паромная переправа через Сулак) и г. Кизляр (Ныне дорога на Казиюрт и Кизляр брошена, а открыта более близкая, на Чир-Юрт и Шелкозаводскую станицу, где возведен великолепный мост через Терек.). [141]

Главное военное сообщение от Темир-Хан-Шуры по восточной полосе Дагестана, пролегает на селение Дженгутай (расст. 18 верст, дорога повозочная), отсюда через Кизил-ярский перевал на селение Оглы (расстояние 22 версты), где и разветвляется. Побочная ветвь, по отлогим хребтам, достигает вершины Аймакинского спуска (в 4-х верстах от селения Аймаки) и потом почти отвесно сходит на дно глубокого ущелья; самый спуск около 2-х верст и состоит из коротких и весьма крутых зигзагов (Ныне спуск этот значительно разработан, но все-таки остается трудным.); длина ветви 6½ верст.

Главная ветвь от селения Оглов (ровными местами) проходит на селения Лаваши и Кутиши (расстояние 22½ версты); отсюда по открытой и постепенно возвышающейся местности, через селение Кака-махи и Нас-кент, достигает Дюз-майдана (Майдан — плоскость, ровное место.) (расстояние 16 верст). С Дюз-майдана дорога спускается в ущелье реки Акушинки к селению Акуши (расстояние 16 верст) и вниз по речке выходит к Цудахару (расстояние 21½ версты); здесь только труден спуск к селению Акуши, в прочих местах дорога удобная. От селения Акуши отделяется ветвь на селение Улучур и через пограничный хребет Казикумухского ханства переваливает на Койсу к селению Кумуху (расстояние 32½ версты).

От селения Оглов идет более прямая дорога к Кумуху через Кутишинские высоты (Можно обогнуть Кутишинские высоты, взяв от Оглов на селения Лаваши, Кутиши и отсюда на Ходжал-Махи; эта дорога повозочная.); подъем, а в особенности спуск с хребта к селению Ходжал-махам продолжителен и труден (расстояние 31 верста). Селение Ходжал-махи соединяется с селением Кутиши очень удобною и ровною дорогою, положенною по Хутхулинскому ущелью (расстояние 12 верст). От Ходжал-махов дорога идет вверх по ущелью Койсу через селение Там-Кепур к Цудахару (расстояние 9½ верст); на этом пространстве она проложена между отвесными скалами, возвышающимися по обеим сторонам на несколько сот фут. За Цудахаром дорога входит в теснину (Цудахарские ворота) и [142] минуя ее, довольно удобно достигает селения Кумуха (расстояние 21¾ верст).

Сообщения Темир-Хан-Шуры с Казикумухом совершенно зависят от спокойствия Акушинского общества. В ноября 1843 года, волнения Акуши и Цудахара не дозволили князю Аргутинскому избрать описанный нами путь для движения в северный Дагестан. В этом предположении, еще до 1843 года, была открыта обходная дорога в Казикумух от Дербента на селения Дербентские-кулары (25¾ верст), Касим-кент (29 верст), Кабир (20 верст), Курах (26½ верст), Чирах (45½ верст), Хозрек (22¾ версты) и Кумух (30 верст). Эта дорога довольно хорошо разработана, но в зимнее и ненастное время трудно проходима по причине встречающихся на ней трех больших перевалов, а именно между селениями Курахом и Ричи-Чимисдагской, между селениями Чирахом и Хозреком-кокмадагской и между селениями Хозреком и Кумухом-Сумбатовскими (Прямое сообщение Дербента с Кумухом проходит через Табасарань; но как край этот не совсем покоен, поэтому и была избрана дорога более кружная, но зато безопасная.).

От Кабира отделяется ветвь через Хазры на Кубу (153¼ верст); Самур переходим вброд, дорога довольно ровная и на правом берегу его, вплоть до Кубы, идет лесами.

От селения Хазры, вверх по правому берегу Самура, пролегает дорога на Тифлисский пост (25¼ верст), селение Ахты (21 версты), селение Ратул (27 верст) и селение Лучек (10 верст). Эта главная дорога Самурского округа; до Лучека она ровна и хорошо разработана; выше Лучека обращается в тропинку и входит в Горные-магалы. Прямые пути из Самурского округа в Казикумухское ханство проходят через Самурский хребет и по этому все без исключения затруднительны (Ныне хорошо разработаны дороги: от селения Хозрека через перевал Нуса-даг и Ихрекское ущелье к Лучеку и от Кураха через Гра к Ахтам. В 1845 году приступлено к разработке дороги от Ахтов на Сумугул, Борч, Салават-даг и в Шинское ущелье; дорога эта, известная под названием Военно-Ахтинской, сокращает сообщение Дагестана с Закавказьем почти на 300 верст, но до сего времени езда по ней подвержена многим случайностям, между тем как приведение ее в надлежащее состояние потребует колоссальных издержек.).

Доступы вглубь Дагестана.

а) В Койсубулинское общество и отсюда в Гумбет и Андию. От Темир-Хан-Шуры вглубь гор имеется весьма [143] ограниченное число доступов, умножению которых препятствует сама природа.

Из них самый северный идет через селение Каранай на вершину Койсубулинского хребта; на этом расстоянии (около 30 верст) дорога по открытым, ровным местам незаметно достигает перевала, с которого вдруг раскрывается перед глазами пропасть, глубиною по отвесной линии около двух верст: это Койсубулинское ущелье. С перевала, крутыми и узкими зигзагами, начинается спуск к селению Гимрам, продолжающийся слишком на 10 верст. Гимринский спуск так труден, что даже горцы, на привычных лошадях, употребляют на проезд его не менее 3-х часов. От Гимр дорога идет по дну ущелья, переходит по Гимринскому мосту на левый берег Койсу и поднимается на Унцукульские террасы; расстояние от Гимр до Унцукуля 12 верст. От этого пункта дорога, по нижним уступам Бетлинского хребта, через селение Ашильты, достигает Чиркатского моста (23 версты), и, перейдя на левый берег Аварской Койсу, вступает в Гумбет; от Унцукуля она повсюду трудно проходима, в особенности при спуске к Койсу.

Из Койсубу в Андию дорога идет берегом Андийской Койсу, на селения Игали, Тлох, Ортоколо, Мони и Дзыло. От Ашильтов до Ортоколо 30 верст; на этом пространстве дорога камениста и представляет большие препятствия к разработке; под Ортоколо, Койсу довольно широка, но есть брод, почти всегда удобопроходимый. От Мони до Анди (14 верст) дорога подымается по руслу речки и проходит (вблизи Мони) через трудное дефиле. Вообще, при входе в Андийское общество, дорога пролегает пастбищными местами, которые в особенности хороши около селения Дзыло. Расстояние от Ашильтов до Андии 47 верст.

Из Гумбета в Андию один путь, от селения Аргуани (в 11 верстах к северо-западу от Чирката) на Мехельту, Сиок, Цилитль, Андийские ворота и Гогатль, всего до Андии 45 верст. От Аргуани до Мехельты (10 верст) дорога пролегает по скалам; от этого разработка ее здесь труднее, чем на всем пространстве. Вообще, по рассказам очевидцев, дорогу эту легко сделать удобною даже для движения арб; в отношении же военном, она имеет то неудобство, что Андийские ворота, при энергической обороне, в состоянии затруднить и даже остановить движение колонн. [144]

б) Дорога от Темир-Хан-Шуры в Аварию идет на селения Большие и Малые Казанища; в 4½ верстах от малых Казанищ, дорога спускается в лесистое ущелье речки Бургани-озень и следует им до перевала через Койсубулинский хребет. От Малых Казанищ есть другой подъем на Койсубулинский хребет, несколько севернее ущелья Бургани-озень, довольно отлогий и удобный. По ту сторону перевала, дорога ущельем спускается к Бурундук-кальской башне, но за башней ущелье так суживается, что поперечная скала совершенно преграждает дальнейший путь. В 1837 году, генерал Фезе, проложивший, по окончании аварской экспедиции, эту дорогу, приказал прорвать в скале род ворот, за которыми дорога спускается к Ирганаю; если раскидать эту насыпь, то от Ирганая нет физической возможности пройти к Бурундук-кале. Здесь кстати заметить, что по Койсубулинскому хребту, между Гимринским и Бурундук-кальским спуском, нет других проходов на Койсу.

От Ирганая дорога идет на Зыряны, где для переправы через Койсу был устроен паром; от Зырянов дорога вступает в Балаканское ущелье и выходит к Моксоху; отсюда уже начинается трудный подъем на Арактау. С Арактау дорога спускается на селения Шагада, Буцру, и снова сделав перевал через Танусский хребет, выходит в Аварскую долину к Хунзаху. Расстояние от Хунзаха до Шуры 82 версты.

Другая дорога из Темир-Хан-Шуры в Аварию идет на Гергебиль. К Гергебилю можно попасть тремя путями: через Аймаки и далее Аймакинским ущельем, которое не более, как узкая трещина в скалистом хребте; с Кутишинского хребта, спустившись по узкой и извилистой горной тропинке к самому селению и, наконец, через селение Кутиши и Ходжал-махи, а отсюда вниз по Койсу. Последняя дорога кружная, но зато более удобная. От Гергебиля дорога через Чалды, Гоцатлинские высоты и Ках выходит в Аварскую долину. До Чалдов она еще довольно удобна, но здесь, по переправе через Койсу, начинается трудный и продолжительный подъем на Гоцатлинские высоты, идущий на протяжении 5-ти верст (Доступы в Аварию будут подробно рассмотрены в конце четвертой главы.). [145]

в) Доступы в горы из Казикумухского ханства. Из Кумуха на Кара-Койсу есть три дороги. Первая идет на Унжугатль, Багеклю, откуда крутыми зигзагами всходит на Турчидагское плато; подъем около 5-ти верст; дорога по плато ровная. У спуска к селению Чоху дорога разделяется: одна ветвь ее идет на селения Кегер и Салты (Ныне разоренные.) (спуск к обоим селениям труден) и по узкому ущелью доходит до Салтинского моста; другая ветвь спускается на Чох (довольно продолжительный, но достаточно разработанный спуск) и подножием Турчидагского хребта достигает урочища Гудул-майдана, где имеется удобо проходимый брод через Кара-Койсу. От Кара-Койсу дорога идет на Руджу и через Куядинский перевал (оставляя Гуниб-даг вправо) на селение Тилитль; от Тилитля на Аварскую Койсу ведут две тропинки, из коих одна выходит к Карадахскому мосту, другая к аварскому селению Голотлю. От Карадахского моста проходит весьма удобный подъем к селению Гоцатлю.

Вторая дорога из Кумуха идет на селение Марги, урочище Дуррагатыра, где, сделав перевал через хребет, разделяющий притоки Казикумухской и Кара-Койсу, выходит на селение Цукну, и по ущелью спускается к селению Дусреку; от Дусрека дорога всходит на возвышенный отрог Алук-дага, и пройдя по урочищу Хулдуз, спускается на селения Карануб и Кутих в Тлессерухское общество (верховья Кара-Койсу). Описанная дорога на всем расстоянии (около 65 верст) чрезвычайно трудна, по причине крутых подъемов и спусков, и может служить для прохода лишь незначительных конных команд.

Третья, дорога от Кумуха идет на селения Читурлю, Чуртахли, отсюда начинается подъем на Дукахские горы, и потом крутой спуск в Дусраратский магал. Дорога по Дусраратскому магалу, через селение Шали, и вправо на Дусрек, а влево на Арчи, делается в высшей степени затруднительною, и есть места, где подъемы проходят по лестницам, насеченным в скалах. От селения Читча дорога выходит на урочище Хуздуз, и вышеописанным путем следует в Тлессерухское общество.

г) Дороги по нагорному Дагестану. От Салтинского моста, через селение Мурада, идет дорога на Карадахский мост (13 верст); [146] отсюда левым берегом Аварской Койсу на селение Голотль, Батлух, Асса и Токита в Карату (слишком 60 верст). На означенном протяжении дорога узка, камениста и требует значительной разработки; доступы к Карате, со стороны Токиты, весьма затруднительны по причине многих удобообороняемых дефиле. От Караты через Анчих и Конхидатль (переправа через Койсу по мосту), дорога вступает в Технуцальское общество к селению Батлыху и далее идет в селение Анди, не представляя уже особых затруднений. От Караты пролегают тропинки в Богулялское и Хидатлинское общества.

Мелкие общества, лежащие на запад и юг от Аварии, всегда занимали ничтожное место в истории дагестанских войн; многие из них вовсе не посещались нашими войсками и поэтому ничего нельзя сказать определительного об ведущих к ним доступах. Впрочем, есть одно описание дороги, которая прорезывает весь Дагестан. Она начинается у Карадахского моста и идет на Голотль (12 верст), Хочаду (6 часов ходу), Ратлух (3½ часа ходу), Тимсоду (хорошая, 5 часов ходу), по верхней дороге на Коссу и Муджары (хорошая, 5 часов ходу); отсюда по Анцухскому ущелью на Чодоры (довольно хороша, полтора часа ходу); далее на селение Гортль-Хунджу, дорога весьма каменистая и грунт состоит из цельного плитняка, ходу четыре часа; из Гортль-Хунджу в Калаки (хорошая, ходу три часа) и урочище Химрик (семь верст). От Химрика через Кавказский хребет дорога достаточно разработана.

д) Доступы в Дагестан с северной стороны Андийского хребта. Дорога от Темир-Хан-Шуры в Салатавию идет на Евгеньевское укрепление и на этом пространстве около 27 верст почти везде ровна и удобна даже для движения колесных обозов, но пролегает на местах совершенно безводных; у Евгеньевского укрепления переправа через Сулак по мосту. С левого же берега реки, помимо разоренного аула Чиркея, начинается подъем на отроги Салатау, который на первых 4-х верстах довольно крут и большею частью проложен по плитняку; минуя это пространство, дорога, открытыми пастбищными местами, но все еще поднимаясь в гору, доходит до возвышенной террасы Ибрагим-дада; по спуске с Ибрагим-дада, дорога достигает глубокого и лесистого Теренгульского оврага; отсюда, по обоим берегам Теренгула, [147] дороги следуют к самым его верховьям. От верховьев Теренгула начинается трудный спуск в ущелье Кирк-кала и потом не менее трудный перевал через хребет Кирк-тау. До Киркинского спуска дорога все еще хороша, но отсюда же начинаются затруднения: дорога обращается в горную тропинку и беспрестанно пересекаясь балками, всходит на перевал к Гумбету (вблизи Анчимеера); далее, она, почти отвесною тропкою, доступною только для горцев, спускается через селение Агуана к Чиркату. Расстояние от укрепления Евгеньевского до Киркинского спуска 26 верст; отсюда до Чирката 16 верст. Другой путь в Гумбет проходит от Буртуная Мичикалинским ущельем и подымается прямо на Гумбетовские горы минуя Киркинский спуск. Есть еще другая дорога в Салатавию от Миатлов через Хубарские высоты и мимо селения Гертме; между Теренгулом и Ибрагим-дада она соединяется с первою. Дорога эта довольно удобна.

Гораздо удобнейший путь через Андийский хребет в Дагестан пролегает от селения Дарго вверх по реке Хулхулу и, перевалив через Речельский хребет, постепенно спускается через селение Гогатль к Андии; здесь он связывается с дорогами, ведущими в глубь Дагестана.

Есть еще дорога из верховьев Ангуна (в Кистинском обществе), через горы Донос-Мтау в Тушинскую котловину; но она пролегает на значительной высоте и требует разработки. Описание дорог по Аварии и Койсубулинскому обществу, служивших главным театром событий 1843 года, будет изложено в своем месте.

Политическое разделение Дагестана и образы правлений. В Дагестане семь владений и сорок-три вольных общества, из которых некоторая часть вошла в состав Дербентского военного округа (Дербентский округ переименован в 1846 году в губернию.); прочие же с незначительными изменениями остались на прежнем основании.

Главная масса дагестанского населения принадлежит к лезгинскому племени, занимающему преимущественно горные части края; северо-прибрежная часть (шамхальство и Мехтула) населена Кумыками; в Дербентском и Кубинском уездах много Татар и Евреев; сам же Дербент по преимуществу персидский город. [148]

Господствующий язык в горах аварский, в восточной (прибрежной) полосе — азербайджанский, который в то же время есть и общий разговорный язык, потому что редко кто его не понимает; но кроме того, почти каждое общество имеет свое наречие, нередко, совершенно разнящееся от соседнего. Арабский язык известен весьма немногим, преимущественно муллам и алимам (ученым.)

По религии, все сунниты; в Дербентском и Кубинском уездах есть последователи Алия (шииты), но число их ограниченно.

Шамхальство Тарковское граничит к северу с низовьями Сулака, к востоку с Каспийским морем, к югу с Даргинским округом и Мехтулою, к западу с Койсубулинским хребтом. Владение принадлежит высокостепеннейшему шамхалу Тарковскому, валию дагестанскому, генерал-майору Абу-Муселим-хану (Ныне генерал-лейтенант, генерал-адъютант и князь Российской империи. Княжеский титул передается в потомство только старшему сыну.), который состоит в подданстве России на особых правах.

Эта область включает в себя 23 селения, в которых слишком 7,000 дворов; Тарки и Большие Казанищи главнейшие из них, первое как зимнее пребывание шамхала, второе как летнее (Ныне резиденция шамхала в селении Кафыр-Кумык, где у него выстроен дом на неприступной скале.). Наиболее многолюдные селения: Губден 1,200 дворов, Карабудахкент 800 дворов, Большие Казанищи 700 дворов, Дургели 600 дворов и Тарки 500 дворов. Селение Эрпели, 300 дворов, Каранай, 400, и Имкарты, 50, лежащие в границах шамхальства, независимы от шамхала и населены выходцами из гор.

Число жителей в шамхальстве, с Евреями и кочующими Нагайцами, простирается слишком до 22,000, из которых:

Мужчин 11,849
 . . . взрослых  7,869
В том числе
 . . . малолетних
 3,980
Женщин 10,860

Шамхальство управляется шамхалом, через посредство беков, чанков (Чанка — родившийся от брака знатного (хана или бека) с простолюдинкою.) и старшин. Некоторые из беков имеют [149] наследственные права над подчиненными им деревнями, другие определяются шамхалом пожизненно или на срок. Старшины избираются народом и утверждаются шамхалом. Судебные, гражданские и духовные дела решаются преимущественно по адату (обычаю); шариат употребляется только в делах брачных и сиротских. Когда возникает разногласие или когда адат не подходит к случаю, тогда собирается сходка, обсуживает дело со всех сторон и находит соответствующее ему решение, которое в свою очередь становится на будущее время адатом; это есть маслаат. В делах полицейских, участвуют беки и старшины; дела же большей важности решает сам шамхал. Важные преступления наказываются смертью; все же прочие денежною или натуральною пенею.

Богатые жители имеют в услужении рабов, добытых на войне или приобретенных за деньги; рабы с разрешения шамхала могут быть перепродаваемы одним владельцем другому. Жители называют себя узденями (вольными) и не платят никакой денежной повинности ни шамхалу, ни бекам, ни русскому правительству, и никто, кроме рабов, не обложен постоянною работою, за исключением определенной на шамхала и на некоторых беков.

Доходы шамхала заключаются в рыбных промыслах на Каспийском море и в пастбищных местах с зимовниками (кутанами), на которые жители нагорного Дагестана сгоняют на зиму свой скот (В настоящее время эта статья дохода не существует: прежде пригоняли на зиму в шамхальство свои стада Койсубулинцы, Андалялцы, Акушинцы и др.; но первые два общества ныне принадлежат Шамилю, а Акушинцы так обеднели, что им почти нечего пригонять.). Сверх того, русское правительство выдает шамхалу жалованье по чину 5,000 руб. сер. за право пошлины с товаров, привозимых в шамхальство и которым прежде пользовались шамхалы.

В отношении русского правительства, повинность шамхальства заключается в выставке подвод, с платою прогонных денег и бесплатно. Подводы берутся, не только при переходе войск, но и для всех крепостных, полковых и гарнизонных работ; равно для перевозки провианта из Низового укрепления во все места расположения войск в северном Дагестане. Шамхальцы обязаны содержать в исправности дорогу [150] от Буйнак до Темир-Хан-Шуры и отсюда до Низового и Казиюрта. Устройство и поддержание постов по этим дорогам, коивоирование проезжающих и транспортов также лежит на жителях.

По требованию командующего войсками в Северном и Нагорном Дагестане шамхал собирает назначенное число конной и пешей милиции. Во время нахождения в сборе, каждый милиционер содержит себя собственными средствами и только в крайних случаях получает от казны вспоможение (Ныне милиция, во время сбора, получает от казны жалованье помесячно, из которого себя и содержит.). При поголовном сборе на защиту владения, шамхал может выставить до 8,000 пешей и конной милиции; в обыкновенных же случаях легко 1,000 человек исправной милиции; но Шамхальцы не воинственны и сравнительно с другими довольно плохи.

Мехтулинское ханство населено частью Кумыками, частью Лезгинами. С севера и востока окружено владениями шамхала Тарковского, с запада граничит с обществом Койсубу, с юга с Даргинским округом; состоит из 12 деревень, в которых до 2,215 дворов, с 11,825 душами обоих пола (мужчин 6,255, женщин 5,570). Селение Большой Дженгутай (500 дворов) есть местопребывание хана; за ним по числу дворов следуют Гергебиль 400 дворов, Кикуны (Гергебиль и Кикуны собственно койсубулинские деревни, но причислены к ханству в 1813 году.) 300 дворов, Апши и Кулицма по 200 дворов каждое.

Владение принадлежит высокостепенному Ахмет-хану (Ахмет-хан скончался в начале 1843 года и по смерти его управление ханством, за малолетством законного наследника, перешло вдове его ханше Их-бике.) генерал-майору русской службы. Система управления ханом и повинности жителей те же, что и в шамхальстве; повинности в отношении русского правительства, разумеется, в соразмерности меньше.

Доходы владетеля весьма ограниченны и, кроме выгоды от собственного хозяйства, они заключаются в пенях (штрафах), налагаемых на жителей за проступки. Ахмет-хан получал от русского правительства 3,000 рублей серебром. [151]

Мехтулинцы, в особенности лезгинского племени, воинственны, и милиция из них отличается порядком и хорошим вооружением; в крайних случаях, Мехтула может выставить до 4,000 человек.

Авария граничит к востоку и частью к северу с Койсубулинским обществом, с запада и юга окружена мелкими обществами Нагорного Дагестана. Она заключает в себе 50 селений, в которых до 4,262 дворов, с 17,000 душ обоего пола (приблизительно). Главный пункт Аварии — Хунзах (300 дворов); за ним следуют Сиух и Ахальчи, в которых также по 300 дворов.

По смерти последнего аварского хана Нуцала, остался наследником малолетний сын его, султан Ахмет-хан, рожденный в 1835 году и воспитываемый бабкою его в шамхальском селении Дургали; до совершеннолетия его, Авария, занятая русскими войсками в 1837 году, была поручена управлению Ахмет-хана Мехтулинского, на прежних ханских правах. Аварский хан был властелин неограниченный, все дела, кроме маловажных, решались им по его усмотрению; ханом же назначались и сменялись старшины деревень. Но Ахмет-хан, согласно видам русского правительства, значительно смягчил прежнее жестокое управление.

Повинностей, в отношении русского правительства, Авария, по своему особому положению, не отбывала, за исключением доставки, за определенную плату, дров для хунзахского гарнизона. Но многие деревни, в прежнее время, платили своим ханам подать баранами, хлебом, ячменем и другими продуктами, а также дровами для ханского двора.

Для обороны своих границ, Авария содержала, без всякого с нашей стороны вознаграждения, милицию. При поголовном вооружении, ханство могло выставить до 5,000 человек.

Койсубулинское общество лежит по рекам Аварской и Андийской Койсу, занимая их низовья и отчасти по западному скату Бетлинского хребта. Оно состоит из 20 деревень, в которых около 1,000 дворов; между ними самые многолюднейшие Унцукуль, 800 дворов, Балоканы, Араканы, по 500 дворов в каждом, и Игали, 300 дворов; к этому же разряду селений некогда принадлежало и Гимры, но неоднократно разоряемое нашими войсками, оно уже не в состоянии было возникнуть в [152] прежней силе и в эпоху описываемых событий имело не более 200 дворов.

Общество управляется старшинами, избираемыми народом и состоящими под ведением русского начальства. Суд и расправу чинят по адату и маслаату (Шамиль ввел там шариат.); за кровь платят кровью или взносят известную плату; за обиду, покражу, порчу вещей, скота и прочего дают обиженному установленное адатом вознаграждение. Старшинам общество вручает особые палки, которыми они имеют право наказывать виновных. В делах, касающихся нашего управление в Дагестане, жители не зависят от командующего войсками. Шамхал Тарковский имеет некоторое влияние на общество; но это единственно потому, что Койсубулинцы зимою пригоняют свои стада на его земли и следовательно, волею или неволею, должны от него зависеть. В обеспечение верности своей правительству, общество давало аманатов; для непосредственного наблюдения за поведением жителей был назначен в Койсубу особый пристав, из офицеров русской службы.

Общество не дает милиции в состав отрядов, но содержит ее для собственного охранения. Повинностей, кроме доставки в Зырянское укрепление, за определенную плату, дров, хворосту, саману и строевого леса, никаких не несет.

Из числа вольных обществ Нагорного Дагестана, в конце тридцатых годов, добровольно изъявили русскому правительству покорность следующие: лежащие на Кара-Койсу и ее притоках — Карахское и Андалялское; на Аварской Койсу — Гидатлинское и Ахвахское; на Андийской Койсу — Тиндалское, Богулалское, Чамалалское, Технуцалское, Калалское или Карата, Анди и Буни; от некоторых из них мы не имели даже и заложников (аманатов).

Карахское общество состоит из 21 деревни, в которых 1,750 дворов. В Андалялском обществе, тоже 21 деревня, но в них считается 5,300 дворов; наиболее многолюдный: Чох, 1,000 дворов, Сугратль, 800 дворов, и Руджи, 600 дворов. Андалялцы в высшей степени предприимчивый народ и в прежнее время служили главными проводниками торговли между горцами и нами; сверх того, в Андаляле выделывается лучший порох в горах. [153]

Общество Анди состоит из 7 деревень, в которых 1,500 дворов; селение Анди имеет 800 дворов. Андийцы преимущественно занимались выделкою превосходных бурок, которые сбывали в Дагестане и Закавказье, а для обработки пашень и ухода за стадами, нанимали работников; но по присоединении к Шамилю в 1841 году, торговля Андии пала, так как ввоз ее изделий в наши пределы запрещался, а следовательно бурки их и сукно (лезгинское, чрезвычайно мягкое и теплое) не находили выгодных покупателей.

В Ахвахском обществе три селения и 620 дворов; в Гидатлинском — 14 селений и 1,950 дворов, в Тиндалском — 10 селений и 1,257 дворов, в Богулалском — 6 селений и 1,090 дворов, в Технуцалском — 9 селений, число дворов неизвестно; в Чамалал — 6 селений и 1,150 дворов, в Карате — 9 селений и 2,050 дворов.

Наблюдение за этими обществами поручено было правителю Аварии; но влияние его на них было почти ничтожно; общества Карахское и Андалялское, пасущие свои стада во владениях казикумухских, мехтулинских и тарковских, были в большей зависимости. Так как в исчисленных обществах заключалось свыше 20 тысяч дворов, то в случае поголовного восстания, они могли выставить против нас до 20,000 вооруженных человек.

Сверх того, командующему войсками в Северном и Нагорном Дагестане подчинялись общества Гумбет (5,000 душ) и Салатовское (6,000 душ) до 1811 года. Общества же, непосредственно примыкающие к Кавказскому хребту, как-то: Тушинское (Тушины — горцы грузинского племени и исповедуют христианскую религию; они храбры, честны и преданы нам.), Дидойское и лежащие по верховьям Аварской Койсу, зависели от начальства Лезгинской кордонной линии. Таким образом, все население Дагестана было нам покорно; но эта покорность существовала только на бумаге и многие из обществ едва знали Русских по имени.

Из владений средне- и южно-прибрежного Дагестана был образован Дербентский военный округ, в состав которого входили: 1) Дербентский уезд — из провинции Дербентской, Табасаранской и Кайтагской; 2) Кубинский уезд, 3) Кюра-Казикумухское ханство, 4) Самурский округ и 5) общества Акушинское, Цудахарское, Сюргинское и Кубачинское. [154]

Кайтаг разделяется на 2 магала (округа) покорных, 6 вольных и на горные деревни, не принадлежащие не к одному из магалов. Первое время он был подчинен (в 1820 году) по управлению русскому офицеру, но как последний не имел в своем распоряжении военной силы, то ему никто и не повиновался. Это самое побудило генерала Феэе, после удачной экспедиции в Кайтаг (в 1838 году), подчинить край управлению влиятельного туземца, который, имея там свою партию, все-таки был сильнее беззащитного пристава, и выбор его пал на Джамов-бека, потомка уцмиев, который и управлял Кайтагом до самой смерти, воспоследовавшей в 1857 году.

Табасарань разделяется на северную и южную и управляется первая — кадиями, вторая — майсумами. Северная Табасарань, подобно Кайтагу, заключает в себе покорные и вольные магалы.

В городе Дербенте, Улухском магале и Кубинском уезде, как в местах совершенно покорных и при том наиболее удаленных от театра войны, был введен гражданский порядок управления, одновременно с преобразованием всего Закавказья (в 1840 году), который продолжается и до сего времени с успехом.

Число жителей и дворов в Дербентском и Кубинском уездах Число дворов Жители мужского пола Жители женского пола
В городе Дербенте  2,047  5,804  4,409
— уезде его 10,297 24,872 26,612
— городе Кубе  1,951  4,472  3,958
— уезде его 14,941  5,781 49,806

(Таблица эта заимствована из отчетов 1840 — 41 годов, сверена и сличена с другими официальными показаниями.)


До 1839 года, Казикумухское и Кюринское ханства были соединены под управлением одного лица из рода Казикумухских ханов, но в этом же году, по смерти Магомет-мирзы-хана (младшего сына Аслан-хана), оставшегося бездетным, бывший командир Кавказского корпуса, генерал Головин, разделив ханства, поручил управление ими происходящим из владетельного дома бекам; общий же надзор за правителями был вверен начальнику Самурского округа.

В Казикумухском ханстве 7,896 дворов и 31,500 жителей. Кумух — бывшее местопребывание ханов, с дворцом и замком ханскими. Жители Казикумуха — уздени и обязаны своим ханам [155] или правителям только личною службою. Доходы ханские, кроме хозяйства, состоят в пенях, налагаемых за проступки на жителей, и в плате, получаемой с горцев за право пасти скот на лугах, принадлежащих владетельному дому. Нашему правительству Казикумух вносит подать деньгами (3,000р. сер.), выставляет милицию на свой счет и подводы для перевозки провианта к войскам и в укрепления, расположенные в этой части края.

В Кюринском ханстве 5,085 дворов и 21,700 жителей. Он дает милицию в состав отрядов и платит подать хлебом. Кюринское ханство, вместе с Казикумухом, может выставить до 10,000 вооруженных.

Самурский округ управлялся, как и поныне, штаб-офицером нашей службы, на основании положения генерала Головина 28-го июня 1839 года; в пособие окружному начальнику назначены: главный духовный кадий и диванные члены, по одному от каждого магала. В округе считается 5,936 дворов и 24,300 жителей главный пункт — селение Ахты.

Для управления Даргинским округом, не существует никакого положения и он был оставлен по прежнему под главным наблюдением тамошнего кадия (Ныне Даргинский округ управляется штаб-офицером русской службы.) В округе 8,474 двора и до 40,000 жителей. Даргинский округ составляет: 22 селения Акушинского магала, в которых 2,435 дворов, 10 селений Урахлинского магала — 2,764 двора, селение Меге — 200 дворов, три селения Мекегинского магала — 580 дворов, пять селений Умушинского магала — 985 дворов и пять селений Цудахарского магала — 1,500 дворов. Округ управляется главным кадием и старшинами по адату и маслаату; повинностей не отбывает; милицию содержит для собственной защиты, которой, в крайних случаях, может выставить до 15,000.

В обществах Сюрга и Кубачи 3,200 дворов и 16,130 жителей; управляются старшинами. Кубачинцы преимущественно занимаются выделкою оружия, расходящегося по Дагестану во множестве; внешняя отделка его изящна, но внутреннее достоинство весьма сомнительно. Кубачи — дагестанская Тула. Общества платят в казну весьма значительную дань и то по принуждению (И в настоящее время иногда, чтобы принудить кубачинцев уплате податей, заарестовывают их торгашей или ремесленников, проживающих в Дербенте, и держат их до тех пор, пока общество не внесет следуемой суммы.); милиции не выставляют. [156]

Итак, общее число жителей в Дагестане; приблизительно можно определить в 450,000, но суровая и беспощадная война, отняв у горцев предмет первейшей их необходимости — луга, значительно уменьшила эту цифру; впрочем, население Прикаспийского края, охраняемое нашими войсками и пользующееся более удобными для жизни местами, в последнее время стало возрастать.

Характер и быт Дагестанцев. Обыденная жизнь горцев в высшей степени однообразна. Большую часть дня они проводят в совершенном бездействии; сидят поджавши ноги или развалившись на улице, курят трубки (Ныне курение табаку, у подвластных Шамилю, считается преступлением, как дело, противное шариату.) или строгают палочки — любимейшее их занятие; между тем жены их носят воду, дрова, сено, чистят лошадь, занимаются в саду или огороде, готовят кушанье. Вообще, положение женщины в горах крайне возмутительно; она там заменяет рабочий скот и в хозяйственной иерархии становится несколькими ступенями ниже лошади; посреди постоянных трудов, она скоро блекнет, сгорбливается от тяжелых нош и тогда для нее наступает еще худшая пора жизни, потому что горцы не уважают старух, как ни к чему негодных.

Оставаясь по целым дням в бездействии, горцы с необыкновенною жадностью принимают всякое известие и с удовольствием пускаются в длинные рассуждения; политика составляет любимейший предмет их разговоров. Они охотно путешествуют и иногда без всякой надобности. Умственные способности их очень развиты: они наблюдательны, хитры, терпеливы; умеют узнавать людей по первому взгляду, по какому-нибудь ничтожному слову; честны и в высшей степени религиозны (Во всякое время, зимою и летом, дома и в походе, в известный час, горцы творят намаз и неаккуратное исполнение оного считается стыдом.). Они ненавидят нас, или, по-крайней мере, мало сочувствуют нам, но изменить нам, когда они дерутся в наших рядах, считается делом бесчестным и нередко бывало, что братья, встречаясь на поле битвы, дрались [157] как враги. Помнят хлеб-соль и ласковое обхождение, а если иногда поступки их доказывают противное, то в этом виноваты их предводители, которые фанатизмом стараются заглушить эти добрые качества.

В сне и пище, горцы крайне умеренны. Кусок чурека (хлеб в виде лепешки), намазанный бараньим салом, достаточен им на весь день; несмотря на это, они крепки и неутомимы: худо одетый, босой, в грязи, без теплой пищи и водки, Дагестанец не знает усталости и болезней. К водке они скоро пристращаются, также как и к деньгам, из которых преимущественно предпочитают новенькие серебрянные; золото, по редкости своей, мало в горах ценится.

Одежда заключается в чухе из лезгинского сукна, бешмете, нанковой рубашке, которую не снимают, пока совершенно не износится, шальварах и папахе; всякий горец имеет при себе бурку, которая в походе служит ему всем; дома, зимою, носят тулупы. Оружие их состоит из винтовки, одного или двух пистолетов, кинжала и шашки; оно составляет предмет роскоши, и поэтому, при первой возможности, тщательно обделывается в серебро.

Несмотря на неопрятность в одежде, Дагестанцы содержат сакли свои в большой чистоте, обмазывают их глиною и тщательно выбеливают. Дома их красивы и удобны, сложены из камня в два этажа, имеют балкон с навесом и плоскую земляную крышу; в нижнем этаже помещаются лошади и домашний скот; верхний назначается для жилья. Некоторые сакли, обнесенные стенами с бойницами и башнями, совершенно походят на замки. Селения обыкновенно располагаются в ущельях, на уступах гор, примыкая к скале, или окружаясь с двух, трех сторон обрывами, выстроены амфитеатром, так что сакли фланкируют одна другую и верхние ярусы обстреливают нижние; дома разделены улицами, кривыми и узкими до такой степени, что едва двое конных могут разъехаться; сверх того, некоторые сакли помещаются нарочно поперек улицы и в них оставляются только ворота для проезда. Овладение дагестанским аулом, всегда есть дело трудное и стоящее больших потерь.

Земледелие в горах находится в довольно плохом состоянии, по неимению к тому удобных мест; вообще, почва земли включает в себе мало растительных веществ, состоя [158] преимущественно из песчаных и известковых частиц. Для хлебопашества, Лезгины обрабатывают покатости гор с террасами, тщательно их унавоживают и потом уже сеют — работа трудная и крайне неблагодарная; почти под каждым аулом имеются сады и огороды, разведение которых тоже стоило огромных усилий. Вообще, все, что только может приносить какой-нибудь плод, все в горах занято, обработано, засеяно: покатости гор, уступы, небольшие площадки, курганчики, возвышающиеся на дне ущелья, одним словом все то, где только могла проявиться деятельность человека, все более или менее приспособлено к удовлетворению первейших жизненных потребностей. Самый скот горцев привык к скудной пище, собирая ее по уступам скал и под каменьями. Бараны составляют все их богатство, и в тех местах, где корм хорош, их много и они очень вкусны; рогатый скот и лошади малорослы, поджары, но крепки, в особенности последние, которые иногда, в короткое время, совершают огромные переходы, не чувствуя особой усталости и довольствуясь чем Бог послал.

Образ войны Лезгин. Военные способности Лезгин далеко превосходят способности их соседей Чеченцов; все известные предводители — Кази-мулла, Гамзат-бек, Сурхай (отличившийся при защите Ахульго, где и был убит), Али-бек, Ахверды-Магома, Хаджи-Мурат и сам Шамиль, были Лезгины. Все важнейшие предприятия начинались и совершались в Дагестане: осада Бурной, Дербента и Внезапной; разорение Кизляра Кази-муллой; истребление аварских ханов Гамзат-беком, искусное нападение в чеченских лесах на отряд генерала Галафеева, при Валерике (11-го мая 1840-го года), Ахверды-Магомы; переселение надтеречных и сунженских Чеченцов в марте 1840 года; действия в Аварии в конце 1841 года; занятие Казикумуха Шамилем в 1842-м году, и, наконец, действия его же в 1843-м году.

Соображения Лезгин здравы, дальновидны и всегда основаны на знании обстоятельств. Когда опасность угрожает какому-нибудь их пункту, тогда они неожиданно бросаются в противоположную часть нашего края, которая наиболее обнажена, и таким образом отвлекают туда наши силы; когда заметят, что средства наши для прикрытия края ограничены, они делают одновременные вторжения с нескольких сторон, или [159] появляются на таком пункте, где их вовсе не ожидают, и куда мы послать не можем.

При атаках, Лезгины не столь быстры и дерзки, как Чеченцы, но зато превосходят их стойкостью и, в крайних случаях, решимостью; при защите селения, они постоянно страшны, и если уж раз решились держаться, то каждый дом оспаривают до последней крайности. Чеченцы более способны к удалым набегам, но война Лезгин всегда положительна и сопровождается важными целями завоевания. При вторжениях в места их жительства, они смело встречают в крепких позициях, усиленных завалами, башнями, канавами с навесом (блиндажем) для защиты от гранат; занимают пещеры, овраги, переправы через реки и дерутся с удивительною решимостью. На позициях же некрепких или удобообходимых, почти вовсе не дерутся; на обозы наши и партии фуражиров редко нападают. При наступательных действиях, имеющих важную цель, как например действия в 1843 году, они с необыкновенною настойчивостью стремятся к исполнению общего плана, и бывали примеры, что Лезгины по нескольку раз ходили на приступ с отвагою войск регулярных.

Лезгинские скопища состоят из пеших и конных, как те так и другие делятся на десятки, сотни и т. д. до тысячи; каждая часть имеет свой значок. Как только настает время сбора, пешие и конные собираются на сборный пункт по одиночке, там они формируются в части, и уже в порядке следуют на театр действий; прибыв туда, они располагаются на открытом воздухе, если время теплое; в противном же случае размещаются по ближайшим селениям.

В 1843 году, Шамиль имел артиллерию, отбитую им у нас, и употреблял ее весьма искусно. Артиллерийские упряжь и лафеты, а равно ездовые и прислуга при орудиях, устроены по образцу нашему; зарядные ящики их тоже в роде наших горных, и возятся на вьюках.

Все военные передвижения горцы, даже пешие, совершают быстро, делая переходы в 40, 50 и даже до 70 верст в сутки. В 1843 году, Шамиль, с огромным скопищем, перешел от Дылыма к Унцукулю, что составляет около 70 верст, и притом по какой дороге! В этой быстроте, возможной только [160] при отсутствии обозов, и кроется большая часть причин их успехов (Военная система, введенная Шамилем в горах, будет с достаточною подробностью изложена во II-й главе — «Мюридизм».).

Стратегический обзор Дагестана и общие заключения. Положение Дагестана в отношении Закавказского края весьма важно; от него зависит спокойствие Кахетии, Джаро-Белоканского округа и прилегающих к нему уездов Шемахинской губернии.

Если мы хотим, чтобы эти части края, богатые своими произведениями и промышленностью, достигли цели, указанной Провидением, надо успокоить Дагестан, который, подобно обширному арсеналу, искони веков вмещал в себе орудия, зловредные всякому гражданскому успеху.

Пока Кахетинец будет работать в своих садах с винтовкой за спиной, пока семейство его и дом будут подвергаться набегам Лезгин, — какой может быть успех в виноделии, которым так славится Кахетия? Итак, война в Дагестане предпринята не в видах завоевания, она является здесь с высокой целью умиротворения, и успехи нашего оружия в этом крае передадут отдаленному потомству о наших трудах и усилиях, предпринятых, на пользу цивилизации.

В стратегическом отношении, Дагестан может быть разделен на две половины, на восточную или Прикаспийскую, и на западную, или Нагорную; чертою деления будет Сулак от Чир-Юрта до Ахатлинской переправы, далее Койсубулинский хребет до Гергебиля, часть нижнего течение Кара-Койсу, Турчидагский и другие хребты, служащие водоразделами бассейнов Кара-Койсу и Казикумухской Койсу. Самурский округ, лежащий между двумя первостепенными хребтами и отделенный от Нагорного Дагестана необитаемым и значительно возвышенным пространством, составляет как бы отдельную часть. Все места, лежащие на востоке от этой черты, еще довольно удобны для постоянного пребывания войск, но по западную сторону средства страны так скудны, сообщения так плохи, что содержание и продовольствие там отрядов становится крайне затруднительным, а зимою даже не всегда возможным.

Предположив, что жители Нагорного Дагестана находятся в враждебных к нам отношениях, как это и есть в настоящее время, главнейшею заботою нашею, кроме военных [161] операций, должно быть прикрытие покорного нам населения от набегов неприятеля, и потом сохранение в занятом нами крае порядка и тишины.

Для первого, мы имеем на северной половине Прикаспийского Дагестана хорошую естественную границу — Койсубулинский хребет и Сулак. Койсубулинский хребет, со стороны Нагорного Дагестана, имеет только три, и то трудных, прохода, а именно: Каранаевский от Гимр, Бурундук-кальский от Ирганая и Гергебильский от Гоцатля (Есть еще один проход с Аварской Койсу, запираемый селением Араканы.); следовательно, оборона его не представляет особых затруднений.

Сулак в полую воду не проходим иначе, как по мостам, но в осеннее и зимнее время, когда прекращается таяние снегов на первостепенных горах, на нем открываются в некоторых местах броды. Для обороны течения Сулака от прорывов мелких хищнических партий, был устроен, по правому берегу, род кордона из отдельных оборонительных башень, на 20 и на 30 человек каждая. Кордон по флангам прикрывался двумя более или менее самостоятельными укреплениеми — Евгеньевским и Казиюртовским (существующим и ныне), из которых каждое в то же время имело свое особое назначение. Из них Евгеньевское (вместимостью на батальон), расположенное на правом берегу Сулака, напротив Чиркея, предназначалось для прикрытия большой дороги из Салатавии в центр шамхальства, и в то же время как складочный пункт, на случай, если бы обстоятельства потребовали перенесение военных действий на левый берег Сулака. При Евгеньевском укреплении был возведен постоянный мост через Сулак, прикрываемый с противоположного берега тет-де-поном; кроме тет-де-пона, на левом берегу Сулака было несколько оборонительных башень для прикрытия и наблюдения за многолюдным Чиркеем.

Казиюртовское укрепление (вместимостью на две роты), лежащее на главном сообщении Темир-Хан-Шуры с Кумыкскою плоскостью и линиею, служило прикрытием деревянному мосту через Сулак и в то же время наблюдало, вправо и влево от себя, за нижним течением Сулака и разбросанными по нему аулами. Кроме сказанного военного назначения, [162] Казиюртовское укрепление составляло род этапа во время следования оказии из Темир-Хан-Шуры на линию и обратно.

На пространстве между Евгеньевским и Казиюртовским укреплениями, находилось четыре отдельных оборонительных башень, а именно при Зубуте, Чир-Юрте, Султан-Янгиюрте и Чонте-ауле и блокгауз у Миатлинской переправы на одну роту.

Центр обширного полукруга, образованного Кизил-ярским отрогом, северною половиною Койсубулинского хребта и Сулаком, занимает Темир-Хан-Шура, основанная в 1834 году для штаб квартиры Апшеронского пехотного полка. Положение Темир-Хан-Шуры важно. Она находится в узле дороги через Казиюрт в Кизляр, через Чиркей — в Салатавию, через Казанищи — в Аварию, через Дженгутай и Оглы — в Акушу, через Буйнаки — в Дербент, через Тарки — к морю. Она есть последний пункт у подошвы гор, на котором могут быть постоянно сосредоточиваемы значительные массы подвижных сил. Восточною покатостью Койсубулинского хребта оканчивается богатство лугов и лесу; далее в горы, кроме обнаженных скал и безжизненных ущелий, нет ничего. Все это было причиною, что Темир-Хан-Шура, бывшая неоднократно сборным местом отрядов, вскоре по основании избрана была главным пунктом военного управления всей северной полосы Дагестана. Отсюда, резервы всего удобнее могут поспевать на пункты, угрожаемые неприятелем, а находясь вблизи моря (в 44 верстах), она подавала возможность легким и дешевым образом снабжать действующие войска в Дагестане всеми потребностями для жизни и войны (На дороге между Темир-Хан-Шурою и Казиюртом, в роде этапа, был устроен Озенский пост, где также сосредоточивалось и хозяйство Апшеронского полка. Для заготовления леса и строительных материалов, вблизи Чукмескентского лагеря Кази-муллы, был устроен редут Агач-кала [лесная крепость].).

Как склад военных и продовольственных припасов, доставляемых из Астрахани в Северный Дагестан водою, на берегу морском, в двух верстах от нынешней крепости Петровской, было возведено Низовое укрепление, вместимостью на две роты. Сообщение Темир-Хан-Шуры с Низовым, проходившее через село Кумтеркале и Капчигаевское ущелье, было удобно для движения повозок.

С 1837 года, мы приступили к занятию Аварии, упрочение которой за нами обещало большие результаты. Счастливое [163] положение этой части края, в средоточии гор, давало полную возможность держать в страхе Койсубу, Гумбет, Андию, Карату, Тилитль и другие общества по правому берегу Аварской Койсу. Из Аварии, кратчайшим путем можно было устремиться в то или другое общество, смотря по тому, где бы обнаружились беспорядки, и тотчас же подавить их. Но к сожалению, скудные средства страны и трудность сообщения с Темир-Хан-Шурою не позволяли держать там достаточных для этого сил и мы принуждены были ограничиться только занятием некоторых пунктов самыми незначительными укреплениями. Впоследствии содержание гарнизонов в Аварии сделалось для нас большою обузою и повело к дурным результатам.

Главный пункт Аварии, Хунзах, оборонялся цитаделью на две роты. Для прикрытия сообщения его с Темир-Хан-Шурою, через Балаканское ущелье, были устроены: башня в Моксохе на 30 человек, укрепление в Балаханах (на 1 роту), при Зырянах (на две роты) и башня в Бурундук-кале, для обороны так называемых Волчьих ворот, прорванных в скале генералом Фезе.

Частые набеги неприятеля на покорные аварские селения заставили нас озаботиться о прикрытии Аварской долины, преимущественно угрожаемой с севера и северо-запада. Таким образом, для преграждения доступа в Аварскую долину со стороны Тлоха и Караты, было возведено при Ахальчах нечто в роде передового укрепления на 100 человек; дорога от Игалей и Чирката к Хунзаху прикрывалась Цатанихским укреплением (на 2 роты), расположенным в страшной трущобе. Доступы из Койсубу в Балаканское ущелье прикрывались занятием селения Карачи. С 1842 года, когда Койсубулинское общество нам вторично покорилось, главные селения его Унцукуль и Гимры — были заняты гарнизонами, и в них были устроены укрепления на роту в каждом.

Для обороны дороги в Аварию от Карадахского моста и в то же время для связи с Гергебилем, на Гоцатлинских высотах была расположена отдельная башня, на 40 человек, а в самом Гоцатле, сверх того, помещалась рота.

Таким образом, в Аварии и Койсубулинском обществе, в начале 1843 года, находилось одиннадцать оборонительных построек, на занятие которых, вместе с гарнизонами в селениях, выходило до 20 рот; но гарнизоны эти, [164] разбросанные на значительном пространстве, не имеющие между собою никакой связи, мало обеспечивали край и решительно не имели влияния ни на народ, ни на неприятеля. Самые укрепления существовали только по имени; на самом деле они скорее походили на загоны (кутаны), выстраиваемые обыкновенно туземцами на зимнее время для баранов. Обыкновенно, большая часть аварских укреплений обеспечивалась одним валом из наскоро сложенных камней, который вовсе не прикрывал гарнизон от ружейного огня с окрестных высот и решительно не мог противиться действию артиллерии, даже самого малого калибра. В Зырянах, люди большую часть года болели от дурного климата, происходящего от резких перемен температуры воздуха; почти везде терпели недостаток в воде, которая была далеко, и, в случае блокады, укрепление легко могло лишиться ее совсем. Самые помещения для гарнизона были сыры, грязны, тесны и еще более способствовали развитию болезненности, а недостаток в дровах не позволял их отапливать надлежащим образом. В Цатанихе и Гоцатле, не было никаких укреплений, хотя они и считались по бумагам; в первом из них, гарнизон помещался в саклях, а в Гоцатле занимал большой дом, принадлежавший тамошнему жителю. В Унцукуле, один фас укрепления, возведенный на непрочном грунте, беспрерывно осыпался. Ахальчинское укрепление оставалось неоконченным. В Хунзахе было сложено укрепление из камня без рва и почти не обеспечивалось от нечаянного нападения, потому что высота стены позволяла без лестниц всходить на батареи. Вода была далеко и в случае блокады легко могла быть отведена; внутри укрепления был устроен резервуар, но зимою он вымерзал. Голая скала, не позволявшая даже вырыть ров, решительно препятствовала разведению огородов, и хунзахский гарнизон был лишен возможности иметь капусту, которая была необходима для предохранения солдат от цынги; наконец, старый ханский дворец, обращенный в казарму, служил единственным помещением для гарнизона и лазарета.

Эти укрепления вооружались крепостными, полевыми, а иногда и горными орудиями. Все они имели слабые профили, не могли выдержать действия орудий и находились в связи с аулами, следовательно, более или менее упорная защита их зависела от содействия жителей. Измена последних ставила гарнизон между двух огней и только это обстоятельство объясняет [165] причину скорого падения наших укреплений в 1843 году. Те же из них, которых оборона была более самостоятельна, оказали упорное сопротивление.

На южной половине стратегической границы При-Каспийского Дагестана, были особенно важны Гергебиль, Цудахар и Кумух. От Гергебиля неприятелю открывался свободный доступ в Мехтулинское ханство и на север Даргинского округа; от Цудахара к Акуши (в южные части Даргинского округа), а с Турчидага и Гамашинских высот — к Кумуху. Гергебиль, по своему положению, при слиянии двух Койсу и на дороге в Аварию, имел неоспоримую стратегическую важность, и вот в 1842 году генерал Фезе приступил к возведению там укрепления на батальон. При Кумухе, в 1842 году, еще не было укрепления; но события этого года показали, как был важен этот пункт, и с 1843 года принялись за постройку его. Равным образом, для обеспечения большой дороги от Самура в Казикумухское ханство, с 1843 года заняли гарнизонами Чирах и Курах, а первый из них был даже укреплен; на переправе через Самур, по дороге от Кубы в Казикумух, находилось укрепление при селении Хазры.

Вообще, в средней и южной части При-Каспийского Дагестана, играют большую роль Даргинский округ и Казикумухское ханство. От спокойствия первого, зависят наши сообщения с Казикумухом и через Гергебиль с Авариею; Казикумухское ханство прикрывает доступы в Сюргинское и Кубачинское общества, в Кайтаг, Табасарань и Кюринское ханство; если бы мятежу удалось туда проникнуть, мы лишились бы Дербента и всего южного Дагестана. Положение Казикумухского ханства очень важно и надо стараться всеми силами поддерживать там спокойствие.

Самурский округ, в случае восстания, имеет полную возможность тревожить нынешний Кубинский, Шемахинский и Нухинский уезды, славящиеся своим богатством и промышленностью. Последние два еще несколько обеспечиваются от больших вторжений главным Кавказским хребтом; но к Кубе дорога всегда открыта. Чтобы прикрыть ее, и в тоже время самим иметь доступ в Самурский округ, в случае его волнения, было возведено два укрепления: Тифлисское, господствующее над входом в Аджиахурские теснины, и при селении Ахтах, как главном пункте округа. Неприятель может проникнуть в [166] округ со стороны горных, магалов, по ущелью Кара-Самура и от Шипаза; но повсюду встречает крепкие по природе места и легко может быть задержан незначительною частью войск. Для охранения северной половины Дагестана, были расположены там Апшеронский полк (штаб квартира Темир-Хан-Шура) и три линейных батальона. На них лежала обязанность прикрывать край от Хунзаха и до моря, от Казиюрта и до Гергебиля, так что с занятием укрепленных пунктов на этом пространстве, при Темир-Хан-Шуре почти вовсе не оставалось резервов. В южной половине Дагестана находился пехотный генерал Фельдмаршала князя Варшавского полк (нынешний Ширванский), штаб квартира Кусары, в 11 верстах от Кубы, и два линейных батальона, из которых один постоянно находился в Дербенте, а другой размещался по-ротно в Хазринском, Тифлисском и Ахтинском укреплениях. Два или три батальона князя Варшавского полка, на летнее время, сосредоточивались при Кумухе, или в окрестных местах, для прикрытия Казикумухского ханства; остальные размещались гарнизонами по пунктам на дороге от Самура в Кумух и, отчасти, в штаб-квартире полка.

С наступлением зимы, когда горы покрывались снегом, Ширванцы уходили в штаб-квартиру, или располагались в селениях по нижнему Самуру.

То, что мы исчислили, были постоянные, коренные войска Дагестана, но опасность, угрожавшая краю, особенно в начале сороковых годов, делала их недостаточными, и вот в подкрепление им прибывали батальоны с линии из Закавказья; сверх того, собиралась милиция с шамхальства, Мехтулинского, Казикумухского, Кюринского ханств и Самурского округа. Тогда образовывались более или менее сильные отряды, которых и направляли на разные пункты, по мере надобности. Для охранения почтовой дороги от Казиюрта, через Темир-Хан-Шуру на Дербент, была размещена на ней кордоном сотня Донского казачьего полка, на обязанности которой лежало конвоирование почт и проезжающих. Остальные две или три сотни, из командируемых в Дагестан казаков Донского и Уральского войск, в летнее время, также поступали в состав отрядов (Более подробная дислокация войск будет помещена в своем месте.). [167]

Таким образом, 15 батальонов и несколько казачьих сотен должны были охранять Дагестан от Сулака до Самура, и от Каспийского моря до западных границ Аварии. Но и поверхностного взгляда на карту достаточно, чтобы судить, как ничтожны были эти средства в присутствии многочисленного неприятеля. Недостаток военных учреждений, без пособия которых невозможно было существовать в этом скудном крае, еще более увеличивал затруднительность нашего положения и без сомнения был одною из главных причин, подготовивших аварскую катастрофу. С этой точки зрения, кампания 1843 года становится в высшей степени поучительной; она, хотя к сожалению и поздно, раскрыла все наши язвы и тем самым указала путь к дальнейшему успеху.

Рассматривая наши укрепления в Аварии, мы слегка коснулись их жалкого, во всех отношениях, состояния; но и главные пункты края, которыми все держалось, мало в чем им уступали. Так, семь или восемь лет спустя по основании, то есть в начале сороковых годов, положение Темир-Хан-Шуры было далеко незавидное (Описания укреплений в Дагестане, как и все вообще, относятся к 1813 году; теперь по ним невозможно составить себе даже приблизительного понятия о положении края.). Она занимала незначительное пространство, обнесенное земляным валом, довольно слабой профили, и внутри которого там-и-сям были разбросаны саманные домишки (Саманный кирпич выделывается из глинистой грязи, смешанной с рубленною соломою (саман), весьма непрочен, но дешев и удобен по скорости приготовления.). Из казенных строений, в ней были: пороховой погреб из дикого камня, полковой лазарет, казачий пост, цейхгауз и две саманные казармы, вместимостью всего на две роты. Остальные здания, или, скорее, лачужки, принадлежали женатым офицерам и солдатам Апшеронского полка; даже командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане генерал-майор Клюки-фон-Клугенау, вместе с семейством, помещался в плохом домишке, куда нередко проникал дождь и ветер. Земляной вал, составляющий, как было сказано, единственную ограду Темир-Хан-Шуры, в некоторых местах до того обвалился, что даже конные могли его переезжать. Ограниченное число войск, бывших в Северном Дагестане, и беспрерывные экспедиции, не дозволяли [168] приняться за исправление шуринских построек, которые, не будучи надлежащим образом поддерживаемы, мало по малу приходили в негодность.

Больные же, которых постоянно было от 800 до 1000 и более, и по этому не имевшие места в лазарете, помещались частью в ротных казармах, частью в турлучных землянках (турлук — плетень, обмазанный глиною). Теснота, духота и сырость, неизбежно там гнездившиеся, были причинами значительной смертности; так, например, с июля и по конец декабря 1842 года, умерло в шуринских госпиталях 4 обер-офицера и 540 нижних чинов.

Недостаток внутреннего устройства отразился и на самый климат. Разные нечистоты, против истребления которых не было принято надлежащих мер, теснота помещения, недостаток хорошей воды, сырость грунта, злокачественные испарения с озера Ак-куль, все это заражало воздух и было причиною сильного развития лихорадок и тифуса. Таким образом солдат, заболевший где-нибудь на передовых пунктах, по прибытии в Шуру, не только не имел возможности к восстановлению сил, но еще окончательно добивался зловредностью климата.

Хотя в конце 1842 года и были ассигнованы суммы на устройство госпиталя и других необходимых помещений, но как в Шуре никогда не было более батальона, то работы шли весьма медленно.

Низовое укрепление, главный складочный пункт края, было еще хуже. Верки не имели перекрестного огня, командовались с окрестных высот на ружейный выстрел, а ров и вал были в самом жалком виде. В укреплении не имелось ни магазина, ни казарм, ни лазарета. Перевозка провианта из рейда, отстоявшего на 3½ версты от укрепления, была затруднительна и требовала много рук.

Смертность была еще поразительнее, нежели в Темир-Хан-Шуре. Из 432 человек, составлявших гарнизон укрепления в 1841 году, с августа по 20-е декабря, умерло 127 человек. «Огромное количество вдов и сирот», как говорит генерал Клюки-фон-Клугенау в своем отчете: «наполняет воздух своими стенаниями».

Главная причина смертности заключалась в дурном помещении, в низменности грунта (вода была всего в 5 футах от [169] поверхности земли и во вредных свойствах воды тамошнего родника. Жители Тарку, отправляясь к Низовому на работы, всегда запасались водою и только в крайних случаях употребляли в питье тамошнюю. Между тем, в соседстве с Низовым, имелось весьма удобное место для укрепления, именно то, где некогда был стан Петра Великого и где ныне город Петровск.

К довершению всего, административная часть края была в самом жалком состоянии. Командующий войсками в Северном и Нагорном Дагестане не имел при себе правильно организованного штаба; от этого являлась запутанность в переписке и неизбежные от того злоупотребления. Военные действия, управление казарм, снабжение войск провиантом и боевыми запасами, необходимость следить за покорным нам населением, — все это требовало больших отчетностей, огромной переписки, а вести их было некому. Запутанность в делах и упущение превосходили всякое вероятие.

Крайне тягостно было и положение покорных нам жителей Дагестана. Обременяемые нашими требованиями, они роптали на нас и охотно передавались неприятелю при первой к тому возможности.

Например, доставка дров в аварские укрепления лежала преимущественно на Койсубулинцах и Аварцах, которые за 30 и за 40 верст, должны были идти в лес и, набрав там с трудом скудный эшачий вьюк хворосту, привозили его в укрепление, получая по 20 коп. сер. за каждый вьюк. Нередко женщины, по недостатку эшаков, на своих плечах приносили хворост и в виде сострадания получали тоже по 20 к. каждая. Когда же все почти Койсубу и большая часть Аварцев отложились, укрепления наши претерпевали крайний недостаток в дровах и нередко солдаты не имели возможности даже сварить себе пищу.

Перевозка провианта была не менее обременительна для жителей. По положению, следовало за доставку четверти из Темир-Хан-Шуры в Хунзах 82 к. сер., считая за каждую версту по копейки серебром с четверти (Перевозка эта была вьючная и на каждую лошадь навьючивали по четверти, что было довольно тяжело и на ровном месте, а не только на такой дороге, какова была из Темир-Хан-Шуры в Хунзах.). Но как операция эта, [170] т. е. нагрузка, разгрузка провианта и движение туда и обратно, поглощала не менее 8 дней, следовательно, на каждую лошадь приходилось всего по 10 к. сер. в сутки, цена, решительно не вознаграждавшая труд. Или, впоследствии, давали за доставку от Темир-Хан-Шуры до Хунзаха, по две копейки с четверти на версту и накладывая по три четверти на арбу, запряженною парою волов; таким образом, аробщик, за поездку свою в Хунзах и обратно, получал всего 4 р. 80 к. сер., или по 60 к. в сутки на пару волов. Между тем, как при вольном найме от Шуры до Хунзаха, за арбу брали не менее 35 р. сер.; получив же только 4 р. 80 к., можно судить, каким притеснением считали жители транспортировку провианта в Хунзах.

Преимущественно эта повинность падала на Шамхальцев. В 1840 году они выставили до 20,000 арб, из них бесплатно 16,000; в 1841 году до 40,000, из них на половину бесплатно.

В видах облегчение жителей, предположено было сформировать черводарский (Черводар собственно значит извозчик. Они бывают вьючные и на арбах, смотря по свойству дорог.) транспорт, для перевозки провианта в Хунзах, Зыряны и другие укрепления в Аварии и Койсубу. Вследствие чего, 5 февраля 1843 года, был заключен контракт с персидско-подданным Уста-Мехти-Гуссейн-оглы, на следующих условиях:

1) Перевозить гуртовым порядком на три года из Темир-Хан-Шуры в Хунзах 8,400 и в Зыряны 3,000 пудов провианта. Всего муки, сухарей и круп 11,400 пуд. ежегодно.

2) За перевозку этого провианта ежегодно получать от казны по 6,000р. сер. (Перевозка в Хунзах такого количества провианта посредством жителей обходилась казне около 2,500 руб. сер.).

3) Провиант этот должен быть в готовности в казенных мешках в Темир-Хан-Шуре, к 1 апреля каждого года, дабы не могла встретиться остановка в перевозке оного.

4) Прием, сдача и сбережение в пути провианта лежат на казне; на обязанности подрядчика — только одна его доставка.

5) Перевозку провианта в другие укрепления Северного Дагестана он же берет на себя, но только помесячно, с платою [171] за черводарскую лошадь по 14 р. сер. в месяц и на каждого погонщика (полагая по 1-му на четыре лошади) ежедневно солдатский паек.

Сверх того, разрешено было производить доставку провианта в случае крайности и на вольнонаемных подводах.

Кроме доставки провианта, на жителях лежала обязанность содержать по дербентскому и кизлярским трактам чапар (Чапары употреблялись в помощь казакам, для охранения дороги от мелких хищнических партий и для конвоирования проезжающих.), поправка дорог, которая в городах повторялась каждый год по нескольку раз, а весною и осенью требовала особых трудов.

Столь тяжелые повинности не могли не возбуждать против нас негодования в людях, которые по самому долгу религии должны были нас ненавидеть, при том же, при подобном порядке вещей, и самые войска нередко терпели крайность в первейших потребностях жизни. Положение последних было особенно тяжко, и только русский солдат, правдивый, доблестный, покорный, мог переносить его с истинно геройским самоотвержением.

На обязанности нижних чинов, занимавших укрепленные пункты в шамхальстве, Мехтуле, Койсубу и других местах, кроме обыкновенной полевой и гарнизонной службы, лежали: устройство и починка внешней ограды укрепления, возведение казарм, доставка фуража, дров и лесу, починка и исправление дорог, конвоирование транспортов и оказий. Гарнизон делился на три части: одна из них занимала караулы и выходила в ночные пикеты, другая шла на фуражировку, или в лес за дровами, третья была на работах. На другой день та часть гарнизона, которая содержала накануне караул, отправлялась в лес или шла на работы, так что единственным отдыхом для солдат было, по правилу мудрецов, одна перемена занятий.

Прибавим к этому убийственный климат большей части укреплений в Аварии и Койсубу, дурное устройство госпиталей, образчик которых мы видели в Темир-Хан-Шуре, недостаток в теплой одежде, не всегдашняя доброкачественность в пище — следствие мелких и с трудом искореняемых [172] злоупотреблений, — и в уме нашем возникает мрачная и глубоко потрясающая картина!

Положение войск в Южном Дагестане было несравненно лучше: отряд, почти все лето находился в сборе; на зиму располагался в привольных местах; не было такого множества укрепленных пунктов, как в Северном Дагестане, и самый край, значительно спокойный, не требовал утомительных передвижений, наиболее расстраивающих дух и здоровье солдата.

И вот какие средства мы имели для борьбы с могущественным неприятелем, когда наступил 1843 год.

Но мы полагаем, что вышеизложенного все-таки недостаточно для ясного уразумения событий 1843 года. Поэтому считаем не лишним представить здесь вкратце весь ход событий от появление Кази-Муллы и до конца 1842 года. Таким образом, вся последующая за сим глава будет отступлением, но отступлением вынужденным необходимостью.

(Статья вторая).

Мюридизм

(Материалы. Заметки вашего ученого ориенталиста, генерала Ханыкова «О Мюридизме», помещенные в «Сборнике» газеты «Кавказ» за первое полугодие 1847 года и единственные по своему ученому достоинству; статьи его же в «Кавказе» за 1846 год. Статьи генерального штаба генерала-майора Неверовского, напечатанные в «Военном Журнале» 1847 — 1848 годов, собранные автором на месте по свежим следам и в высшей степени замечательные по достоинству изложения. Официальные сведения, находящиеся в архивах штабов: Кавказской армии и войск При-Kаспийского края. «Описание военных действий в Северном Дагестане в 1839 году» свиты Его Величества генерал-майора Милютина. Рукописные сочинения некоторых дагестанских ученых, переведенные с арабского, как то «Летопись о дагестанских народах» Айгум-кадия, «Жизнеописание Шамиля», сочинение неизвестного. Изустные сведения, собранные мною во время поездок по краю, а именно: от прапорщика Исал-Магомы, родственника и ученика Кази-муллы; от прапорщика Гайдар-Бека, сподвижника Хаджи-Мурата; от майора Али-хана, родом Аварца и находящегося ныне на службе в Дагестанском конно-иррегулярном полку; от Нитула-Хаджи, лекаря Дагестанского конно-иррегулярного полка. При составлении этой главы мы не пренебрегали ничем, что хоть сколько-нибудь могло служить к разъяснению одного из важнейших периодов истории Дагестана.)


Характеристика этого учения. — Рождение Кази-муллы, его воспитание, характер и образ жизни. — Первые проблески мюридизма в Кюринском ханстве и их ничтожность. — Начало действий Кази-муллы в Гимрах; неудача и путешествие в Карадах. — Возвращение и начало шарриата. — Решимость Кази-муллы: Каранай, Саит в Араканах, Унцукуль. — 1829 год — распространение славы Кази-муллы, как святого человека. — Шамхальство, Гумбет и Андия. — Кази-Мулла, начав ролью проповедника, обращается в предводителя народа. — 1830 год — поражение скопищ Кази-муллы под Хунзахом. — Движение генерал-лейтенанта [338] барона Розена к Каранаю и последствия этого. — Появление Кази-муллы в Чукмескенте. — Бунт в Казанищах. — Атлы-Буйны, Параул и Бурная. — Сборы неприятеля в Ауховском обществе и осада Внезапной. — Отступление скопищ Кази-муллы и действия генерала Эммануэля. — Поход Кази-муллы к Дербенту. — Прибытие в Дагестан отрядов генерал-адъютанта Панкратьева и генерала Вельяминова. — Нападение Кази-муллы на Кизляр. — 1832 год — решительные действия генерал-адъютанта барона Розена. — Разорение Гимр и гибель Кази-муллы. — Впечатление, произведенное на горцев его смертью. — Новый предводитель — Гамзат-бек. — Краткий очерк его жизни и действий. — Аслан-хан. — Гамзат-бек, приняв звание имама, сильно развивает свою власть в горах. — Действия его в 1831 году — истребление аварских ханов и занятие Хунзаха. — Неудачный поход к Цудахару и умерщвление нового имама. — Важность для нас в потере Аварии. — Шамиль имам. — Бой под Гоцатлем, — спокойствие в горах на время водворяется. — Взгляд на предшествовавшие действия Шамиля — начало нового периода военных действий в Дагестане. — Постоянное пребывание там наших войск и занятие Аварии в 1837 году. — Борьба с Шамилем и уничтожение его влияния в горах походом генерала Граббе в Ахульго. — Неожиданные обстоятельства дают делу иное направление: бунт Чечни в 1840 году и начало нового периода власти Шамиля. — Затруднительность нашего положения. — Действия генерала Головина в 1841 году. — Действия Шамиля в этом же году и решительное распространение его власти в Дагестане: мы едва-едва не теряем Аварию. — 1842 год. — Блестящие действия генерала Фезе. — Вторжение Шамиля в Казикумухское ханство и поражение скопищ его князем Аргутинским-Долгоруким. — Поход генерал-адъютанта Граббе в Ичкерию. — Поход его в Игали и результат действий. — Общее заключение относительно нашего положения в Дагестане. — Положение неприятеля и административная система, введенная в горах Шамилем.


Под именем мюридизма вообще известна особая религиозная секта, утвердившаяся с недавнего времени на Кавказе между непокорными горцами-мусульманами. На самом же деле, горцы, за исключением весьма немногих, никогда к ней не принадлежали и вряд ли имеют какое понятие о ее правилах; тем не менее, название мюридов, обыкновенно им придаваемое, приобрело у нас такую гражданственность, что поколебать [339] его теперь было бы делом невозможным и даже несправедливым.

Мюрид в буквальном смысле, означает лицо, желающее следовать по пути истины. Обыкновенно имя это придается ученикам, приходящим добровольно за советами к мюршиду или указывающему путь к истине. Следовательно, как то, так и другое, не суть имена собственные, выражающие какую-нибудь самостоятельную систему учения, а просто названия.

Но если ближе рассмотрим случаи, в которых употреблялось это название на востоке, мы окончательно убедимся, что кавказские горцы не могли иначе быть мюридами, как только разве в значении политическом, но отнюдь не религиозном. Для доказательства, заимствуем у генерала Ханыкова характеристику этого странного учения.

Три части составляют Коран: шарриат, тарикат и хакикят. Первый содержит в себе гражданские постановления, второй есть указание нравственного пути, а третий религиозные видения пророка, составляющие в глазах мусульман высшую степень духовного верования. Истинные мусульмане обязаны повиноваться беспрекословно только первому; остальные два включают в себя слишком трудные правила и потому не могут быть доступны каждому, при том же главная притягательная сила мусульманства — поощрение чувственности, сильно этому препятствует.

Но тем не менее, нашлись люди, которые, основываясь на некоторых изречениях Корана, научающих презирать блага земные (Эти изречения, по мнению генерала Ханыкова, включены Магометом единственно с целью утешить бедных и страждующих, но отнюдь не с тем, чтоб положить начало монашеским орденам, в которых завоевательная политика лжепророка не нуждалась.), утверждали, что в человеке есть нечто высшее, чем общая всем наклонность к обыкновенному житейскому порядку, это — способность забыть себя для пользы других. Одним словом, мысль их была та, что для блага человечества, необходимы люди, которые, раз отрешившись от всех земных страстей и находясь в беспрестанном самосозерцании, выводили бы правила, могущие всегда наставить и поддержать ближнего в разных житейских испытаниях.

Вследствие этих идей, на востоке возникают монашеские ордена, несмотря на положительное запрещение Магомета. [340]Приняв тарикат за основание, учитель или мюршид удалялся в уединенное место и посвящал себя единственно посту и молитве, слава о его набожной жизни вскоре распространялась, к нему приходили ученики (желающие или мюриды), которые и составляли вокруг него нечто вроде монашеской братии. Правители смотрели на это равнодушно, так как число последователей тариката постоянно было ограничено и сами по себе они никогда не могли образовать против них достаточно сильной партии.

Чтоб судить, до какой степени трудно было включить себя в число последователей тариката, приведем некоторые места из статьи о мюридизме.

По мнению мусульманских богословов, пророки суть ничто иное, как представители различных степеней духовного развития человечества. Но не все из них в равной степени ему содействовали и только пятеро — Адам, Авраам, Моисей, Иисус и Магомет, могут считаться за настоящих его представителей.

«Те же пять степеней, говорит генерал Ханыков, предстоит пройти и мюриду при нравственном воспитании его. Приготовившись молитвою и изучением шарриата приступить к исполнению великой решимости своей — отречься от мира и посвятить себя созерцанию Бога, он приходит к мюршиду или старцу, и смиренно излагает желание свое поступить к нему в ученики. В особенной комнате, молельне, на ковре, незапятнанном прикосновением к чему-нибудь нечистому, преклоняют они колена и мюршид, прочитывая два раккията (Раккият — земной поклон, исполненный по правилам.) особенной молитвы (намази истихаря) (Намаз — молитва, истихаря — покаяние.), испрашивает покровительства Бога новопришедшему мюриду; потом, обратив испытующий взор на лицо его, он должен положиться на влечение собственного сердца: если оно не отвергнет пришедшего, то он сажает его перед собою и взяв его руки в свои, приглашает отречься от прежних грехов, с твердою решимостью сколько можно более воздерживаться от них в будущем; потом он научает мюрида именам угодников (Солиман, Тейфур, Ала-Эддин, Абдул-Кадыр, Халид.), которые постоянно после пророка изустно передавали друг другу тайны откровения и приемы созерцания, и этим духовно [341] связывает ученика своего источником всякого благочестия — меддинским пророком. После того, старец приглашает ученика углубиться в самого себя, так, чтобы в помыслах его не оставалось ничего более, кроме мысли о Боге, а в памяти слова Алла; затем мюриду предстоит еще одно усилие воображения, достаточно приготовленного уже предварительными приемами, а именно: он должен представить себе, что сердце его произносит слова Алла, — тогда мюршид притягивает к себе сердце мюрида и, убедившись, что новый ученик подчинился этому тайному сочувствию, он должен просидеть с ним в описанном положении известное время (Мусульманские ученые говорят, что для этого достаточно 1/3 или 1/4 времени, употребленного на прочтение 1/3 Корана; такое время называется синоря.). Если таким образом сердце мюрида подчинится духовному влиянию наставника, то его немедленно затем начинают руководствовать на пути нравственного совершенствования, но ни в каком случае закон не позволяет мюршиду приходящих к нему отвергать, единственно потому только, что сердце их с трудом подчиняется его влиянию; потому что мусульмане не допускают совершенной невозможности этого подчинения при сильной воле ученика и при чистоте намерения учителя. Таким образом, очищенный от грехов покаянием и нашедший опору в духовном отце своем, мюрид вступает в первый отдел своего нравственного воспитания и называется довольно странным именем Адамиюль машряб, т. е. нравом походящий на Адама; для полного усвоения всех совершенств этой первой степени, полагают достаточным трех чилей, то есть 120 дней, в течение которых ученик, кроме строгого исполнения пятикратных молитв, предписанных законом, обязан являться к учителю и в беседе с ним укрепляться, как в подчинении себя его духовному влиянию, так равно укреплять в себе преподаваемые ему правила, с тем, чтобы они сделались до такой степени принадлежности его духа, как пять чувств, коими одарен человек, суть принадлежности его тела.»

Таким образом мюрид проходит и остальные четыре степени воспитания, с тою разницею, что полагается достаточным находиться под влиянием каждого из четырех следующих пророков по одной чили, то есть по 40 дней. [342]Затем следуют обряды, доводящие человека до высшей степени самосозерцания; из них замечателен по своей странности следующий:

Чтобы привести ученика в полное самозабвение, мюршид приказывает ему повторить «ла иллахи иль Алла» (нет Бога кроме Бога) таким образом:

«Затаить дыхание в нижней части желудка и, произнеся там мысленно слова ла, возводить постепенно дыхание с удержанием окончательного звука а произнесенного слова до вершины головы, откуда, направив дыхание в правое плечо, произнести там слово иллахи и оттуда, сосредочив его в сердце, произнести этим органом окончательные два слова символа иль Алла; тоже самое должен он повторить на первый случай три раза не переводя духа, потом пять, и семь и так далее до 21». Последнее количество произношений священного символа по мнению ученых достаточно.

Исполнив успешно эту трудную операцию, мюрид может считать себя достигшим многих качеств, которыми не должны обладать обыкновенные смертные и тогда, для окончательного усовершенствования, ему остается одна только степень, называемая исчезновением тела. Странный не менее предшествовавшего, обряд этот состоит в беспрерывном, учащенном произношении молитв и повторении до 5,000 раз в сутки символа «ла иллахи иль Алла».

Несчастному едва остается несколько свободных минут в сутки для утоления голода!

После этого, воспитание в религиозном отношении почитается оконченным и новопоступивший мюрид приобретает право считать себя равным всякому; с выдержанием искуса для него уже исчезает общественная иерархия, остается только слепая привязанность к наставнику и безропотное повиновение его воле.

Приведя главные черты учения последователей тариката, иначе мюридизма, мы старались уяснить, почему секта эта не могла выступить из самого тесного круга адептов. Трудности, встречаемые в начале и неизбежная необходимость самому наставнику лично поучать и наблюдать над каждым мюридом, постоянно ограничивали число последних. так что секта эта, несмотря на свои опасные начала, спокойно существовала в Персии, перешла оттуда в Бухарию, приобрела громкую известность на Востоке и все-таки терпелась [343] правительствами. Каким же образом она успела достигнуть на Кавказе таких громадных размеров? Лучшим ответом на это будут слова, приведенные нами в начале, что кавказских горцев нельзя считать мюридами, иначе, как в значении политическом. Религия сыграла здесь роль завесы, и только под ее прикрытием оказалось возможным увлечь целое население и совершить переворот, записанный в наших летописях под грозным именем мюридизма.

______

В восьмидесятых годах прошедшего столетия, проживало в Гимрах (селении Койсубулинского общества) одно бедное семейство из выходцев. Старший в нем, по имени Исмаил, был родом из Гидатля, но гонимый оттуда нищетою, он принужден был искать другого убежища и выбор его случайно пал на Гимры. Несколько времени спустя, Исмаил женил единственного сына своего Магому, на Гимрянке Баги-Султан из семейства Мадабилял, а сам удалился в Каранай. Исмаил был очень учен: знал наизусть Коран, знал отлично горские обычаи, по которым производится суд и расправа, и Каранаевцы вскоре выбрали его в помощники своему кадию.

Около 1785 года, у Исмаилова сына родился мальчик, названный тоже Магомой, любимейшим именем мусульман (Магомет или Магома — по испорченному произношению жителей Дагестана.). Современники этого события рассказывают, что при появлении ребенка на свет, на небе заметили чудное знамение, значение которого тогда никто не мог объяснить, хотя сердца всех переполнились безотчетною радостью. Справедливо ли это или нет, но во всяком случае обстоятельство это было многознаменательно и если б кто-нибудь тогда мог предвидеть будущее новорожденного, то нет сомнения, что его бы стоило задушить в колыбели, потому что ребенок этот был впоследствии известный Кази-Мулла (Год рождения Кази-муллы с точностью неизвестен; но в 1832 году ему было около 50 лет. Горцы обыкновенно называют его мулла Магомет; но он был Газий, т. е. ведущий священную войну, а вот откуда является это двойное имя: Гази или Кази-Мулла, обыкновенно придаваемое ему Русскими. Имя это и мы удержим для отличия от другого муллы Магомета, также игравшего роль в истории мюридизма.). [344] И до сих пор в устах народа, свято чтущего память первого своего наставника и вождя, живут рассказы о его юности и первоначальной обстановке. Так говорят, что отец Кази-муллы, по странной прихоти случая, как будто бы искавшего еще рельефнее выдвинуть этого необыкновенного человека, был предметом всеобщего презрения за пьянство и беспорядочную жизнь; зато сам Кази-Мулла, с первых лет детства начал привлекать всеобщее внимание. Будучи ребенком, он постоянно избегал игр, свойственных его возрасту, и уже тогда на нем был виден перст Божий. Старики, любуясь кротким поведением мальчика, постоянно ставили его в пример другим, предсказывая ему в будущем много лестного.

По достижении 10-ти летнего возраста, Кази-Мулла, по желанию своего деда, перебрался на жительство в Каранай, где под его руководством деятельно принялся за арабский язык и Коран.

Рано развившиеся способности ребенка облегчили трудное изучение священной книги, служащей для многих камнем преткновения, и по прошествии пяти лет, он уже знал все, что было известно Исмаилу. Вскоре Исмаил умер и Кази-Мулла, обогащенный его познаниями, возвратился в Гимры. Здесь, собрав книги — сочинения разных дагестанских ученых, — он жадно принялся за их учение, многое пополняя собственными выводами и размышлениями; но тем не менее сведения эти все-таки не в состоянии были удовлетворить его пытливый ум, а между тем в Гимрах не находилось достойного ему наставника.

В это время проживал в Араканах знаменитый по понятиям горцев ученый, по имени Саит-эффенди, бывший впоследствии любимцем А. П. Ермолова; к нему решился отправиться Кази-Мулла, чтобы окончить свое образование. С первого же раза, Саит оттолкнул от себя нового ученика, и действительно, добродушный, откровенный Саит и который притом был не прочь от некоторых удовольствий жизни, запрещаемых Кораном, разумеется не мог понравиться человеку, [345] подобному Кази-мулле. Однако, скрытный юноша сумел затаить первое неприятное впечатление и со свойственным ему усердием принялся за науку; но нередко беседы их оканчивались продолжительными спорами и Саит, думая найти в Кази-мулле послушного ученика, встретил в нем человека, уже твердо составившего себе разные убеждения и в котором недостаток научного образования был с избытком пополнен строгим размышлением; многие из идей Кази-муллы были так оригинальны и новы, что они казались Саиту сумасбродством. Последствием таких отношений между учителем и учеником, как и легко отгадать, была ссора, и Кази-Мулла принужден был покинуть Араканы. Этим собственно и оканчивается научное образование будущего проповедника джихада (Джихад — война против неверных.). С прибытием в Гимры, Кази-Мулла уже не берет более уроков, потому что достиг той степени знания, когда сам мог поучать.

Следующие за тем несколько лет, ничем особенно не замечательны; кажется, время это было употреблено Кази-муллою отчасти на приобретение некоторых средств к жизни, отчасти для распространения заслуженной им в Гимрах репутации ученого и безукоризненного человека. Ежегодно осенью уезжал он в Кабарду или в Ногай и только к лету возвращался домой. Повсюду к нему стекалось множество учеников и за наставления свои Кази-Мулла получал щедрую плату быками, баранами и хлебом. Эти добровольные приношения дали ему возможность поправиться.

Несмотря на явное отвращение к домашней жизни, Кази-Мулла задумал жениться, единственно повинуясь законам пророка. Выбор его пал на одну гимринскую девушку по имени Били, дочь Хаскили. Обстоятельства, которыми сопровождалась свадьба, были так оригинальны, что заслуживают рассказа.

Опасаясь, чтобы впоследствии, в минуты сердечных излияний, не проговориться в чем-нибудь важном перед женою, Кази-Мулла придумал следующее средство испытать ее в скромности. В первую же ночь брака, он открывает Били какую-то тайну, вероятно нарочно придуманную для этого опыта, и [346] заклинает ее никому о том не рассказывать; Били дает слово, но на следующий день все в Гимрах знали сказанный ей мужем секрет. Тогда Кази-Мулла тотчас же развелся с нею.

Вслед за тем он засватал дочь Хамза, Шамаю. С нею повторилась та же самая история и, подобно Били, она на другой день была прогнана.

Наконец Кази-Мулла попробовал в последний раз испытать счастья и женился на молодой и красивой Патимат — сестре Исал-Магомы (Того самого Гимринца (ныне прапорщика милиции), который сообщил мне многие подробности о Кази-мулле. Исал-Магома благоговеет перед знаменитым своим наставником.). Наученная плачевною судьбою двух предшествовавших жен, она сумела сохранить втайне все, что ей было говорено мужем, и Кази-Мулла остался ею доволен.

В это время ему было уже за тридцать лет и вот как современник рассказывает о его наружности и характере.

Он был среднего роста, широкоплеч и худощав; глаза большие и на выкате; черты лица тонкие и выразительные, а глубокие морщины поперек высокого лба изобличали постоянную думу. Терпению его не было пределов: никто и никогда не видел его сердящимся как бы ему не досадили; он редко высказывался и как истинный мудрец более хранил молчание, от этого всякое слово его имело вес и значение. Таков портрет Кази-муллы и мы не можем не узнать в нем черт, составляющих тип восточного честолюбца: спокойного, мрачного и холодно-жестокого.

Но здесь пока оставим Кази-муллу и обратимся к современным событиям, имеющим связь с нашим рассказом.

В двадцатых годах настоящего столетия, в Кюринском ханстве появляются первые следы религиозных волнений. Бухарец Хас-Магомет, воспитывающийся у главного кюринского кадия муллы Магомета, вздумал посетить родину и, вернувшись оттуда, передал своему учителю идеи мюридизма, уже с незапамятных времен усвоенные бухарскими учеными. Мулла Магомет, пораженный высокою картиною, развитою с полным увлечением энтузиазма, вдруг переменил образ жизни, перед этим не всегда согласовавшейся с коренными правилами Корана, и стал усердно молиться Богу. [347] Слух о чудном обращении кадия быстро разнесся по краю, подстрекнув любопытство Кюринцев, и без того жадных к новостям, и вскоре селение Яраглар, местопребывание муллы Магомета, стало наполняться толпами народа, ожидавшего видеть что-нибудь необыкновенное.

Мулла Магомет, изнуренный постом и молитвою, охотно показывался народу, раздавал наиболее бедным щедрую милостыню, что достаточность его позволяла ему делать, и проповедывал о беззакониях, в которых жили Кюринцы. Короче сказать, мулла принял на себя обязанность мюршида, вовсе не имея в виду придавать проповедям своим какое-нибудь политическое значение. Но тем не менее, слова его произвели сильное впечатление, и Кюринцы, дотоле смирные и покорные, стали мечтать о вещах несбыточных. Во многих селениях обнаружились беспорядки: праздная молодежь, бродя из дома в дом, призывала правоверных к восстанию против Русских и крики: «казават! казават! (война) мусульмане; настало время казавата!» раздавались по улицам и в мечетях.

Эти восторженные воззвания скорее были смешны, чем опасны. Тогда Кюринское ханство находилось под управлением Аслан-хана, хотя человека коварного, и быть может далеко не разделявшего той симпатии к Русским, которую он выказывал, но все-таки преданного нам из личных выгод и отчасти из страха. Кавказом в это время управлял человек грозный по имени и по делу, А. П. Ермолов, которому не стоило бы большого труда задушить и Аслан-хана, если бы он явно осмелился принять сторону бунтовщиков, и Кюринское ханство, если бы оно в самом деле решилось поднять голову. Усмирение Акуши было памятно всем.

Как бы то ни было, но слава о кюринском кадии и его набожной жизни быстро разнеслась по Дагестану и привлекла к нему многих, желавших видеть и слышать святого человека. В числе последних был и Кази-Мулла, предпринявший в 1825 году поездку в Яраглар. Хотя и очень сомнительно, чтобы он искренно разделял идеи муллы Магомета, но только по кратком с ним свидании, Кази-Мулла оставил его с чувством глубокого уважения, что во всяком случае, для собственных успехов в будущем, не мешало ему выказывать.

Вместе с тем, слухи об этих происшествиях достигли и до нашего правительства на Кавказе. [348] Генерал Ермолов предписал Аслан-хану, человеку умному, но хитрому и пронырливому, строго исследовать дело и обо всем, что окажется, подробно донести.

Аслан-хан, призвав муллу Магомета, заставил его объяснить, перед собою и в собрании других мулл, сущность нового учения. Несколько смелых и жестких слов, сказанных мюршидом хану, во время прения, вывели последнего из терпения, и в припадке гнева он дал ему пощечину. Тогда оскорбленный старик молча удалился, затаив в душе глубокую ненависть к хану и твердо решившись не отступать ни на шаг от своих убеждений.

Когда же до хана вторично дошли слухи о продолжении проповедей фанатика и о старании его привлечь к себе последователей, тогда он приказал одному из своих нукеров, по имени Таир, схватить мятежного муллу. Последний, увидя посланного и догадавшись в чем дело, сказал ему кротко: «Знаю, зачем ты пришел; ступай, скажи хану, что я сам к нему явлюсь». Эта мнимая покорность обманула Таира и его людей; они вышли, а тем временем мулла Магомет выбежал из дома в заднюю дверь и скрылся. Но побег его не имел успеха, и в тот же день он был схвачен Таиром и под конвоем доставлен к хану, который приказал его заключить в мечеть. Но не прошло и двух месяцев, как мулле Магомету вторично удалось бежать и на этот раз счастливее: он пробрался в кайтагское селение Маджалис, жители которого охотно его приняли и обласкали, как святого человека. Этим собственно и оканчивается политическая роль кюринского кадия: с тех пор он более не появлялся на родине и самое имя его вскоре исчезло из памяти народа, а Аслан-хан донес генералу Ермолову о прекращении нового учения (Во время похода на Дербент, Кази-Мулла вспомнил о мулле Магомете и пригласил его с собою в горы. Последний, не считая пребывание свое в Маджалисе совершенно безопасным, охотно принял приглашение и переселился в глубь Дагестана; там он окончил свою жизнь, не принимая ни малейшего участия в кровавой драме мюридизма.). Начавшиеся около этого времени враждебные к нам отношения Персии привлекли на себя все внимание нашего правительства.

Несправедливо обвинять Аслан-хана, будто бы он в своем донесении умышленно обманул Ермолова, между тем, как втайне сочувствовал новому учению и желал его [349] распространения во вред Русским. Это было бы с его стороны весьма недальновидно, потому что, если допустим, что мулла Магомет проповедывал те же идеи, которые ныне составляют сущность кавказского мюридизма, — то есть войну против неверных и ниспровержение законных ханов, то нет сомнения, что первою жертвою оного сделался бы сам Аслан-хан, чего он верно не хотел. Всего правдоподобнее, что Аслан-хан, видя отвлеченные идеи нового учения и зная, что семена его давно уже гнездились и в других государствах Востока, не привлекая многих и не нарушая общественного порядка, счел его за пустяк, и действительно проповеди мюршида были бы пустяком, если бы они впоследствии не повторились, и притом совершенно в ином виде, в устах Кази-муллы.

Мы видели, что Кази-Мулла ездил в Яраглар на свидание с кюринским кадием. Неизвестно, чем кончилась их беседа, но только по возвращении в Гимры, Кази-Мулла еще более отчуждил себя от общества, еще более погрузился в размышления. Нет сомнения, что он испытывал некоторого рода колебание, прежде, нежели окончательно решился приступить к действию. План его был прост и основывался не на умозрительных идеях тариката, но на коренных началах религии. Горцам вовсе не был известен шарриат; от этого жизнь их не походила на жизнь истинных мусульман, а раз успевши доказать им это, Кази-Мулла мог рассчитывать на многих приверженцев, потому что горцы религиозны, а следовательно послушны всему, что говорится именем пророка. В дальнейшем же успехе Кази-Мулла не сомневался, потому что народ заранее был подготовлен слышать от него все высокое и прекрасное, а энтузиазм и легковерие его ручались в легкости, с какою можно было его обмануть и обратить в орудие своих замыслов.

До этого времени быт горцев, как мы сказали, отличался от быта мусульман по неведению шарриата. Внутренние дела в обществах разбирались кадиями и старшинами из почетных людей. Кадий назначался обществом из ученых и мог оставаться в этом звании всю жизнь, если были им довольны; старшины же выбирались на год и не более, как на три. Все решалось по адату (обычаю) и только дела брачные и [350] сиротские по шарриату (Одним словом, шарриат имел такую же ограниченною силу в горах, какую он и поныне имеет в Шамхальстве и Мехтулинском ханстве.). В каждом селении были мечети и молились Богу хорошо, но вместе с этим пили вино, женщины ходили без покрывал, молодежь кутила, волочилась и развратничала напропалую; в самое богослужение вкралось много грубых ошибок, по незнанию арабского языка. К довершению всего, в горах вовсе не было единства, завещанного Магометом, как необходимого условия существования, и деревни, в особенности соседние, нередко ссорились между собою, воровали друг у друга скот и жен. Если кого-нибудь убивали в драке, убийца должен был удовлетворить родственников и в таких случаях обыкновенно отплачивался куском бязи (бумажная материя). Были и кровомщения — канлы.

Очевидно, что рано или поздно, но должен был явиться человек, который бы указал народу все его уклонения от общих законов мусульманства. И вот таковым то является Кази-Мулла, который, начав ролью проповедника и вспомоществуемый счастливым стечением обстоятельств, развитых и поддержанных его гением, обращается впоследствии в предводителя целого народа и завещает ему борьбу религиозную, а следовательно кровавую и упорную до изуверства.

Одним из первых пороков, против которого Кази-Мулла энергически вооружился, было пьянство, потому что от него, в большей части случаев, зависят все остальные. В сильных, но понятных выражениях, он проповедует против невежества мулл, их разгульной и исполненной соблазна жизни, и именем Бога заклинает народ отступиться от прежних беззаконий. Но исполненное истины и простоты речь его не производит должного успеха: гимринские муллы, заживо ею затронутые, сумели ловко потушить возбужденный в народе энтузиазм. Тогда огорченный Кази-Мулла объявил Гимринцам, что он отправляется в Карадах искать правды и шарриата и если ему не хотят верить, пусть верят свидетельству других. Дело в том, что Карадах, селение Андалялского общества, искони славилось ученостью своих мулл и аминов и приговор их во всем, что касалось религии, считался непогрешительным в целом Дагестане. [351] Три месяца Кази-Мулла пробыл в Карадахе, проводя дни в совещаниях с тамошними учеными, ночи в непрестанной молитве. По истечении этого срока, истощенный постом и усиленными молитвами, он пешком отправился в Гимры, поддерживаемый под руки тремя учениками, бывшими вместе с ним в Карадахе. Ученики, между которыми находился и Шамиль, повсюду рассказывали с увлечением о подвигах своего наставника и о глубоком уважении, которое возымели карадахские муллы к его знанию и святости жизни. Гимринцы же с лихорадочным нетерпением ждали возвращения Кази-муллы, и узнав через нарочно-посланного о его приближении, толпами вышли к нему навстречу. В версте от Гимр, на небольшом курганчике, Кази-Мулла остановился и приказал народу собраться вокруг себя. Здесь, не входя в длинные объяснения, он объявил Гимринцам, что по постановлениям шарриата, всякий пьющий вино подвергается сорока палочными ударам, и как он сам, по неведению, не был изъят от этого порока, то и приказал Шамилю тут же дать ему положенное законом число ударов; затем Шамиль и другие два ученика были подвергнуты тому же исправительному наказанию. Этот пример религиозного и вместе с тем хитро рассчитанного смирения, сильно подействовал на народ, который, в припадке увлечения, рыдал, целовал полы Кази-муллы и бил себя палками.

Затем он вкратце объяснил правила, как должно было поступать по шарриату, и народ единодушно умолял его быть наставником и руководителем. Тогда Кази-Мулла воспретил пить вино, но чтобы переход этот не показался слишком резким, разрешил на первое время употребление водки и джабы (вино, переваренное на меду). Но по прошествие четырех месяцев и это было запрещено, так что горцам оставалась одна буза, род браги, и то потому, что она невкусна. К концу же года и буза была запрещена. Однако же, народ, приучаемый постепенно к правилам шарриата, не слишком чувствовал их строгость, а ежедневные поучения Кази-муллы еще более укрепляли его в желании им следовать. Вместе с тем, согласно постановлениям пророка, женщины прикрылись покрывалами, мужчины надели чалму, подстригли усы в уровень с верхней губой и бороду клином; молодежь приутихла и всякое пение, за [352] исключением гимна «ла илляха иль Алла», было изгнано, как несвойственное истинному мусульманину.

Между тем, как все это совершилось в Гимрах и они, полные религиозного энтузиазма, незаметно принимали иную физиономию, учение Кази-муллы постепенно проникало и в другие места. Жители Ашильтов, Чиркеевцы, Ирганаевцы и другие, привлекаемые в Гимры славою проповедника, по возвращении домой охотно распространяли его идеи, и Кази-Мулла, имея повсюду стольких приверженцев, уже без труда мог приступить к решительным действиям. Вскоре сами обстоятельства подали к тому повод.

Жители Караная обратились к нему с просьбою дать им кадия. Кази-Мулла указал им на одного из своих учеников (Между населением, последовавшим учению Кази-муллы, необходимо отличать его учеников. Ими он наиболее занимался и в своих частных беседах открывал им самые сокровенные тайны религии. Они то находились к нему в отношениях, существовавших между последователями тариката, и потому название мюридов приличествует им одним.) по имени Магома-Илау, родом из общества Келе, и он был немедленно избран в это почетное звание. Но вскоре Каранаевцы, испытав на деле его строгость, раскаялись в своей поспешности и прогнали нового кадия. Тогда, оскорбленный Кази-Мулла подступил к Каранаю с Гимринцами и как жители не решились стрелять по святому человеку, то он беспрепятственно занял селение, арестовал более виновных в возмущении, а остальных, согласно шарриату, наказал палками. Каранаевцы присмирели, а пример сильно подействовал на умы народа, начинавшего видеть в Кази-мулле уже не одного наставника.

Вслед за сим, бывший учитель его — Саит-эфенди, восстал против Кази-муллы и начал публично опровергать его учение. Постигая, как мог быть опасен подобный противник, Кази-Мулла, с 150 наиболее преданных людей, быстро двинулся к Араканам, так что беспечный Саит едва успел выбежать из селения, оставив там все свое имущество и жен. Кази-Мулла занял его дом, велел его разграбить, а вино, которое Саит имел в изобилии, приказал разливать по полу, приговаривая «лейте больше — он любил винцо». Все это произошло так неожиданно, что Араканцы совершенно растерялись и [353] трепеща перед Кази-муллою, угрожавшим в случай неповиновения сжечь их деревню, выдали ему аманатов.

Уничтожив Саита, Кази-Мулла направился к Унцукулю, главному селению Койсубулинского общества, и собрав жителей, объявил им: «что живши до сих пор гяурами, отныне впредь они должны поступать по шарриату; в противном случае, прибавил он грозно, эта шашка научит вас повиноваться». Унцукульцы перешли на его сторону; примеру их последовали все без исключения койсубулинские деревни.

Следующий 1829 год (В прочих обстоятельствах трудно было в точности сохранить хронологию, так как источники, из которых мы заимствовали описываемые события, вовсе не означают времени, когда они совершались.) был еще благоприятнее для Кази-муллы; влияние его распространилось по всем вольным обществам Дагестана и Чечни, а слава его, как святого человека, находила ему партизанов даже между владетельными особами. Аслан-хан казикумухский, узнав, что в его владениях были ограблены люди, посланные Кази-муллою в Кубу за разными покупками, приказал, разыскать виновных в хищничестве и наказать их, а деньги, по стоимости товара, возвратить Кази-мулле при извинительном письме.

Престарелый Мехти, шамхал тарковский, обратился к Кази-мулле с лестным для него приглашением: «Я слышал, писал шамхал, что ты пророчествуешь. Если так, то приезжай научить меня и народ мой святому шарриату; в случае же твоего отказа, бойся гнева Божьего; я укажу на том свете на тебя, как на виновника моего неведения, не хотевшего наставить меня на путь истины». (Неверовский, «Военный журнал» 1847 год, № 1-й.)

Кази-Мулла, постигнув, как важно подобное приглашение, поспешил прибыть в селение Параул, где, при свидании с Мехти-шамхалом, получил дозволение проповедывать в его владениях шарриат.

Вскоре, большая часть Шамхальцев оказалась на его стороне, чему немало содействовал отъезд самого шамхала в Тифлис, куда он был вызван по некоторым делам. Однако, при всем успехе, Кази-Мулла не долго оставался в шамхальстве, зная, что еще не настало время распространять власть свою на плоскости, откуда легко его можно было выгнать, и поэтому поспешил обратно в Гимры, именем Бога заклиная [354] жителей не забывать его наставлений, а втайне обещал им скорую помощь, против общего врага — Русских.

Из Гимр, он отправился в общества Гумбетовское и Андийское. Гумбетовцы, давно ожидавшие посещения Кази-муллы, встретили его с восторгом. Дальнейшее шествие его в Андию было рядом неслыханных торжеств: отовсюду стекались толпы горцев, вместе с своими семействами; народ расстилал по дорогам свою одежду, целовал руки и ноги фанатика и клялся ему беспрекословно повиноваться. Энтузиазм был всеобщий, глубокий и поразительный.

Итак, к концу 1829 года, т. е. в то время, когда Россия победоносно выходила из борьбы с могущественным государством Азии, в глубине Дагестана незаметно скоплялись горючие материалы, грозившие страшным потрясением. В это время Кази-мулле повиновались Койсубу, Гумбет, Андия и другие мелкие общества по Андийской и Аварской Койсу; половина шамхальства и все почти аварские селения, за исключением Хунзаха были на его стороне; в Андаляле и Чечне действовали его эммисары. В случае нужды, Кази-Мулла мог вывести до 15 т. пехоты и конницы, готовой на все по его мановению.

С этого времени, подобно Магомету, он мечтает о слиянии мусульманских племен Кавказа воедино и о совершении таких подвигов, мысль о которых даже в магометанском мире считалась преданием. Вот что раскрывает прапорщик Исал-Магома, на сестре которого был женат Кази-Мулла. При следовании в Андию, Кази-Мулла постоянно шел пешком, уверяя, что он все еще в сомнении, не грешно ли ему ехать; часто он останавливался, как будто прислушиваясь. На вопрос Исал-Магомы, что он делает, Кази-Мулла отвечал: «Разве ты не слышишь? мне чудится, продолжал он, шум цепей, в которых проводят передо мною Русских!» Затем Кази-Мулла присел на камень и с оживлением, столь редким в этой холодной натуре, стал развивать свои предположения об изгнании Русских с Кавказа, и о движении к Москве — «Когда возьмем ее, прибавил он, я пойду на Стамбул; если хунткарь (Хунткарь собственно кровопролитец и есть один из титулов придаваемых султану.) свято соблюдает постановления шарриата, мы его не тронем, — в противном случае, горе ему! Он [355] будет в цепях и царство его сделается достоянием истинных мусульман.» (Нет сомнений, что Кази-Мулла искренно был убежден в возможности подобных нелепых замыслов. Москва и Константинополь казались ему не более, как большими селениями, вроде Хунзаха, Унцукуля и др. и следовательно овладение ими для него не было химерой.)

Неизвестно, в это ли время родились подобные замыслы или прежде, но только Кази-Мулла, по возвращении из Андии, в первый раз их торжественно высказывает в Гимрах. «Народ, воскликнул он, вы не истинные мусульмане. Вы не верили в святой шарриат и не хотели повиноваться заповедям пророка, осквернив себя сношением с гяурами. Говорю вам: доколе Дагестан попирается ногами Русских, до тех пор не будет вам счастия: солнце сожжет поля ваши, неорошенные небесною влагой; сами вы будете умирать как мухи и горе вам, когда предстанете на суд Всевышнего; не блаженство, не райские наслаждения вас ожидают, а вечные, жестокие пытки ада:

«Я послан от Бога, чтобы спасти вас. И так, во имя Его и пророка призываю вас на брань с неверными. Казават Руским, казават всем, кто забывает веру и шарриат!

Не жалейте ни себя, ни своих детей и домов вы не будете побеждены, ибо правда за вас. Кто отступится от меня, да будет проклят, и нет ему счастия ни в здешней, ни в будущей жизни. С этой минуты, мы начинаем джихад и я буду вашим газием. Готовьтесь!»

Слова эти, как нельзя лучше ответив на задушевную мысль горцев, с быстротой молнии облетели селения, перешедшие на его сторону, и отовсюду вызвали охотников стать под его знамена. Решено было идти к Хунзаху, дабы низвергнуть аварского хана и усилиться этим воинственным народом. Дело в том, что в это время почти все аварские селения уже втайне сочувствовали Кази-мулле и ждали только появления его полчищ, чтобы открыто принять его сторону; но Хунзах, состоящий из 700 дворов, оставался верным своему законному хану и упорствовал признать учение фанатика.

В феврале 1830 года, Кази-Мулла подступил к Хунзаху с 8,000 скопищем. Хунзахцы, ободряемые вдовствующею ханшею Паху-Бихе, матерью тогдашнего аварского хана [356] Абу-Нуцала, вооружились поголовно и окружив селение завалами, ожидали нападения.

На рассвете, неприятель, в густых массах, бросился на приступ, но был отражен с большим для себя уроном. Этою минутою воспользовался Абу-Нуцал: с 2,000 наиболее храбрых, он смело двинулся из-за завалов на скопище; неприятель не выдержал их отчаянного натиска и обратился в бегство, поражаемый победителями. Потеря была ужасна.

За это дело, правительство наше пожаловало Аварцам Георгиевское знамя, а вместе с тем обратило внимание на дагестанские дела, начинавшие принимать серьёзное направление. Первоначально решено было наказать Гимры, принимавшей деятельное участие в мятеже Кази-муллы.

Собранный для этого отряд (4 батальона, 5 сотен конницы и 8 орудий), под начальством генерал-лейтенанта барона Розена, в июле 1830 года, выступил с линии через Темир-Хан-Шуру к Каранаю, откуда пролегал кратчайший доступ к Гимрам. Прибыв на перевал Койсубулинского хребта, барон Розен остановился у вершины спуска к Гимрам (От вершины спуска до селения 10 верст и узенькая тропинка, нисходя в глубину ущелья по обрывам скал, нередко идет почти в отвесном положении.) и потребовал от жителей выдачи главного виновника дагестанских смут — Кази-муллу, который, между тем, под разными предлогами, удалился в с. Балаканы (Балаканы селение Койсубулинского общества, в 30 верстах от Гимр.). Гимринцы, угрожаемые близкою опасностью, немедленно дали аманатов и поклялись на верность русскому правительству, но решительно отказались выдать Кази-муллу, ссылаясь на его отсутствие. Барон Розен, имея перед глазами предстоящие трудности и не желая жертвовать людьми из-за одного человека, захватить которого еще быть может и не удалось бы, удовольствовался покорностью жителей и отошел обратно на линию.

Несмотря на эту нерешительность первых наших действий, дела в горах, после хунзахского поражения, приняли значительно лучшее направление. Гумбет и Андия, аварские селения и мелкие общества по Андийской и Аварской Койсу, решительно отвергли Кази-муллу; Койсубулинцы явно роптали на него за потери, понесенные ими под Хунзахом; даже в Гимрах — [357] колыбели его учения — образовалась партия недовольных... Казалось, все благоприятствовало падению фанатика, но только Кази-мулла был не из тех людей, которые легко отказываются от раз задуманных им планов.

В свою очередь, недовольный народом, малодушно покидавшим его при первой неудаче, Кази-Мулла решился выйти из гор, и в марте 1831 года, с горстью наиболее ему преданных людей, прибыл в шамхальство на урочище Чукмескент, отстоявшее в 10-ти верстах от с. Темир-Хан-Шуры и в 16-ти — от Больших Казанищ. Здесь, посреди девственных лесов, покрывающих подошвы Койсубулинского хребта, окруженный глубокими оврагами, он остановился, предоставляя дальнейший успех свой воле Провидения. Вскоре воззвания его разлетелись по шамхальству и привлекли в стан его многих воинов, одушевленных, как и прежде, глубокою ненавистью к Русским.

Между прочими прибыл в Чукмескент брат Мехти-шамхала, Ирази, скрывавшийся дотоле в Чечне, куда он принужден был бежать вследствие ссоры с шамхалом. Передача его Кази-мулле была истинным торжеством для последнего, потому еще более усилила волнение, отозвавшееся теперь по всему шамхальству, за исключением деревень, лежащих по берегу моря и на дербентской дороге. Особенно бунтовали Большие Казанищи, так, что расположенный там наш батальон (В это время в шамхальстве, кроме гарнизона крепости Бурной, был всего один батальон в Больших Казанищах. Неверовский, «О начале беспокойств в северном и среднем Дагестане.») не мог себя считать в безопасности и вынужден был отступить на Кафыр-Кумыкские высоты, в 11/2 верстах от Темир-Хан-Шуры. Вскоре он был усилен тремя ротами, пришедшими с линии.

Кафыр-кумыкская позиция была выбрана весьма основательно. Она прикрывала непосредственно большую дорогу к морю, а следовательно препятствовала разлиться мятежу по мелким селениям на восток от нее; сближала отряд с линией и кр. Бурною, где были продовольственные запасы, и, наконец, по прибытии подкреплений, которые в составе 3-х батальонов уже двигались с линии через Казиюрт и Тарки, отсюда всего удобнее было броситься в тыл Кази-мулле, если б он [358] направился, как можно было предполагать, к Параулу и другим селениям, остававшимися спокойными.

Когда в неприятельском лагере было получено сведение о пpиближeнии батальонов к Таркам, Кази-Мулла выступил из Чукмескента и, совершив быстрое обходное движение, расположился на Атлы-Ауюнском перевале (между с. Кафыр-Кумыком и морем). Позиция его, крепкая по природе, усиленная сверх сего завалами, препятствовала кратчайшему соединению наших войск.

Это положение многочисленного неприятеля, почти в центре населения шамхальства, было весьма опасно; но один решительный удар мог все поправить... К сожалению, предпринятая нашими войсками атака неприятельской позиции не удалась, и мы принуждены были отступить с потерею.

Тогда, пользуясь всеобщим одушевлением, произведенным нашею неудачею, Кази-мулла бросился на Параул, разграбил селение и сжег находившийся там дворец шамхала. Отсюда скопище его потянулось к Карабудахкенту; но быстрое движение ему в тыл отряда, предупредило гибель этого богатого и многолюдного селения.

Не имея возможности действовать на дербентской дороге, Кази-мулла двинулся к Таркам и, ограбив селение, окружил Бурную. Крепость эта, основанная А. П. Ермоловым в 1821 году, состояла из четырех-угольного вала, сложенного из камня и приспособленная к ружейной и артиллерийской обороне; гарнизон ее был незначителен.

Но эта неслыханная в те времена дерзость не сошла даром неприятелю: удачно пущенная нами граната попала в пороховой погреб, бывший вне крепостной ограды и около которого густыми массами столпился неосторожный неприятель. Раздался взрыв и мятежники, объятые ужасом, бежали оставив под стенами Бурной до 1,000 тел. Вслед за сим подоспевший от Карабудахкента отряд довершил поражение скопища. Спокойствие восстановилось.

Шамхальцы не менее Лезгин малодушны: после неудачи под Бурной, они разошлись по домам, забыв Кази-муллу, а вместе с ним и несбыточные надежды, которые несколько дней тому назад они считали уже почти осуществившимися. С своей стороны, Кази-Мулла, понимая, что ему трудно, по крайней мере теперь, удержаться в шамхальстве, и призываемый Кумыками, [359] только что перешедшими на его сторону, Тавлинцами (Тавлинец значит горец (от слова тау — гора); но под этим названием преимущественно подразумевают жителей северной покатости Андийского хребта (Салатаевцев, Ауховцев, Ичкеринцев и проч.), а мы называем их так в отличие от горцев Лезгин, обитателей Дагестана.) и Чеченцами, прибыл на уроч. Чумлы, в нескольких верстах от крепости Внезапной, где и принял начальство над собравшимся там скопищем. Предположено было осадить Внезапную, прикрывавшую выход из гор по ущелью реки Акташа.

15-ти дневная осада Внезапной, в течение которой горцы развили замечательную настойчивость, навсегда останется свидетелем геройского мужества гарнизона. Особенно тяжелы были последние дни осады, когда гарнизон, лишенный воды, в июльский зной, не сходил день и ночь с вала и беспрерывно принужден был отбиваться от неприятеля, который, постепенно подвигаясь под прикрытием бревенчатых щитов, уже был недалеко от гласиса. Наконец командующий войсками Кавказской линии генерал Эммануэль, с 2000 пехоты, 800 конницы, при 12 орудиях, подоспел на выручку Внезапной. Прибытие его отряда заставило горцев поспешить с отступлением: часть скопища бросилась к Балтугаю, другая прямо потянулась в горы, вверх по Акташу. Вслед за последнею колонною устремился генерал Эммануэль: но неосторожно вдавшись в дремучие леса Ауховского общества, он испытал поражение и, потеряв орудие, едва отступил к Внезапной.

Торжествуя успех, Кази-Мулла возвратился в Чукмескентский лагерь, куда вскоре явились депутаты из Табасарани и Кайтага, призывавшие его на освобождение их земли. Следствием этих переговоров было новое, замечательное по своей дерзости, предприятие Кази-муллы — движение к Дербенту.

Восемь дней Кази-Мулла держал Дербент в блокаде, пока прибывший туда отряд не заставил его отступить. Конечно, попытка эта не могла быть страшна Дербенту, окруженному прочными, вековыми стенами, далеко уходящими в море; но тем не менее, она доказывала уже значительно увеличившуюся силу неприятеля, пропорционально которой развивалась и его дерзость. Это самое побудило кавказское начальство приступить к более энергическим мерам. Предположено было немедленно открыть наступательные действия в Дагестан с двух [360] сторон: от Дербента и с Кавказской линии. Собранный с этою целью, в конце сентября 1831 года, отряд у Дербента, из 3,500 пехоты, 3,000 конницы, при 20 орудиях, под начальством тогдашнего главноуправляющего Закавказским краем, генерал-адъютанта Панкратьева, вторгнулся в Кайтаг, взял и разорил селение Дювек, гнездо общего волнения и замечательно крепкое по своему положению посреди лесистых гор. Гибель Дювека, показав, что ни леса, ни самая неприступность жилищ не в состоянии спасти от справедливого мщения Русских, заставила Кайтагцев смириться. Успокоив столь важный край для наших сообщений с Дербентом, генерал Панкратьев двинулся в шамхальство, где волнение, поддержанное всеми силами мюридов, снова было в полном разгаре.

Одновременно с ним, со стороны линии, вступил в северный Дагестан другой отряд (2,500 пехоты, 500 кавалерии при 22 ор.), под начальством генерала Вельяминова, и направился к Чир-Юрту, наполненному партиями Кази-муллы. 19 октября это селение, после кровопролитного штурма, было взято и неприятель рассеян, а отряд наш, обремененный значительною добычею и не могший, по этой причине, продолжать дальнейшего наступления в Дагестан, принужден был возвратиться на Терек (Генерал Вельяминов предполагал сдать на Тереке добычу и пленных и налегке снова вторгнуться в Дагестан.). Тем временем, генерал-адъютант Панкратьев прибыл в шамхальство и рассеяв (23 октября), вблизи селения Эрпелей 5,000 скопище, предводимое Амалат-беком Кумтеркалинским, двинулся к Чиркею, многолюдному селению Салатовского общества, более прочих обнаружившему волнение. Но Чиркеевцы, имея в виду недавнее разорение Чир-юрта и не желая рисковать своим селением и в особенности прекрасными его садами, вышли с покорностью. Раскаяние их, хотя и ненадежное, было принято, ибо разные обстоятельства принуждали генерал-адъютанта Панкратьева к безотлагательному возвращению в Тифлис.

С своей стороны, Кази-мулла, избегавший прямого столкновения с нашими отрядами, готовился в это время к более серьёзному пpeдпpиятию. Распустив ложные слухи насчет своих намерений и успев занять Вельяминова в Чечне, сам, 1 ноября, с конницей, набранной из Тавлинцев, Чеченцев и [361] Кумыков, бросился к Кизляру, сжег и разграбил город, населенный по большей части Армянами-торгашами. Встревоженный Вельяминов устремился по следам хищников, но уже Кази-Мулла успел уйти в горы и торжествующий прибыл в Чукмескент, куда по прежнему стали собираться Шамхальцы, Койсубулинцы, даже Аварцы и другие, привлекаемые успехами и жаждой к добыче.

Как пребывание Кази-муллы в Чукмескенте снова могло грозить беспорядками, то оставшийся начальником войск в Северном Дагестане полковник Миклашевский, 1-го декабря, атаковал неприятельскую позицию и после кровопролитной сечи успел овладеть завалами. Мятежники рассеялись, но много храбрых легло с нашей стороны и сам герой дня — Миклашевский, заплатил жизнью за это смелое и решительное дело.

В следующем, 1832 году, Кази-Мулла снова было пытался утвердиться в шамхальстве, но пораженный отрядом полковника Клюки-фон-Клугенау, между селениями Эрпели и Каранай, где занимал крепкую позицию на урочище Эльсуте, едва успел спастись в Гимры.

Оставалось затем наказать Гимры, обещавшие не принимать Кази-муллу и ныне снова нарушившие это обещание. Для этого отряд генерала Вельяминова был усилен до 8,000 и к нему прибыл корпусный командир генерал-адъютант барон Розен. Пройдя предварительно Чечню и наказав жителей за участие их в набегах, генерал Розен сосредоточил отряд у Темир-Хан-Шуры, откуда двинулся к Гимрам. Кази-Мулла опять было имел намерение оставить селение, но жители удержали его, говоря: «ты умел вооружить нас против Русских, научи же теперь и драться с ними» (Неверовский, «Военный журнал» 1847 года, том 1-й, стр. 115.).

Ни трудный спуск, карабкающийся по скалам на пространстве десяти верст, ни грозный вид Койсубулинского ущелья не могли остановить мужество отряда, лично предводимого корпусным командиром. 17-го октября, войска, преодолев неслыханные затруднения, подступили к Гимрам и с нескольких сторон ворвались в селение. Кровопролитный бой закипел по улицам и в домах. Артиллерия громила сакли, погребавшие под развалинами наиболее упорных; все, что успело спастись от камней, гибло под штыками [362] разъяренных солдат. После четырехчасовой свалки, полуразрушенное, заваленное трупами селение было занято. Тогда Кази-Мулла, лично ободрявший сражающихся, с несколькими уцелевшими мюридами перешел в башню, решившись защищаться на смерть.

Когда же и башня — последний оплот Гимр — была окружена, Кази-Мулла обратился к сидевшему возле него Шамилю с словами : «Ты неоднократно говорил мне, что желал бы попасть в рай, умирая на казавате; вот прекрасный случай: иди и сразись с Русскими!» Но Шамиль в грубых выражениях отказался, упрекая Кази-муллу в несчастии, постигшем их и целое безвинное селение. Не удостоив Шамиля ни малейшим на это возражением, Кази-Мулла предложил то же самое другому, горячо им любимому мюриду, по имени Магома-Султану. Мюрид, по-видимому, только и ждал этого: обнажив шашку, подобно льву, он ринулся из башни и, нанеся несколько тяжелых ударов, пал в свою очередь под штыками солдат.

Благословив его смерть, Кази-Мулла решился на отчаянную вылазку, с тем, чтобы пробиться в горы. Действительно, некоторым из окружающих его, а в том числе и Шамилю, удалось спастись; но сам Кази-Мулла был окружен, получил несколько ран и все еще продолжал отчаянно защищаться, пока новые удары не повергли его бездыханного на землю.

Таков был конец первого имама Чечни и Дагестана. Кази-Мулла принял этот титул в знак того, что считал себя первым наставником горского духовенства. Собственно имам значит глава духовных.

Конечное разорение Гимр, гибель многих храбрейших людей в продолжении войн Кази-муллы, опустошения, произведенные нашими отрядами в Чечне и северном Дагестане, по-видимому, должны были открыть горцам глаза, показав им с одной стороны невозможность войны с Русскими, с другой, изобличив обман Кази-муллы, постоянно уверявшего их в легкости торжества над нами. И действительно, еще при жизни его нашлись благоразумные люди, которые старались приостановить всеобщий порыв энтузиазма, советуя народу жить спокойно, не ссорясь с Русскими. В опровержение воззваний Кази-муллы, приводили места из Корана, где запрещалось вести казават противу сильнейшего и где, во избежание [363] бесполезного истребления мусульман, Магомет советует лучше покориться. Джамал-эддин Казикумухский, известный ученый и первый мирза Аслан-хана, неоднократно упрекал Кази-муллу за возбуждение народа к восстанию. «Зачем ты, — писал ему Джамал, — собираешь войска и беспокоишь мусульманскую землю; Русские теперь оставляют нас в покое, а ты устраиваешь так, что они и последний лоскут земли у нас отымут». Но Кази-Мулла не внял благоразумному совету и, ответив Джамалу, «что не ему приходится учить его, что он домосед, связавшийся с гяурами и следовательно о поступках его судить не может» (В заключение письма, Кази-Мулла прибавил: «Знай, Джамал, что во имя Бога я охотно пожертвую жизнью, тем паче не задумаюсь бросить мышам последний кусок хинкала... Этою фразою Кази-Мулла возражал на замечание Джамала, что «русские и последний лоскут земли отымут».), продолжал действовать по своему и жестоко наказывал противившихся. Казни, произведенные им в Чечне, устрашали слабейшую и большую часть населения, а пылкие речи и мнимая святость, искусно и кстати употребляемая, действовали на более сильные натуры и подчиняли их воле фанатика. Поступая таким образом, Кази-Мулла повсюду имел людей, которые его любили и боялись, и легко набирал скопища. Но при всем том напряжении, в которое он под конец поставил горское население, сделалось до такой степени невыносимым, что наиболее ревностные поклонники его стали им тяготиться и конечно смерть его должна бы разом потушить вражду, если бы не странный случай, действительный только при фанатизме мусульман, не изменил всеобщего настройства умов. Приведем здесь слова г. Неверовского («Воен. Журн.» 1847 года, том I, стр. 116):

«Смерть Кази-муллы произвела сильное впечатление на горцев. Причиною тому послужило одно обстоятельство, на первый взгляд совершенно ничтожное: тело его было найдено в таком положении, что одною рукою он держался за бороду, а другою указывал на небо; по мнению же мусульман, это есть именно то самое положение, в котором может быть только праведник, в минуту самых теплых своих молитв, когда он возносится духом до постижения могущества Всевышнего. А потому горцы, увидев труп Кази-муллы, начали раскаиваться в своем поведении и упрекали себя за то, что не подали ему помощи.» [364] Таким образом, Кази-Мулла, умирая, случайно оставляет в сердцах всех глубокое раскаяние, достаточно могучее, чтобы воскресить его идеи; и на самом деле, горцы снова не прочь от войны и ждут только смелого предводителя. В потерях они видят залог искупления за их робость и малодушие и надеются на лучшее, а надежда так сродна человеческому сердцу, что во всех обстоятельствах легко возбуждается; раз же возбудив ее, человек не останавливается ни перед какими убеждениями разума.

И действительно, вскоре после смерти Кази-муллы, и как будто в ответ всеобщему тайному ожиданию, является новый преемник власти, а вместе с тем и предначертаний погибшего имама. Но то был человек иного рода, беспокойный, деятельный, пылкий, дерзкий и предприимчивый в удаче, и медленный и апатичный, когда дело требовало холодных расчетов; человек с качествами авантюриста, неоценённый руководитель второстепенных предприятий и ничтожный как самостоятельное лицо. Мы говорим о Гамзат-беке.

Гамзат-бек родился в 1789 г., в аварском селении Новый Гоцатль. Отец его принадлежал к хорошему роду и был особенно уважаем за свой ум, храбрость и верную службу.

По достижении 12-ти летнего возраста, молодой Гамзат был отдан на воспитание в селение Чох, Андалялского общества, к тамошнему мулле Магомету-Эффенди. Гамзат учился хорошо, скоро схватывал премудрые толкования Корана, но не был усидчив и вовсе не обещал сделаться впоследствии ученым человеком.

Окончив учение, он вернулся на родину и женился, но как характер его вовсе не согласовался с монотонною жизнью горцев, он начал пить, надеясь хоть этим заглушить пожиравшую его тоску.

Однажды дядя Гамзата, Имам-Али, сказал ему: «ты происходишь от беков, твой отец был храбрый человек и делал много добра Аварцам, а ты не только не хочешь последовать его примеру, но предался еще разврату. Взгляни на дела Кази-муллы, простого горца, и вспомни, что ты знатнее его родом и не менее его учился» (Неверовский, «Военный журнал,» 1848 года, том III, стр. 3.).

Слова эти сильно затронули самолюбие Гамзата; он задумался, потом оседлал лошадь, простился с семейством и выехал из Гоцатля, не сказав ни слова о своих намерениях.

С этой минуты судьба его была решена: он отправился к Кази-мулле и был принят им с распростертыми объятиями, потому что для последнего было весьма важно иметь в числе своих последователей людей, знатных по рождению.

Способности Гамзата сразу были оценены Кази-муллою и вскоре после хунзахского поражения, он поручил ему волновать общества, лежащие на юг и юго-запад от Аварской Койсу, надеясь с этой стороны иметь опору для будущих действий.

Гамзат с радостью принял предложение, так как роль отдельного начальника более согласовалась с его характером, чуждым зависимости, прибыл в Гоцатль и сделал воззвание, на которое охотно стеклись горцы из Андаляла, Караха, Гидатля и Тлессеруха. Призываемый в то же время Джарцами, Гамзат, с набранной вольницей, перешел Кавказский хребет и появился в нынешнем Джаро-Белоканском округе, мечтая о больших предприятиях. Но вскоре, проекты его рушились самым неожиданным образом: Джарцы были разбиты Русскими и Гамзату оставалось только отступить поскорее через хребет, уже покрытый снегом. Вероятно, не желая показаться на родине с неудачею, Гамзату пришла на ум странная идея, сделать предложение русскому правительству о назначении ему пожизненного пенсиона, взамен чего он обещался тотчас же распустить скопище и не тревожить более наших пределов. Предложение это возбудило смех, и Гамзата, лично прибывшего на переговоры, заарестовали как мятежника и отправили в Тифлис под конвоем. Но случайная неволя его продолжалась недолго и он вскоре был освобожден по ходатайству Аслан-хана казикумухского, взявшего его себе на поруки.

Таким образом, авантюрист снова очутился посреди гор, более прежнего недовольный своим положением. Первым делом его по освобождении было отправиться в Кумух и благодарить хана за его ходатайство.

Здесь, рассуждая о тогдашнем положении дел в горах, оба сходились только в сильной ненависти к дому аварских ханов. Но причины этой ненависти были совершенно различны у того и другого. [366] Гамзат-бек, полный идей Кази-муллы, ненавидел аварский дом за сношения их с Русскими, забывшее и теперь еще не совсем утраченное влияние в горах и которое снова могло воскреснуть; наконец за их силу, которая, будучи удачно нами направлена, могла окончательно подавить успехи фанатиков. Все это Гамзат отлично понимал и в минуту одушевленного рассказа громко поклялся истребить враждебный мюридам дом, если представится к тому возможность.

Аслан-хан ненавидел аварский дом вследствии личного, кровавого оскорбления. Еще недавно, он сватал дочь Паху-Бике и сестру Нуцал-хана — прекрасную Султанету, перл дагестанских красавиц, за сына и наследника своего Магомет-Мирзу-хана и получил согласие. Когда же за Султанету посватался нынешний шамхал Абу-Муселим-хан, ханша Паху-Бике разочла, что последний жених богаче, сильнее и ближе к Аварии и следовательно во всех отношениях выгоднее первого, изменила свое намерение и выдала Султанету за шамхала. Аслан-хан молча перенес оскорбление и молча же поклялся отомстить ненавистному ему дому.

При том, падение династии аварских ханов было необходимо обоим, но тоже вследствие противоположных причин.

Гамзат-бек видел в том залог свободы; уже только чуя ее инстинктивно, ноздри его расширялись и он в сладком забытье мечтал, как мюриды его вольно будут расхаживать по родным ущельям Дагестана, сзывая горцев на брань с неверными, как потом скопища их, по его мановению, будут лететь в ту или другую сторону. И перед ним во всем блеске рисовалась приманчивая картина самовластия, не омрачаемая ни заботами правления, ни ответом перед совестью.

Аслан-хан думал иначе. Он видел в падении аварского дома увеличение своего могущества, а вместе с тем и благосостояния. Он знал хорошо, что Русские не оставят это дело так, и что ему, как опытному человеку, поручат управление Аварией, в случай гибели ее хана. Тогда, прибрав к своим рукам Андалял и другие общества, разъединяющие его владение от Аварии, он сделался бы могущественнее самого Омар-хана аварского, героя Лезгин. Тогда бы он явился настоящею грозою мюридов и, задушив их, приобрел бы полное право на благодарность Русских, и мог при случае сделать нам [367] выгодное для себя предложение. Так рассчитывал он и расчет хитрого старика чуть-чуть было не удался (Он умер и сын его, далеко не обладавший качествами отца, получил в управление Аварию по смерти Нуцал-хана.).

Условившись во взаимном содействии, Гамзат-бек и Аслан-хан расстались, оба волнуемые противоположными надеждами, оба с нетерпением ожидавшие случая, который бы дал им возможность выполнить их преднамерения.

Следующие затем подвиги Гамзат-бека, до смерти Кази-муллы, не заслуживают внимания. Он предпринимал вторично поход к Закаталам; но поход этот был еще неудачнее первого. Затем он вернулся к Кази-мулле, участвовал в действиях его на плоскости, дрался в Чукмескенте против Миклашевского и, едва избегнув смерти, вернулся в Гоцатль, где оставался в бездействии до взятия Гимр.

Как было уже сказано, гибель Кази-муллы не остановила всеобщего порыва энтузиазма и по прошествии с небольшим полугода, Гамзат-бек торжественно объявляет себя его преемником. Отсутствие соперников, искусное шарлатанство, всегда действительное в этом простом народе, и значительные денежные суммы, переданные ему как имаму матерью Кази-муллы, немало содействовали его успеху.

Достигнув власти, Гамзат решается приступить к осуществлению давно задуманного плана — овладению Аварией. Но чтобы замышляемое им предприятие не подверглось каким-нибудь случайностям, он усиливает себя вольными обществами, окружающими это ханство, и которые, будучи сами по себе ничтожны, в совокупности могли образовать грозную силу. Койсубулинцы, Гумбетовцы и Андийцы, участвовавшие в мятеже первого имама, пристают к нему добровольно; Андалялцы, осмелившиеся ему противиться, были разбиты на голову под Руджею и волею и неволею должны были принять его сторону. Затем, остальные общества, по рекам Андийской и Аварской Койсу, по ничтожности своей никогда не пользовавшиеся самостоятельности, присоединяются к Гамзату отчасти из примера, отчасти из страха. Таким образом, менее чем в год, Авария, подобно острову, была со всех сторон охвачена неприятелям, силы которого простирались свыше 20,000 вооруженных.

Кавказское начальство, предвидя последствия, могущие произойти от столь быстрого распространения могущества нового [368] имама, решается принять против этого меры, сохраняя в то же время свои силы, как резерв, на случай новых попыток горцев против плоскости. На этом основании, в конце 1833 года, был составлен союз из шамхала, Мехтулинского хана и Акушинского кадия, и совокупные силы их, под предводительством первого, были двинуты в горы для обуздания Гамзата. Но, встреченное горцами у Гергебиля, ополчение это было отброшено назад, с значительною потерею, а победа гергебильская еще более упрочила влияние Гамзата.

В таком положении были дела, когда наступил 1834-й год, памятный по своим событиям.

Утвердив окончательно свою власть в обществах, лежащих на западе и юго-западе от Аварии, Гамзат в августе месяце, с десятитысячным скопищем, подступил к Хунзаху. Вся Авария, за исключением столицы, была уже на его стороне, да и сами Хунзахцы только для виду вооружились, нисколько не веря в возможность сопротивления имаму и даже втайне сочувствуя ему. Тщетно ханша старалась, как и во время Кази-муллы, их одушевить, но уже не встретила ни прежней доверенности, ни прежнего энтузиазма, тщательно потушенных двухлетними происками Аслан-хана (Как пример интриг, можно привести следующее. Аслан-хан в письме к ханше Паху-Бике между прочим говорит: «Не стыдно ли тебе, ханша, отвергать этих почтенных людей (мюридов). Мехти-шамхал, я и другие владетели Дагестана признаем их заслуги перед Богом, а ты одна упорствуешь. Смирись, говорю тебе, и последуй нашему примеру» Письмо это, по приказанию Аслан-хана, было с умыслом обронено по дороге к Хунзаху. Жители его нашли, прочитали и вознегодовали на ханшу, полагая, что и в самом деле Аслан-хан говорит там искренно. Вместе с этим подоспели прокламации Гамзата, где он уверяет, что все, кроме Аварцев, уже на его стороне, и что Паху-Бике, связавшись с Русскими, погубит себя и свой народ.) и Гамзата. Тогда не оставалось ничего более как вступить в переговоры с противником, на стороне которого были и сила и убеждение, и в лагерь Гамзата был отправлен посол с предложениями аварского хана. В этих предложениях Абу-Нуцал объясняет, что он сам, все его семейство и народ, готовы принять сторону имама во всем, что касается религии, но решительно отказывается от враждебных действий против Русских, как не обещающих им ничего, кроме гибели. При этом хан просит [369] Гамзата прислать к нему надежного человека, для выслушания его условий.

Но Гамзату не того хотелось. Выслушав присланное предложение, он объявил, что подобного уверения со стороны хана он считает недостаточным ни для себя, ни для войска, которое, в течение многих лет, проливает кровь свою во славу религии. «А поэтому, прибавил он, я требую, чтобы хан лично прибыл в мой лагерь и в присутствии всех присягнул на Коране, в верности и незыблемости своих обещаний. В противном случае, я не ручаюсь за последствия».

Когда посланный, вернувшись, доложил Абу-Нуцалу об требованиях Гамзата, все были одинаково поражены неслыханною их дерзостью. Но тем не менее, ничего не оставалось делать, как повиноваться, или вверять судьбу свою бою, успех которого был весьма сомнителен. На собранном по этому случаю совещании решено было, чтобы Абу-Нуцал-хан вместе с братьями своими Умма и Булачем отправились в лагерь Гамзата.

Кто мог подумать, чтобы священная особа ханов была бы в опасности и чтобы человек, еще так недавно именовавшийся слугою их, дерзнул на какое-нибудь насилие! Между тем в лагере бунтовщиков ждали их убийцы.

Встреченные с восточным раболепием, несчастные ханы, все еще не подозревая ничего, вступили в палатку предателя, как внезапно раздавшийся выстрел ранил Умма-хана. То был сигнал к убийству, и вскоре оба хана пали мертвыми, к ногам Гамзата; младший из братьев, Булач-хан, имевший не более 8 лет, был пощажен.

В тот же день, Хунзах был взят мюридами и Гамзат-бек торжественно вступил в жилище некогда грозного Омар-хана аварского.

Но преступление на этом не остановилось. На другой день по занятии Хунзаха были умерщвлены, по приказанию Гамзата, ханша Паху-Бике и полковник Сурхай-хан, тот самый, который управлял Авариею за малолетством Нуцал-хана. Осталась в живых старуха Хистоман-бике, бабка Нуцал-хана, жена его Гайбат-бике, потому что была беременна (По обычаям горцев, нельзя убивать беременных женщин. Это считается величайшим преступлением, потому что вместе с этим гибнет и невинное творение, заключающееся в утробе матери.), и Булач-хан, [370] отправленный в селение Новый Гоцатль. Участь последнего была еще не решена.

Таким образом, неудавшееся предприятие Кази-муллы было успешно выполнено Гамзатом и с падением аварских ханов уже не представлялось более препятствий дальнейшему развитию в горах силы, возбужденной первым имамом.

Утвердившись в Хунзахе, Гамзат не остался в бездействии и, собрав значительное скопище, устремился против не признавшего его власти Цудахарского общества, чтобы в то же время, покорением его и соседнего с ним Акушинского, открыть себе свободный доступ к Дербенту. Цудахар и Акуша, имея около 40,000 жителей и занимая середину прикаспийского Дагестана, не только сохранили свою независимость, но даже поставили себя в грозный нейтралитет, так что при всяких сколько-нибудь важных столкновениях в Дагестане, вмешательство их давало решительный перевес той стороне, в пользу которой они склонялись. Это самое вселило в них высокое понятие о своем могуществе, и разумеется заставляло дорожить своею независимостью.

Первые действия Гамзата были довольно успешны и ему удалось занять некоторые из пограничных цудахарских селений. Между тем Цудахарцы опомнились, вооружились поголовно и, призвав на помощь своих соседей Акушинцев, в огромных массах вышли на встречу неприятеля. В происшедшем вблизи селения Цудахара сражении, Гамзат был разбит наголову и едва спасся, преследуемый до Салтинского моста. Большая часть его скопища была истреблена победителями.

Поражение Гамзата, до сих пор счастливого, произвело в горах весьма невыгодное впечатление и многие из обществ от него отложились. Но отчаянный искатель приключений, по-видимому, не обращая на это никакого внимания, продолжал спокойно жить в Хунзахе, разыгрывая роль аварского хана и собираясь наказать Цудахарцев и Акушинцев. Между тем, всеобщее неудовольствие, к тому же еще и возбуждаемое его деспотическими мерами, продолжало расти сильнее и сильнее и в самом Хунзахе вспыхнул заговор, следствием которого было умерщвление похитителя престола аварских ханов. Гамзат-бек был убит в мечети 19 сентября 1834 г., Хунзахцем Османом, братом Хаджи-Мурата, известного впоследствии предводителя мюридов. [371] Как ни кратковременно было поприще второго имама, тем не менее он успел причинить зло неизгладимое. Если Кази-Мулла первый пробудил в горцах дух фанатизма и, связав их воедино, указал им возможность бороться с Русскими, то Гамзат-бек, истребив аварских ханов, устранил окончательно всякое препятствие для этой связи. Пока в Аварии существовала ханская власть, мы без труда могли господствовать в горах и притом чисто нравственными средствами, что всегда прочнее оружия, успех которого часто бывает переменчив. Аварские ханы, связанные родственными узами с шамхальским и мехтулинским домами, и привлекаемые на нашу сторону положительными выгодами, подобно им, обратились бы в верных и преданных слуг; а в этом не было никакого сомнения, потому что аварский дом, по смерти Султан-Ахмет-хана (бунтовавшего во времена А. П. Ермолова), обнаруживал к нам самую нелицемерную преданность. Для большего же успеха можно было усилить значение аварского хана, дать ему средство содержать пышный двор и награждать существенным образом наиболее себе преданных; все это не могло дорого стоить, а между тем последствия обнаружили бы, до какой степени могла быть нам полезна Авария. Опираясь на нее, мы решительно господствовали бы в горах и она, по нашему приказанию и в случае нужды поддержанная войсками, всегда была бы наготове устремиться против того или другого из обществ Дагестана; а это тем более было важно, что по причине местных преград, оружие наше не могло всюду досягать. Впоследствии, и как будто в оправдание этой мысли, мы заняли Аварию; но уже не могли там удержаться, ибо не было той силы, которая одна в состоянии была образовать прочную связь между войсками и народом, поселив в них взаимную доверенность, без которой не могло быть успеха.

По первому известию о смерти Гамзат-бека, Шамиль, с 200 преданных мюридов, бросился в селение Новый Гоцатль и, захватив бывшую там казну покойного имама, объявил себя его преемником. Содержащийся в Новом Гоцатле, малолетний Булач-хан тоже не был забыт Шамилем: он приказал его сбросить со скалы в глубокую пропасть Койсу.

Эти два решительные поступка, т. е. овладение сокровищами Гамзат-бека, о которых между горцами ходили преувеличенные слухи, и убиение последнего представителя аварских [372] ханов, возымели свое действие: Шамиль беспрекословно был признан имамом.

Достигнув давно желанного могущества, Шамилю предстояло, прежде всего, озаботиться о собственной безопасности, так как гроза была близка. Войска наши, вызванные к действию настоящими беспорядками в горах, уже двигались к Гоцатлю, который по смерти Кази-муллы принял на себя мятежническую роль Гимров.

Еще в 1833 году, было решено основать в Северном Дагестане укрепленный пункт, который мог бы служить нам опорной точкой и вмести с тем складом военных и продовольственных запасов, что было совершенно необходимо при крайней скудости края. Всем этим целям как нельзя лучше удовлетворяло шамхальское селение Темир-Хан-Шура и предшествовавшая экспедиция в Дагестане, при которых оно неоднократно избиралось сборным пунктом, показали, как важно было стратегическое его значение. С лета 1834 года, приступили к возведению там укрепления и для этого, при Темир-Хан-Шуре, был собран отряд из 10-ти батальонов, 400 конницы и 12 орудий. Когда же пришли известия о последних беспорядках в Аварии, командующий этим отрядом полковник Клюки-фон-Клугенау получил предписание двинуться к Гоцатлю для наказания мятежников.

В начале октября отряд его прибыл к селению Чалдам, на Аварской Койсу, рассеяв на пути передовые партии горцев. Отсюда предстояло подняться на неприступные Гоцатлинские высоты, в виду главных сил Шамиля, который, по первому известию о наступлении Русских, успел сделать значительный сбор в обществах Среднего Дагестана. Несмотря на это, войска наши бодро двинулись на крутизны и штыками проложили себе путь. Неприятель, изумленный столь смелым натиском, покинул завалы и бежал к Каху, а оставленное им селение Гоцатль было тотчас же нами занято и в наказание жителям разрушено до основания.

Спокойствие в горах, по-видимому, восстановилось, ибо тотчас же после гоцатлинской победы Аварцы, Андалялцы, Койсубулинцы и другие дали нам клятву в верности; но спокойствие это было мимолетно и скорее происходило от усталости, чем от искреннего раскаяния. [373] Взяв с жителей аманатов, полковник Клугенау возвратился к Темир-Хан-Шуру. Наступила зима и отряд был распущен, за исключением Апшеронского полка, оставленного в новом укреплении.

Итак, первый шаг нового имама был не совсем удачен; но взамен того перед ним раскрывалось обширное поле, тщательно возделанное двумя погибшими его предшественниками.

Шамиль (Шамуиль или Самуил) родился в Гимрах в 1799 году (приблизительно) от бедного пастуха по имени Динкау. Не имея никаких средств к жизни, Динкау заставлял маленького Шамиля продавать карагу (низший сорт персиков) и малютка, нередко усталый, бродил из селения в селение с тяжелой ношей на плечах. В свободное же время от этих занятий, он ходил учиться к мулле, который толковал ему первоначальные основания религии и вместе с тем заставлял затверживать наизусть наиболее употребительные изречения Корана, как это вообще делается. Одним словом, воспитание Шамиля, общее всем горским мальчикам, не отличалось в начале ни тщательностью, ни особым приготовлением; но будучи одарен от природы блестящими способностями и редкою силою воли, он скоро вышел из ряда людей обыкновенных. Появление Кази-муллы открыло ему новый путь; он не замедлил к нему пристать и вскоре сделался одним из любимейших его учеников. Сближение с подобным человеком не пропало даром для Шамиля, и под его руководством он научился распознавать и обстоятельства и людей. Постоянно наблюдательный, постоянно сосредоточенный в самом себе, Шамиль все видел и из всего извлекал полезные уроки, так что когда ему пришлось действовать самостоятельно, никто лучше его не знал ни положения дел, ни сил препятствия, ни средств, которыми можно было его одолеть.

Не столь религиозный, как Кази-Мулла, не столь опрометчивый, как Гамзат-бек, Шамиль превосходил обоих умом, настойчивостью и, главное, умением все делать кстати, т. е. качеством, составляющим непременную принадлежность истинно-практического человека. Подобно многим, он обвинял Кази-муллу за его излишнюю торопливость, доказывая весьма основательно, что прежде всего надо было упрочить за собою горы, т. е. победить Аварию. Но Кази-Мулла его не слушал, и [374] между ними возникли неудовольствия, воспрепятствовавшие Шамилю участвовать в действиях на плоскости. Когда же Кази-Мулла возвращался из под Дербента, Шамиль, не осмеливавшийся долее противиться общественному мнению, принужден был выехать к нему на встречу с покорностью. Тогда один из свиты Кази-муллы, некто Даций, чиркеевский житель, увидя приближавшегося Шамиля, воскликнул: «Так вот тот самый Шамиль, который дерзает противиться святому человеку!» и потом обратясь к Кази-мулле прибавил: «Дозволь мне, и я одним взмахом шашки снесу ему голову.» Но Кази-мулла, схватив за руку пылкого мюрида, сказал: «Оставь его, почтенный Даций; он молод еще и со временем, надеюсь, остепенится и будет мне послушен, а способности его подают большие надежды.» Таким образом, великодушный Кази-мулла отклонил удар, который впоследствии от многих бы хлопот избавил Кавказ.

При Гамзат-беке, Шамиль занял еще более видное место и был одним из первых, настаивавших на движении к Хунзаху, с которым Гамзат все еще медлил. Когда же войска последнего обложили столицу Аварии, Шамиль подал совет заманить несчастных ханов в лагерь и истребить их. Гамзат согласился; но едва увидел Нуцал-хана и братьев его у себя в палатке, врожденная доброта сердца и остаток прежнего уважения, не дозволили ему поднять руку на высоких гостей, столь доверчиво положившихся на него. От Шамиля не ускользнула эта, весьма естественная, нерешительность и приблизившись к Гамзату, он шепнул ему на ухо: «Гамзат, куй железо пока горячо, иначе будешь раскаиваться в своей слабости!» (Неверовский, «Военный журнал» 1848 г., том III, стр. 23.) Слова эти, раскрыв всю действительность опасности, подавили минутное колебание, и убийство началось.

Остальные затем события — смерть Гамзат-бека, принятие Шамилем звания имама и Гоцатлинская битва — нам уже известны. Остается посмотреть, что совершилось в это время в Аварии.

Хунзахцы, тотчас же по убиении Гамзат-бека, ввели в ханский дворец жену злополучного Нуцал-хана и бабку его — Хистоман-бике, как единственных представительниц некогда знаменитого дома. Вся надежда их возлагалась на [375] Гайбат-бике, которая должна была вскорости разрешиться от бремени, действительно, спустя некоторое время после Гоцатлинского дела, она родила мальчика, названного Султан-Ахмет-ханом; малютка торжественно был признан ханом и до совершеннолетия его, управление Авариею было вверено нашим правительством Аслан-хану Казикумухскому.

Несмотря на всеобщий энтузиазм, произведенный в народе рождением Султан-Ахмет-хана, пребывание ханши в Хунзахе было не совсем безопасно, Шамиль поклялся наказать Хунзахцев за смерть Гамзат-бека. Очевидно, что месть за погибшего имама была только предлогом, чтобы добраться до самого хана, поэтому Гайбат-бике сочла нужным покинуть Хунзах для более безопасного места. Родной брат ее, шамхал предложил ей собственный дом в Тарках и в начале 1835 года она, вместе с сыном и бабкою, выехала туда на жительство.

В следующем году скончался Аслан-хан и управление Авариею перешло по наследству к старшему сыну его Нуцал-хану (Аслан-хан имел двух сыновей: Нуцал-хана и Магомет Мирзу-хана, которые один за другим ему наследовали и вскорости тоже померли, не оставя по себе прямых наследников.). Новый хан отправил в Хунзах брата своего Магомет-Мирзу-хана и вверил ему непосредственное заведывание аварскими делами. Но Магомет-Мирза-хан не успел приобрести там ни доверия, ни любви, и в Хунзахе возникла довольно многочисленная партия, требовавшая передачи управления Авариею Ахмет-хану Мехтулинскому, бывшему в ближайшем родстве с аварским домом (Ахмет-хан и Нуцал-хан аварский были женаты на родных сестрах, дочерях покойного Мехти-шамхала.) и в свою очередь сильно этого домогавшемуся. В конце 1836 года, партия последнего восторжествовала: Магомет-Мирза-хан принужден был выехать из Хунзаха, и на место его правителем Аварии был поставлен Ахмет-хан Мехтулинский.

Между тем Шамиль неусыпно трудился над распространением своего влияния в горах, и Авария по прежнему очутилась окруженною со всех сторон врагами, хотя еще ничем не обнаруживавшими своих намерений. Дабы предупредить грозившую опасность, Ахмет-хан предложил занять Хунзах войсками, опираясь на которые, жители могли бы отстояться в [376] случае покушения против них Шамиля. Но как ни полезна была эта мера, тем не менее ее надо было исполнить с величайшею осторожностью, иначе недоброжелательные люди легко могли перетолковать прибытие Русских в Аварию и произвести в народе волнение. Во избежание этого Ахмет-хан послал к генералу Фезе, командовавшему тогда войсками в Северном Дагестане, секретное письмо, где объяснив ему все побудительные к тому причины, просил его первым сделать предложение Аварцам о занятии войсками Хунзаха.

Полагаясь вполне на совет Ахмет-хана, генерал Фезе отправил в Аварию прокламации с дружественными предложениями помощи; в письме же к правителю он говорил, что в случае согласия народа на его предложение, он не замедлит прибыть туда с войсками. Как только все это получилось в Хунзахе, Ахмет-хан приказал повестить, чтобы старшины и почетные люди от всех аварских деревень собрались на совещание, имеющее быть на реке Тобот, в 5-ти верстах от Хунзаха. На другой день, к назначенному месту, прибыли жители; Ахмет-хан, прочитав прокламацию и письмо г. Фезе, обратился к народу с речью: «Я прочел писанное к вам и ко мне русским генералом с тем, чтоб вы не подумали, будто бы все это устраивается по моему желанию. Теперь я прошу вас обсудить хорошенько этот важный вопрос и сказать мне откровенно свое мнение. При этом прибавлю одно: я бы не желал, чтоб Русские явились сюда, Аварцы достаточно храбры и сильны, чтобы защищать себя против кого бы то ни было. Подумайте и скажите мне ваше окончательное решение, а я, чтоб не мешать вам, уеду.» Начались разные прения pro и contra; наконец старшина селения Ахальчи, Гуссейн Юсуф-оглы, дает знак народу умолкнуть. «Аварцы, восклицает он, вместо того, чтоб эти собаки — мюриды грабили и разоряли нас, не лучше ли будет, если явятся сюда Русские? Они не займут наших домов, не отымут последнего куска хлеба; они храбры, щедры и никогда еще не погнушались иметь дело с простыми бедняками, как мы. Зачем и для кого мы будем их избегать? Не лучше ли зажить с ними в самом тесном союзе? Мы будем богаты, спокойны и тогда пусть кто-нибудь попытается нас обидеть! Еще раз повторяю вам, нам необходимы Русские», Эта краткая речь Гуссейна возымела полный успех. [377] «Пусть приходят Русские, наши братья!» крикнул народ и толпами повалил к Хунзаху.

Таким обраэом было решено занятие Аварии.

1837 года 7-го мая, отряд, из 8-ми батальонов, 3-х сотен казаков, при 18-ти орудий и 4-х полупудовых мортирах, под начальством генерала Фезе, выступили из Темир-Хан-Шуры на Ходжал-махи, Купцу, Салтинский и Карадахский мосты. Мехтулинская милиция, под начальством Ахмет-хана, двинулась прямейшею дорогою через Гергебиль и Гоцатль к Хунзаху; туда же должен был прибыть и Магомет-мирза-хан с Казикумухцами. Как войска шли в горы на довольно продолжительное время, то начальник отряда принял все меры к обеспечению их продовольствием, по крайней мере на первое время. Для этого при каждой части войск было сформировано по особому отделению транспорта, долженствующему быть при ней неотлучно; часть же, обязывалась помогать ему в следовании по наиболее трудным местам и вместе с тем сохранять самый провиант от раструски. Подобным распределением обоза, состоявшего слишком из 1000 арб и возможным единственно при отсутствии неприятеля, значительно облегчалось следование отряда, но и при всем том он только 27-го мая мог достигнуть Хунзаха, пройдя в 20 дней всего около 125 верст.

Прибытие в центр гор столь значительных сил поразило ужасом большую часть неприязненного нам населения; не унывал один Шамиль, знавший хорошо, каких усилий нам стоило это движение, и собрав наскоро несколько сотен мюридов, он заключился в крепком, по местоположению, селении Тилитль (в 22 верстах от Хунзаха), призывая горцев на брань; с своей стороны, генерал Фезе, отрядив два батальона для наблюдения за Шамилем и оставив в Хунзахе, наскоро укрепленном, две роты, двинулся налегке через Цатаних и Бетлинскую гору в Койсубу, чтобы сблизиться с Темир-Хан-Шурой и пополнить, если возможно, этим путем свои запасы.

Между тем, семейство и имущество имама находились в двух койсубулинских селениях Ашильте и Ахульго, защита которых была вверена Али-беку и Уде-мулле, с 1000 мюридов. Овладение ими представляло большие затруднения, однако генерал Фезе решился их взять. 9-го июня войска наши, [378] сбросив с себя ранцы, по трудной тропинке спустились с Бетлинской горы к Ашильте и атаковали неприятеля; к вечеру этого дня селение, имевшее до 500 домов и защищаемое со всею энергиею Дагестанцев, находилось уже в наших руках и было предано огню. Взятие Ашильты оказало благодетельные последствия: многолюднейшее селение Койсубулинского общества, Унцукуль, нам покорилось и Унцукульцы охотно согласились, за весьма умеренную плату (Нам случилось иметь записки об Аварской экспедиции 1837 года, составленные очевидцем, отрядным коммиссионером Г. Ш. ... Он говорит, что Унцукульцы взялись поставлять провиант из Шуры в Хунзах, полагая за каждый лошадиный вьюк по 350 коп. сер., а за эшачий по 80 коп. сер., — цена крайне умеренная.), заняться перевозкой провианта из Темир-Хан-Шуры в Хунзах, не требуя для себя никакого прикрытия.

Устроив таким образом дело по продовольственной части и разорив последнее убежище Шамиля в Койсубу — Ахульго, генерал Фезе двинулся к Тилитлю и 3-го июля обложил селение, открыв по нем сильный огонь из орудий. Тилитль расположено было на скате скалистого хребта Чаро, имело до 600 домов и было обнесено девятью каменными башнями; доступ к нему проходил с 2-х сторон, от Голотля и от Аварской Койсу, вверх по ущелью Тилитлинки (Означенные два доступа к Тилитли, со стороны Аварии, крайне трудны, но есть легчайший доступ от Руджи, который будет описан в IV-й главе и которым г. Фезе не мог воспользоваться по причине его кружности.).

4-го и 5-го июля были произведены приступы и несмотря на отчаянную защиту неприятеля, мы успели утвердиться по окраине селения. Войска готовились повторить еще раз атаку, как 6-го июля, ночью, прибыл в лагерь посланный Шамиля с предложением вступить в переговоры; генерал Фезе, не желая жертвовать напрасно людьми, охотно на это согласился. 7-го июля Шамиль прибыл в стан Магомет-Мирзы-хана и поклялся на Коране не тревожить более горцев, а в залог верности выдал аманатов, в числе коих и малолетнего племянника по сестре Гамзат-бека (ныне штабс-капитана); его примеру последовали и другие предводители мюридов, в числе которых находился впоследствии известный Кибит-Магома Тилитлинский; скопище же было распущено по домам. [379] Обеспеченный со стороны главного виновника волнений, генерал Фезе двинулся через Карадахский мост и Хунзах на Бетлинскую гору, чтобы прикрыть следование транспортов, возвращавшихся из Шуры с провиантом и снарядами. Затем приступлено было к открытию прямого сообщения Хунзаха с Темир-Хан-Шурою, через Балаханское ущелье, Зыряны, Ирганай, Бурундук-кале и Казанищи. Произведенные по этому случаю работы напоминают гигантские сооружения циклопов. На пространстве между Бурундук-кале и Ирганаем прорвана скала, запиравшая герметически путь и от подошвы образовавшихся в ней ворот, возведена из камня широкая стена, по которой, как по пантусу, спускались к Ирганаю. При селении Зырянах, где производилась переправа через Койсу, возвели небольшое укрепление; сверх того, устроены посты в Бурундук-кале и при Моксохе.

С конца августа, Аварский отряд занимался покорением не признававших нашей власти аварских селений; в начале сентября проник даже к неприступной Карате и улучшил сообщение ее с Хунзахом. Вслед за этим, генерал Фезе намеревался пройти еще далее в самую глубь гор, для открытия сообщений с Кахетиею через главный хребет, как получили известие о волнениях в Южном Дагестане, что и заставило его поспешить с возвращением в Темир-Хан-Шуру. 10-го сентября, войска прибыли туда форсированными маршами по вновь проложенной дороге, а 19-го были уже в Кубе и приведя наскоро город в оборонительное положение, обеспечили его небольшим гарнизоном, что было совершенно необходимо, по случаю возникших беспорядков на Самуре.

Но блистательная экспедиция 1837 года, обеспечив пока Аварию, вовсе не положила конца ни влиянию, ни власти Шамиля. По удалении наших войск, он снова появился в Койсубулинском обществе и основав крепкий замок, новый Ахульго, вблизи старого, почти на отвесной скале, продолжал по прежнему возмущать жителей. Тщетно генерал Клугенау, устроив с ним свидание на Каранаевском спуске, уговаривал его отправиться во Владикавказ, для принесения верноподданнической покорности Государю Императору, возвращавшемуся в это время из Грузии — убеждения его не могли поколебать Шамиля. Между тем, другие предводители мюридов деятельно поддерживали огонь в крае и восстания вспыхивали разом [380] в нескольких пунктах Дагестана; на Самуре появился самозванец, некто Мустафа-Магомет, выдававший себя за сына Шекинского хана, умершего в Персии; он взволновал все население Самура, от Ахтов до Куссура и Борчи, и распространял свои разбои даже по ту сторону Кавказского хребта. Действия их привлекли на себя большую часть наших сил в течении всего 1838 года.

Наступил 1839 год, а дела по прежнему оставались в нерешительном положении. Пребывание Шамиля в Новом Ахульго, между землями Койсубулинцев и Гумбетовцев, в соседстве с Андией и Аварией, могло иметь весьма вредные последствия, если бы ему снова удалось поднять эти воинственные племена Дагестана; с другой стороны, жители Самура продолжали волноваться и своими разбоями тревожили нынешние Шемахинский и Нухинский уезды. Предположено было: с весны открыть в Дагестан наступательные действия разом двумя отрядами: один из них, сосредоточенный в Южном Дагестане, под начальством корпусного командира генерала Головина, предназначался для усмирения лезгинского населения по Самуру; другой, под начальством генерала Граббе, собственно для действий против Шамиля.

Поход генерала Головина в нынешний Самурский округ был чрезвычайно успешен. Разбив на голову неприятеля на урочище Аджиахуре, запиравшем вход в ущелье Самура, генерал Головин поспешил занять селение Ахты, главный пункт округа, и уже готовился к дальнейшему движению, как испуганные жители покорились и присягнули на верноподданство. Усмирив округ и дав ему положение, вполне соответствующее обстоятельствам, и до сего времени остающееся в полной силе, корпусный командир поднялся вверх по Самуру на Гельмец, и перешагнув Кавказский хребет, спустился в долины Джарии. Это движение, совершенное в среде неприязненного нам населения, оказало большие последствия: жители, убедившись в нашей силе и в всегдашней возможности их наказать, успокоились и окончательно прервали всякую связь с Шамилем.

Между тем, генерал Граббе, с отрядом, сосредоточенным у Внезапной (91/4 батальонов, 12 сотен конницы, 22 орудия и 3,000 пешей милиции), двинулся в Салатавию и оттуда перешел в Гумбет, дважды поразив неприятеля, пытавшегося [381] заслонить ему путь, сначала у Буртуная, потом на половине спуска с Гумбетовских гор, у селения Аргуани. 13-го мая, отряд сосредоточился под Ахульго и открыл осадные работы. Слишком трехмесячная осада этой природной твердыни в высшей степени поучительна — с одной стороны по настойчивости наших войск, принужденных по голым скалам вести подступы, с другой — по характеру обороны, развитой неприятелем (Объем главы не дозволяет нам сказать более об этой замечательной осаде, с ходом которой желающие могут познакомиться в «Описании военных действий в северном Дагестане в 1839 году», составленною, Свиты Его Величества генерал-майором Д. А. Милютиным). 29-го августа Ахульго было в нашей власти и сам Шамиль едва успел избегнуть плена; но малолетний сын его Джамал-Эддин, выданный вследствие предшествовавших окончательному приступу переговоров, остался у нас заложником и был отправлен в 1-й кадетский корпус.

С падением Ахульго, для Шамиля не было возможности оставаться в Дагестане: Гумбетовцы, только что испытав значительные потери и опасаясь нового появления русских отрядов, решительно отказались от него; Андийцы и Койсубулинцы старались избегать его; Авария была в наших руках. Лучшие сподвижники Шамиля, Сурхай, Али-бек, Али-Чула-Магома, с тысячью храбрейших, погибли в Ахульго. Нет сомнений, что роль имама, быть может, этим бы и кончилась, если бы особые обстоятельства ему не помогли.

Зимою с 1839 на 1840 год Чечня, только что перед этим усмиренная, снова взбунтовалась, и причиною к тому послужила попытка кавказского начальства обезоружить ее. Предполагалось, чтобы Чеченцы уплачивали свои подати не деньгами, которых они вовсе не имели, а оружием, — мысль во всех отношениях прекрасная, но, к сожалению, рановременная. Как бы то ни было, но только эти благие намерения начальства были иначе объяснены Чеченцами: им казалось, что Русские лишают их оружия с целью удобнее истребить, и поэтому все население решилось, лучше погибнуть, чем дозволить себя перерезать, как баранов. К тому же, разные злоупотребления, неизбежные при введении нового порядка, немало содействовали к усилению всеобщего негодования.

Благоприятнее и неожиданнее ничего не могло быть для Шамиля при тогдашних обстоятельствах. При первом известии [382] о беспорядках в Чечне, он отправил туда искусных и преданных ему людей, чтобы начинавшееся там волнение обратить в явное восстание; когда же все было готово, он сам, в марте 1840 года, поспешил на Сунжу с 500 мюридов, под начальством храбрейшего Ахверды-Магомы, и почти силою переселил Сунженских и Надтеречных Чеченцев в Черные горы (Черными горами называются северные покатости Кавказского и Андийского хребтов, покрытые густым лесом, отчего покатости эти получили название Черных.), где они были в большей безопасности от нас. Вслед за сим, к нему пристали Ичкеринцы, Ауховцы, Карабулаки и другие. Страх наказания за измену и ожесточение против нас, заставили Чеченцев волею-неволею присоединиться к Шамилю, который, таким образом, снова очутился в главе народа многочисленного, воинственного и, вдобавок, имевшего все средства к упорному сопротивлению.

Жилища Чеченцев раскинуты отдельными хуторами посреди вековых лесов, сходящих с одной стороны к Сунже, с другой к Тереку. Двигаться и действовать в этих чащах, не делая предварительно просек, для нас почти было невозможно, и потери, испытанные отрядом генерала Галафеева на Валерике (в июле 1840 года), показали чем должны кончаться подобные предприятия. В Чечне, в открытых местах, неприятель как будто не существует, но едва отряд вступит в лес, начинается перестрелка в боковых цепях и арьергарде. Чем местность пересеченнее, тем перестрелка становится сильнее, и наконец сливается в один неумолкаемый гул, а неприятеля все нет: виден один, два, несколько десятков, и все это снова исчезает. Когда же цепь наша ослабеет, или какая-нибудь часть расстроится от потерь, как будто из земли вырастают сотни шашек и кинжалов и с гиком кидаются на нее. Если встретят отпор, стойкость, все по-прежнему исчезает за пнями и деревьями и снова открывается убийственный огонь. Этот маневр повторяется до тех пор, пока не выйдут из леса и горе если отряд прежде этого расстроится или солдаты упадут духом: Чеченцы как тигры быстры и кровожадны и только приближение свежих сил может остановить окончательное истребление.

В случае, если бы мы рядом продолжительных и трудных экспедиций успели бы принудить Чеченцев покинуть [383] плоскость, они всегда имеют возможность выселяться далее вглубь Черных гор, где встречается та же роскошь в растительности, те же удобства к жизни. Самое разорение их жилищ здесь не приносит тех результатов, как в Дагестане, где дома в селениях каменные, требующие для сооружения и времени и значительных средств. Напротив, в Чечне, преизобилующей лесом, дома деревянные, наскоро сколоченные из досок или выведенные из хвороста, обмазанного глиною словом дома, на постройку которых достаточно нескольких дней. В подобных обстоятельствах предстояло или покинуть этот край на произвол судьбы, что решительно не согласовалось с нашими проектами относительно Кавказа, или навязать себе на многие годы упорную и гибельную войну. Притом же, положение наше становилось еще худшим от того, что Шамиль, сознавая важность Чечни, решился поселиться в ее соседстве и навсегда покинул Дагестан. Избрав с 1840 года своим местопребыванием Ичкерийское селение Дарго, посреди дремучих лесов, он стал угрожать и Линии и Дагестану, а вскоре набеги его на Сунженскую и Терекскую линии и к стороне шамхальства показали, как была опасна новая его позиция. Таким образом, случайное волнение Чечни, которым так искусно умел воспользоваться Шамиль, уничтожило все огромные результаты экспедиции генерал-адъютанта Граббе в 1839 году, и снова предало в его руки и горы и плоскость.

Успехи Шамиля в Чечне не могли не отозваться в Дагестане: восемь пограничных аварских деревень и койсубулинские селения Игали и Тлох признали власть Шамиля; вслед за сим Кибит-Магома Тилитлинский взбунтовал мелкие общества в соседстве Тилитля и был назначен их наибом. В июле, Шамиль, с огромным скопищем, появился под Ишкартами и чуть было не истребил малочисленный отряд генерала Клугенау, состоявший из шести рот; в середине августа, пользуясь отсутствием войск, разорил Чир-Юрт и большую часть его жителей увлек в горы. Тщетно генерал Клугенау спускался к Гимрам и разорял это селение за измену, положение дел к концу 1840 года было крайне незавидное: Шамиль, обладая средствами Чечни и соседних с нею обществ, находясь в центральном положении, имел полную возможность тревожить покорное нам население со всех сторон; едва мы успевали появиться на одном пункте, как неприятель, [384] не стесняемый обозами, состоявший преимущественно из конницы, бросался на другой, захватывал все, что мог, и столь же поспешно уклонялся от боя. При таких обстоятельствах, прежнее число войск оказалось недостаточным и Высочайше повелено было усилить средства Чечни и Дагестана 14-ю пехотною дивизиею.

На 1841 год, были составлены обширные предположения для наступательных действий. Главные массы войск, сосредоточенные при Темир-Хан-Шуре, под начальством корпусного командира генерал-от-инфантерии Головина, двинулись к Чиркею. Предполагалось на правом берегу Сулака, напротив этого селения, возвести укрепление, чтобы прикрыть большую дорогу из Салатавии в центр шамхальства и в то же время удержать в страхе многолюдный Чиркей, доселе игравший двусмысленную роль и готовый окончательно пристать к Шамилю. Постройка укрепления, названного Евгеньевским, а вместе с тем наказание жителей Салатавии, Ауха и Чечни поглотило все средства левого крыла Кавказской линии и Дагестана во весь 1841 год.

Между тем взглянем, что совершалось в это время внутри Дагестана.

Доступ туда был совершенно открыт для Шамиля, и мы видели, что некоторые из аварских селений уже отложились, единственно из опасения быть разоренными. Но как было помочь этому? Занять все доступные для неприятеля пункты мы не могли, следовательно, в руках наших оставались только нравственные средства для удержания гор в покорности. Эти нравственные средства заключались в выгодах, приобретенных горцами под нашим владычеством и отчасти в чувстве страха. При помощи их, мы несколько успели притупить дух ненависти, внушаемый к нам мусульманскою религиею; с годами он более и более ослабевал бы, а корысть и честолюбие продолжали бы скреплять узы сильнее, так что подобные меры составляют едва ли не единственный к утверждению нашего владычества в Дагестане. До сих пор мы их придерживались, но слепой случай и могучий противник успели поглотить тяжкие усилия наши в течение многих лет.

До июня 1841 года, расположение умов в дагестанских обществах было все еще в нашу пользу: Гумбетовцы искали покорности и желая нам услужить предупредили Салатавцев о [385] намерениях Шамиля вторгнуться в их край; в Андии, Шамиль казнил почетного жителя Бай-Сулеймана, сменил и оштрафовал тамошнего кaдия за сочувствие, питаемое ими к Русским. Отложившиеся в прошлом году аварские селения — Орота, оба Харадерики, Хараки, Джалатаури и Коло передались Ахмет-хану Мехтулинскому; Игали — готовилось покориться.

С июня же, умы горцев мгновенно изменяются: Гумбетовцы собираются в Дарго для действий против генерала Головина в Аухе; Хаджи-Мурат (Прапорщик Хаджи-Мурат только что перед этим бежал к Шамилю. О причине его побега, а равно и о личности этого замечательного человека, будет сказано в своем месте.) набирает партию в Цолоде для вторжения в Аварию; весь Гидатль, Верхний и Нижний Батлуги пристают к нему: 2 августа они овладевают без сопротивления селением Токита в виду 1,500 аварской милиции, которая и не думает предпринимать что-нибудь против него. Прибытие в Аварию Апшеронского батальона с 2 горными единорогами, нисколько не поправило дел и батальон этот едва не был истреблен скопищем Хаджи-Мурата.

Сбор сильных отрядов у Внезапной и Темир-Хан-Шуры и удачные действия их в Салатавии и Аухе, удержали на время неприятеля; но с окончанием Ауховской экспедиции и с отъездом корпусного командира в Тифлис, Шамиль деятельно занялся Дагестаном, распуская там разные невыгодные слухи на счет успеха действий генерала Головина. Хитрость его вполне удалась и дала возможность Кибит-Магоме подговорить к восстанию весь Андалял, доселе остававшийся так сказать в нейтральном положении.

Сентябрь и половина октября прошли без особых событий и только мелкие партии, прорываясь через Сулак, тревожили нас на пространстве к северу от Темир-Хан-Шуры. Неприятель, по-видимому, был сам встревожен и ожидал с нашей стороны больших наступательных действий, к чему подала повод усиленная перевозка провианта в Зыряны и разработка дороги к Игалям. Действительно, командующий войсками в северном Дагестане генерал Клугенау имел намерение разгромить это мятежное селение, но Шамиль, как опытный боец, понимая всю выгоду упреждения в действиях (initiative), решился начать первым. [386] Усиленный присоединением Гидатлинцев, Келебинцев и жителями отложившихся аварских селений и зная готовность Андаляла изменить нам, Шамиль приказал Кибит-Магоме открыть наступательные действия, послав ему на помощь Джеват-хана с несколькими стами Чеченцев. Одновременно с ним, Хаджи-Мурат должен был вторгнуться в Аварию, а Абакар-кадий и Улубей-мулла со скопищами двинулись к Салатавии, которая сохраняла еще нерешительную преданность. Положение покорных нам обществ, окруженных отовсюду изменою, было весьма затруднительно; например, от Игалей и Тлоха не более трех часов пути до первых аварских селений, между тем как наши резервы, из Темир-Хан-Шуры, могли поспеть туда не ранее 3 дней. Трудность продовольствовать войска в горах препятствовала держать их там постоянно.

Кибит-Магома, сосредоточив у Тилитлей до 2,000 и вспомоществуемый Джеват-ханом, 12 октября, занял нижне-аварские селения Мгох, Занату, Кани и Ниту; 18-го передался ему Голотль. Общества Гуяда и Карах, андалялские селения Карадах, Руджа и Гуниб присоединились к нему и увеличили скопище его до 4,000 человек. Между тем, 22 октября, Хаджи-Мурат овладел селением Цолкитою, запиравшим вход в Аварскую долину с северо-запада; этого же числа до 3,000 Ауховцев, Гумбетовцев и отчасти Салатавцев заняли нижние салатавские селения — Буртунай, Хубары и другие; верхние же выдали Шамилю аманатов.

Не имея возможности действовать разом на всех пунктах восстания и желая по крайней мере защитить Аварию, обладания которой так домогался неприятель, генерал Клугенау двинул к Карадахскому мосту один Апшеронский батальон при 2 горных единорогах и 2,000 милиции, собранной поспешно в Аварии и Мехтуле. Цель его заключалась в прикрытии Гоцатля, с занятием которого прерывалось сообщение Аварии с Мехтулинским ханством. В то же время Андалялский скот, пасущийся в шамхальстве, по приказанию его, был задержан; равным образом заарестовали андадялских торговцев, находившихся в Шемахе, Кизляре и Тифлисе. Эти меры принудили главные андадялские селения успокоиться, а неприятель, пока довольный своими успехами, поставившие нас в бездейственность, разошелся по домам. [387] В середине ноября, Шамиль снова приказал своим наибам открыть наступательные действия, имевшие на этот раз уже более обширную цель: Шамиль предполагал окончательно уничтожить наше влияние в Андаляле и Койсубулинском обществе; а если удастся, то и овладеть Авариею. Таким образом, Абакар-кадию приказано было занять Унцукуль и потом направиться в Балаканское ущелье; в то же время, Кибит-Магома должен был овладеть Гергебилем. Успехи неприятеля на этих пунктах должны были совершенно прервать наши сообщения с Авариею.

 17 ноября, Абакар-кадий, с 2,000 появился под Унцукулем и беспрепятственно занял селение; на следующий день, согласно плану Шамиля, он двинулся в Балаканское ущелье и овладел Моксохом; этого же числа отложились Гимры. Поспешное прибытие в горы 2-го батальона Апшеронского полка, на помощь к 3-му (находившемуся у Карадахского моста), и удачное занятие последним Моксоха в ночь на 20 ноября, заставили неприятеля очистить Балаканское ущелье. Тогда Абакар-кадий потянулся к Цатаниху, чтобы овладеть им и в то же время войти в связь с Хаджи-Муратом, показавшимся со стороны Цолкиты; но действия их обоих были неудачны.

Между тем, Кибит-Магома прибыл к Карадахскому мосту только 23 ноября и через эту просрочку расстроил общий план одновременного нападения. Однако же, он не терял надежды овладеть Авариею и, имея в виду готовность Абакар-кадия и Хаджи-Мурата ему содействовать, направился к Гоцатлю. Нет сомнения, что он успел бы занять этот важный пункт, если бы не прибыла туда своевременно помощь от Темир-Хан-Шуры.

Генерал Клугенау, усиленный войсками из состава чеченского отряда (Тогда прибыли в Темир-Хан-Шуру два батальона Тифлисского полка.), с 31/2 батальонами, при 2-х легких орудиях, поспешил к Хунзаху. Прибытие его принудило Хаджи-Мурата, Абакар-кадия и Кибит-Магому, отступить; тогда Клугенау двинулся чрез Цатаних и Бетлинскую гору к Унцукулю, побуждаемый к тому слухами о намерении Унцукульцев передаться нам. Но слухи оказались ложными, а как атаковать многолюдное селение с Бетлинской горы, покрывшейся [388] в это время гололедицею, было безрассудно, то ничего не оставалось более делать, как отступить. Между тем Кибит-Магома, пользуясь движением наших войск в Койсубу, с сильным скопищем, бросился к Гергебилю и Кикуне и беспрепятственно овладел ими. Известие об этом и позднее время года, побудило генерала Клугенау возвратиться в Темир-Хан-Шуру, где пребывание его было более необходимым.

Таким образом окончился 1841 год. Неприятель, не считая мелких обществ, успел присоединить к себе часть Салатавии, почти все Койсубулинское общество и большую часть Андаляла. Унцукуль, Кикуны и Гергебиль были им заняты. В руках наших оставалось несколько пунктов в Аварии и то потому, что там находились наши гарнизоны; единственное сообщение Хунзаха с Темир-Хан-Шурою, пролегавшее Балаканским ущельем, было не совсем безопасно. Требовалось больших усилий, чтобы парализовать успехи и влияние неприятеля, грозившие разлиться по всему Дагестану, до берега Каспийского моря. Противник наш обладал огромными средствами, имел искусных исполнителей, каковы были Абакар-кадий, Ахверды-Магома, Хаджи-Мурат, Шуаиб-мулла, Уллубей и другие; последние успехи возвысили его нравственные силы и он стал готовиться к обширным предприятиям.

В начале 1842 года, по распоряжению корпусного командира, был отправлен для начальствования войсками в Северном Дагестане генерал-лейтенант Фезе, столь удачно действовавший там в течение 1837—1838 годов. Предназначалось усилить средства Дагестана батальонами с линии и открыть наступление в горы при первой к тому возможности. В этом случае, не столько количество войск, сколько решительность и быстрота были необходимы, ибо Шамиль не успел еще достаточно утвердиться ни в Койсубу, ни в Андаляле, важных для удержания Аварии. Выбор, павший на генерала Фезе, был весьма удачен. Предприимчивый, решительный, никогда не останавливающейся ни перед каким препятствием, он прекрасно понимал дух горной войны, и первый из наших генералов положил начало прокладке сообщений, как одному из главных актов экспедиций в горы; но новое поприще его в Дагестане было кратковременно и, к сожалению, он был удален оттуда в одну из самых решительных [389] минут.

Пребывание мюридов в Гергебиле грозило опасностью верхним селениям Мехтулинского ханства, где уже стал обнаруживаться дух мятежа; самые Цудахар и Акуша не могли оставаться спокойными. Это побудило генерала Фезе, не дожидаясь окончания зимы, направить свои удары на Гергебиль, как на пункт первостепенной важности, тем более, что часть назначенных в Дагестан батальонов уже прибыла в Темир-Хан-Шуру. Итак, не откладывая дела в долгий ящик, генерал Фезе с 5-ю батальонами, при 7 орудиях, 17 Февраля перешел к Дженгутаю. Усилив здесь свой отряд милициею Ахмет-хана, он на другой день продолжал движение через покрытые еще глубоким снегом Кутишинские высоты к Гергебилю, где собравшийся в значительных силах неприятель под предводительством Карахского старшины Магомы, ожидал нас в крепкой позиции. 20 февраля войска наши на рассвете подошли к Гергебилю, сбили мюридов с позиции и на плечах их ворвались в селение. Неприятель, потеряв в завалах значительное число убитыми и ранеными, оставив в наших руках 50 человек пленными, нигде уже более не держался и в беспорядке бежал за Койсу. В тот же день сдались без выстрела селения Кодух и Кикуны. Потеря наша заключалась в 40 человеках убитыми и ранеными.

Молодецкое дело 20 февраля не замедлило обнаружить благие последствия. Старшины Цудахарских селений Куппы и Ходжал-Махов, известных сомнительным поведением, и андалялских Чоха и Сугратля, прибыли с покорностью. Не давая остынуть впечатлению гергебильской победы и в то же время желая воспользоваться выгодным расположением умов в Андаляле, генерал Фезе поспешил движением к Чоху и 2 марта занял селение без выстрела. В Гергебиле были оставлены им две роты и саперная команда, так что действующий отряд его состоял из 18-ти рот при 5-ти горных единорогах, всего численностью 22,355 штыков.

Тем временем в окрестностях Тилитля и в Куядинском обществе, снова успели сосредоточиться до 5,000 горцев; однако неприятель не отваживался напасть на генерала Фезе, а расположился у Гуниб-дага, в ожидании дальнейших действий с его стороны.

2-го и 3-го марта, шел глубокий снег, угрожавший войскам совершенною гибелью, если б они углубились далее в [390] Андалял; уже трое суток солдаты не имели дров и оставались на одних сухарях. Медлить было нельзя, и генерал Фезе повернул отряд на Карадахский мост, чтобы сблизиться с Авариею. Поразив еще раз на пути довольно значительные партии горцев, пытавшиеся тревожить движение его отряда, генерал Фезе прибыл благополучно в Хунзах 7 марта, имея весьма незначительную потерю.

Между тем как происходили описанные действия, майор Евдокимов деятельно вел переговоры с Унцукульцами при посредничестве бывшего их старшины, прапорщика Алило, искренно нам преданного. 5-го марта наконец он успел тайно проникнуть в Унцукуль; возбужденные им жители взялись за оружие и захватили расположенных в селении, в виде гарнизона, 80 человек мюридов. На другой день прибыл туда майор Евдокимов (Ныне генерал-лейтенат и командующий войсками левого крыла Кавказской линии.), с 4-мя ротами, при горном единороге; но в то время, как он обратился к вышедшему ему на встречу народу с речью, один фанатик вонзил ему кинжал в живот; злодей был тут же изрублен, но Евдокимов едва не поплатился жизнью.

Вслед за сим, по примеру Унцукуля, изъявили покорность Гимры, Бетлет, Икалита и другие койсубулинские селения. В Унцукуле и Гимрах, генерал Фезе оставил гарнизоны, по роте в каждом, а в первом из них заложил форт на отдельном кургане, командующем селением, что было необходимо для обеспечения его от покушений Шамиля. Вместе с этим и в Гергебиле было приступлено к постройка укрепления вместимостью на батальон.

Селения Андалялского общества Чох, Сугратль, Обох, Могох, Унчиб, Кегер и другие, также изъявили свою покорность. Таким образом, менее, чем в месяц, неудачи прошедшего года были поправлены и виновник этих дел, отозванный в апреле месяце в Тифлис, оставил Дагестан навсегда.

Но рядом с отважными действиями, возникали в давно покорном и, по видимому, преданном нам крае новые козни и мятежи, доказывавшие, как сильно было поколеблено доверие к нам народа. В конце марта 1842 года, вспыхнуло восстание [391] в Казикумухском ханстве, подготовленное интригами некоторых членов ханской фамилии.

По кончине Аслан-хана (У Аслан-хана было два сына: Нуцал и Магомет-Мирза, оба бывшие ханами один за другим и умершие не оставив детей мужеского пола; последний умер в 1839 году. Затем остались в живых: жена Аслан-хана престарелая ханша Умма Гюльсум-бике, дочь Нуцал-хана и дети двоюродных братьев, Аслан-хана Омара и Таир-беков. У Омара было три сына Абдурахман-бек, Абдулла-бек и Агалар-бек; у Таира пятеро: Гарун-бек, Мамад-бек, Хаджи-Ягья, Юсуф-бек и Джебраил-бек. Из них наиболее способными были: Агалар-бек и Юсуф-бек, но Абдурахман-бек, как женившийся на дочери Нуцал-хана, считал себя в большем праве на Казикумухское ханство.) и двух его сыновей, умерших не оставив по себе мужеского поколения, прекратился прямой род казикумухских ханов. Отсутствие способностей, интриги и взаимные доносы сделались уделом ближних родственников Аслан-хана, которые, не имея никакого права на владение, тем не менее его домогались. Двое из них обратили особенное внимание нашего правительства: Абдурахман-бек, обнаруживший сильнее других притязание на ханство и потому отозванный в 1840 году в Тифлис, и Хаджи-Ягья (чанка), человек беспокойного характера, закоснелый мюрид и страстный поклонник Шамиля. Последний, в 1838 году, даже бежал в непокорные общества и оттуда по временам пробирался в Кайтах и Табасарань, волнуя жителей идеями имамов.

С отъездом Абдурахмана, управление Казикумухским ханством было вверено Мамаду и Гарун-бекам, но они возбудили против себя неудовольствие ханши Умма-Гюльсум-бике, которая вследствие этого стала ходатайствовать о возвращении Абдурахмана, как более ей преданного. Это обстоятельство сильно встревожило детей Таира и опасение упустить из рук ханство заставило их вступить в сношения с Шамилем, к чему их усердно убеждал и родной их брат Хаджи-Ягья. Таким образом, в Казикумухе обнаружились беспорядки и волнение народа становилось очевидным еще с конца 1841 года, когда 300 Казикумухцев явились на зов Кибит-Магомы перед движением его к Гергебилю. Чтобы удержать ханство от восстания, в случае появления там мюридов, в начале 1842 года было предписано управляющему Самурским округом, полковнику Снаксареву, прибыть в Казикумух и, собрав там и в Кюринском ханстве милицию, деятельно следить за поведением [392] членов ханской фамилии. Но сыновья Таира, наружною почтительностью, успели усыпить Снаксарева, дряхлого старика, до такой степени, что он даже распустил милицию. В половине марта, Казикумухцы, по наущению Хаджи-Ягья, прибывшего из гор под видом покорности, послали торжественное приглашение к Шамилю, обещаясь по прибытии его выдать ему ханшу и всех Русских.

С своей стороны, Шамиль, не упускавший никогда случая воспользоваться легковерием народа, поспешил с мюридами в Казикумухское ханство и 20-го марта беспрепятственно занял Кумух. Снаксарев и несколько других русских офицеров, заключившиеся в ханском замке, были на другой день ему выданы и отправлены пленными в горы, а Хаджи-Ягья назначен наибом Казикумуха. Старая ханша была оставлена на своем месте, потому что Шамиль из особой политики не посягал на членов ханского рода, которые были ему безвредны. Когда уже не оставалось никакого сомнения насчет мятежа Казикумуха, корпусный командир сделал распоряжение о направлении туда из Закавказья 4-х батальонов, необходимых для его успокоения. В ожидании же их прибытия, командир князя Варшавского полка, полковник Заливкин (временно командовавший войсками в Южном Дагестане), в половине апреля, поспешил занять путь от Нижнего Самура до Казикумуха. Желание удержать эту единственно доступную туда дорогу заставило его растянуть свой малочисленный отряд поэшелонно на всем пространстве от Рича до Кураха, но к счастью, дурные соображения Заливкина не оказали последствий, благодаря мужеству и присутствию духа горсти наших войск.

Новый наиб Казикумуха, Хаджи-Ягья, понимая ошибочность нашего расположения, и желая заслужить на первых порах милостивое расположение Шамиля, вознамерился истребить отряд Заливкина по частям, начав с его авангарда, стоявшего при селении Рича. В это время, в Ричах, под командою артиллерии капитана князя Орбелиана, находились две роты (1-я пионерная кавказского саперного батальона и 4-я мушкетерная Его Светлости полка), при горном единороге, 30-ти донских казаков и трех сотнях кюринской горной милиции; всего, за исключением Кюринцев, с небольшим 300 человек.

1-го мая, Хаджи-Ягья, с четырехтысячным скопищем Кумухцев, Карахцев и Андалялцев, занял окрестные [393] Ричинские высоты. При появлении неприятеля, кюринская милиция, воскликнув «Алла-кялам!» (сила Божья), обратилась в бегство, а защита позиции была предоставлена 300 храбрых.

Князь Орбелиан, отделив 80 человек в резерв и расположив его позади левого фланга, наиболее нуждавшегося в поддержке, стал ожидать нападения.

Вскоре пешие и конные толпы неприятеля атаковали левый фланг его позиции с такою стремительностью, что некоторые из смельчаков успели даже проникнуть в самый лагерь. Но встреченная дружным ударом в штыки, эта атакующая масса была отброшена, оставив в наших руках три значка и 26 тел. Вслед за тем, нападение снова повторилось на правый фланг и центр позиции и снова было отбито, при чем опять был оставлен в наших руках один значок. Встретив мужественный отпор, скопище отхлынуло на значительное расстояние и завязало перестрелку, на которую мы деятельно отвечали картечью, из единорога и ружейными выстрелами.

Около полудня, в неприятельских массах было опять замечено сильное движение, предвещавшее скорый натиск. Ободренные удачею, солдаты готовились встретить их по-прежнему. Действительно, не прошло и получаса, как неприятель снова атаковал оба фланга нашей позиции. Подпустив его на близкое расстояние, князь Орбелиан дал залп и бросился в штыки, при чем захватил еще один значок. Тогда скопище, троекратно отбитое, понесшее значительную потерю в людях, прекратило свои нападения и потянулось обратно к Кумуху.

Вся потеря наша состояла из 10 человек убитыми и 87 ранеными; неприятель потерял более 300 человек.

Это геройское дело, бесспорно, спасло весь отряд Заливкина.

Между тем батальоны, направленные в Южный Дагестан, прибыли в Кубу в последних числах апреля. Начальство над всеми войсками, долженствующими сосредоточиться на границе Казикумухского ханства, по распоряжению корпусного командира, было вверено полковнику князю Аргутинскому-Долгорукову, тогда еще малоизвестному на военном поприще, которое впоследствии суждено было ему пройти со славою великих мужей истории. Новый командующий войсками был уже на Самуре, когда разыгралось Ричинское дело.

Узнав о его результате, князь Аргутинский поспешил двинуть прибывшие на Самур войска к Чираху, чтоб [394] поддержать раскинутые эшелоны Заливкина, в случай новых покушений неприятеля и в то же время воспользоваться моральным влиянием Ричинской победы. 8 мая, там сосредоточились: маршевой батальон Виленского полка, батальон Тифлисского, батальон Мингрельского и батальон князя Варшавского полков, при 4-х горных единорогах и элисуйской милиции приведенной Даниель-султаном.

Мятежники, в числе 4,000, укрепились в селении Шуарклю, верстах в 5-ти от Кумуха.

12-го мая, подступив к селению, князь Аргутинский лично осмотрел позицию неприятеля: надо было перейти глубокий овраг, через который проходило несколько горных тропинок, занятых неприятелем. Но к счастью, мятежники, чтоб удвоить бдительность, растянули свою линию на 12 верст и тем ослабили центр у деревни Шуарклю. Пользуясь этою ошибкою, князь Аргутинский ударил на центр: Тифлисцы и Мингрельцы в миг перешли овраг и на штыках ворвались в селение. Неприятель, увидя линию свою прорванною и боясь больших потерь в случае дальнейшего сопротивления, в беспорядке бежал к Кумуху, оставя в руках наших 27 пленных. Мы потеряли только 25 человек убитыми и ранеными.

Следствием победы при Шуарклю было занятие Кумуха; в тот же день старшины многих казикумухских селений прибыли к князю Аргутинскому с покорностью; Хаджи-Ягья бежал в горы.

Но Шамиль вовсе не думал покидать своих намерений, относительно Казикумухского ханства, обещавшего ему так много выгод, и вознамерился лично поспешить туда. К 20-му мая более 5,000 под предводительством лучших его наибов: Ахверды-Магомы, Хаджи-Мурата и других, сосредоточились в Дусрарате. По известию об этом, князь Аргутинский решился выжидать неприятеля у Кумуха, но в то же время усилил гарнизоны в Чирахе и Курахе, чтобы, на всякий случай, обеспечить свои сообщения с Нижним Самуром.

25-го мая, неприятель, в больших силах, показался на Кумухских высотах, 30-го скопище разделилось: с большею частью его Шамиль бросился к селению Кюлюли на сообщения Аргутинского; остальная часть заняла селение Унджугатль, в 10 верстах от Кумуха. Мятеж снова вспыхнул повсюду и Казикумухцы, трепеща за свои семейства, целыми толпами [395] являлись в стан Шамиля и увеличили скопище его в Кюлюли до 9,000.

В этих трудных обстоятельствах, князь Аргутинский предположил идти навстречу главным массам неприятеля, от поражения которых зависел весь успех. 1-го июня, сделав предварительно рекогносцировку к Унджугатлю и вытеснив оттуда неприятеля, он двинулся к Кюлюлю, оставив все лишние тяжести в Кумухе под прикрытием роты Виленского полка.

2-го июня, отряд его, состоящий из 4-х батальонов, при 4-х орудиях, элисуйской, кюринской и кубинской милицией, стоял уже напротив Кюлюли, отделенный от селения довольно глубоким оврагом, на дне которого извивалась Койсу. Неприятель сбился в селение, прислоненное к высокой скале и подымающееся амфитеатром на значительную высоту; каждая сакля оборонялась несколькими десятками воинов.

Минута была трудная: атаковать неприятеля казалось невозможным, не имея артиллерии большого калибра. Но к счастью, он сам предупредил наши желания, бросившись в больших массах на оба крыла позиции князя Аргутинского. Эта попытка его дала нам возможность разбить его.

Бывшая на левом крыле кюринская милиция, смятая неожиданным натиском превосходного неприятеля, было побежала, но прибывшие сюда две роты Виленского полка и кубинская милиция восстановили дело.

На правом крыле, Ахверды-Магома, с 4,000, напал на Даниель-султана; но, встреченный с фронта подоспевшими Мингрельцами, он был отбит.

Тогда князь Аргутинский ударил общее наступление. Опрокинутый неприятель сбился в Койсу и был рассеян картечным огнем. Вся река окрасилась кровью и мутные волны понесли трупы несчастных. Победа была полная и совершенная. Потеря наша в этом деле заключалась в 127 убитыми и ранеными; у неприятеля выбыло из строя до 1,500 и 80 человек достались нам в плен.

В ночь на 3 июня, Шамиль отступил. Он шел так быстро, что к семи часам утра был уже у Кумуха (около 30 верст) и попробовал было занять селение, но жители, предваренные о победе и поддерживаемые ротою Виленского полка, [396] дали ему решительный отпор. Встретив и здесь неудачу, Шамиль поспешил очистить Казикумухское ханство.

Прибыв в Кумух, князь Аргутинский назначил правителем ханства, возвращенного из Тифлиса, Абдурахман-бека под непосредственным руководством ханши Умми-Гюльсум-бике. Спокойствие было повсеместно восстановлено, а отряд расположился лагерем на окрестных высотах.

Не столь удачны были действия на севере Андийского хребта, предпринятые вследствие обширных предположений. Хотя главный театр их был и вне Дагестана, но мы считаем долгом сказать о них несколько слов, так как они имели непосредственною целью этой край.

Общий план на 1842 год был следующий. Предполагалось для обеспечения Дагестана со стороны Чечни прочно утвердиться на Андийской Койсу и для этого основать укрепленные переправы при Игали и Тлохе. Действия должны были одновременно направиться с двух сторон: главным отрядом с Кумыкской плоскости через Ичкерию в Андию и вспомогательным от Темир-Хан-Шуры. Чтобы главный отряд, по прибытии на Андийское Койсу, не встретил недостатка в продовольствии, в Цатанихе были сосредоточены значительные военные и продовольственные запасы (Туда было доставлено на месяц провианта для 15,000; по комплекту зарядов для 18 орудий, 500,000 патронов, 1,000 четвертей ячменя и 1,000 ведер спирту.). Общее начальство над войсками было поручено генерал-адъютанту Граббе, герою Ахульго, человеку с большой энергиею, решительному, искусному и предприимчивому.

Во исполнение этих предначертаний, генерал-адъютант Граббе сосредоточил 29-го мая отряд у Герзель-аула, в составе 121/4 батальонов, 16 легких, 8 орудий у 31/2 сотен линейных казаков; отряд имел при себе продовольствия на 15 дней, двойной комплект снарядов, 500,000 патронов, 2,540 лошадей и много повозок (Батальоны были: 1 и 2 князя Варшавского (пришедшие из Дагестана), 1, 2, 3 и 4 Навагинского, 1, 2, 3 и 4 Кабардинского, 3 и 4 Куринского полков и рота Кавказского саперного батальона.).

30-го мая, войска, в глубокой колонне, двинулись вверх по реке Аксаю и в этот день, при беспрерывных остановках и стягивании обоза, могли сделать только 7 верст, имея незначительную перестрелку. Дорога впереди извивалась по узкому лесистому гребню, пересекаемая оврагами и глубокими промоинами, впадающими в Аксай; чем дальше, лес становился гуще, поляны встречались реже. С вечера 30-го пошел проливной дождь, значительно испортивший дорогу.

Между тем, весть о вторжении Русских распространилась повсеместно: Ичкеринцы, Ауховцы даже Гумбетовцы и Андийцы стеклись в больших массах навстречу отряда. Начальство над скопищем, за отсутствием Шамиля, принял ичкеринский наиб Шуаиб-мулла.

31-го числа, к полудню, отряд прошел вперед только 4 версты. Дождь прекратился и вместе с тем тотчас же показались горцы; они преимущественно напирали на правое прикрытие колонны, состоявшее из 3-х батальонов, и на арьергард; стреляли с деревьев и из балок. К вечеру отряд сделал еще несколько верст до урочища Башиль-Ирзау, имея 72 человека выбывшими из строя.

1-го июня, отряд продолжал движение. Авангарду из 1 и 2 батальонов Кабардинского полка, приходилось беспрерывно выбивать неприятеля из завалов, устроенных поперек дороги; один из них, на урочище Кожальске, защищаемый самим Шуаиб-муллою, в особенности стоил много крови. Здесь пал командир 1-го батальона Кабардинского полка, подполковник Островской; почти все офицеры авангарда были убиты или переранены. Но завал был взят и горцы спереди удалились, между тем как бой в боковых цепях и арьергарде кипел с прежней силой. В этот день мы имели убитыми и ранеными более 500 человек.

Идти далее с таким количеством раненых, для несения которых требовалось по крайней мере 2,000 солдат, было невозможно, тем более, что в три дня было пройдено только 22 версты, а до Дарго оставалось еще столько же. Генерал-адъютант Граббе решился отступить.

2-го июня, отряд предпринял обратное движение посреди страшного боя, кипевшего в арьергарде. Пользуясь общим замешательством, горцы успели было захватить 6 орудий; но командир 3-го батальона Кабардинского полка, подполковник Траскин, отбил их обратно и пал пораженный несколькими пулями. Этот день был самый ужасный; дорога загромоздилась трупами людей, лошадей и изломанными повозками; [398] неприятель наседал с неистовством; все части расстроились от потерь своих начальников. Решено было стянуть войска в боевой порядок и ждать приближения ночи, когда неприятель утомленный дневным боем, обыкновенно расходился на ночлег по ближайшим селениям и хуторам.

Как только смерклось, отряд, побросав в кручу все излишние тяжести, в глубокой тишине двинулся далее и к рассвету достиг урочища Башиль-Ирзау, никем не преследуемый. К вечеру 3-го дня войска прибыли на урочище Газейн, в 61/2 верстах от Герзель-аула. Схватки были преимущественно в арьергарде, но уже потери в этот день были значительно меньше. 4-го июня войска, слабо преследуемые, вышли к Герзель-аулу.

Потеря наша в течение 6-ти дней была следующая: убиты 2 штаб-офицера, 7 обер-офицеров и 480 нижних чинов; ранено штаб и обер-офицеров 57 и нижних чинов 1239. Ичкеринский лес навсегда останется кровавым эпизодом кавказских войн, ужасным даже в рассказах. Мы не станем входить в подробный разбор этой экспедиции. Много случайных обстоятельств содействовали к ее неудаче; но нельзя не заметить, что путь через ичкеринские леса был выбран опрометчиво; степень проходимости дороги была преувеличена; самый отряд был слишком велик, имел много обозов, и следовательно наперед можно было рассчитать, какое затруднение он рискует встретить в горах.

Все горы торжествовали нашу неудачу; Шамиль, забыв поражение свое в Казикумухе, снова стал набирать скопища и громко выражал свои намерения напасть на Аварию. Обстоятельства эти побудили генерал-адъютанта Граббе перенести действия в глубь Дагестана.

С этою целью сосредоточенный им при Темир-Хан-Шуре отряд из 11 с четвертью батальонов при 20 орудиях, 3 сотнях казаков и конной милиции (Два батальона Апшеронского, четыре батальона князя Варшавского, два батальона Кабардинского и сводный батальон из двух рот Апшеронского и двух рот Тифлисского полков и рота Кавказского саперного батальона.), 24-го июня прибыл к Цатаниху. На следующий день, отряд, двумя эшелонами, двинулся к Игали и занял окрестные высоты. При появлении наших [399] войск, Игалинцы зажгли селение и вместе с мюридами, присланными Шамилем к ним на помощь, засели в садах за завалами. 28-го июля, войска с двух сторон атаковали сады, выбили оттуда неприятеля и заняли селение. Но здесь ближайшее знакомство с местностью показало, что утвердиться в Игали не было возможности, по причине недостатка воды, а на Андийской Койсу нельзя было устроить укрепления, потому что левый берег ее — отвесная скала и командует правым; при том же дорога от Цатаниха к Игали превосходит своею неприступностью даже спуск в Гимринское ущелье. 29-го июля войска очистили селение и прибыли в Цатаних, слабо преследуемые горцами. Здесь были сложены излишние артиллерийские и продовольственные запасы, а батальоны, входившие в состав отряда, направлены отчасти на разработку военно-дагестанской дороги, отчасти для направления верхов аварских укреплений.

Таким образом, несмотря на огромные средства, главная цель предположений 1842 года не была достигнута. Экспедиция этого года, не только не содействовала к поколебанию могущества Шамиля, напротив она усилила его влияние, поселив в горцах глубокую доверенность к его уму и счастью. Потери неприятеля далеко уступали нашим в численности, даже не исключая Казикумуха, где главная масса убитых состояла из жителей этого ханства, которых Шамиль не имел причины беречь. с 1842 года, неприятель имел полную возможность оценить затруднения, встречаемые нами при действиях в Чечне и Дагестане, между тем как ему представлялось обширное поприще тревожить нас со всех сторон. До сих пор, в горах еще сохранялась уверенность в непобедимости Русских; неудача 1842 года, к несчастью, поколебала и это убеждение; дерзость неприятеля возросла неимоверно и он снова стал мечтать об изгнании нас с Кавказа, подобно тому, как это было в лучшие времена Кази-муллы.

И так по истечении десяти лет (с 1832 по 1842 год), несмотря на беспрерывные усилия и пожертвования, плоды лучших экспедиций были потеряны. Владычество наше в горах не подвинулось вперед; нравственное превосходство утрачено, самая энергия как будто ослабла, что доказывает бездействие конца 1842 и большей части 1843 годов. Мы как будто [400] предвидели в будущем еще большие потери и готовились к ним с равнодушием, близким к отчаянию.

С другой стороны, гений Шамиля не упустил ничего из виду. В течение восьмилетнего имамства, при борьбе, ежеминутно грозившей ему гибелью, он деятельно трудился над утверждением своей власти, понимая, что только искусно приспособленная администрация могла служить ей прочным основанием. Итак, совершенно новые учреждения были им даны в горах и нам уже предстояла борьба не с обитателями Чечни и Дагестана, но с правильно-организованным обществом, в главе которого стоял Шамиль. Чтоб иметь возможность вполне оценить предстоящие нам трудности, полагаем не лишним заключить эту главу изложением административной системы, которую Шамиль немедленно вводил в обществах, по мере их к нему присоединения.

Прежде всего сделаем перечень покорным Шамилю обществам.

В Дагестане ему повиновались: Андия, Гумбет, часть Койсубу, Технуцал, Богулал, Тинды, Ункратль, Карата, оба Ахвахи, часть Аварии, Келе, Гидатль, Гилитль, Карах, Куяда, часть Андаляла и другие селения. Всего свыше 130,000 семейств.

По северную сторону Андийского хребта: часть Салaтaвии, Аух, Ичкерия, Большая и Малая Чечня, Шубуты и другие мелкие чеченские племена, всего слишком 100,000 семейств.

Всю эту массу населения Шамиль разделил на округи, состоящие приблизительно из 1000 дворов. Каждый округ управлялся наместником его — наибом.

Наибы почти полновластные хозяева в округе. Они творят суд и расправу по шарриату и следят за отправлением народных повинностей; в случае надобности, делают сборы войск и предводительствуют ими, согласно воли и планам Шамиля.

На обязанности их лежит: добросовестное и строгое управление вверенною им частью, наблюдение за точным исполнением постановлений шарриата (Шамиль, согласно своим видам, несколько изменил шарриат, введя в него статьи, которых там никогда не существовало. Так, например, по истинному шарриату казнь допускается в весьма редких случаях, но по Шамилевскому это дело весьма обыкновенное.) и устранение между [401] жителями всяких враждебных столкновений, преимущественно же кровомщения. Но тем не менее наибы — страшные грабители, и Шамиль это знает, но молчит из личных выгод, потому что каждый наиб платит ему.

Не всех наибов Шамиль облек одинаковою властью; более доверенные и испытанные из них имеют более власти и отличий наружных. Им он доверяет наиболее сокровеннейшие мысли; они его подпора в настоящем и будущем.

Для того, чтобы достигнуть наибского звания, не надо происходить из знатного рода; для этого требуются способности, усердие и верность имаму. Шамиль сам плебей, поддерживает плебейство, тщательно истребляет аристократию, которая, как например в Аварии, имеет свои предания, и даже втайне сочувствует прежнему порядку вещей.

Наибы действуют на народ посредством кадиев и старшин.

Кадий (В Турции кадии имеют обязанность полицейских чиновников; но в Дагестане они судьи и как здесь характер управления чисто теократический, то они вместе с тем и духовные лица.) — лицо духовное; ему хорошо должен быть известен шарриат, так как к его решению преимущественно обращаются судящиеся; в редком селении нет кадия. Старшины составляют последнию инстанцию суда и их в селении бывает по нескольку. Как кадии, так и старшины, избираются народом, но утверждаются Шамилем по представлению наибов.

Все покорное Шамилю население составляет одно военное сословие. Каждый горец, от 16 и до 60 лет, обязан непременною службою. Если у отца три сына, они все должны идти на войну без очередей если четыре — младший может оставаться дома. В важных обстоятельствах, требующих поголовного восстания, выходят все и даже 60-ти летние старики. Для этого каждый житель обязан иметь оружие — винтовку, пистолет и шашку; наиболее зажиточные и лошадь; если кто-нибудь из них по болезни остается дома, то лошадь свою передает другому. Шамиль в особенности заботится об образовании кавалерии, что дает ему возможность переносить свои скопища с одного пункта на другой с неимоверною быстротою, между тем как горцы с одинаковым удобством дерутся и в пешем и в конном строе. [402] На время похода, каждый воин обязан запастись провизиею дома и нести ее на себе. При продолжительных же сборах, скопища довольствуются за счет жителей окрестных мест, или по частям отправляются домой за провиантом. Как горцы ни умеренны в пище, однако же бедность в Дагестане такова, что округи решительно не в состоянии содержать войска Шамиля даже и нескольких дней; от этого сборы там бывают весьма непродолжительны (В 1844 году, Шамиль почти месяц держал в сборе свои скопища в Аварии и Койсубу, но это потому, что эти части Дагестана принадлежали нам, и он, как бы в отмщение им за преданность Русским, грабил их бессовестно.). Это же самое побуждает горцев открывать свои кампании преимущественно осенью, как только окончится уборка посевов и когда еще повсюду можно найти хлеб в достаточном количестве.

Обозов при скопищах не бывает вовсе, и только за Шамилем и другими первостепенными лицами возятся по одному или по два вьюка с необходимыми вещами.

Если обстоятельства потребуют сбора войск, то или все могущие носить оружие выходят поголовно, и это бывает, как мы сказали, в крайних случаях, или же количество вооруженных, с такого-то и такого наибства, назначается предварительно самим Шамилем. Простота системы и природная способность горцев к войне, дают возможность набирать большие силы в самое короткое время.

Сверх этих временных ополчений, Шамиль имеет при себе постоянно конную охранную стражу мюридов, нечто вроде гвардии. Она набирается преимущественно из людей, известных преданностью имаму, вполне проникнутых святостью его идей, преимущественно холостых; число их простирается до 600 человек. Мюриды получают от Шамиля, кроме приходящейся им доли из отбитой добычи, иногда особые денежные подарки; каждая деревня, в которую посылаются мюриды, обязана продовольствовать как их, так и их лошадей. Последняя мера придает охранной страже еще более важности и уважения, а вместе с тем в глазах горцев возвышает и самого Шамиля.

Цель учреждения охранной стражи двоякая. Прямая, чтоб иметь вокруг себя людей испытанных, готовых во всякое время поддержать его власть и в случае нужды пожертвовать [403] жизнью. На войне, они составляют самый надежный резерв, дерутся с отчаянною решимостью, соблюдают отличную подчиненность и в бою носят значки Шамиля: малое число их опаснее целого скопища горцев.

Косвенная же цель их учреждения состоит в том, что они рассылаются по селениям для поддержания и распространения шарриата, особенно в обществах, недавно приставших к Шамилю или верность которых сомнительна. Так: Андия и Гумбет, наиболее пострадавшие, ропщут на Шамиля; но как общества эти составляют центр его владений и опору действий в Дагестане, то Шамиль принимает самые строгие меры для удержания их в покорности и наблюдение за ними возложено на мюридов. Таким образом, последние составляют нечто вроде опричины, которая действиями своими и подозрительности держит всех в таком страхе, что даже брат боится брата; при малейшем поводе к подозрению, мюриды тотчас же арестовывают виновных, наказывают их, или отсылают к наибу.

Доходы предшественников Шамиля — Кази-муллы и Гамзат-бека — состояли единственно в хамус (пятой доли военной добычи). Но Шамиль положил следующие основания для образования общественной казны:

1) Хамус, как было и прежде.

2) Штрафы, налагаемые на виновных за разные проступки, измену и нарушение шарриата.

3) Доходы с земель, составляющие собственность мечетей, или поступающие в казну аварского хана, который взимал дань с Андии, Гумбета, Койсубу и многих мелких обществ Дагестана.

4) Десятая доля с хлебных производств (зякат).

5) Если после умерших не оказывается прямых наследников, то все их имущество, движимое и недвижимое, поступает к Шамилю.

Примечание. Все денежные взносы, доставляются прямо казначею Шамиля, а хлебный сбор остается в ведении каждого наиба и расходуется по распоряжению имама.

Шамиля упрекают в скупости; но он просто бережлив и имеет на это полное основание; при случаях же умеет быть и щедрым, когда следует наградить за подвиг мужества или преданности. [404] Как награды, так и наказания приведены им в правильную систему. В начале, за храбрость у него выдавались подарки разными вещами, как то: оружием, платьем, лошадью, баранами и проч. В 1841 году, с образованием охранной стражи, появились чины и знаки отличия. Первый чин — муртизигат, то есть десятник, потом сотенный командир, двух-сотенный и пяти-сотенный; наиб в военной иерархии играет роль маршала и предводительствует скопищем в 1,000, 2,000 и более человек. Знаки отличия состоят из серебрянных, круглых или вырезанных наподобие лупы медалей, которыми награждаются за особенное мужество все чины. В конце 1842 года Шамиль учредил знак отличия, похожий на нашу орденскую звезду и пожаловал им Шуаиб-муллу, Ахверды-Магому и Уллу-бея. При занятии Шамилем Казикумуха в 1842 году, достались в его руки Высочайше пожалованные Казикумухскому и Кюринскому ханствам знамена; одно из них он отдал Шуаибу, другое Уллу-бею, в награду за действия их в Ичкеринском лесу.

Сколько разнородны награды, столько различны и наказания. За малую вину налагается штраф — денежный или натурою, который и поступает в общественную казну; за вторичную вину того же рода — штраф увеличивается. Оказавшим в деле трусость обшивают правую руку войлоком и виновный носит его до тех пор, пока не исправит свою репутацию. За большие вины сажают в яму, на несколько недель и даже месяцев. При этом арестованным отпускается самая скудная пища, едва достаточная для поддержания жизненных сил; некоторых из них, по мере важности вины, заковывают в кандалы. Во все время заключения, они лишены возможности дышать свежим воздухом, а если это и позволяют им, то не более, как на час и то в виде великого снисхождения; когда же кончится срок ареста, освобожденные из ямы едва походят на живых людей и часто от изнурения впадают в тяжкую болезнь и умирают.

За преступления большей важности, как то за измену, дезертирство, лазутничество, определяется смертная казнь, а для приведения в исполнение смертных приговоров, при Шамиле состоит палач, с секирою, похожею на секиры римских ликторов. Секира служит символом его власти и поэтому постоянно возится за ним. [405]Такова, вкратце, его система управления, волею неволею приковавшая к нему самые необузданные племена Кавказа. Как высшее духовное лицо, Шамиль управляет совестью каждого; как политик и глава общества, он держит всех в ежовых рукавицах, а сколько нужно ума и ловкости, чтобы ворочать людьми, не знавшими дотоле никаких законов, никакого порядка! Меры, употребляемые им для этого, поистине замечательны.

Так для придания себе большей важности, Шамиль уверил народ, что он находится в постоянных сношениях с турецким султаном и египетским пашею и для доказательства сам сочиняет письма, будто бы им полученные от этих лиц, и рассылает их к наибам для прочтения в мечетях. В этих письмах он обыкновенно излагает, что султан и паша принимают живое участие в его деле и собираются подать ему действительную помощь войсками и деньгами.

Для поддержания духовного влияния, Шамиль раз или два в год прибегает к хальвату, который состоит в следующем. В известное время, Шамиль запирается у себя в доме и никого не принимает, уверяя, что должен предаться духовным занятиям в беседе с пророком. Когда таким образом пройдет недели три, он начинает принимать самую скудную пищу, а последние два или три дня почти ничего не ест. К этому времени, к нему собираются отовсюду кадии и муллы, окружают дом его, не позволяя никому к нему приближаться. Вечером последнего дня этой уединенной жизни, Шамиль требует к себе главных духовных лиц и принимая вид изнуренного человека, говорит, что сам Магомет нисходил к нему в виде голубя, сделал ему важное откровение и завещевал ему по прежнему трудиться над распространением шарриата. После беседы с главным духовенством, Шамиль выходит к собравшемуся народу, излагает свои мысли, подтверждая их слышанным из уст пророка. Легковерные горцы верят ему и вся эта комедия оканчивается торжественным гимном: «Нет Бога, кроме Бога, пророка его Магомета и Имама великого Шамиля». После сего, кадии и муллы расходятся по своим селениям, рассказывая о происходившем в Дарго; народ молится, воспевает Бога, пророка и имама и предается празднествам.

В политике, Шамиль действует с искусством истинно макиавелевским. Так, когда ему нужно было наказать [406] Назрановцев (Чеченское племя) в 1841 году, Шамиль потребовал к себе Хаджи-Мурата с 500 Лезгин, и наоборот, для действий в Дагестане, посылает туда Чеченцев. Таким образом, он ставит оба эти племени в зависимость одно от другого и поселяя в них взаимную недоверчивость, властвует на основании правила divide et impera.

Шамиль — гений. Если б он родился где-нибудь в другом месте, например, во Франции — он бы потряс миром. В истории он станет наряду с Чингис-ханом и Тамерланом и нет сомнения, что он был бы ими в действительности, если бы судьба не свела его с могущественною монархиею, борьба с которой не может быть успешна. Успехи оружия и энергия настоящих действий на Кавказе смирят этого грозного владыку гор; с гибелью или с смертью его, война должна кончиться, потому что есть много данных предполагать, что ему не будет преемников. Такие люди родятся веками и вызываются на поприще обстоятельствами, которые не часто повторяются.

(Статья третья).

Сентябрь 1843 года.

Опасность преимущественно угрожает Аварии. — Доступы туда со стороны неприятеля; наши средства к защите края; распределение войск Северного Дагестана и недостаточность их. — Неопределительность отношения покорного нам населения есть одна из причин неудач. — Ахмет-хан, Нох-Бике, Абу-Муселим-хан, Магомед-кадий, Аслан-кадий, Абдурахман-бек, Агалар и Юсуф-бек. — Генерал-майор Клюки-фон-Клугенау; князь Орбелиан, подполковники Евдокимов и Пассек. — Сбор неприятеля в августе месяце. — Хаджи-Мурат и Кибит-Магома. — Обложение Унцукуля; Кибит-Хаджио; занятие Шамилем нижней части селения. — Гибель отряда подполковника Веселицкого. — Гассан-Хаджио. — Падение Унцукуля. — Прибытие генерала Клугенау к Цатаниху и невозможность спасти унцукульский гарнизон. — Своевольное отступление майора Косовича от Харачей; движение туда майора Зайцева и бои в селении. — Сосредоточение наших сил в Аварской долине. — Падение Балаканов, Моксоха и Цатаниха. — Измена аварских селений; сосредоточение неприятельских скопищ в Аварской долине; взятие Ахальчинского укрепления и падение Гоцатля. — Отчаянное положение генерала Клугенау в Хунзахе; Шамилю передается вся Авария и большая часть Койсубу. — Общие замечания на двухнедельные действия в Аварии.


В предыдущих главах мы видели, до какой степени положение наше в Дагестане сделалось непрочным. Ничтожные силы, которыми полагалось удерживать край от восстания, были [2] разбросаны на огромном пространстве, посреди местности, недоступной в полном значении слова, без дорог и, можно сказать, почти без всяких средств к существованию.

В таких обстоятельствах, весьма немногого требовалось, чтобы опрокинуть нашу систему, в которой все было подвержено случайности: и позиции войск, и способы их продовольствования, и самая преданность покорного нам населения. Неудача на одном пункте разрывала всю обширную сеть паутины: измена жителей отнимала у наших войск базу, а с ней и те скудные средства, которые они имели в своем распоряжении. Более всего надо было опасаться частных неудач; общей не могло быть, потому что и в крае ничего не было общего.

Мы видели также, что неприятель, при всяком удобном случае, отлично пользовался нашими ошибками. Легкость покорения Койсубу и части Аварии в 1841 году, готовность жителей изменить нам при первом появлении мюридов, зародили у Шамиля мысль окончательно отторгнуть эти земли. Все ему ручалось за успех. Беспрерывные дела с Русскими образовали из горцев отличных воинов и научили их пользоваться выгодами своей неприступной местности, весьма расчетливо избегая встречи в поле и стараясь атаковать нас в местах закрытых и пересеченных, где русский солдат, по характеру своего вооружения, не мог действовать с успехом. Неудачи, испытанные нами в 1841 и 1842 годах, показали все преимущество подобной тактики.

Конфигурация покорных нам обществ, прилегающих на всем протяжении к неприятельским землям, отдаленность некоторых из них и трудность сообщения с главным местопребыванием резервов, — все это облегчало действия неприятеля. Более всего мы должны были опасаться за Аварию, которая вдалась во владения неприятеля как бы отдельным бастионом. Если бы мы изыскали средства держать там постоянно значительные силы, все выгоды неминуемо перешли бы на нашу сторону. Действия неприятеля были бы сжаты, владения его разрознены и куда бы он не направился, из Аварии легко была бы выйти ему в тыл. В противном случае, расположение там гарнизонов вело бы только к собственному их ослаблению, оставляя их на жертву климата и неприятеля, без всяких удобств к жизни. Авария так бедна, что горцы решительно не могли понять причин, побуждающих нас, богатых, [3] сильных, имеющих превосходные земли, домогаться обладания их голыми скалами. В простоте души, они приписывали это сумашествию, насланному на нас Богом за грехи наши.

Из первой главы мы знаем, что в Аварию можно было проникнуть только двумя путями через Бурундук-кале и Гергебиль, а в Койсубу одним — через Каранай. Мы старались по возможности изобразить их трудность, но сознаемся, что описание наше — только тень действительности. Неприятель имел гораздо больше доступов туда, правда, доступов тоже трудных, но вместе с тем далеко не представляющих ему тех неудобств, которые мы испытывали по характеру нашего вооружения и по огромному, сравнительно с ним, количеству потребностей войск.

Главнейшие доступы неприятеля в Аварию и Койсубу пролегали с севера и северо-запада.

На правом берегу Андийской Койсу, посреди недоступной местности, в числе отложившихся в 1840 году койсубулинских селений, были два главнейшие: Игали и Тлох, отделенные от покорных нам мест крутым скалистым обрывом, где природа позволила проложить только небольшое число дорог. Эти дороги, или, скорее, тропинки, разделяются на две главные системы: одна из них ведет в Койсубулинское общество, другая — в Хунзахскую долину, главную и многолюдную часть Аварского ханства.

Дорога от Игали в Койсубу пролегает вниз по Андийской Койсу до Чирката; отсюда она подымается ущельем небольшой речки Бетлинки, огибает Бетлинскую гору и разветвляется; западная ветвь ее, через скалистый хребет, переходит к Цатаниху; восточная, по крутьм обрывам и утесам достигает Унцукульских садов. От Унцукуля в гору, нередко по лестницам, иссеченным в скалах, идет на селение Харачи, всходят на возвышенную террасу и через Моксох спускается в Балаканы.

Другой доступ (дальнейший) в Койсубулинское общество идет от Чирката через Ашильтинский мост, разрушенный нами, правым берегом Аварской Койсу на Гимры. В Гимрах дорога разветвляется: одна ветвь,через Койсубулинский хребет, выходит на плоскость, другая следует вверх по течению Койсу, переходит напротив Унцукуля Гимринский мост и [4] левым берегом реки достигает Ирганая и Зырян. Она удобнее первой.

Кратчайшая дорога от Игали через Иштибури к Цатаниху, — та самая, по которой следовал отряд генерал-адъютанта Граббе в 1848 году, — пролегает сначала ущельем и потом взбирается на высокий скалистый хребет, с вершины которого открывается селение, раскинутое в глубокой каменистой пропасти. Дорога эта крайне неудобна; но для неприятеля представляет ту выгоду, что он, скрытно сосредоточив скопище в Игали, может нечаянно броситься на селения Коло, Иштибури и Цатаних и овладеть ими прежде, нежели мы будем в состоянии подать туда какую-нибудь помощь. От Цатаниха открываются пути к Унцукулю и через Моксох в Балаканское ущелье.

Вышеописанные доступы в Койсубу прикрывались с одной стороны Цатанихским укреплением, с другой многолюдными селениями Гимрами и Унцукулем. В случае измены или падения последнего, для неприятеля открывался свободный доступ в Балаканское ущелье.

В Аварскую долину можно было проникнуть тремя путями: 1) от Тлоха на Сиух, 2) от Тлоха через Цельмес и Ахальчи и 3) из Караты через Тала-корийский хребет на Гозолоколо.

На первом пути, неприятелю предстояло подняться в гору по узкой и удобной для защиты тропинке и овладеть многолюдным и крепким по местности Сиухом. Второй путь через Цельмес и Ахальчи, самый удобнейший для вторжения в Аварию, и поэтому на нем было предположено устроить укрепление при Ахальчи. Третий путь, из Караты, исправленный генералом Фезе в 1837 году, все-таки оставался крайне затруднительным, а в зимнее время покрывался глубокими снегами и мог служить тогда для прохода только мелких хищнических партий.

Между Игали и Тлохом, от Андийской Койсу, ведут несколько тропинок в Аварскую долину, одинаково неприступных с нашей и неприятельской стороны. Они минуют селения Верхний, Средний и Нижний Харадерики, Ороту, Коло, Мочох, Хараки, Чартули и другие и в зимнее время решительно непроходимы.

Следовательно, главнейшими пунктами, обеспечивающими Аварскую долину с северо-запада, были Цолкита, Сиух и [5] Ахальчи. В случае измены этих селений, самое пребывание наше в Хунзахе было не совсем надежно, так как сообщение с Балаканами подвергалось действию неприятеля с фланга.

С южной и юго-восточной стороны, в Аварскую долину можно проникнуть двумя путями: 1) от Голотля к Хунзаху; здесь встречается весьма неудобный и продолжительнын подъем, и потом перевал в долину Тоботы, непосредственно запираемый Хунзахским укреплением; и 2) от Карадахского моста через Гоцатлинские высоты и Кахское ущелье, удобный и наиболее важный путь с этой стороны. Для защиты его, существовала башня на Гоцатлинских высотах.

Итак Авария могла ожидать нападений с трех сторон: с севера — главных сил Шамиля; с северо-запада от Цельмеса — Хаджи-Мурата, назначенного наибом отложившихся аварских селений; с юга — Кибит-Магомы. В одни сутки они могли сосредоточить там на любом пункте до 8,000; тогда как наши резервы от Темир-Хан-Шуры могли прибыть туда не ранее двух дней. Поэтому, чтоб придать Аварской долине более самостоятельную оборону, на случай неожиданного появления неприятеля, с конца 1841 г. стали постоянно располагать там подвижной резерв. В конце августа 1843 года, он состоял из 7, 8 и 9-ой мушкетерских рот Апшеронского полка, при 2-х горных единорогах. Эти роты не были в совокупности, но размещались в селениях Хунзахе, Ободе и Гозолоколо, по ротно в каждом.

В случае занятия Аварии и Койсубу, неприятелю открывались отовсюду доступы в шамхальство, Мехтулинское ханство и нынешний Даргинский округ, которые на всем протяжении прилегали к их границам. Как удержание Аварии в наших руках совершенно прикрывало эти земли, сделавшиеся таким образом внутренними, так потеря ее делала из последних легкую добычу неприятеля. Вот еще почему мы так дорожили Авариею и все средства свои напрягали к защите ее. Но малочисленность войск северного Дагестана и слабый комплект их не дозволяли исполнить это так, как требовали обстоятельства. В 1843 году командующий войсками в северном и нагорном Дагестане имел в своем распоряжении только 11 батальонов, а именно: пять Апшеронского полка, 1 кабардинского, 3 Тифлисского, 3 Мингрельского полков и Грузинские линейные №№ 12, 13 и 14, при 16 легких орудиях, 10 горных [6] единорогах и трех сотнях казаков. Сверх того, для усиления конницы, ему отпускалась постоянно сумма на содержание двух сотен всадников из туземцев и, кроме того, он имел право собирать, по мере надобности, пешую и конную милицию.

Из приложенной в конце главы подробной дислокации войск видно, каким образом были распределены эти силы по укреплениям северного Дагестана; затем общий резерв края состоял из 20 рот, 100 человек сапер, 4 легких орудий и 8 горных единорогов, включая сюда три роты, составляющие подвижной резерв Аварской долины. С этими силами командующий войсками обязан был подавать помощь угрожаемым пунктам от Казиюрта до Гергебиля, от Каспийского моря до Хунзаха. Но и этот резерв не находился в совокупности, а был распределен в различных пунктах по работам, как видно из следующего расписания:

Четыре роты Апшеронского полка, при двух легких и четырех горных единорогах, в Темир-Хан-Шуре, на работах по устройству штаб-квартиры.

Одна рота Апшеронского полка в Агач-кале для заготовления лесных материалов.

Три роты Апшеронского полка и команда сапер (80 человек) на разработке новой дороги между Темир-Хан-Шурою и Бурундук-кале (Военно-Дагестанской).

Один батальон Кабардинского полка у упраздненной крепости Бурной, для ломки находящихся там зданий. Добытые там материалы предназначались для возведения оборонительного магазина на месте лагеря Петра Великого, где ныне кр. Петровская.

Третья карабинерная рота Мингрельского полка, при двух горных единорогах, в Цатанихе, для ускорения работ по перестройке Цатанихского укрепления и для конвоирования транспортов и оказий.

Две роты Апшеронского полка в Харачинском лесу, для заготовления дров войскам, расположенным в аварских укреплениях.

Рота Мингрельского полка в селении Ирганае, для исправления моста на Койсу.

Три роты Ашперонского полка, при двух горных единорогах, в Аварии. [7]

Всего в резерве 2,515 штыков. Так был слаб состав частей войск в Дагестане.

Почти лишнее говорить, до какой степени подобная раздробленность войск противоречила условиям успешной войны. Каким образом мы могли прикрыть и защитить край, когда должны были употребить, по крайней мере, двое суток на сбор разбросанных повсюду рот; неприятель же сосредоточивался внезапно, передвигался с неимоверною быстротою. Эта раздробленность была причиною разного рода недоразумений и даже, как увидим впоследствии, своеволия частных начальников. Занимая так много пунктов, мы не имели возможность сообразоваться с качеством их климата, а это повлекло к сильной болезненности, так сказать, децимировавшей войска; например, в пяти батальонах Апшеронского полка считалось в августе 1843 года всего 2,547 штыков, то есть на половину против комплекта. Раздробленность же была причиною значительных издержек, на которые не хватало сумм, обыкновенно ассигнуемых на северный Дагестан. Последнее заставляло нас налагать на народ тяжкие повинности по перевозке провианта, по доставке дров, по выставке милиции, по устройству путей сообщения, — мера, в высшей степени неполитическая, особенно в крае, где владычество наше было еще не прочно. И до сих пор многие из военных людей полагают, что условия горной войны неминуемо влекут за собою раздробление сил; но это крайне ошибочно, в подтверждение чего мы ссылаемся на действия князя Аргутинского, который был враг всякому раздроблению, и поэтому всегда достигал отличных результатов.

Неустройство управления и проистекающая оттуда неясность отношений покоренных к завоевателям, были также причиною неудач, как в этом, так и в большей части предшествовавших годов.

Лучшим примером, в этом случае, будут Акуша и Цудахар. Имея до 4,000 жителей и занимая центральное положение между северным и южным Дагестанами, они оставались чуждыми и тому и другому. Все обеспечение, которое мы имели в верности их, заключалось в том, что общества эти выгоняли зимою свои стада на равнины шамхальства. Но мы не следили за поведением жителей, мы не знали, кто из них сносился с мюридами: мы только могли наказать их за [8] измену но не предупредить ее. Не управляя ими, мы не заставляли их стремиться, совместно с нами, к общей цели — искоренению варварства. Быт их и порядок управления оставался в прежнем виде, как будто бы Русских вовсе не существовало в Дагестане. На бумаге, общества эти входили в состав Дербентского округа, но в сущности оставались по прежнему в управлении своих главных кадиев (в каждом обществе по одному) и не имели никаких сношений с дербентским начальством (Ныне общества эти управляются русским штаб-офицером, который, придерживаясь их обычаев, действует совершенно в духе правительства; от этого общества эти теперь смирны, покорны и как нельзя лучше нам служат.).

Вокруг самого Дербента, где мы старались вводить наши гражданские постановления, было все еще дико, не приготовлено к этим реформам.

Например, жителю Табасарани или Кайтага приходилось иметь дело с чиновником окружного правления, который не понимал его языка и должен был говорить с ним иногда через посредство двух переводчиков: одного, знающего татарский и кайтагский, другого, русский и татарский языки. Первый переводчик, выслушав Кайтагца, переводил его речь на татарский, прикрашивая ее по восточному обыкновению; второй переводил ее с татарского на русский язык; таким же точно порядком Кайтагец принимал решение или заключение нашего судьи. Легко представить, как это было затруднительно для обеих сторон, особенно при соблюдении всех формальностей наших гражданских постановлений. Нередко самый смысл просьбы или решения искажался через невразумительный перевод посредников, и тогда оба, и истец и судья, смотрели друг на друга удивленными глазами. В провинциях, приобретенных от Персии и Турции, введение гражданского порядка было истинным благодеянием и не удивило никого, так как эти области привыкли уже до некоторой степени к административному порядку; но в Дагестане, за исключением Кубинского и небольшой части Дербентского (город Дербент, Улусский магал) уездов, попытка эта была слишком рановременная и несогласная с обстоятельствами. Здесь народ не имел [9] никакого понятия об административных формах: это были просто дикари. Здесь прежде всего надо было ввести повсюду военное управление, как это было введено с 1839 года в Самурском округе и как ныне в Даргинском, которое, будучи более согласно с духом народа, постепенно бы его приучило к переходу в другой порядок, а то, благодаря гражданскому делопроизводству, выходили разные недоразумения. Например, в случае какого-нибудь уголовного дела по нашим законам, но вовсе неуголовного по понятию туземцев, как например убийство человека в кровомщении (канлы), — судьи наши заводили следственное дело по всем утомительным формальностям, требовали свидетелей, сажали в тюрьму обвиненных. Иногда дело, по недостатку законных свидетельств, тянулось по два и по три года, и все это время виновные страдали в душном остроге, сами еще хорошенько не зная, за что их наказывают. Например, какой-нибудь Кайтагец крадет у своего соседа лошадь, дело весьма обыкновенное, его тянут в суд и волочат дело по нескольку месяцев. При этом порядке, разумеется, ни виновные, ни свидетели не обращались к нашему правосудию, а искали удовлетворения в собственных средствах, отчего положение наше в крае было крайне непрочно, за недостатком администрации, а кто не согласится, что правильно приспособленная администрация есть могущественнейшее средство для обладания, — вспомним только, как об ней заботился Шамиль!

Ко всему этому, дагестанское начальство вовсе не вникало в дух народа и делало весьма важные ошибки. Например, в 1842 году, управлять Андалялом был назначен Алипкач-бек, житель шамхальства. Назначение это крайне оскорбило всех влиятельных Андалялцев, которые никак не считали себя ниже Алипкачева, ни по уму, ни по знатности, ни по влиянию, и поэтому приняли назначение это за оскорбительную над ними насмешку. Старшиною чиркеевским был назначен некто Биакай, а Джамал чиркеевский, редкий умница и политик, его дети и родственники, оставались в стороне и, не желая повиноваться Биакаю, вступили из мести в сношения с Шамилем (Вообще, туземцы охотнее повинуются русским офицерам, назначение которых примиряет все партии, нежели своим ханам, которые грабят их по восточному обычаю.). Многие из начальствующих лиц не хотели [10] понимать характера горцев, которые, несмотря на свою бедность, крайне самолюбивы и горды, и держали себя в отношении их надменно. К одному из наших генералов пришли по делам Дидойцы, бедные, оборванные, замасленные. Когда один из них приблизился к нему, нечистота его так поразила утонченный вкус нашего генерала, что он позволил себе грубо оттолкнуть его. Тогда Дидоец, покачав головою с видом глубокого сожаления и нисколько не сконфузившись, сказал: «не много надо иметь ума, чтоб пренебречь бедным человеком».

Недостаток в способных людях между дагестанскими ханами, которые из собственных выгод могли еще поддержать наше влияние в крае, был также ощутителен. В январе 1843 года скончался Ахмет-хан Мехтулинский, человек энергический, способный и влиятельный в крае. После него, правительницею ханства, за малолетством его детей, осталась жена его Нох-бике, женщина умная и деятельная, но все-таки женщина. Ханство осиротело, народ не слушался ее, беки интриговали и всякая связь с Авариею и отчасти с нами прекратилась.

Шамхал тарковский Абу-муселим хан, сын Мехти-шамхала и наследовавший шамхальство по смерти брата своего Сулейман-паши, был человек, глубоко нам преданный, честный и добрый; но, воспитаннный в духе азиатской роскоши, он заботился только о чувственных наслаждениях и не имел никаких военных способностей.

Магомет-кадий Акушинский и Аслан-кадий Цудахарский были способные и влиятельные люди, умели снискать уважение народа, но требовали для присмотра за собою и, в крайних обстоятельствах, для поддержки — твердой руки, а ее не было. Правитель Казикумухского ханства, Абдурахман-бек пользовался довольно посредственною репутациею, не отличался никакими способностями, был большой фанфарон и притом не трезвого поведения; но он был по крайней мере нам предан и усерден к общей пользе. Родной брат его, Агалар-бек (ныне свиты Его Величества генерал-майор), — человек редких способностей и отличный воин, — был тогда еще очень молод. Правитель Кюринского ханства, Юсуф-бек (двоюродный брат Абдурахмана, ныне свиты Его Величества генерал-майор), один только резко выдавался из среды прочих [11] туземных правителей, по своим дарованиям и твердому характеру. Вообще же надо сказать, что в южном Дагестане все-таки было больше порядка и спокойствия, благодаря твердости и опытности тамошнего командующего войсками, генерал-майора князя Аргутинского-Долгорукого.

Командующий войсками в северном и нагорном Дагестане, генерал-майор Клюки-фон-Клугенау обладал только отвагою солдата: в июле 1840 года под Ишкартами он был окружен десятитысячным скопищем Шамиля, имея всего шесть рот, и во все продолжение дела не выпускал сигары изо рта. Клугенау — родом Швейцарец, высокого роста, плотный, с резкими манерами, вспыльчивый до безрассудства, но добрый, честный и великодушный. Он хорошо понимал образ ведения войны, имел большую опытность, мог сделать хорошую экспедицию, но вовсе не был способен руководить делом в столь затруднительных обстоятельствах, каковы были в 1843 году. События конца 1841 года достаточно это показали.

Из ближайших помощников командующего войсками преимущественно обращали на себя внимание правитель Аварии майор князь Орбелиани, бывший пристав Койсубулинского общества подполковник Евдокимов и генерального штаба подполковник Пассек. Лица эти, занимая второстепенные места управления, тем не менее, по своим талантам, имели могущественное влияние на ход дел в крае и поэтому считаем долгом сказать о них, насколько то позволит скромность.

По смерти Ахмет-хана, правителем Аварии был назначен князь Григорий Дмитриевич Орбелиани, ныне генерал-лейтенант, генерал-адъютант и управляющий гражданскою частью на Кавказе (Князь Григорий Дмитриевич с 1854 года командовал войсками в Прикаспийском крае; в январе 1868 года он получил теперешнее свое назначение.). Аварцы сначала приняли его не совсем благосклонно, потому что князь был Грузин. Громив Грузию в течение нескольких веков и считая ее почти в зависимости от себя, Аварцам казалось унизительным повиноваться Грузину; но ласковое обращение князя, умение говорить с народом и знание туземных обычаев, вскоре привлекли к нему всех. Мы не решаемся высказать здесь своих мнений о [12] привлекательном характере, об утонченном образовании и воинских дарованиях князя Григория Дмитриевича, предоставляя об этом судить всем знающим князя лично, или свидетелям его заслуг на поприще войны и умиротворения Высочайше вверенного ему края.

Николай Иванович Евдокимов (ныне генерал-лейтенант и командующий войсками левого крыла Кавказской линии) и до сих пор известен в Дагестане под почетным названием уч-гёза (трехглазого), данного ему горцами по случаю опасной раны, полученной в лицо, немного ниже левого глаза, раны, оставившей навсегда глубокую, круглую впадину. Во время описываемых действий, Николай Иванович сначала состоял по особым поручениям при генерале Клугенау, а потом командовал войсками на Сулакской линии. Распорядительность его и военные способности лучше всего обнаружатся при самом рассказе событий.

Имя Пассека известно всей России. Соединяя с высшим военным образованием могучую энергию и необыкновенную смелость, он в короткое время своего пребывания в Дагестане заставил неприятеля уважать себя. Одно имя его заменяло целые батальоны, а отвага вошла в пословицу. Но к сожалению, характер его, строптивый, упрямый, не допускающий ни малейших возражений, вредил общему успеху и доставлял ему множество врагов. За кампанию 1843 года Государь Император щедро наградил его: он получил чины полковника и генерал-майора и орден св. Георгия 4-й степени; в 1841 году он был назначен командиром Апшеронского полка и получил орден св. Владимира 3-й степени, за поражение акушинских скопищ под Кака-Шурою. Он умер со славою в 1845 г. во время Даргинской экспедиции. Приговоры о Пассеке совершенно противоположны. Одни благословляют судьбу, похитившую его так рано с военного поприща, ссылаясь, и весьма справедливо, на его отчаянную заносчивость в деле, могшую когда-нибудь погубить, вместе с ним, и вверенные ему войска. Другие, напротив, утверждают, что такие люди, как Пассек, необходимы в кавказской войне, требующей иногда таких действий, которые, по-видимому, прямо противоречат здравому рассчету и основываются единственно на инстинкте. И те и другие справедливы. Характер Пассека являл собою любопытный феномен в нравственном мире; он [13] принадлежал к числу тех немногих людей, которых надо было любить, уважать, сожалеть и постоянно избегать.

В таких то обстоятельствах наступил 1843 год, или лучше сказать его критическая минута, сентябрь месяц. До этого времени в Дагестане все было спокойно и только мелкие неприятельские партии (Партия, слово техническое на Кавказе, означает небольшой отряд преимущественно конных горцев, имеющих какую-нибудь второстепенную цель: набег, грабежи, увод скота и проч.), по временам, тревожили наши пределы. То было затишье перед бурею, грозное, удушливое, обещающее великие потрясения.

Избранный нами порядок повествования, основанный на самом ходе событий, заставляет до времени умалчивать об южном Дагестане; иначе трудно будет представить с надлежащею ясностью кампанию 1843 года, и без того дробившуюся на множество мелких эпизодов.

______

В августе обыкновенно оканчиваются полевые работы и горцы, снабдив свои семейства всем необходимым на зиму, делаются свободными. Это время и было избрано Шамилем для открытия военных действий, как самое удобное в отношении продовольствия и необременительное для жителей.

В конце августа, после обычных молитв за успех предприятия, Шамиль выехал из Дарго в Дылым, селение Салатавского общества, лежащее верстах в 16 от кр. Внезапной, в лесистых предгориях Черного хребта. Сюда же, по его приказанию, стягивались пешие и конные Чеченцы, Ичкеринцы, Ауховцы и Салатавцы. В то же время, внутри Дагестана, сосредоточивался неприятель на трех пунктах: в Гумбете у Чирката, в Карате и в Тилитлях. Общая числительность всех скопищ простиралась свыше 10 тысяч пеших и конных.

Желая сохранить в глубокой тайне настоящую цель сборов, Шамиль распускал слухи, что дылымовские скопища предназначались для действий против Кумыкской плоскости, а главное, против Кизляра, уже не раз испытавшего подобные набеги. Сборы же Дагестана предназначались отчасти против шамхальства (гумбетовские) и Казикумуха (тилитлинские), а [14] отчасти против Аварии (Хаджи-Мурат в Карате). Всем было известно, с какою быстротою неприятель переносился с одного пункта на другой, поэтому ждали его везде, но никому, кроме некоторых приближенных Шамиля, не были известны настоящие его намерения. Прибытие же Шамил в Дылым заставило предполагать, что он действительно намерен двинуться на Кумыкскую плоскость.

Настоящий же план Шамиля заключался в нечаянном нападении на Унцукуль, который он собирался наказать за выдачу в прошлом году 80 его мюридов и вообще за преданность нам. В случае удачи, он предполагал действовать против аварских укреплений и тем принудить нас к очищению Аварии — цель постоянных домогательств его предшественников Кази-муллы и Гамзат-бека.

Два наиба были избраны Шамилем в главные сподвижники.

Из них Хаджи-Мурат, некогда нам преданный, но озлобленный мстительностью Ахмет-хана Мехтулинского, передался Шамилю и приобрел под его знаменами громкую известность. С ранних лет, Хаджи-Мурат был выдвинут на политическое поприще, по поводу волнений в Дагестане. В 1830 году, он, вместе с другими Аварцами, участвовал в славном отражении Кази-Муллы от Хунзаха. Затем обстоятельства переменились: место Кази-муллы занял Гамзат-бек и ряд успехов увенчал предприятия последнего. Хаджи-Мурат, волею неволею, сделался свидетелем истребления законных своих владетелей и подчинился на время силе обстоятельств. Но с этой минуты, в энергической душе его возникло чувство независимости и вскоре, вместе с братом своим Османом, он сделался деятельным участником заговора, последствием которого было умерщвление дерзкого самозванца. За это Хаджи-Мурат получил чин прапорщика милиции и был назначен временно управлять Авариею до приезда Магомет-мирзы-хана, которого, как нам известно, сменил Ахмет-хан Мехтулинский.

Неизвестно, что было причиною его неудовольствия с Ахмет-ханом, вероятно Хаджи-Мурат интриговал против него, когда последний добивался звания правителя Аварии; известно только, что Ахмет-хан его возненавидел и всевозможные притеснения посыпались на Хаджи-Мурата. Последний неоднократно [15] искал заступничества у генерала Клугенау, но, будучи и перед ним оклеветан, не получил никакого удовлетворения и из мести вступил в сношения с Шамилем. Сношения эти были своевременно открыты и Хаджи-Мурата, как виновного в уголовном преступлении, предписано было препроводить в Темир-Хан-Шуру для окончательного суда. Зная, что его ожидало, Хаджи-Мурат решился бежать во что бы то ни стало. 10 ноября 1840 года конвой, состоявший из роты Апшеронского полка, вместе с арестантом, выступил из Хунзахской цитадели по дороге в Темир-Хан-Шуру. Были большие снега, совершенно завалившие главную дорогу на Арактау, и конвойный офицер избрал для следования окольный путь на деревню Буцру, оказавшийся удобнее первого. За Буцрою, где начинался подъем на Арактау, нельзя было следовать иначе, как по одному человеку, и конвой вытянулся в линию, имея посреди себя арестанта, прикрученного веревками к двум солдатам, шедшим спереди и сзади его. Достигнув места, где тропинка пролегала над почти отвесною кручею, Хаджи-Мурат вдруг со всего размаха бросился вниз и увлек с собою обоих державших его солдат. При сильном и неожиданном движении вниз, солдаты, чтобы спасти себя, выпускают из рук веревки, а Хаджи-Мурат один скатывается на дно бездны. Глубокие снега и метель не позволяют разыскивать бежавшего арестанта.

Полуживой, с переломленною ногою, он едва мог дотащиться до первого попавшегося ему хутора, где был на время укрыт и получил необходимую помощь. Отсюда он бежал в Цельмес, где у него было много приверженцев и взбунтовал против нас жителей этого селения. Бунт этот проник и в другие деревни, так что в начале 1841 года на северо-западе Аварии обнаружились значительные беспокойства, заставившие нас снарядить особую экспедицию против Хаджи-Мурата под начальством генерала Бакунина. Но экспедиция эта кончилась весьма неудачно: Бакунин был смертельно ранен, а отряд его едва успел спастись. Ободренный успехом, Хаджи-Мурат снова собрал скопище и в продолжение пяти дней опустошал нижние аварские селения, чем принудил многие из них отложиться. Эти услуги сблизили его с Шамилем, который, видя способности Хаджи-Мурата и его влияние на Аварцев, назначил его наибом Аварии, в качестве [16] которого Хаджи-Мурат и является при начале кампании 1843 года.

Хаджи-Мурат не обладал, подобно Шамилю, способностью руководить предприятиями, имеющими важную военную цель; но зато никто не превосходил его отважностью и предприимчивостью в набегах. То был искусный партизан, налёт в роде некогда знаменитых панов Лисовского и Сапеги. Для него ничего не значило с 400, 500 конных появиться в тылу войск, далеко в глубине занятого нами края; перейти сегодня 70, завтра 100 верст, отвлечь фальшивой тревогой войска совершенно в другую сторону и, пользуясь всеобщей суматохой, ускользнуть безнаказанно, — эти партизанские качества доставили впоследствии Хаджи-Мурату громкую известность в горах, какой не достигал ни один из наибов и которая, по временам, даже пугала Шамиля, при всем необыкновенном искусстве его держать народ в руках.

Не столь романическая, но тем не менее замечательна личность другого сподвижника Шамиля, — Кибит-Магомы Тилитлинского. Во время всеобщих волнений в Дагестане, он был одним из деятельных проповедников шарриата и, чтоб не иметь соперников, самым коварным образом истребил до 40 человек своих родственников, имевших большой голос и влияние на народ. Таким образом, в 1840 году, когда вспыхнуло всеобщее восстание в Дагестане, Кибит-Магома был единственный человек в обществах на юг от Аварской Койсу, около которого оно могло группироваться. Мрачный изувер, плохой и нерешительный воин, он не имел никаких прав на роль самостоятельного начальника, если бы Шамиль не боялся его коварства и не дорожил им, как человеком, глубоко уважаемым в народе за его мнимую святость.

______

27 августа дылымовские скопища, под личным предводительством Шамиля, потянулись через Мичик-кал в Гумбет и оттуда внезапно появились перед Унцукулем, сделав переход в 70 верст менее, чем в сутки. В тот же день, туда прибыл Хаджи-Мурат из Аварии и Кибит-Магома от Тилитлей, так что неприятельское скопище, сосредоточенное под [17] Унцукулем, простиралось, как мы сказали, до 10,000 пеших и конных.

При появлении неприятеля, Унцукульцы, ободряемые своим кадием Кибит-Хаджио, вышли навстречу Шамилю, но подавленные превосходными силами, были отброшены с уроном. Шамиль занял Бетлинскую гору и обложил селение.

Как ни быстро было движение неприятеля, как ни глубоко хранил он в тайне свои намерения, все-таки попытка его наказать Унцукуль осталась бы без особых последствий, если бы не одно совершенно неожиданное обстоятельство. Унцукульский кадий Кибит-Хаджио постоянно доставлял нам самые верные сведения о всех предположениях Шамиля, получаемые им от своего друга игалинского кадия, пользовавшегося большим доверием Шамиля. И на этот раз игалинский кадий, еще за два дня до прибытия скопищ к Унцукулю, послал к Кибит-Хаджио одного жителя селения Бетли с положительным уведомлением о намерении Шамиля двинуться к Унцукулю. Но посланный, проходя ночью Бетлинскую гору, попался в руки к нескольким мюридам и навлекши на себя подозрение неловкими ответами, был задержан и обыскан. Найденное при нем письмо было доставлено к Шамилю, который тотчас же приказал казнить игалинского кадия и его несчастного лазутчика. Если бы Кибит-Хаджио узнал заблаговременно о намерениях Шамиля, то не только усилили бы гарнизон Унцукуля, но и отряд мог собраться двумя днями раньше.

Генерал-майор Клюки-Фон-Клугенау получил известие об обложении Унцукуля в ночь на 28 августа и тотчас же сделал распоряжение о сосредоточении к Цатаниху всех резервов, находящихся на работах в шамхальстве, Койсубу и Аварии. Цель движения к Цатаниху была следующая: в случае поражения неприятеля с этой стороны (через Бетлинскую гору), не только освобождался Унцукуль, но отрезывался и самый путь отступления шамилевых скопищ. Однако, при всей поспешности, с какою были направлены войска к Цатаниху, отряд не мог там окончательно сосредоточиться ранее 30 августа.

Итак, весь успех действий зависел от того, устоит ли Унцукуль в течение этого времени.

Селение это, включавшее свыше 800 дворов, состояло из двух частей — верхнего и нижнего. Из нижней части, [18] окруженной садами, узенькая тропинка, извилинами, поднималась в верхнее селение, расположенное, как и все дагестанские аулы, амфитеатром. Нижнюю часть можно еще было занять без особых потерь, но доступ к верхней был труден и при энергической обороне почти невозможен без пособия артиллерии.

Унцукульский форт, расположенный на отдельной высоте, в связи с верхним селением, был вооружен тремя орудиями: 1/4 пудовым единорогом, 6-ти фунтовою пушкою и 6-ти фунтовою мортиркою. Гарнизон его, под начальством поручика Аносова, состоял из 7-й егерской роты Апшеронского полка в числе 140 штыков; небольшая часть роты была поставлена в отдельную башню, прикрывавшую родник, снабжавший гарнизон водою.

С своей стороны, как и понятно, Шамиль торопился овладеть селением до прихода русских войск. Еще в вечеру 27 августа он открыл переговоры с жителями, увещевая их тотчас же сдаться и грозя в случае сопротивления беспощадным истреблением. Унцукульцы разделились на две партии: одна из них, более малодушная и напуганная посланными от Шамиля мюридами, явно клонилась на его сторону; другая же, поддерживаемая Кибит-Хаджио, отвергла его предложения и решилась не сдаваться. Зная это раздвоение умов и желая им воспользоваться, Шамиль приказал готовиться к общему приступу. 28 августа мюриды, в больших массах, атаковали Унцукуль со стороны садов, легко успели опрокинуть нерешительно дравшихся жителей и на плечах их ворвались в нижнюю часть селения. Как не важен был этот первоначальный успех, все еще Шамилю предстояли огромные трудности: оставшаяся нам верною часть жителей, вместе с семействами и имуществом, перебралась в верхний Унцукуль, под прикрытие форта, и решилась драться на смерть. Нет сомнения, что Шамиль, после тщательных попыток овладеть крепким селением, был бы принужден бежать со стыдом, если бы не помогло ему неблагоразумие одного из наших штаб-офицеров.

Командир 3-го батальона Мингрельского полка, подполковник Веселицкий, которому поручено было начальство над Цатанихским гарнизоном, узнав в Гимрах (где он был по служебной надобности) о появлении неприятеля под Унцукулем, тотчас же поспешил к своему посту, послав наперед [19] отношение к майору Косовичу, стоявшему с двумя ротами на работах у Ирганаевского моста. В отношении своем он предлагал Косовичу немедленно направить в Моксох 8-ю Мингрельскую роту, а Апшеронскую перевести в Зыряны, для усиления гарнизона и обеспечения переправы.

Прибыв в Моксох, Веселицкий застал там Тифлисского полка майора Грабовского, с 3-й карабинерной ротою Мингрельского полка и 4-й ротой линейного № 13 батальона, при двух горных единорогах. Майор Грабовский, за неделю назад, был послан командующим войсками в северном и нагорном Дагестане для осмотра работ, производящихся по укреплениям Койсубулинского общества и Аварии. В Цатанихе Грабовский узнал о нападении неприятеля на Унцукуль и не облеченный никакою властию, самовольно взял оттуда две роты и следовал с ними на выручку через Моксох, где и встретился с Веселицким.

Из Моксоха подполковник Веселицкий послал донесение генералу Клугенау об обложении Унцукуля и о своих распоряжениях. При чем в конце бумаги Веселицкий прибавил, что если он к рассвету 29 числа не получит от генерала Клугенау наставления, то сделает то, что Бог и совесть ему повелевают.

Однако, желание играть роль самостоятельного начальника увлекло несчастного Веселицкого и он, не дожидаясь ответа из Темир-Хан-Шуры и вопреки своего донесения, 28-го августа, выступил к селению Харачи, с ротами, приведенными Грабовским. В Харачах он надеялся подкрепить себя 3-й и 4-й гренадерскими ротами Апшеронского полка, находившиеся там на рубке леса под командою капитана Шульца.

Между тем, командир 3 гренадерской роты Апшеронского полка капитан Шульц, услышав 27-го августа, часу в пятом пополудни, сильную ружейную пальбу под Унцукулем, и заключив из этого о появлении там неприятеля, собрал поспешно свои роты и двинулся туда. Но едва он вышел из леса, как перед ним открылись многочисленные скопища Шамиля, густыми массами спускавшиеся со всех сторон к селению. Делать было нечего, и капитан Щульц вернулся в Харачи, послав обо всем виденном донесение к генералу Клугенау. Весь день 28 августа Шульц оставался в Харачах, не получая ни откуда уведомления; как вдруг, часу в [20] четвертом вечера, прибывает к нему подполковник Веселицкий с двумя ротами и двумя орудиями. Немедля ни минуты, Веселицкий именем генерала Клугенау приказывает ротам капитана Шульца присоединиться к себе и, образовав таким образом сводный батальон из 4 рот, двинулся далее. Уже смерклось, а дорога становилась хуже и хуже; в одном месте огромные камни совершенно преградили путь и надо было на руках тащить орудия. Веселицкий решился переночевать на выдававшейся посреди скал довольно просторной площадке. Расположив на ней свой батальон, он приказал сделать несколько орудийных выстрелов, чтобы известить унцукульский гарнизон о близкой помощи. Внизу, под ногами отряда, царствовала глубокая тишина и только скаты Бетлинской горы и унцукульские сады, горевшие тысячами огней, доказывали о присутствии многочисленного неприятеля, а у Веселицкого всего было с небольшим 350 штыков.

Между тем, неприятель, убедившись по выстрелам Веселицкого, что к Унцукулю идет какое-то подкрепление, озаботился в эту же ночь преградить ему дальнейшую дорогу и с этой целью силой занял унцукульские сады и глубокую балку, которую, при движении от Харачей нельзя было миновать. Утром 29-го августа, Веселицкий открыл расположение неприятеля и все трудности, которые ему предстояло преодолеть; но он был так малодушен, что и тут не хотел отступить. Устроив отряд к бою и имея в голове одно орудие, он двинулся вперед, чтобы овладеть садами. В некотором расстоянии от них, его встретили большие массы неприятеля, которые, окружив отряд со всех сторон, открыли по нему убийственный огонь. Веселицкий приказал выдвинуть оба единорога на позицию и сделал несколько выстрелов картечью; неприятель как будто скрылся; но пули, во множестве летавшие из-за деревьев, доказывали его присутствие. Мы уже имели до 40 человек убитыми и ранеными.

Тогда у Веселицкого родилась мысль отступить, но к сожалению это было поздно, потому что в тылу его находилось до тысячи пеших горцев, которые, засев в несколько ярусов на подъеме в Харачи, делали возвращение отряда невозможным. Оставалось во что бы то ни стало достигнуть Унцукуля, и Веселицкий, взяв единороги на передки, ринулся вперед ускоренным шагом, чтобы по возможности скорее [21] миновать сферу выстрелов. Спустившись в балку (в версте от селения), он был вдруг атакован засевшими там мюридами, бросавшимися со всех сторон в шашки. Две апшеронские роты, державшие боковые цепи, были в одно мгновение сбиты; сам Веселицкий и несколько других офицеров пали; сделалась всеобщая суматоха. Напрасно капитан Шульц пытался восстановить порядок в расстроенных частях и проложить себе путь к отступлению; он был убит, офицеры его роты также; солдаты, потеряв всех начальников, были легко сброшены в Койсу и истреблены поодиночке. Командир взвода единорогов, артиллерии прапорщик Потемкин, когда вся прислуга его была перебита, сам сделал последний картечный выстрел, лег на орудие и был тут же изрублен мюридами. В этой отчаяннюй свалке пали: два штаб-офицера — Веселицкий и Грабовский — главные виновники несчастия, 10 обер-офицеров и 350 нижних чинов; из батальона спаслось только несколько человек вплавь через Аварскую Койсу. Оба орудия, вместе с зарядными ящиками, достались неприятелю.

Так трагически кончилась неблагоразумная и опрометчивая попытка подполковника Веселицкого. Что он мог сделать с четырьмя ротами, численность которых, как мы видели, едва превышала 350 человек, против неприятеля многочисленного и занимавшего выгодную местность? А между тем она отняла 4 роты из резерва, в составе которого они что-нибудь да значили. Гибель его была главнейшею причиною всех последующих неудач. Она поколебала мужество Унцукульцев, на глазах которых совершилось истребление батальона Веселицкого, восстановила нравственные силы неприятеля, доставив ему два орудия, дала полную возможность восторжествовать над Унцукулем.

Почти единовременно с движением подполковника Веселицкого, к атакованному селению подходила помощь с другой стороны. Араканский кадий, подпоручик Гассан-Хаджио, родной брат Кибит-Хаджио, по первому известию о появлении неприятеля под Унцукулем, двинулся туда, 28-го августа, с 160 Араканцами. Но не доходя моста Шейтан-кёрпи (Чортов мост), Гассан-Хаджио наткнулся на превосходного неприятеля и засел в наскоро устроенных завалах. Здесь он держался более трех часов и имел уже на половину убитыми и раненьми, как мюриды, потеряв надежду одолеть горсть [22] храбрых, обратились к Унцукулю, а Гассан-Хаджио отступил, не оставя в руках неприятеля ни одного пленного.

Гассан-Хаджио был предан нам не столько вследствие рассчетов, сколько из убеждения в нашем превосходстве. Он часто говорил: «Русские — умный народ и у них многому можно поучиться». К сожалению, такие люди, как братья Хаджио, были весьма редки.

В тот же день, то есть 28-го августа, гимринский воинский начальник двинулся к Унцукулю с 50 солдатами и гимринскою милициею; но найдя там превосходного в силах неприятеля, отступил обратно в селение, уничтожив за собою деревянный мост на Койсу.

Как только в Унцукуле получилось известие об истреблении батальона Веселицкого, жители окончательно упали духом и толпами переходили к Шамилю. 29-го числа в полдень, к скопищу его прибыло легкое орудие, которое он вытребовал из Дарго для действий против форта. Тогда устроив батарею из трех орудий (два отбитые у Веселицкого), Шамиль сосредоточил огонь ее против башни, прикрывающей родник. К вечеру, башня, сложенная на сухо из камней, была разрушена и гарнизон ее, состоящий из 25 человек, сдался военнопленным. Унцукульский форт остался без воды.

Овладев башнею, Шамиль направил огонь батареи против западного фаса форта и успел, в ночь на 30-е число, разрушить часть стены и подбить одно орудие, действовавшее с барбета. Но храбрый гарнизон, одушевляемый воинским начальником, поручиком Аносовым, тотчас же завалил брешь навозом, каменьями и мешками с землею.

По утру 30-го числа, Шамиль отдал приказание готовиться к приступу. Скопище его построилось в две густые колонны; одна из них предназначалась для действия против форта, другая против верхнего Унцукуля. Передние ряды каждой колонны были составлены из муртизагатов, как наиболее привычных к дисциплине, и Шамиль отдал строжайший приказ, что в случае трусости муртизагата, каждый имеет право убить труса как собаку.

В 6 часов мюриды, пропев торжественный и монотонный гимн «Ла-илла-иль-Алла», с ужасными криками, заглушавшими барабанный бой (Шамиль в свои скопища ввел барабаны, доставшиеся ему от нас.), бросились на приступ. [23]

Первая колонна, устремившаяся против форта, успела добраться до полуразрушенной накануне батареи и поставила там свои значки; но резерв укрепления, состоящий не более как из 30 человек, бросился в штыки, опрокинул неприятеля и захватил его значки. Тогда мюриды еще поспешнее обратились назад, преследуемые картечью и ружейным огнем гарнизона.

В свою очередь, Кибит-Хаджио, заседая в саклях, обнесенных завалами, с 500 наиболее ему преданных и обрекших себя на смерть, готовился к отчаянной защите. Но нападение на него не состоялось: посланная против Унцукуля колонна несколько замедлила движением и увидя бегущих от форта своих товарищей, не пошла на приступ, а рассеялась и завязала перестрелку с жителями.

Артиллерийский и ружейный огонь закипел с прежнею силою на всем протяжении осажденной линии.

Шамиль, огорченный утреннею неудачею и получая постоянно известия о движении наших войск, выехал к своим толпам, ободрял их и снова приказал готовиться к штурму.

На этот раз, все свои усилия он сосредоточил против форта, имея в виду действовать против селения особым образом.

В полдень, мюриды вторично бросились на приступ и снова были отброшены назад. Казалось, унцукульский гарнизон удесятерился, так было велико его мужество, несмотря на то, что он в продолжение трех суток не смыкал глаз, уже 24 часа не имел воды и потерял более половины людей убитыми и ранеными.

С этой минуты и до самых сумерек, приступ следовал за приступом, и по отбитии их снова загоралась сильная и частая перестрелка и открывался огонь с батарей. Более 1,000 человек самых храбрейших муртизагатов легло под стенами Унцукуля. с нашей стороны — укрепление было почти разрушено, из гарнизона оставалось едва 60 человек и те в крайнем изнурении; заряды и патроны были израсходованы.

В этот день генерал Клугенау был у Цатаниха и поджидал 1 батальона Кабардинского полка.

К вечеру 30-го августа Шамиль отдал приказ освободить от блокады ту сторону селения, которая была обращена к Аварской Койсу, в том предположении, что наиболее [24] малодушная часть из его защитников воспользуется этим случаем для побега. Соображение это вполне удалось и Кибит-Хаджио лишился до 150 человек, которые перебежали в шамхальские владения. Поставленный таким образом в критическое положение, зная о несчастном состоянии Унцукульского форта, не видя ни откуда помощи, Кибит-Хаджио решился сдаться Шамилю, тем более, что последний дал клятву не посягать на его жизнь, на его родственников и вообще преданных ему людей. В полночь мюриды заняли весь Унцукуль.

Тогда Шамиль обратился к своим воинам и сказал им, указывая на форт: «Посмотрите, там Русских не было 50 человек, а вас здесь несколько тысяч, и вы не можете одолеть их; да будет вам вечный позор!» Пристыженные мюриды снова бросились на приступ. Два раза поручик Аносов выбрасывал их штыками из укрепления; наконец крайнее ослабление гарнизона от потерь и усталости, растрата всех зарядов и патронов, заставили его, с честью отражавшего Шамиля в течение 4-х дней, положить оружие на рассвете 31 августа. Неприятель взял в плен 2 обер-офицеров, 58 нижних чинов; ему досталось в добычу: 1/4 пудовый единорог, 6 фунтовая пушка и 6 фунтовая мортирка (К сожалению, все подробности осады Унцукульского форта, как и вообще всех укреплений в Аварии, утрачены навсегда. В Бозе почивший Государь Император Николай Павлович пожелал иметь более подробные сведения о подвиге прапорщика Потемкина и Его Величеству ничего не могли ответить по недостатку данных. Вышеприведенные сведения мы заимствовали из опросов выбежавших из плена солдат; но опросы эти, как деланные людьми не знающими, заключаются только в пределах формы и не имеют никакого внутреннего интереса. Например, там подробно описывается какого опрашиваемый вероисповедания, сколько лет ему от роду, бывал ли у Святого Причастия и прочее, и ничего почти не говорится о ходе осады и обороны, которых опрашиваемый был свидетелем и о которых мог бы сообщить интересные подробности, если бы только вопросы предлагались ему с толком и знанием дела.).

Шамиль приказал разрушить Унцукуль до основания, а многих из жителей казнить.

Итак, в течение 4-х дней, Шамиль передвинулся от границ Кумыкской плоскости в Койсубу, истребил пять рот, захватил пять орудий, разрушил укрепление и овладел сильным по местности и многолюдным селением. Такие успехи и в столь короткое время не могли остаться без последствий и [25] напитанные фанатизмом мусульмане, прекрасно понимавшие всю трудность предприятия, приписывали успех его особенной к ним благости Всевышнего и с полным сознанием в святости своего дела, с гордостью в сердце, с высокою нравственною силою, готовились к новым подвигам.

Теперь обратимся к распоряжениям генерал-майора Клюки-фон-Клугенау.

Мы уже сказали, что, по первому известию о появлении Шамиля под Унцукулем, он направил все резервы из шамхальства и других мест в Аварию.

28-го августа, поутру, тронулись в горы все войска, занимавшиеся в различных местах работами; а с рассветом 29-го, генерал-майор Клюки-фон-Клугенау сам последовал за ними с конными Шамхальцами, в числе 300 человек. Направленные им части к Цатаниху могли составить отряд, если присоединить к нему и аварский резерв, из 18 рот, 100 человек сапер, 2-х легких орудий и 8 горных единорогов, а именно:

Апшеронского полка. Сводный гренадерский батальон, составленный из 1, 2 и 5-й гренадерских и 3-й мушкетерской рот.

6-я мушкетерская рота, находившаяся у Ирганаевского моста.

3 и 4-я гренадерские, занимавшиеся рубкою дров в харачинском лесу и истребленные 29-го августа под Унцукулем.

7, 8 и 9-я мушкетерские роты, составлявшия резерв Аварской долины.

11 и 12-я мушкатерские роты, находившиеся на разработке военно-аварской дороги; а 15-я мушкетерская была оставлена там для прикрытия рабочих инструментов и сбережения материалов.

Две роты Мингрельского полка; из них 8-я егерская была у Ирганаевского моста, а 3-я карабинерная — в Цатанихе, откуда была выведена Грабовским и истреблена в деле под Унцукулем 29-го августа.

1-й батальон Кабардинского полка, занимавшийся ломкою зданий в крепости Бурной.

Артиллерия. Два легких орудия из дивизиона батарейной № 2 батареи, расположенного в Темир-Хан-Шуре, и 8 горных единорогов резервной № 2 батареи, из коих четыре находились в Темир-Хан-Шуре, два в Цатанихе и два в Аварии. [26]

28-го августа был отправлен из Темир-Хан-Шуры Апшеронского полка подполковник Евдокимов, с приказанием сосредоточить в Цатанихе войска, находившиеся на работах в Койсубулинском владении, и сменить в Харачах 3 и 4-ю гренадерские роты Апшеронского полка, ротами, бывшими у Ирганаевского моста. Подполковник Евдокимов прибыл в Харачи утром 29-го августа и не застал уже там подполковника Веселицкого, а был свидетелем окончательного истребления его батальона. Поставив в Харачах приведенные им туда 6-ю роту Апшеронского и 8-ю Мингрельского полков, а также милиционеров, для занятия этого важного пункта, через который пролегал кратчайший доступ в Балаканское ущелье, — подполковник Евдокимов сдал начальство над ними командиру 4-го батальона Апшеронского полка майору Косовичу, а сам отправился с донесением к генералу Клугенау.

Между тем генерал Клугенау прибыл в Балаканы и с ужасом выслушал рассказ харачинского жителя об истреблении отряда подполковника Веселицкого. Харачинец смотрел на бой под Унцукулем с горы и поэтому не мог передать всех подробностей дела. Вслед за сим приехал подполковник Евдокимов и подтвердил событие, печального окончания которого он был свидетелем. К вечеру, в Балаканы прибыл солдат из отряда Веселицкого, которому удалось спастись, бросившись вплавь через Койсу; он сообщил, что спаслись от гибели два или три человека, что орудия взяты Шамилем и что в бою пали все до единого офицеры и рядовые.

Тогда генерал Клугенау распорядился о направлении с урочища Гаркаса 4-й линейной роты № 14 батальона в Зыряны, где из всего гарнизона оставалось только 29 человек здоровыми.

Командиру 1-го батальона Кабардинского полка подполковнику Гротенфельду приказано было оставить одну роту из батальона в Ирганае, как для побуждения жителей к защите против неприятеля, так и для обеспечения устроенной там паромной переправы. Без этой предосторожности, скопища Шамиля могли овладеть Ирганаевским ущельем и прервать наши сообщения с плоскостью. Остальным трем ротам этого батальона, выступившим из Бурной и поэтому бывшим позади прочих войск, приказано было ускорить марш к Цатаниху. Под [27] прикрытием их следовал из Темир-Хан-Шуры транспорт с боевыми зарядами и патронами (Подполковник Гротенфельд вез с собою 1,000 зарядов и 100,000 патронов.).

Майору Косовичу приказано было укрепиться в Харачах и не оставлять этот пункт ни в каком случае. Селение это можно было долго удерживать; со стороны Унцукуля оно защищалось обрывом и проникнуть в него не иначе можно было, как по лестнице, иссеченной в камнях.

К командующему войсками в южном Дагестане генерал-майору князю Аргутинскому-Долгорукому был отправлен нарочный, с просьбою прислать в Аварию, через Гергебиль и Гоцатль, два батальона. Генерал Клугенау просил их в том предположении, что как тилитлинские скопища Кибит-Магомы находились под Унцукулем, то южному Дагестану ничто не угрожало в отсутствии их, а для сохранения в нем спокойствия достаточно было оставшихся там, за отделом в Аварию, трех батальонов. Впоследствии мы изложим причины, почему требование это нельзя было исполнить.

Чтоб обеспечить защиту Темир-Хан-Шуры, собраны были все находящиеся там команды Апшеронского полка и других частей, женатые солдаты, мастеровые, и в случае нужды предписано было воинскому начальнику укрепления вооружить даже выздоравливающих нижних чинов и всех без изъятия жителей, способных носить оружие. Рота же, находившаяся в Агач-кале, до времени была оставлена на прежнем месте и ее предполагалось, смотря по обстоятельствам, притянуть к Шуре или в Аварию.

Шамхалу Тарковскому и правительнице Мехтулинского ханства предписывалось собрать сколь возможно более милиции.

30-го августа в Цатанихе, под начальством генерал-майора Клюки-фон-Клугенау, сосредоточились следующие части: [28]

Сводный Апшеронский батальон под начальством майора Зайцева   564 штыка
Прибывшие из Аварии три роты, под начальством майора Познанского   305 —
11 и 12-я мушкетерские роты Апшеронского полка, взятые с работ   169 штык.
Команда сапер    78 —
Итого 1,116 штык.
Артиллерия:
Легких орудий  2
Горных единорогов  2
Крепостных ружей 16

Очевидно что с этими средствами атаковать Бетлинскую гору, занятую шеститысячным скопищем, было бы делом слишком отважным. Посреди грустного настройства духа, порожденного неблагоприятным стечением обстоятельств, генерал Клугенау писал к князю Аргутинскому от 30-го августа: «Унцукульцы и гарнизон наш еще держатся, но Шамиль овладел башней, прикрывающей родник, а гарнизон выпустил все патроны. Я думаю, что он сдастся. С 1,100 штыков я не в состоянии атаковать Бетлинскую гору, занятую шестью тысячами. Это будет новая жертва!»

Таким образом, весть о падении Унцукуля, пришедшая в Цатаних 31-го августа, уже не произвела особенного впечатления. Мы видели, что к ней были приготовлены, что ее ожидали. Между тем Шамиль, по овладении Унцукулем, отправил скопище Хаджи-Мурата в Аварию. Цель его была волновать там народ, привлекая его на свою сторону одержанными успехами, развлекать наши силы и тем успешнее пополнить свои предположения. Соображения эти были основаны на совершенном знании обстоятельств и характера тогдашних наших действий, и принесли неприятелю превосходные результаты. Если б Шамиль держал все силы свои в совокупности, мы бы тоже сосредоточились и могли его разбить; но раздробляя свои войска, он делался неуловим и в тоже время заставлял нас повсюду испытывать потери.

С другой стороны, кажется, суждено было, чтоб все предположения генерала Клугенау расстраивались самым неожиданным образом. Надо припомнить, что еще в Балаканах генерал Клугенау особенно наказывал майору Косовичу ни в каком случае не покидать Харачей; но вдруг 31-го августа получается от него донесение следующего содержания: «Сегодня в [29] 4 часа утра, на окрестных высотах занимаемого мною селения Харачей, показались сильные неприятельские партии; Унцукульское укрепление взято; с 210 человеками нижних чинов и находящимися при мне милиционерами (При нем были конные Шамхальцы.) я не в состоянии буду удержать натиск неприятеля, и поэтому, не угодно ли будет вашему превосходительству приказать мне отступить от занимаемого мною пункта». При этом, майор Косович присовокупил, что будет ожидать разрешения генерал-майора Клугенау.

Убедившись в неспособности майора Косовича исполнить возложенное на него поручение, генерал Клугенау, в тот же день, предписал командиру 5-й гренадерской роты Апшеронского полка капитану Белоусову, вместе с вверенною ему ротою, следовать в Харачи на смену майора Косовича, а последнему, оставив в распоряжении Белоусова 8-ю мингрельскую роту, с 6-ю мушкетерскою ротою Апшеронского полка прибыть в Цатаних. В конце предписания капитану Белоусову, генерал Клугенау говорит: «Должны иметь в виду оборонять этот пункт с самоотвержением против всех покушений неприятеля и не думать об отступлении; от вашей храбрости и распорядительности будет зависеть к вам доверие начальства».

Капитан Белоусов выступил из Цатаниха в 2 часа пополудни. Прибыв в Моксох, он узнал, к величайшему удивлению, что Косович уже отступил в Балаканы, а Харачи заняты мюридами, в числе 500 человек. Не зная, что делать, он остановил свою роту в Моксохе и обо всем донес генералу Клугенау.

Получив эти известия, командующий войсками, столь много дороживший удержанием Харачей, дал предписаиие майору Зайцеву немедленно выступить с 1-й и 2-й гренадерскими и 3-й мушкетерскою ротами Апшеронского полка из Цатаниха в Моксох и, присоединив в последнем пункте роту Белоусова и три единорога резервной № 2 батареи, выгнать штыками неприятеля из Харачей.

Чтоб по возможности сосредоточить более сил для предстоящей атаки Харачей, майору Косовичу тоже было предписано направиться туда из Балакан по кратчайшей дороге. Но, как увидим впоследствии, малодушный Косович не исполнил и этого предписания, и роты его не поспели в дело. [30]

Майор Зайцев, прибыв в Моксох поздно вечером 31-го августа, дал людям небольшой отдых. Затем, в два часа пополуночи 1-го сентября, он выступил к с. Харачам в следующем порядке: впереди следовали 1, 2 и 5-я гренадерские роты; за ними, во втором эшелоне, три горных единорога резервной № 2 батареи, под прикрытием 3-й мушкетерской роты и шамхальской конной милиции (По оставлении Харачей Косовичем, Шамхальцы отступили не в Балаканы, а к Моксоху, где и были присоединены к отряду Зайцева.), прибывшей вместе с генералом Клугенау. Первый эшелон благополучно занял гору, не быв замечен неприятелем; но движение второго эшелона с орудиями, по весьма узкой тропинке, замедлило несколько наступление гренадерских рот. В 4 часа утра заняв вторым эшелоном высоты, майор Зайцев стал спускаться к аулу. Впереди шли охотники, за ними 2-я, 5-я, а в арьергарде 1-я гренадерские роты. Несмотря на затруднительный спуск войска шли быстро, сохраняя глубокую тишину; но тем не менее только на рассвете могли достигнуть селения; здесь неприятель заметил наступление Зайцева и встретил пехоту дружным залпом.

Тогда майор Зайцев, оставив 1-ю гренадерскую роту в резерве и верный приказанию начальника действовать холодным оружием, с остальными двумя ротами, без выстрела, бросился в селение.

Первый момент натиска совершенно ошеломил мюридов и, очистив передние сакли, они отступили внутрь аула; завязалась общая перестрелка. С вершины Харачинского спуска видно было, как линия наших огней, постепенно подаваясь вперед, охватывала неприятеля блестящим полукругом.

Между тем рассвело совершенно. Мюриды, заметив нашу малочисленность, опомнились и заняв сакли и дворики, окруженные каменными стенами с бойницами, приготовились к упорной защите; на выстрелы, раздавшиеся около часа в селении, подбежали к неприятелю значительные подкрепления от Унцукуля, и огонь из саклей и завалов сделался так смертоносен, что храбрый Зайцев и многие офицеры, бывшие впереди, пали, пораженные смертельно. Строй, потерявший своих начальников, заколебался. [31]

Капитан Белоусов, принявший после майора Зайцева начальство, видя, что число неприятеля с каждою минутою увеличивается, а роты наши, принужденные штурмовать каждую саклю отдельно, понесли уже значительный урон, — приказал отступать.

Но отступление было уже невозможно. При первом движении назад, мюриды бросились со всех сторон в шашки. Белоусов был изрублен на месте в куски; два офицера и несколько нижних чинов, отрезанные при общем натиске, были ранены и захвачены в плен.

Находившаяся в резерве 1-я гренадерская рота двинулась вперед для прикрытия отступающих, но в свою очередь была опрокинута стремительно преследовавшими толпами мюридов. Все смешалось в одну общую кучу, посреди неистовых криков торжествующего неприятеля.

По одиночке, едва защищаясь от изнурения, солдаты наши выбирались из селения по крутой извилистой тропинке, единственно руководимые инстинктом самосохранения. Горцы легко их настигали, рубили кинжалами и забирали в плен, обезоруживая и тотчас же раздевая донага. На половине подъема отступающие кое-как успели собраться в кучу и прилечь за каменьями. Мюриды, видя решимость их защищаться, тотчас же прекратили преследование.

Вся потеря наша, при атаке селения и во время отступления, состояла из убитых: 1 штаб-офицера, 10 обер-офицеров и 117 нижних чинов, и раненых 2 обер-офицеров и 68 нижних чинов. Между убитыми было пять прикомандированных на время от гвардейских полков офицеров, не бывавших никогда в деле и убедительно просивших генерала Клугенау доставить им случай побывать в огне.

Число неприятеля в бою, вместе с прибывшими подкреплениями, по сведениям, превышало 1000 человек.

Между тем, как все это происходило, на вершине спуска к Харачам, где Зайцев оставил свой второй эшелон с артиллериею и шамхальскою конницею, сосредоточились прибывшие из Балаканов роты: 6-я мушкетерская Апшеронского и 8-я егерская Мингрельского полков, под начальством майора Косовича; три роты 1-го батальона Кабардинского полка, прибывшие [32] в Балаканы накануне поздно вечером (Майор Косович выступил из Балаканов в 4 часа утра, 1-го сентября, будучи к тому настоятельно побуждаем капитаном генерального штаба Капгером: последний направил туда же и три роты Кабардинского батальона.), и 3-я мушкетерская рота Апшеронского полка при трех горных орудиях, что все вместе, с остатками от трех гренадерских рот Зайцева, составило 710 штыков. Опасность, которой подвергались наши сообщения через Балаканское ущелье, если б неприятель успел туда проникнуть, заставила генерала Клугенау до времени удерживать эти войска на Харачинском хребте. Отряд этот был поручен генеральского штаба подполковнику Пассеку.

Подполковник Пассек, прибыв по назначению, узнал,что до 500 человек неприятельской кавалерии уже прошли в Балаканское ущелье, а скопище Шамиля до 10,000 спешило вслед за ними от Харачей. Несмотря на это, он решился овладеть дефиле, по которому проходил неприятель, и для достижения цели двинулся по Харачинскому хребту. Но это не только не остановило движения неприятеля к Балаканам, а было как бы сигналом общего наступления всего скопища. Угрожаемый атакою с фронта и на пути своего отступления, и опасаясь быть подавленным превосходными силами неприятеля, подполковник Пассек немедленно начал отступать к Моксоху, обеспечив заблаговременно сообщение с этим селением двумя ротами при двух горных единорогах, и совершил обратное движение с потерею 4-х нижних чинов ранеными.

В Моксохе подполковник Пассек занял сильную позицию, укрепив ее завалами. Занятие позиции при Моксохе по его мнению было необходимо по двум причинам: 1) отступление в виду дерзкого и многочисленного неприятеля на вершине Арактау могло сделаться весьма гибельным, тем более, что при отряде находилось 80 раненых после Харачинского дела и транспорт с артиллерийскими запасами, и 2) отступление это могло навести Шамиля на мысль захватить вершину Арактау и тем уничтожить возможность соединения слабых сил, находившихся в Цатанихе, с вверенным ему отрядом.

Положение дел было крайне затруднительно.

Быстрые успехи Шамиля не замедлили разнестись по Аварии и произвели в народе волнение. Аварцы открыто говорили: [33] «Когда аул в 800 дворов (Унцукуль) не устоял против Шамиля, то как же мы можем защищаться, когда у нас самый сильный аул имеет не более 300 дворов?» Более прочих шумел Сиух. Измена его могла нам сильно повредить, потому что его примеру неминуемо последовали бы и другие мелкие деревни, соседние с ним, как-то: Шошота, Гоцолок, Эбота и Гозолоколо. Тогда бы Ахальчи и Обода, окруженные ими, некоторым образом очутились бы в блокадном положении и в свою очередь не замедлили бы перейти на сторону неприятеля; в таком случае, из всей Аварии у нас остался бы один Хунзах, из которого жители не смели бы и носу показать.

1-го сентября скопища Хаджи-Мурата в числе 2,000 показались у Цельмеса, а эммиссары его разбрелись по селениям, волнуя жителей. Опасность, угрожаемая Аварской долине, побудила генерала Клугенау направить туда роты майора Познанского, в пребывании которых у Цатаниха более не встречалось надобности. 2-го сентября неприятель появился даже в окрестностях Хунзаха, но был отброшен хунзахскою милициею, поддержанною ротою Тифлисского полка. Жители Сиуха, Ахальчей, Ободы и Тануса, сохраняя еще наружный вид покорности, были в беспрерывных сношениях с мюридами.

Движение главных сил Шамиля в Балаканское ущелье и Кибит-Магомы к Карадахскому мосту грозили прервать сообщения войск с плоскостью. Почти все население этих мест было в явном восстании: Койсубулинские селения Шогода, Уркечи, Могох и Буцра передались неприятелю; жители Гоцатля умоляли наш гарнизон очистить их селение, давая клятву не тревожить нас при отступлении; когда же воинский начальник Гоцатлинского укрепления наотрез отказал им в этом, жители вышли из всякого повиновения. Действително, положение Гоцатлинцев было незавидное: с одной стороны им угрожали Русские, занимавшие их селение, с другой Шамиль, призывавший всех во имя Бога на брань и грозивший, в случае неповиновения, конечным истреблением.

При таких обстоятельствах, генерал Клугенау решился на время пожертвовать своими сообщениями с Темир-Хан-Шурою и взамен того удержать за собою Хунзах. Он рассчитывал, что с сохранением этого пункта, власть наша в [34] горах, сильно поколебленная последними успехами Шамиля, легко может восстановиться, по удалении неприятельских скопищ. Наконец, прибытие батальонов из южного Дагестана, или самого князя Аргутинского с отрядом, могло дать делу иной оборот. Итак, решившись удерживать Аварию, он сделал все распоряжения к сосредоточению войск к Хунзаху. Пункт этот имел некоторые запасы в провианте и снарядах, а крепкое положение его давало возможность держаться до прибытия помощи.

На основании этих соображений, генерал Клугенау, в ночь на 3-е сентября, выступил из Цатаниха с 12 мушкетерскою ротою, саперами и шамхальскою милициею, и занял вершину Арактау. Отсюда он послал приказание Пассеку присоединиться к нему; а чтобы последний, в случае преследования неприятеля, не встретил затруднения при движении на Арактау, генерал Клугенау выдвинул в Мокрую балку всю свою пехоту под начальством подполковника Евдокимова. Подполковник Пассек, немедленно по получении приказания, снялся с позиции в два часа пополуночи и, пользуясь густым туманом, благополучно прибыл на Арактау; отсюда соединенные отряды двинулись к Хунзаху.

В Цатанихе были оставлены, под начальством Апшеронского полка капитана Дементьева, 11 мушкетерская рота этого полка и 2 линейная грузинского № 13-го батальона. В предписании Дементьеву было сказано: «Защищайте всеми силами вверенный вам пункт, теперь важный для нас; сохраняйте сообщение с Моксохом посредством разъездов; ставьте в ближайшие к селению балки караулы от гарнизона и жителей; в случае появления неприятеля, убеждайте жителей защищаться. При недостатке приварка, можете взять у жителей скот под расписку.» Пребывание двух рот в Цатанихе, по мнению генерала Клугенау, было необходимо по двум причинам: во-первых, Цатанихское укрепление прикрывало доступ в Аварскую долину, и во-вторых, там находился парк, остававшийся от экспедиции 1842 года. Но неприятель, кроме Цатаниха, имел много доступов в центр Аварии, а для сбережения нескольких тысяч патронов не стоило жертвовать двумя ротами. [35]

С прибытием отряда в Хунзах, Аварцы ободрились и изъявили полную готовность защищаться против неприятеля (Все это было ложно и они по-прежнему продолжали сноситься с Хаджи-Муратом, впрочем за исключением жителей Хунзаха.), только просили содействия войск, без чего считали себя не в силах противиться скопищам Шамиля. Генерал-майор Клугенау пишет, что самая крайняя необходимость заставила его удовлетворить требованиям Аварцев, и он приказал сводному егерскому батальону (Три роты 1-го Кабардинского батальона и 3-я егерская рота Мингрельского полка, — всего 430 штыков.) и саперам, дри четырех единорогах, занять селение Ободу, откуда удобно было поспевать на помощь ко всем аварским селениям, лежащим на северо-запад от Хунзаха. В Ахальчах он оставил майора Познанского, с тремя ротами Апшеронского и девятью Тифлисского полков. Затем в Хунзахе приступлено было к сформированию батальона в 700 штыков, из расстроенных рот Апшеронского полка.

В Хунзахе генерал Клугенау получил наконец известие о помощи из южного Дагестана. Князь Аргутинский писал ему от 31 августа: «Два батальона, просимые вами, я не мог решиться послать в Аварию, потому что им пришлось бы следовать посреди восставшего населения. Но взамен того я сам с отрядом двинусь через Чох и Руджу на Тилитль. Этим движением я надеюсь привлечь на себя скопище Шамиля и тем облегчить вас. На сообщениях своих с Самуром я оставляю три роты в Кумухе и две роты в Чирахе.»

Получив это уведомление, генерал Клугенау написал к воинскому начальнику Гоцатлинского укрепления, от 4-го сентября: «К нам едут подкрепления из Казикумуха. Ободряйте жителей: говорите им, что в случае измены им предстоит конечное разорение. Посылаю вам 1,500 патронов, провианта на месяц и комплект снарядов для орудия. Удерживайте пункт непременно.»

В этих обстоятельствах, генерал Клугенау крайне заботился о сохранении Гоцатля, как единственного теперь сообщения с Темир-Хан-Шурою и дававшего ему возможность войти в связь с южным Дагестаном. [36]

Для охранения плоскости от вторжений неприятеля, по не имению там войск, как уже было сказано, было сделано распоряжение о сборе милиции в шамхальстве и Мехтулинском ханстве. От 3-го сентября получены были известия от шамхала, что им собрано 1,500 милиции, которая была расположена следующим образом: в Арганае 1,000 человек, на Каранае 400 и в Бурундук-кале 100 человек; мехтулинская милиция, бывшая тоже под его начальством, сосредоточилась частью у Гергебиля и в окрестностях, частью у Ирганая и Зырянов.

Для защиты собственно Темир-Хан-Шуры, кроме трех рот Апшеронского полка, были собраны и вооружены все находившиеся там команды и даже часть выздоравливающих нижних чинов; опасались, чтобы Шамиль из Балаканского ущелья не бросился на этот пункт. Между тем, далеко от главного театра действий, в Гимрах, оставалась еще одна рота Апшеронского полка совершенно без пользы; когда же пронесся слух, будто Шамиль намерен туда обратиться, генерал Клугенау писал командиру Апшеронского полка, полковнику Майбороде, от 5 сентября: «говорят, будто Шамиль приказал исправить мост у Гимр. Выведите оттуда гарнизон, если представится возможность, и озаботьтесь защитой плоскости со стороны Эрпели и Караная.»

Сделав эти распоряжения, командующий войсками оставался спокойным зрителем событий, которые с невероятною быстротою совершались вокруг него. Положение, в которое поставили его обстоятельства, было вполне безвыходное.

2 сентября Шамиль сосредоточил свои скопища в Балаканском ущелье, и в тот же день обложил Балаканское укрепление.

Укрепление это, выстроенное на роту, было одно из самых худших. Верхи его сделаны непрочно и не были дефилированы от окружающих высот. Помещения для гарнизона грозили скорым разрушением; потолочные балки растрескались и удерживались от падения подпорками (Из отчета, представленного капитаном генерального штаба Неверовским, командированным в начале 1843 года для осмотра укреплений северного и нагорного Дагестана.). Гарнизон Балаканского укрепления состоял из 5 мушкетерской роты [37] Апшеронского полка и команде мастеровых, только что прибывшей из Темир-Хан-Шуры для работ, в аварских укреплениях, и задержанной там по военным обстоятельствам; всего около 150 штыков под начальством Апшеронского полка поручика Доманского.

Еще 1-го сентября вечером жители села Балаканы разбежались и остался один только старшина селения, который убеждал воинского начальника выступить из укрепления в Зыряны, предвещая гарнизону дурные последствия; но поручик Доманский не хотел самовольно очистить вверенный ему пост и решился защищаться там до последней крайности.

2 сентября, Шамиль выдвинул бывшее с ним единственное орудие против укрепления и, обстреляв его, направил многочисленные толпы горцев на приступ. Но храбрый гарнизон, встретив залпом штурмующие колонны, отбросил их штыками, причем несколько человек, наиболее отчаянных мюридов, успевших ворваться в самое укрепление, были тут же переколоты до одного. Это значительно ободрило осажденных и они, залегая за наружною оградою, с успехом отвечали на огонь неприятеля, а артиллеристы действовали так удачно, что к вечеру подбили неприятельское орудие и заставили его сняться с позиции.

В ночь на 3 сентября неприятель скрытно заложил батарею из двух прибывших к нему орудий и на рассвете открыл огонь. Вскоре в одном фасе укрепления была сделана брешь и сбито орудие с барбета. Открыв себе вход в укрепление, неприятель сосредоточил сильный ружейный и артиллерийский огонь против его внутренности. Поручик Доманский был тяжело ранен; большая часть офицеров и нижних чинов тоже. Обессилив гарнизон двенадцатичасовою неумолкаемою канонадою, неприятель, около третьего часа пополудни, снова бросился на штурм и овладел укреплением. Большая часть гарнизона, преимущественно же больные и раненые нижние чины, была перерезана, остальные захвачены в плен.

Шамиль, осмотрев приведенных к нему пленных, защитников Балаканского укрепления, разделил их на две части: офицеров, унтер-офицеров, барабанщиков, [38] сигналистов и мастеровых взял себе, а прочих раздал наибам. Пленные офицеры были отправлены в Дарго (Никто из взятых в плен офицеров не вернулся назад; все они погибли в Дарго в 1845 году смертью мучеников.).

В Балаканском укреплении достались неприятелю: часть провианта, патронов, зарядов и два орудия: 6-ти фунтовая пушка и 6-ти фунтовая мортирка.

По овладении Балаканским укреплением, Шамиль тотчас же отделил часть партии к Зырянам, приказав ей не впускать Русских в Балаканское ущелье, тревожить гарнизон Зырянского укрепления и вместе с тем испортить, сколько возможно, дорогу между Балаканами и Зырянами, перерезав ее в удобных местах завалами.

4-е сентября Шамиль пробыл у Балаканов, давая отдых своим толпам, а в ночь на 5-е окружил Моксохскую башню и устроив за завалами батарею на полуружейный выстрел, открыл из нее сильный огонь. Вскоре орудие на башне (1/4 пудовый единорог) было подбито, а к вечеру того же дня разрушен верхний этаж и повреждена часть нижнего. Гарнизон, состоявший всего из 25 человек нижних чинов, не имея возможности долее сопротивляться, сдался Шамилю.

6-го сентября скопище потянулось к Цатаниху.

Старое укрепление при Цатанихе разломали, а стены нового успели возвести только до половины, поэтому гарнизон его, состоявший из двух рот, в численности 180 штыков, был помещен в одной из частей аула. Эту часть аула капитан Дементьев, по приказанию генерала Клугенау, обнес завалами и приступил уже к устройству редута, как появление неприятельских скопищ прекратило работы. Цатаних лежит в глубокой трущобе и командуется со всех окрестных высот.

Воинский начальник, Апшеронского полка капитан Дементьев, человек довольно преклонных лет, принадлежал к исчезнувшим уже ныне типам старых воинов с ограниченными понятиями, грязный, любивший придерживаться чарочки, он, под грубой оболочкой, таил энергию мужественную, сердце горячее и решительное. До сих пор военное поприще его протекало мирно и, выслужив пенсион, он подал в [39] отставку, но события 1843 года неожиданно увлекли его в общий коловорот.

По отбытии генерала Клугенау из Цатаниха, Дементьев вдруг покидает прежние привычки и украшает свои последние дни подвигами истинного геройства. До того времени ходивший замарашкою и почти никогда не бреясь, теперь, как будто предчувствуя катастрофу, он тщательно исправляет свой туалет, надевает новый сюртук и сотворив теплую молитву перед маленьким образком, благословением родительским, с которым никогда не расставался, является перед гарнизоном.

«Ребята, сказал он: — оставляя вас здесь, генерал надеялся, что вы будете вести себя молодцами, отстоите крепость, или умрете до единого и тем исполните свой воинский долг, как подобает истинным и верным слугам нашего Великого Государя.

Как начальник ваш, я умру последним; но не из трусости, а чтоб посмотреть на того, кто осмелится меня пережить. Быть может скоро и к нам пожалует Шамиль; но знайте, что помощи ждать нам неоткуда: вы видите, в каком мы захолустьи, а на жителей надежда плоха. Итак, встретим дорогого гостя как мы его всегда встречали, меткой пулей и молодецким штыком. Братцы! будем драться на смерть, устоим или ляжем до единого!»

Единодушное ура, раздавшееся в рядах, было ответом на эти геройские слова.

6-го сентября, часу в 10-м утра, на окрестных высотах Цатаниха появились передовые партии неприятеля под начальством Шуаиб-муллы. Жители тотчас же изменили нам и не только не задержали неприятеля, но даже помогли ему овладеть укрепленной частью селения, вблизи которой был помещен парк. Измена их, поставив гарнизон в отчаянное положение, между двух огней, принудила его очистить аул и расположиться лагерем в недостроенной части нового укрепления.

Едва роты успели разместиться на новой позиции, как неприятель, приобретя передачею аула на его сторону возможность маскировать свои движения, бросился на приступ, но был отбит. Эта первая неудачная попытка, стоившая значительной потери, заставила его до прибытия орудий ограничиваться [40] перестрелкой, мало наносившей нам вреда. В пятом часу пополудни неприятель вовсе прекратил огонь и расположился на ночлег; тем временем Дементьев успел кое-как окопаться и устроить барбетную батарею. Находившаяся во ста шагах от лагеря башня, с 12 человеками гарнизона, содействовала, хотя и весьма слабо, общей обороне позиции.

Между тем, к неприятелю беспрерывно подходили подкрепления и скопище его наполнило весь аул и усеяло окрестные высоты; вместе с тем прибыли везомые на руках три орудия. Вся ночь на 7-е число была употреблена на устройство батареи и завалов, откуда бы можно было, безвредно для себя, действовать по нашей позиции.

С рассветом, 7-го сентября, неприятель со всех сторон открыл жестокий ружейный и артиллерийский огонь, и ободряемый личным присутствием Шамиля, несколько раз бросался на приступ. Но гарнизон, руководимый храбрыми капитаном Дементьевым и поручиком Вадарским, несмотря на свои потери, не колебался, а картечь наших двух орудий значительно редила неприятельские толпы. К полудню, от неумолкаемого ни на минуту огня и частых атак, потери с обеих сторон были весьма значительны. У неприятеля, по уверению его самого, выбыло из строя до 500 человек, у нас на позиции едва оставалось до 80 человек, которые, став по сторонам батареи, готовились умереть до единого. Тогда Шамиль предложил Дементьеву сдаться, но встретил отказ. Еще более раздраженный этим упорством, чем своими потерями, он поклялся, что готов еще пожертвовать пятью стами своих лучших мюридов, чтобы овладеть нашим укреплением и жестоко наказать Русских.

Часу во втором пополудни, Шамиль приказал перевести два орудия в аул, откуда им было гораздо удобнее действовать по нашей батарее. Вскоре огонь их истребил всю артиллерийскую прислугу и Дементьев сам бросился с банником в руках к орудию, как новый выстрел опрокинул единорог и контузил храброго капитана. На батарее произошло минутное замешательство; заметив его, мюриды со всех сторон бросились в шашки и после краткой рукопашной схватки истребили всех до единого.

Затем неприятель легко разрушил верхний этаж башни и овладел оставшимися там в живых семью нижними чинами. [41]

Шамиль торжествовал эту новую победу, купленную им дорогою ценою. Трофеями его были два орудия — четверть-пудовый единорог и шестифунтовая пушка и весь парк, сохранением которого так дорожил генерал Клугенау. Все защитники Цатаниха, за исключением десяти человек нижних чинов, пали, и тела их Шамиль приказал сжечь, что, по понятиям мусульман, считается высшей степенью позора. Но этот позор был куплен геройскою защитою, память о которой и до сих пор живет в рассказах горцев о молодце капитане и о храбром гарнизоне Цатаниха.

Овладев Цатанихом, Шамиль со всем скопищем двинулся к Танусу, жители которого вышли к нему навстречу с изъявлением безусловной покорности. Но еще за два или за три дня вся Авария почти открыто приняла его сторону, что доказывает поступок жителей селения Обода, которые, будучи поджигаемы Хаджи-Муратом, ночью 5-го сентября изменнически атаковали войска, находившиеся в их селении под начальством подполковника Гротенфельда. Гротенфельд успел, однако же, выступить из аула с потерею 20 человек и, заняв крепкую позицию в виду селения, держался в ней до рассвета против Ободинцев, подкрепленных партией мюридов из Тануса, прибывшей туда тотчас по взятии Моксоха, и о появлении которой Танусцы скрыли.

Измена двух аварских селений, показавшая как мало следовало им доверять, ставила войска наши в опасное положение, надобно было спешить их сосредоточением к Хунзаху. На рассвете 6-го сентября генерал Клугенау двинул подполковника Пассека с хунзахскою милициею, приказав ему соединить батальоны Познанского и Гротенфельда и следовать с ними в Хунзах.

Подполковник Пассек, прибыв к сводному егерскому батальону, занял крепкую позицию, против партии Хаджи-Мурата, находившейся в Ободе, а кавалерию направил к Ахальчи для связи с майором Познанским.

Майор Познанский, согласно приказанию командующего войсками, оставил взвод 9 егерской роты Тифлисского полка под начальством прапорщика Залетова, юного негодяя, в Ахальчинском укреплении, и взяв находившийся там 10-ти фунтовый единорог, присоединился к отряду подполковника. После чего войска снялись с позиции и благополучно [42] прибыли в Хунзах, потеряв всего 7 человек ранеными. Хаджи-Мурат занял Танус.

Занятие Ахальчинского укрепления было новою важною ошибкою, ничем не оправдываемою. Если опасались за батальон Познанского, то каким образом мог держаться один взвод там, где мало было целого батальона! Да и к чему могло вести занятие одного пункта, потерявшего при тогдашних обстоятельствах свое значение?

Потеря Тануса грозила прервать единственную связь Хунзаха с плоскостью через Гоцатль и Гергебиль. Чтоб обеспечить этот путь, генерал Клугенау направил 7-го сентября правителя Аварии, майора князя Орбелиани, с милициею, к селениям Батлаичу и Геничутлю, чтоб вытребовать от жителей аманатов и тем удержать их от измены; для поддержания милиции князя Орбелиани, был двинут батальон майора Познанского. Жители Батлаича, после некоторого колебания, открыли по милиции огонь; на выстрелы к ним подоспел Хаджи-Мурат с несколькими конными; между тем значительные неприятельские партии потянулись от Тануса к Геничутлю. Опасаясь за посланные войска, генерал Клугенау приказал подполковнику Пассеку поспешить вслед за ними с сводным егерским батальоном. Пассек, выйдя налегке, скоро настиг Познанского и милицию, и присоединив их к себе, отступил к Хунзаху с незначительною перестрелкою.

6-го числа утром были слышны выстрелы со стороны Куяды и это ободрило всех; но 7-го числа разнесся слух, что Самурский отряд отступил к Чоху.

Между тем Хаджи-Мурат, осведомившись о беззащитном положении гарнизона в Ахальчинском укреплении, по приказанию Шамиля, 7-го сентября, быстро передвинулся туда из под Тануса и Геничутля и, окружив укрепление, потребовал сдачи. Испуганный Залетов, имея всего под ружьем 70 человек, поспешил отворить ворота и положить оружие. Хаджи-Мурат обласкал Залетова, обещая ему за это большие милости Шамиля.

8-го сентября, все силы Шамиля сосредоточились на Геничутльских высотах; сюда же прибыли Кибит-Магома от Карадахского моста и Хаджи-Мурат от Ахальчей. Общая численность неприятельского скопища опять доходила до 10,000 [43] пеших и конных; мы же у Хунзаха едва имели 2,000 штыков.

Кроме Хунзаха и Зырянов, оставалось еще Гоцатлинское укрепление, занятое 8-ю егерскою ротою Тифлисского полка, под начальством капитана Кузменко.

Гоцатлинское укрепление, расположенное на важном стратегическом пункте, вовсе не удовлетворяло своему назначению. В нем помещалось свободно только 40 человек; остальная часть роты занимала большой дом в селении Гоцатле, отстоявший от укрепления на версту. В случае измены жителей, последняя часть гарнизона становилась в крайне затруднительное положение и ей предстояло или быть блокированной жителями, или, очистив селение, держаться в открытом поле.

Еще в первых числах сентября, когда быстрые успехи Шамиля произвели всеобщее волнение умов, честные Гоцатлинцы упрашивали капитана Кузменко оставить их селение. Они говорили ему: «Капитан! что ты здесь делаешь; уйди отсюда, пока есть время; мы не хотим твоей крови, а придет Кибит-Магома или Шамиль, мы ему сдадимся. Посмотри, все перешло на его сторону, а разве одно бедное селение может держаться против могущественного имама?» Об этом Кузменко донес генералу Клугенау, испрашивая его наставления, и получил положительный приказ не оставлять пункта ни в каком случае. Тогда храбрый капитан, при помощи старшины селения Аша-хана, снова пытался увещевать жителей защищаться; но они уклончиво отвечали ему, что не намерены держаться ничьей стороны, а останутся в бездействии. Ответ этот убедил окончательно капитана Кузменко, что на жителей ни в каком случае нельзя полагаться, а по этому 5-го сентября он вывел из селения находившуюся там часть роты и поместил ее около укрепления, прикрыв наскоро сложенными завалами.

10-го сентября Шамиль направил Кибит-Маготу для овладения этим последним пунктом, дававшим нам возможность сообщаться с плоскостью. Прибыв к Гоцатлю с 4,000-м скопищем и усилив себя присоединившимися к нему жителями, Кибит-Магома обложил укрепление, поставив на высоте против него два орудия. Несмотря на сильный ружейный и артиллерийский огонь, гарнизон не покидал оружия. Вечером 10-го числа Кибит-Магома предложил воинскому начальнику [44] укрепления сдаться. Один из жителей селения, Кибит-Нур Магома рассказывал, будто бы Залетов был облечен этим предложением и, подъехав к укреплению на ружейный выстрел, увещевал Кузменко положить оружие, присовокупив при этом, что уже все наши укрепления в Аварии и Койсубу уничтожены и не многим защитникам удалось спастись. Но храбрый капитан ответил ему: «что он будет держаться до тех пор, пока жив генерал Клугенау и существует Хунзах; что даже в случае падения последнего, он не сдастся, исполняя тем долг службы и присяги». Вслед за сим раздавшиеся выстрелы из укрепления заставили удалиться молодого изменника.

Тогда в ночь на 11-е число Кибит-Магома приказал заложить батарею на ружейный выстрел от укрепления. Утром 11-го числа действием ее было подбито наше единственное орудие (1/4 пудовый единорог) и сделана брешь, которую гарнизон тотчас же заложил мешками с провиантом. К 4-м часам пополудни неприятель успел сделать еще две бреши и бросился на приступ. После отчаянной рукопашной схватки, часть гарнизона, вместе с своим капитаном, пала, и Кибит-Магома овладел Гоцатлем.

С падением Гоцатля прервалось единственное наше сообщение с плоскостью. Положение отряда в Хунзахе, окруженного со всех сторон торжествующим неприятелем, было самое безнадежное. Провианту там оставалось на один месяц, соли на неделю, снарядов и патронов весьма мало; в случае блокады, войска, занимавшие цитадель, легко могли быть отрезаны от воды. Вся Авария отложилась и самые жители Хунзаха удерживались от измены единственно нашими войсками (письмо генерала Клугенау к полковнику Майбороде от 10-го сентября).

В ожидании какой-нибудь помощи со стороны плоскости, предположено было держаться в Хунзахе до последней крайности, и для этого приступили к укреплению его. В пространстве между башнями, окружавшими с одной стороны селение, была возведена каменная стенка в 61/2 футов высотою; за нею разместились стрелки, поддерживаемые линией маленьких резервов. В ближайших к наружной ограде саклях проделали бойницы, а свободное пространство между ними обнесли [45] завалами. Всю имевшуюся у жителей в излишке соль скупили; дача провианта была уменьшена полуфунтом сухарей; взамен того мяса отпускалось ежедневно по фунту на человека, потому что скота в селении оказалось в достаточном количестве, который и был забран у жителей под расписку; за десять дней было нафуражировано сено. Готовились к упорной защите.

С своей стороны, Шамиль, посылая наибов для овладения Ахальчинским и Гоцатлинским укреплениями, не оставался в бездействии.

После падения Цатаниха, все койсубулинские селения на левом берегу Аварской Койсу признали его власть. Отправленная им партия мюридов в Танус из-под Моксоха успела привлечь на его сторону некоторые аварские селения; остальные еще колебались. Но с прибытием в Танус, все, кроме Хунзаха, ему покорилось. Приняв депутатов от Аварии, Шамиль объявил им, что не имеет намерения наказывать и разорять правоверных, а пришел только освободить их землю от Русских. Он знает, что многие из Аварцев повиновались Русским только из боязни, не имея возможности против них защищаться, теперь же, принимая их под свое покровительство, он смотрит на них, как на настоящих мусульман, и не желает им причинять никакого вреда. Пусть они свободно выгоняют свои стада к Тлоху и на Арактау и не один из мюридов не осмелится до них дотронуться.

Весть о приветствии Шамиля быстро разнеслась по Аварии, а все Аварские селения, за исключением Хунзаха, отправили к нему депутатов. Шамиль принял и вторую депутацию благосклонно, присовокупив, однако же, что для большей уверенности он придержится обычая и возьмет аманатов. Аварцы, выдав аманатов из лучших фамилий и отогнав свои стада к Тлоху и за Арактау, совершенно предались Шамилю и вверились его словам, не предвидя участи, их ожидавшей.

Увеличив силы свои изменившим нам Аварцами, Шамиль все-таки не решался овладеть Хунзахом, а расположился частью в Танусе, а частью между Гоноком и Чондатлем. Ни настоятельные требования Хаджа-Мурата, ни просьбы Аварцев не могла убедить его отважиться на это предприятие. Аварцы прямо ему говорили, что необходимо уничтожить Хунзах, иначе Русские постоянно в нем будут держаться. Они даже вызывались [46] идти на приступ впереди мюридов, чтоб показать готовность служить Шамилю. Но он решителыю отвергнул их предложения. Какие же были причины, побудившие Шамиля к этому бездействию?

Во-первых, Хунзах был достаточно сильно укреплен, чтоб противиться открытой силе, имел более 3,000 гарнизона (считая с жителями) и 10 орудий. Для продолжительной осады, Шамиль не имел ни времени, — он знал, что не нынче, завтра подойдет туда Самурский отряд, — ни средств, потому что у него не было в готовности более 3-х орудий. В случае неудачи, он рисковал потерять не только все плоды своей прекрасной кампании, но, быть может, и значительную часть власти. Умы горцев в высшей степени переменчивы и достаточно одной удачи, чтоб приобрести над ними влияние, точно также, как одно поражение неминуемо влечет к потере этого влияния. Вспомним только, как народ легко покинул Кази-муллу после хунзахского поражения; разбитие Гамзат-бека под Цудахаром навлекло за собою отпадение большей части обществ и самую смерть его. Точно также будь теперь разбит Шамиль, против него тотчас же восстали бы Аварцы, Койсубулинцы, быть может Гумбетовцы и Андийцы, и тогда все жертвы и усилия, принесенные им в течение описанного времени кампании, пропали бы даром. Эти обстоятельства и знание народного характера заставили его быть крайне осторожным и отваживаться только на такие дела, где он предвидел верный успех. При том же, он надеялся заставить нас очистить Хунзах и не штурмуя его; точно также, как он не обращал внимания на гарнизоны наши, бывшие на правом берегу Аварской Койсу, в Зырянах, Ирганае и Гимрах (Многие уверяют, что Шамиль не предпринимал ничего против Гимр единственно из уважения, которое он питал к месту своего рождения.), имея в виду более обширный план, обещавший ему также не менее положительные результаты.

Обложение Хунзаха шамилевскими скопищами было последним испытанием для войск северного Дагестана в этот период кампании. Помощь была близка: 13-го сентября Самурский отряд, под начальством князя Аргутинского-Долгорукого войдя на Гоцатлинские высоты, спешил в Аварскую долину. [47]

Но пока остановимся на этом, и бросим беглый взгляд на ряд совершившихся событий.

Рассматривая их беспристрастно, нельзя не отдать полной справедливости искусству, энергии и быстроте, обнаруженных Шамилем в этот период кампании. Действуя вначале с величайшею осторожностью и имея в виду единственно наказание Унцукуля, он, благодаря стечению благоприятных для него обстоятельств, покидает второстепенную цель для более обширного плана, выполнение которого было возможно именно в эту минуту. Это умение воспользоваться вовремя своим положением и составляет одну из высших способностей предводителя, в каких-бы обстоятельствах он ни был, какими бы войсками ни командовал.

Понимая важность влияния первого успешного начала на весь ход остального, Шамиль обнаруживает замечательную настойчивость при взятии Унцукуля. Он не колеблется пожертвовать тысячью лучших своих воинов, чтоб восторжествовать в начале и тем приготовить себе дальнейшие успехи. Решимость тем более редкая, что ничто так не охлаждает горцев ко всякому предприятию, ничто не производит столь дурного впечатления на народ, как громадность потери, и Шамиль отлично знал это. Он наносил нам удары с замечательною последовательностью: по взятии Унцукуля, он быстро перенесся на наши сообщения и овладел, одно за другим, беззащитными укреплениями. Следствием этих искусных действий оказались результаты, о которых сам неприятель не смел мечтать. В течение двух недель истреблено слишком одиннадцать рот, главный отряд — единственная опора края, поставлен в безвыходное положение и вся нагорная часть Дагестана потеряна. Трудно представить себе, чтобы подобные действия могли быть исполнены удачнее и обдуманнее.

Чтоб еще более оценить таланты Шамиля, надо знать средства, которые были в его руках. И действительно, начальствуя над толпами горцев, незнакомых с дисциплиною, своевольных, робких и малодушных при первой неудаче и более готовых уклониться и встретить врага из-за угла, чем лицом к лицу, Шамиль сумел их организовать и совершенно подчинить своей воле. Действуя то страхом, то обещаниями, возбуждая то фанатизм, то чувство корысти, он достиг того, что скопища его выдерживали по нескольку [48] отчаянных штурмов и восторжествовали над преградами, хотя в сущности и слабыми, но до тех пор считавшимися неодолимыми для горцев.

С другой стороны, действия наши в Аварии, достойные уважения в своих подробностях, были лишены единства, предприимчивости и умения изворачиваться в затруднительных обстоятельствах.

Движение Веселицкого к Унцукулю ничем не оправдывается, кроме как неопытностью и опрометчивостью. Он должен был знать, что Шамиль не может взять крепкий Унцукуль в один день и что нельзя пробиться через огромное скопище с 350 штыками. Движение это было внушено эгоизмом, противным характеру воинской службы, а следовательно и самому успеху. О малодушии Косовича не стоит и говорить.

Торопливость, с которою был послан майор Зайцев, помешала стянуть достаточное число войск для овладения Харачами. Если находили невозможным сосредоточить для этого достаточно сильный отряд, полагая тем раскрыть свои намерения, то лучше было бы вовсе оставить Харачи.

После падения Унцукуля и неудачного штурма Харачей, генералу Клугенау следовало тотчас же очистить Цатаних, Моксохскую башню и Балаканы, где решительно нельзя было держаться против многочисленного неприятеля, обладавшего артиллериею. Ведь все равно: отступая к Хунзаху, он покинул же свои сообщения с Темир-Хан-Шурою, откуда ему нельзя было ждать помощи; помощь могла прибыть только со стороны Гоцатля (от князя Аргутинского) и поэтому Клугенау должен был занять это селение гораздо сильнее, или лучше всего и его очистить. В случае же прибытия туда князя Аргутинского, генерал Клугенау мог выйти к нему навстречу со всем отрядом.

Затем, по очищении сказанных укреплений, он, мог бы собрать до 4-х батальонов, с которыми, став на Арактау лагерем, имел бы возможность всюду поспевать. При этом отнюдь не следовало полагаться на просьбы Аварцев и раздроблять свои войска; в таких обстоятельствах надо было удерживать гарнизон в одном только Хунзахе, а прочим селениям аварским помогать по мере возможности, движением отряда, который бы в этом случае играл роль [49] подвижной колонны, обыкновенно располагаемой позади передовых линий.

Быть может и не удалось бы защитить Аварию, но во всяком случае наши войска были бы сохранены до более благоприятного времени.

Когда было брошено сообщение с Балаканским ущельем зачем оставались гарнизоны в Ирганае, Зырянах и тем более в Гимрах? Хорошо, что Шамиль, занятый другими целями, а именно переселением Аварцев, не бросился на правый берег Аварской Койсу; тогда бы роты наши в Зырянах, Ирганае и Гимрах также сделались бы его жертвами и притом совершенно напрасно.

Командующему войсками было хорошо известно, что укрепления наши по ничтожности своей не прикрывали страны и вовсе не обеспечивали обладание ею. Они служили нам этапами при сообщениях; но когда сообщение прекратилось, какую роль они могли играть? Если снимая из укрепления гарнизоны, опасались тем утерять нравственное влияние на жителей; разве оно менее было потеряно, когда эти гарнизоны сделались жертвою неприятеля. Если для Шамиля это время было самое удобное для действий, то для генерала Клугенау оно было не менее удобно, чтоб изменить прежнюю систему обороны, пагубную по своей раздробленности и о невыгодах которой он так много писал.

В октябре месяце 1843 года, обстоятельства заставили нас ограничиться только занятием Хунзаха и некоторых пунктов на его прямом сообщении с Темир-Хан-Шурою. Правда, через это мы совершенно открывали Койсубулинское общество; но оно могло быть занято достаточно сильными гарнизонами и в следующем году, когда прибытие значительного числа войск в Дагестан из России и с Кавказской лииии позволяло это сделать. До тех пор надо было все силы употребить на удержание Хунзаха и этой важной цели пожертвовать всеми другими второстепенными, как например прикрытие некоторых пунктов.

Генерал Фезе, в начале 1842 года, открыл кампанию с пятью батальонами и при обстоятельствах нисколько не лучших. Но мы видели, как решительно и искусно он повел свои дела. При наступлении лета этого года, он намеревался перевести штаб и резервы из Темир-Хан-Шуры в лагерь [50] на Арактау; это, по его мнению, было лучшим средством держать неприятеля в страхе и вполне справедливо. Но к сожалению он был отозван из Дагестана, и Шамиль, отзыв которого есть самая лучшая рекомендация, узнав об отъезде Фезе, сделал несколько лишних намазов: так он был рад этому.

Повторим здесь еще раз, что при характере горной войны, не всегда количество войск сколько порядок, решительность и быстрота одерживают успехи. Излишне-сильные отряды скорее делаются обузою для генерала, потому что сами в себе заключают все зародыши беспорядков. Итак, прежде всего в горах, как и везде, надо заботиться о совокупности войск, а потом искать случая встретиться с неприятелем. Один хороший удар всегда ведет к решительным результатам, потому что свойства неприятеля таковы, что он после поражения не отступает, как это бывает с регулярными войсками, а расходится. Все дела наши с горцами прежде и после 1843 года подтверждают эту мысль.

Так в 1842 году, князь Аргутинский, разбив Шамиля под Кюлюли, освободил и успокоил все Казикумухское ханство. Поражение князем Бебутовым скопищ Шамиля в октябре 1846 года, при селении Кутишах, спасло весь Даргинский округ. Мискинджинская победа князя Аргутинского в 1848 году не только освободила и спасла Ахты, но и весь Самурский округ. В июле 1851 года, генерал Грамотин, разбив скопище Шамиля на Турчидаге, в то время, когда большая часть наших сил была отвлечена Хаджи-Муратом в Табасарани, спас целый край. Не было примера, чтобы неприятель выдерживал более одного удара.

В сентябре 1843 года генералу Клугенау надо было сосредоточить войска, а не держаться укреплений; падение Унцукуля показало ему, что они не могли стоять против Шамиля. Но генерал Клугенау, желая спасти весь край, потерял и край и войска и едва не погиб сам в Хунзахе.

Иногда, во время великих потрясений, человек повергается в мрачную апатию и становится в положение, близкое к бесчувствию. Точно то же было и с Клугенау, когда он, без войск, без возможности что-нибудь предпринять, оставался у Хунзаха равнодушным свидетелем гибели наших храбрых гарнизонов. [51]

Ведомость
О расположении войск в Северном и Нагорном Дагестане перед открытием действий Шамиля
Места расположения Части войск Число штыков Артиллерия Число орудий
Укрепление Темир-Хан-Шура, штаб-квартира Апшеронского пехотного полка Апшеронского полка Батарейной № 2-го батареи
1-я гренадерская рота 144  Единорогов ¼ пудовых
1-я мушкетерская 121  Пушек 6-ти фунтовых
3-я — 173  Резервной №2-го батареи.
2-я гренадерская 177  Пушек 6-ти фунтовых
5-я — 175  Единорогов 10-ти фунтовых
4-я мушкетерская 89  Чугунных пушек 12-ти фунтовых
14-я — 165  Чугунных пушек 6-ти фунтовых
Итого 1,044  Крепостных ружей 18 
Из них три роты были необходимы для содержания караулов; остальные четыре были на работах, по устройству штаб-квартиры. Примеч. В батарейных батареях были легкие орудия, но с батарейною упряжью, что необходимо для движений по горам.
Укрепление Евгеньевское Грузинского линейного № 13-го батальона. Резервной №2-го батареи.
1-я линейная рота 207  Единорогов ¼ пудовых
3-я линейная и команда от прочих рот этого батальона 216  Мортир 6-ти фунтовых
Итого 423  Орудий гарнизонной артиллерии, пушек, единорогов и мортир медных и чугунных 17 
В Зубутовских башнях От гарнизона Евгеньевского укрепления нижних чина 32  Резервной №2-го батареи.
Горный 3-х фунтовый единорог
Крепостных ружей
В Чиркеевском замке (башнях) Команда от гарнизона Евгеньевского укрепления 35 
Миатлинский блокгауз 10-я мушкетерская рота Апшеронского полка 126  Гарнизонной артиллерии
Из гарнизона Евгеньевского укрепления 80  Единорог ¼ пудовый
Итого 206  Пушка 6-ти фунтовая
Мортира 6-ти —
Селение Султан-Янги-Юрт Назначалось под штаб-квартиру Грузинского линейного 12-го батальона; там была расположена этого же батальона линейная рота 103  Резервной №2-го батареи.
Единорог ¼ пудовый
Укрепление Казиюртовское Грузинского линейного №12 батальона
2-я линейная рота 104  Чугунных орудий
3-я — 97 
Пост Озенский Сборная команда от Апшеронского полка 71  Чугунная пушка
Укрепление Низовое Грузинского линейного №12 батальона
4-я линейная рота 107  Медная 12-ти фунтовая пушка
Чугунных 12-ти фунтовых пушек. Из них 4 без лафетов.
В Агач-кале Для заготовления лесных материалов, 2-я мушкетерская рота Апшеронского полка 83 
Урочище Гаркас Назначалось под штаб-квартиру Грузинского линейного № 14-го батальона; там была расположена 4-я линейная рота этого батальона с командою от других рот 252 
Упраздненная креп. Бурная Близ нее был расположен лагерем 1-й батальон Кабардинского полка, занимавшийся ломкою камня 512 
В Койсубулинском обществе
Мингрельского полка Резервной №2-го батареи
В Гимрах 9-я егерская рота 150  Единорог ¼ пудовый
Крепостное ружье
Гарнизонной артиллерии
Укрепление Унцукульское 7-я егерская рота 140  Единорог ¼ пудовый
Пушка 6-ти фунтовая медная
Мортирка 6-ти фунтовая
В Харачинском лесу Для заготовления дров войсками расположенными в Аварии:
Апшеронского полка
3-я гренадерская рота 130 
4-я — 100 
В селении Ирганай Для исправления моста на Койсу:
Апшеронского полка
6-я мушкетерская рота 105 
Мингрельского полка
8-я егерская рота 141 
Моксохская башня Из Цатанихского гарнизона нижних чинов 27  Резервной №2-го батареи.
Единорог ¼ пудовый
Укрепление Балаканское Апшеронского полка Резервной №2-го батареи
5-я мушкетерская рота 123  Пушка 6-ти фунтовая
Команда кавказского саперного батальона 26  Мортирка 6-ти —
Укрепление Зырянское Апшеронского полка
13-я мушкетерская рота 120  Чугунных орудий
Укрепление Гергебильское Тифлисского полка Резервной №2-го батареи.
3-я карабинерная рота 158  Пушка 6-ти фунтовая
7-я егерская — 148  Мортир 10-ти фунт.
Гарнизонной артиллерии
Единорог ¼ пудовый
— 3-х фунтов.
В Аварии
Хунзахская цитадель Грузинского линейного №14 батальона Резервной №2-го батареи.
1-я линейная рота 90  Пушек 6-ти фунтовых
2-я — 80  Гарнизонной артиллерии орудий
3-я — 51 
Гоцатлинское укрепление Тифлисского полка
8-я егерская рота 147  Единорог ¼ пудовый чугунный
Цатанихское укрепление Грузинского линейного №13 батальона Резервной №2-го батареи.
2-я линейная рота 94  Единорог ¼ пудовый
4-я — 112  Пушка 6-ти фунтовая
Мингрельского полка Горных 10-ти фунтовых единорогов
3-я карабинерная рота 104 
Ахальчинское укрепление Тифлисского полка Гарнизонной артиллерии
9-я егерская рота 160  Горный 10-ти фунтовый единорог
Пушка 6-ти фунтовая

Постоянный резерв Аварской долины состоял из 3-х рот Апшеронского полка при 2-х горных орудиях, которые были расположены: 9 мушкетерская (113) в селении Хунзахе, 8 мушкетерская (138) в селении Ободе, 7 мушкетерская (118) в селении Гозолоколо.

На разработке новой дороги между Темир-Хан-Шурою и Бурундук-кале находились Апшеронского полка: 11 мушкетерская (89), 12 мушкетерская (104), и 15 мушкетерская (83) и 83 человека сапер.

Для конвоирования почт и проезжих были расположены на постах от Буйнака до Казиюрта 6-я сотня Донского № 49 полка, а 1 и 7 сотни Уральского казачьего № 7 полка находились на Сулакской линии, для охранения открывшихся бродов.


(Статья четвертая).

Руджа и Гоцатль.

Причины, недозволившие князю Аргутинскому отделить два батальона в Аварии. — Распоряжения корпусного командира. — Сосредоточение Самурского отряда. — Соображения князя Аргутинского. — Движение и бой под Руджею. — Возвращение на Гудул-Майдан. — Движение к Гергебилю, овладение Гоцатлинскими высотами и соединение с Дагестанским отрядом в Аварской долине. — Танус. — Передвижение соединенных отрядов к Геничутлю. — Переселение аварских и койсубулинских деревень Шамилем и роспуск его скопищ. — Наши потери. — Положение плоскости во время аварских действий. — Движение подкрепления в Дагестан, распоряжения корпусного командира, прибытие генерал-лейтенанта Гурко в Темир-Хан-Шуру и его распоряжения. — Возвращение генерала Клюки-фон-Клугенау из Аварии. — Неудачное нападение Шамиля на Андрееву деревню. — Прекращение военных действий. — Мнение генерала Клюки-фон-Клугенау о важности Аварии, — ее решено удерживать. — Распределение войск для защиты Северного и Нагорного Дагестана.


Порядок повествования (№№ 1, 2 и 3 «Военного сборника» 1859 г.) заставляет нас перенестись на другой театр войны, не менее первого сложный и трудный, но [306] где войска, руководимые другими условиями, сохраняют грозное положение и через это приобретают иные результаты.

Возвратимся несколько назад и припомним, что генерал Клугенау, отправляясь в Аварию по первому известию о появлении Шамиля под Унцукулем, просил начальника Самурского отряда, генерал-майора князя Аргутинского-Долгорукова прислать из Казикумуха в Северный Дагестан два батальона. Действительно, сосредоточение всех средств Шамиля против Аварии обеспечивало Южный Дагестан и позволяло подать оттуда помощь, но помощь эта не должна была сопровождаться новым раздроблением войск, и мы видели, что князь Аргутинский не рискнул отделить от себя двух батальонов, предпочитая действовать в пользу Аварии целым отрядом.

Причины этому были весьма основательны. Отделение двух батальонов в Аварию, не дозволив генералу Клугенау перейти к решительным действиям, значительно ослабляло Самурский отряд и тем принудило бы его, во весь период кампании, ограничиваться чисто-пассивною обороною; отбытие их из Казикумуха произвело бы невыгодное впечатление на весь тамошний край, только что начинавший приходить в порядок. При первом известии о их движении по местам трудно-проходимым, неприятель легко мог их всюду задерживать. Далее, батальонам этим пришлось бы двигаться с обозами, и быть может и с ранеными, посреди восставшего населения (что можно было предположить в случай успехов Шамиля в Аварии), которое не дало бы им минуты покоя, ни во время марша, ни во время ночлегов. Наконец, два батальона не были так сильны, чтобы могли преодолеть встретившихся им препятствий, как, например, взятие с боя некоторых из селений и позиций, лежащих на пути их следования.

Напротив того, двигаясь с отрядом из 5 батальонов и имея при себе до 2,000 милиции, князь Аргутинский мог казаться страшным неприятелю. Неприятель не так легко решался его встречать, не так долго держался в крепких позициях, опасаясь обходов; наконец, население края не так легко бы препятствовало его движению, из опасения подвергнуться нападению.

Приняв во внимание все эти обстоятельства, мы скажем, что соображения князя Аргутинского были вполне основательны. [307]

Затем, генерал Клугенау, не дождавшись ответа от князя Аргутинского, вторично написал ему из Цатаниха о возможно-скорейшем направлении в Аварию двух батальонов. Мы видели отрывок этого письма, — оно было от 30 августа.

Полагая, что бумаги его не достигают своего назначения по причине небезопасности дорог от жителей, генерал Клугенау еще раз написал к князю Аргутинскому от 1-го сентября, где он в самых мрачных красках обрисовывает положение края.

Он писал: «Дела Северного Дагестана в самом отчаянном положении; в битвах с огромными скопищами уже уничтожено восемь рот; остальные весьма слабы. Если вы не поспешите подкрепить их высылкою двух, а если можно и более батальонов, то едва ли я успею спасти край, потому что собственные мои средства ничтожны.»

Бумага эта была послана дубликатом, но не дошла своевременно по назначению.

Около того же времени, именно от 4 сентября, корпусный командир генерал-адъютант Нейдгард предписал князю Аргутинскому подать помощь Северному Дагестану; но уже в это время Самурский отряд был в полном движении и стоял напротив Чоха.

Вместе с этим, генерал-адъютант Нейдгард предписал командиру 3-й бригады грузинских линейных батальонов, генерал-майору Шварцу, с отрядом от 2-х до 3-х батальонов, перейти Кавказский хребет и вторгнуться вглубь Дагестана. Если генерал Шварц был в состоянии, он должен был проникнуть в Тлессерух и действовать оттуда сообразно обстоятельствам, а главное, заботиться о прикрытии Казикумухского ханства, которое, за отсутствием Самурского отряда, оставалось обложенным. Даниэль, султан Элисуйский, обязан был присоединиться к генералу Шварцу с 1,000 человек своей милиции (Даниэль-султан был генералом нашей службы и управлял своим наследственным Элисуйским владением, лежащим по обеим сторонам Кавказского хребта, севернее Салавата. Он был человек способный, но пылкий и бешеный до безрассудства. В 1844 году, огорченный мнимою несправедливостью со стороны нашего начальства, изменил нам, потерял, свое владение и теперь пресмыкается у ног Шамиля.). В свою очередь, генерал Шварц, [308] отделенный от Казикумухского ханства рядом трудно проходимых гор, не мог прибыть туда иначе, как в половине сентября.

Получив первое уведомление от генерала Клугенау из Темир-Хан-Шуры о командировании в Аварию двух батальонов, князь Аргутинский, как мы видим, не считал возможным исполнить это требование.

Ему было известно, что в Нагорном Дагестане, за исключением гарнизонов в укреплениях, было 12 рот свободных (Две роты на рубке Хорочинского леса, две роты с майором Грабовским у Цатаниха, две роты с майором Коссовским у Ирганая, три роты майора Познанского и три роты на работах по военно-Дагестанской дороге.). В случае нужды, генерал Клугенау мог прибыть из шамхальства не менее, как с двумя батальонами, — итого под его начальством сосредоточивалось в Аварии пять батальонов.

Князю Аргутинскому было известно, что сформировавшиеся таким образом батальоны были слабы в численности, но все-таки их было достаточно, чтобы удержаться первое время против Шамиля, который, впрочем, и не смел бы ничего предпринять против войск. Все, что мог сделать Шамиль на первых порах, это разграбить какое-нибудь из преданных нам селений, как и было это в действительности; стоит припомнить, что Шамиль имел в виду наказать Унцукуль и только неожиданное стечение обстоятельств дозволило ему исполнить превосходную кампанию.

Следовательно, по первому известию о появлении Шамиля в Аварии, нужно было всеми силами стараться оттянуть большую часть его скопища, или наконец и его самого в другую сторону, не дать ему распоряжаться там полным хозяином и заставить его самого прикрывать покорные ему общества. Словом, принудить Шамиля перейти из наступательного положения в оборонительное.

Соображения эти были здравы, верны и совершенно основывались на тогдашнем положении обоих отрядов. Мог ли князь Аргутинский когда-нибудь думать о том безвыходном положении, в которое был поставлен генерал Клугенау [309] своеволием частных начальников, что, между прочим, есть непременное следствие раздробления сил.

Итак, не посылая в Аварию двух батальонов, князь Аргутинский решился действовать в пользу ее целым отрядом. Намерение его было проникнуть в средоточие мюридизма — к Тилитлю. Подобные действия доставляли ему две важные выгоды: 1) Они совершенно обеспечивали Казикумухское ханство, оставлять которое было опасно, по причине только что возникающего в нем устройства и недавнего прекращения беспорядков, и 2) нанося удар в центр подвластных Шамилю обществ, князь Аргутинский притягивал его к себе и через это оставил его скопища между двух огней, потому что, как средства генерала Клугенау не были слабы, он всегда имел возможность выйти из Аварии в тыл Шамилю в то время, когда последний был бы занят с фронта Самурским отрядом.

Нет сомнения, что при подобных соображениях, кампания 1843 года не принесла бы особых выгод неприятелю, если бы не крайнее стечение неблагоприятных для нас обстоятельств, которые были нами изложены во всей их ужасной последовательности.

Первое уведомление генерала Клугенау о появлении неприятеля под Унцукулем, отправленное из Темир-Хан-Шуры 28 августа, князь Аргутинский получил 29 числа, и руководимый вышеизложенными соображениями, решил направить свои действия к Тилитлю.

Но отряд его не был готов к движению; необходимо было запастись провиантом, снарядами и притянуть некоторые части, отделенные по обстоятельствам края на два больших перехода. Пока сделаны были необходимые распоряжения, пока успели разослать нарочных в разные места, прошли еще сутки.

К 1-му сентября действующий Самурский отряд был расположен следующим образом: 1-й и 2-й батальоны, три роты 3-го батальона Его Светлости князя Варшавского и 2-й батальон Тифлисского егерского полков, при 1-м легком орудии (батарейной № 2-го батареи), 6-ти горных единорогов кавказской гренадерской бригады № 1-го батареи, двух сотнях Донских казаков, двух сотнях Кубинских нукеров, [310] Ширванской и Кюринской милиции — при селении Кумухе. 1-й батальон Мингрельского егерского полка и рота 3-го батальона князя Варшавского полка, при двух легких орудиях, в 60 верстах от главного отряда, — у Чираха, при постройках по укреплению. Затем 1-й и 5-й батальоны Его Светлости князя Варшавского полка были разбросаны частью в Кубе и Кусарах, частью в укрепленных пунктах по дороге от Самура к Кумуху и в самом Кумухском укреплении, только что тогда отстраивавшемся, но где уже были готовы вчерне внешняя ограда и помещения для гарнизона. Хазранское, Тифлисское и Ахтинское укрепления, равно как и Дербент, занимались ротами линейных батальонов № 10-го и 11-го.

Несмотря на неготовность отряда, князь Аргутинский решился выступить 1-го же сентября, с тем, чтобы заранее иметь возможность произвести в непокорных обществах волнение и тем скорее притянуть на себя Шамиля из Аварии. «Если бы можно было», выражался князь Аргутинский, «я бы по воздуху послал в горы весть о моем наступлении, так важно теперь, чтобы о нем скоро проведал сам Шамиль». Фраза эта, слышанная мною от полковника Ассеева (ныне командира Апшеронского полка), бывшего в это время при князе Аргутинском отрядным адъютантом, вполне обрисовывает тогдашние намерения и надежды князя Моисея Захарьевича.

(Здесь почитаем не лишним упомянуть о предшествовавшей службе и характере этого замечательного человека. Князь Моисей Захарьевич по рождению принадлежал к одной из лучших фамилий армянской аристократии. Первоначальное воспитание он получил в Тифлисском благородном училище; (ныне гимназия) и предназначался отцом своим к гражданской службе, как приезд генерала Ермолова на Кавказ решил его судьбу. Алексей Петрович, заметив в молодом Аргутинском большие способности, уговорил, отца его не лишать сына возможности сделать карьеру и отправить на службу в Петербург. Таким образом, молодой Аргутинский, в 1817 году был зачислен в лейб-гвардии конный полк, имея 19 лет от роду. По приезде в Петербург, он поселился в доме родного дяди своего, и не имея ни склонности, ни возможности вести рассеянную жизнь тогдашней столичной молодежи, Аргутинский с жадностью принялся за чтение военных книг и для этого изучил французский язык. Через год он получил чин корнета гвардии.

Но служба в одном из первых гвардейских полков была не по душе князю Аргутинскому, жаждавшему более существенного для военных людей — боевого поприща. Он был небольшого роста, некрасивой фигуры, малообщежителен, постоянно сосредоточен в себе и следовательно, что его могло удерживать в столице, где молодость и красота играли столь важную роль в салонах, наводняемых гвардейскими офицерами? Это самое возродило в нем намерение перейти на Кавказ, и только просьбы отца удержали его в Петербурге, но в 1827 году он решительно выразил желание оставить гвардейскою службу; отец его более не удерживал, и князь Аргутинский был перечислен в Грузинский полк майором, так как он в это время имел чин штаб-ротмистра гвардии. Здесь участвовал он в Персидской, потом в Турецкой войнах и в делах с горцами, сначала в качестве батальонного командира, потом командиром Тифлисского полка, и удостоился многих отличий; в 1837 году он получил чин полковника. В 1841 году его с отрядом командировали в Грузию, где он удачно и в короткое время усмирил бунт; в начале 1842 года, как нам уже известно, он прибыл в Дагестан и успел совершить превосходную кампанию. Отсюда собственно и начало его военной славы. Ему тогда было 44 года.

Подобно Суворову, князь Аргутинский образовал сам себя, и подобно ему, отличался странностями и резкостью характера. Приближенные к нему его любили, солдаты боготворили его за заботливость и внимание. Татары, язык и обычаи которых были ему известны в совершенстве, боялись и уважали его. Об Аргутинском рассказывают кучу анекдотов, которые могли бы наполнить собою целый томик, но наше дело представить здесь только его военное поприще.) [311]

Кратчайший путь из Казикумуха на Тилитль пролегал через Цуарские высоты (выше Варейлю), Турчидаг, селение Чох, урочище Гудул-Мейдан, где имеется удобный брод на Кара-Койсу, и селение Руджу; отсюда на Куяду и, сделав перевал через отроги Тилитль-дага в ущелье Тилитлинки, достигает Тилитля.

Дорога от Кумуха до Турчидага пролегает по местности разработанной, не представляющей особых затруднений для движения и действий войск. Минуя Багеклинский овраг, она крутыми зигзагами поднимается на Турчидагскую террасу. Подъем 5 верст, и в то время еще не будучи достаточно разработан, крайне затруднял движение войск, особенно имеющих колесные повозки, как, например, легкая артиллерия. Выйдя на Турчидаг, дорога идет по ровному грунту вершины хребта, в изобилии покрытому сочною и душистою травою, до вершины Чохского спуска. Спуск к Чоху, извиваясь бесчисленными зигзагами на протяжении 3-х верст, приводит к самому селению, совершенно запирающему дорогу; самое селение окружено высокими горами. Дорога от Чоха к урочищу Гудул-Мейдану довольно удобна, она пролегает поперек контр-форсов Турчидагской террасы и пересекается изредка глубокими [312] оврагами и промоинами, через которые надо было переправлять артиллерию на руках. В 2-х верстах от Гудул-Мейдана, местность начинает понемногу расширяться и к самой реке образует довольно обширную площадку, удобную для переправы и ночлега. От Гудул-Мейдана до Руджи с небольшим 6 верст и туда ведут три дороги, проложенные по трем ущельям, выходящим на Кара-Койсу в довольно близком одно от другого расстоянии. В этих частях Андаляла местность не так сурова, как, например, в окрестностях Казикумуха; местами встречается лес по Кара-Койсу и впадающим в нее речкам; полей много и хорошо обработаны, а богатые и многолюдные селения, как, например, Сугратль, Руджа и Чох, доказывают значительную степень развитости края. От Руджи до вершины перевала в Куядинскую котловину 13 верст и дорога довольно удобна, но не иначе, как с вьючною артиллериею; отсюда до Тилитлей, первоначально на пространстве 5 или 6 верст, дорога пролегает по вершине хребта Котол — Мегер, ограждающего с юга общества Куяда и Гоэркех; она повсюду открыта и хороша для движения; минуя Тилитль-даг, остающейся верстах в трех вправо, дорога спускается по отлогим покатостям к руслу Тилитлинки, и перешагнув довольно глубокий ее овраг, выходит к Тилитлю. Всего от Казикумуха до Тилитлей 5 переходов.

1-го сентября, собранные у Кумуха три с половиною батальона (Князь Аргутинский, для большего обеспечения Кумухского укрепления и для вспомоществования производившимся там работам, кроме бывших там двух рот 4-го батальона Его Светлости полка, оставил там роту 3-го батальона этого же полка.), при 7 орудиях, 2-х сотнях казаков, Кюринской, Кубинской и Ширванской милиции, выступили к границам Андаляла. Торопливость этого движения, когда еще отряд не успел весь собраться, единственно объясняется, как мы сказали выше, желанием князя Аргутинского поскорее произвести тревогу в горах. От Кумуха отряд выступил по двум направлениям. Правая колонна, из 2-го батальона Тифлисского полка, при легком орудии, направилась по вновь разработанной дороге на Чох, а левая, из остальных частей отряда, выступила на селение Мукарклю (Казикумухского ханства). Последней предполагалось, по сделании демонстрации к Карахской [313] границе, повернуть вправо и выйти на соединение с первою колонною.

2-е число войска провели: первая колонна на Цуарских высотах, а вторая в селении Мукарклю, поджидая прибытия войск от Чираха.

В час пополудни 3-го сентября, присоединились к отряду ожидаемые от Чираха 1-й батальон Мингрельского полка, рота 4-го батальона князя Варшавского полка, два легких орудия и Казикумухская конная и пешая милиции, под начальством правителя ханства, ротмистра Абдурахман-бека. В тот же день обе колонны соединились и пошли по Чохской дороге. Продолжительный подъем на Турчидаг, при всех усилиях и усердии солдат, везших легкую артиллерию на себе, задержал отряд до 12 часов ночи. Утомление войск было велико и князь Аргутинский принужден был над вершиной спуска к Чоху дать отряду краткий привал, заменивший им ночлег.

Сосредоточенный отряд на Турчидаге состоял из следующих частей:

Пехота:
1-й и 2-й батальоны Его Светлости князя Варшавского полка, в численности 1,500 штык.
2 батальона Тифлисского полка   698 —
1 батальон Мингрельского полка   629 —
Команда Кавказского саперного батальона    30 —
Кавалерия:
Две сотни Донцов   143 челов.
Две сотни Кубинских нукеров   200 —
В милициях Ширванской, Кюринской и Казикумухской (считая и пеших) 2,000 —

Итого: пехоты 2,800 штыков, конницы 2,000 чел. и 4 сотни пешей милиции при 9 орудиях.

4 сентября, в 7 часов утра, отряд миновал сел. Чох и расположился за селением для отдыха. Чохцы не только пропустили беспрепятственно наши войска, но даже вышли с поклонами к князю Аргутинскому, обещались ему выставить милицию и ругали Шамиля. Причина преданности одного из [314] важнейших селений Андаляла была следующая. В мае месяце этого года, Шамиль вознамерился наказать Чох, за постоянные сношения их с Русскими, и приказал наибам тилитлинскому Кибит-Магоме и карахскому Абдурахману занять селение открытою силою. Но Чохцы, несмотря на прибытие неприятеля в значительных силах, не струсили и поддержанные Цудахарцами и Казикумухцами, со славою отразили шамилевские скопища; это обстоятельство и боязнь мщения Шамиля заставили Чохцев уже упорно держаться русской стороны.

После краткого привала, войска двинулись от Чоха на Кара-Койсу и, отбросив неприятельские пикеты, занимавшие левый берег реки, расположились на ночлег на правом берегу. Крайнее утомление войск в течение последних двух дней марша не позволило князю Аргутинскому двигаться далее.

Между тем, при известии об окончательном сосредоточении Самурского отряда на границах Андаляла, Шамиль отделил от себя скопище Кибит-Магомы в Южный Дагестан, оставшийся за отсутствием последнего совершенно обнаженным. Кибит-Магома прибыл в Тилитль почти в одно время с движением князя Аргутинского к Чоху и тотчас же разослал повсюду воззвания к поголовному восстанию, а между тем бывшие у него под рукою скопища направил к Рудже, для прикрытия этого важного пункта. Когда Самурский отряд прибыл к Гудул-Мейдану, неприятель имел в сборе всего около 3,500 человек, которые, заняв тропинки, ведущие от Кара-Койсу к Рудже, ожидали дальнейшего наступления Самурского отряда.

Пользуясь неготовностью Кибит-Магомы, князь Аргутинский решился на другой же день атаковать Руджу. Овладение этим пунктом наносило чувствительный удар мюридизму и в тоже время показывало жителям, как были ненадежны для них обещания Шамиля, уверявшего их в постоянной и быстрой помощи с своей стороны. При том же, удачные действия князя Аргутинского в этих местах грозили Шамилю потерей влияния не только в Андаляле, но даже в обществах, обитающих в пространстве между реками Аварской и Кара-Койсу и наверное привлекли бы его туда, чем бы вполне достиглась цель движения Самурского отряда. Соображения эти вполне бы оправдались, если б не важные успехи, которые удержали [315] Шамиля в Аварии и о которых еще не было известно князю Аргутинскому.

Сообразно свойству дорог и расположению неприятеля, которого во всяком случае было выгодно удерживать на занимаемых им пунктах, пока главная колонна не успеет втянуться в ущелье, князь Аргутинский составил следующую диспозицию для движения отряда. По средней дороге, избранной за главную, было предположено направить всю пехоту и казикумухскую милицию в следующем порядке. Впереди всех казикумухская конница под начальством гвардии корнета Агалар-бека, для открытия местности. За нею колонна майора Фабера: команда сапер, 2-й батальон Тифлисского полка, 4 горных единорога и 1 батальон Мингрельского полка; далее казикумухская, чохская и сугратлинская пешии милиции, под начальством ротмистра Абдурахман-бека, и наконец в резерве колонна майора Масловского из 7 рот Его Светлости князя Варшавского полка, при двух горных единорогах. По правой дороге должны были выступить казаки, кубинские нукеры, ширванская и кюринская конницы, под начальством гвардии штабс-ротмистра Бакиханова. Все обозы и тяжести отряда предположено оставить на правом берегу Кара-Койсу в общем вагенбурге, под прикрытием 1-го батальона Его Светлости князя Варшавского полка, при 3 легких орудиях и части пешей казикумухской милиции.

Чтоб еще более ввести неприятеля в заблуждение на счет истинного направления войск, утром 5-го сентября, до переправы отряда, князь Аргутинский приказал командиру 1-го батальона Его Светлости полка, майору Хвостикову, с тремя ротами его батальона, при легком орудии, подняться вверх по правому берегу Кара-Койсу и, остановившись против левого ущелья, ведущего к Рудже, делать вид переправы; когда же головы прочих колонн углубятся в ущелья, быстро отступить к вагенбургу.

(Сугратлинцы и в особенности Чохцы не отказались следовать за отрядом князя Аргутинского.)

Как только майор Хвостиков, прибыв на указанную позицию, открыл огонь из орудий, прочие войска отряда, быстро перейдя вброд Кара-Койсу, направились, согласно данной [316] диспозиции. Движение колонны штабс-ротмистра Бакиханова, опередившей главную, и демонстрация майора Хвостикова вполне принесли ожидаемые результаты; обманутый неприятель, заведя с ними перестрелку, оставался на прежних местах, а тем временем главная колонна овладевала кратчайшим ущельем к Рудже. Поздно раскрыв настоящие наши намерения, неприятель было оставил боковые дороги и поспешил на среднюю, но сильный натиск казикумухской конницы, поддержанной егерями, отбросил его назад. Тогда горцы со всех сторон поспешили к Рудже. Селение это, крепкое по местоположению, сверх того было прикрыто семью большими завалами; за ними сосредоточилось все скопище мюридов под начальством руджинского кадия и брата Кибит-Магомы, Муртузали.

Между тем, главная колонна стягивалась в виду самой Руджи, открывшейся только с расстояния трех пушечных выстрелов. Дорога в Руджу извивалась по косогору и под самым селением связывалась с тропинкою, выходящей несколько севернее из того самого ущелья, по которому следовала колонна штабс-ротмистра Бакиханова.

Когда головы обеих колонн дебушировали на руджинские поля, князь Аргутинский приказал гвардии корнету Агалар-беку, с конными Казикумухцами и Сугратлинцами, подняться на левый хребет ущелья и по гребню его скакать к Рудже. Егерская колонна майора Фабера и пешая милиция почти бегом были направлены туда же, но по дороге, а колонны майора Масловского и гвардии штабс-ротмистра Бакиханова двинулись вправо, с тем, чтоб ударить в левый фланг неприятельским завалам и если можно, то и охватить самое селение с тылу. Обстреливать неприятельскую позицию снизу, где вышел отряд, не было никакой возможности.

Казикумухцы, имея прекрасных лошадей, по косогору быстро поднялись на хребет и, предводимые юным и отважным Агалар-беком, с запальчивостью понеслись на завалы с фронта. Неприятель едва успел сделать один залп, как наша конница ворвалась в его окопы и изрубив до полусотни наиболее отважных защитников, погнала остальных. Когда подоспели егеря Фабера, все семь завалов уже были в руках Казикумухцев, которые, тем временем, ворвались в Руджу и не давая опомниться мюридам, рубили их в тесных улицах [317] селения. Неприятель долго не держался. Видя обходное движение других колонн, грозивших ему в случае упорства конечным истреблением, он в беспорядке бросился из селения, преследуемый конницею Агалара и Бакиханова; последняя только в эту минуту могла принять участие в деле.

Более 11-ти верст неприятель был настойчиво преследуем нашею конницею по направлению к Куяде. В этом беспорядочном бегстве, горцы потеряли до 300 человек убитыми и ранеными; предводители их: брат Кибит-Магомы и руджинский кадий тоже оба были ранены. Только быстрота лошадей (наши были уже довольно утомлены предшествовавшими движениями) и изрытая местность спасли неприятеля от конечной гибели.

Для нас, руджинская победа, благодаря искусным распоряжениям князя Аргутинского, обошлась весьма недорого. Потеря наша состояла: убитыми — 16 милиционеров, и ранеными — 2 обер-офицера, 4 нижних чина и 44 милиционера. Больше всех пострадали Казикумухцы, покрывшие себя в этот день славою; сам Агалар-бек был тяжело ранен в руку.

Вступив в Руджу, князь Аргутинский тотчас же приказал разорить дома, принадлежавшие мюридам. Но дома и имущество жителей, как ни в чем не виноватых, остались неприкосновенными, за что последние искренно выражали свою благодарность победителю.

Не довольствуясь занятием Руджи и желая встревожить Шамиля внутри подвластных ему обществ, 6-го числа князь Аргутинский двинул отряд по направлению к Тилитлю, куда бежал разбитый накануне неприятель. Прибыв на перевал в Куядинскую котловину, в 13 верстах от Руджи, князь Аргутинский приказал сделать несколько сигнальных выстрелов из орудий, на которые ему немедленно отвечали из Хунзаха и Гоцатлинского укрепления.

Здесь только через лазутчиков из куядинских жителей князь Аргутинский узнал о падении Унцукуля и о затруднительном положении генерала Клугенау. Столь неожиданное известие, если только оно было справедливо, показало ему, что для спасения Аварии теперь уже недостаточно было одной демонстрации и поэтому он, в тот же день, повернул с войсками на Руджу и к вечеру прибыл к урочищу Гудул-Мейдану, на [318] соединение с оставленным там вагенбургом. Занимая здесь позицию в соседстве с главнейшими пунктами Андаляла, в переходе от Куяды и в двух от Тилитлей, он решился выждать последствий взятия Руджи. Прежде всего ему необходимо было знать, что предпримет Шамиль? Если он двинется на помощь Андалялу, тогда ему незачем предпринимать опасного и трудного движения в Аварию, а идти прямо навстречу последнему; при том же, необходимо было дождаться официальных известий от Клугенау, потому что на одни сведения от жителей нельзя было полагаться.

На Гудул-Мейдане, один Татарин вручил князю Аргутинскому уведомление генерала Клугенау, от 1-го сентября. Где бумага эта странствовала все это время — неизвестно? Но 7-го сентября прибывшие лазутчики дали знать, что неприятель, в числе 5,000, при двух орудиях, занял перевал от Руджи в куядинское общество, и что туда прибыл сам Шамиль. Последнее показание тем более казалось достоверным, что в гудул-мейданском лагере были ясно слышны выстрелы из орудий с неприятельской позиции, а до того времени только один Шамиль возил при своих скопищах артиллерию. Но Шамиль, как нам известно, продолжал оставаться в Аварии, а то был Кибит-Магома, который, не успев прикрыть Руджу, находился теперь в полной готовности действовать против Самурского отряда, в случае какой-нибудь попытки его против этой части края.

С своей стороны, князь Аргутинский, довольный, что взятие Руджи притянуло к нему Шамиля, 8-го числа, в 11 часов утра, снялся с позиции у Гудул-Мейдана и отступил на Турчидаг, желая заманить неприятеля в долину Кара-Койсу и вместе с тем надежнее прикрыть Казикумухское ханство.

9-го сентября, со всех сторон прибыли к нему известия, что в окрестностях Руджи стоит не Шамиль, а Кибит-Магома, с войсками своего наибства при 2-х орудиях, а первый по прежнему находится в Аварии и блокирует Хунзах; последнее сведение подтверждалось еще и тем, что уже в течение нескольких дней, князь Аргутинский не получал никакого известия от генерала Клугенау.

Обстоятельства были затруднительны. Ближайшая помощь Аварии лежала на войсках Самурского отряда. Диверсия в [319] Андаляле, при всем успехе, не поколебала Шамиля, который, отделив от себя Кибит-Магому, продолжал действовать с прежнею настойчивостью. Князю Аргутинскому ничего не оставалось более, как самому спешить в Аварию и спасти что было возможно. Но движением этим он отделял себя на несколько переходов от Казикумуха и всего Южного Дагестана и подвергал тыл свой опасности, потому что население этих мест заметно колебалось. Мог ли он найти в Аварии провиант, снаряды и фураж, а двигаться туда с обозами было невозможно? Углубившись туда, не бросал ли он на произвол судьбы слабые гарнизоны в недостроенных еще укреплениях? Не могли ли они сделаться новыми жертвами неприятеля и увеличить его трофеи? Повторяем, обстоятельства были крайне затруднительны, однако князь Аргутинский решился спешить, куда его призывали долг и честь истинного воина.

Донося от 10-го сентября корпусному командиру о намерении своем двинуться в Аварию через Гергебиль, князь Аргутинский просил, вместе с тем, генерала Шварца поспешить своим выступлением в Тлессерухское общество и если можно, поближе расположиться к Дусраратскому магалу, для прикрытия Казикумухского ханства. Начальника 19-й пехотной дивизии, генерала Рененкампфа, принявшего в Темир-Хан-Шуре, за отсутствием генерала Клугенау, начальство над войсками, остававшимися на плоскости, князь Аргутинский просил направить в Гергебиль сколь возможно более войск. По этой просьбе, генерал Рененкампф тотчас же отрядил туда сводный батальон из 500 штыков.

10-го и 11-го сентября прошли в необходимых распоряжениях к движению отряда в Аварию. Князь Аргутинский предполагал двинуться туда форсированными маршами через Гергебиль и Гоцатль. Имея в виду, что в Гергебиле находятся склады провианта, он не хотел ими обременять отряд, по крайней мере на первом (самом трудном) переходе, и приказал воинскому начальнику Гергебильского укрепления выслать к переправе на Койсу у Гомли-керпи десяти-дневный провиант на весь отряд. В тоже время, он отправил в Кумухское укрепление бывшие при отряде легкие орудия, заменив их горными 3-х фунтовыми единорогами, остававшимися там без лошадей. [320]

12-го сентября, Самурский отряд, в прежнем составе выступил с Турчидага через Куппу к Гергебилю и прибыл туда поздно вечером, совершив в этот день более 50-ти верст по каменистой дороге, при беспрерывных подъемах и спусках. Во время этого движения, князь Аргутинский убедился что общее волнение уже успело проникнуть в Цудахар и Акушу, которые, хотя и не обнаруживали открытой неприязни, но тем не менее решительно отказались выставить милицию в состав Самурского отряда.

С своей стороны, Шамиль, осведомившись о прибытии отряда князя Аргутинского к Гергебилю, тотчас же направил Хаджи-Мурата, с партиею в 3,000 человек, к нему на встречу. Хаджи-Мурат, прибыв на Гоцатлинские высоты, перегородил перевал, а равно и вершину ущелья, по которому шла дорога от Чалдов, завалами в несколько ярусов и занял их самыми отборными мюридами. На высотах же, ограничивающих ущелье, было рассеяно более 1,000 человек, которые, скрываясь за каменьями и будучи сами недоступны нашим выстрелам, могли поражать отряд во все время его подъема. Таким образом, Самурскому отряду предстояло следовать от самых Чалдов, на протяжении 5-ти верст, по крутому подъему, где обороняющийся, действуя с фронта и фланга, может наносить сильный вред ружейным огнем и каменьями, и где атакующий не может с пользою употребить орудий, не может сделать никакого обходного движения, а должен тянуться по извилистой узкой дороге, постоянно работая штыками. Короче сказать: Гоцатлинские высоты со стороны Гергебиля представляют такую позицию, что 3,000 горцев в состоянии остановить неприятеля вдвое и втрое сильнейшего.

Присоединив к отряду из гарнизона Гергебильского укрепления 3-ю карабинерную роту Тифлисского полка, в числе 115 человек, князь Аргутинский, на рассвете 13-го сентября двинулся по дороге к Чалдам. В час пополудни войска стянулись к переправе на Аварской Койсу, которая прикрывалась одними наблюдательными неприятельскими пикетами, тотчас же при появлении войск отступившими.

Имея в виду, во что бы то ни стало, сбить неприятеля с высот и тем проложить себе дорогу к Хунзаху, князь Аргутинский сделал следующее распоряжение. Все вьюки отряда, [321] за исключением патронных ящиков, были оставлены в общем вагенбурге, на правом берегу Аварской Койсу, под прикрытием 1-го батальона князя Варшавского полка, при двух единорогах, и большей части конницы. Остальные затем войска, в двух колоннах, при семи горных единорогах, и имея впереди себя казикумухскую милицию, быстро перешли реку вброд и направились к подошве подъема. Отсюда уже нельзя было следовать иначе, как в одной колонне, и поэтому князь Аргутинский пустил вперед казикумухскую милицию, а за нею первую колонну под начальством майора Фабера, из 2-го батальона Тифлисского, 1-го батальона Мингрельского полков и команды сапер при 4-х горных единорогах; далее следовала вторая колонна, из 2-го и сводного батальонов князя Варшавского полка, при 3-х горных единорогах, а за нею все патронные ящики отряда.

Едва войска втянулись в узкое ущелье, как со всех сторон посыпался град пуль и каменьев. Милиционеры, исключая немногих узденей, дрогнули и попятились назад. Не желая на первых порах дать неприятелю нравственный перевес, князь Аргутинский тотчас же двинул вперед колонну майора Фабера, а милиции приказал принять вправо, где огонь неприятельский не наносил такого вреда. Вторая колонна непосредственно поддерживала первую.

Храбрые егеря, предводимые Фабером, невзирая на сильный перекрестный огонь, двинулись к завалам. Это движение вперед было так затруднительно, что горная артиллерия не могла поспевать за войсками, тем менее вредить неприятелю, и потому князь Аргутинский приказал ей отправиться к арьергарду.

Не доходя версты до завалов, утомление войск от беспрерывного подъема достигло крайних пределов, и авангард, задыхаясь от усталости, невольно остановился в самом трудном месте. Минута была критическая. Тогда князь Аргутинский вышел перед авангардом и, обнажив шашку, кинулся вперед. Закаленные в боях Тифлисцы и Мингрельцы напрягли последние усилия и с криками «ура!» устремились за любимым начальником и в миг достигли завалов. Победа была несомненна, потому что неприятель только тогда страшен, когда он занимает мало доступную местность. После краткого [322] рукопашного боя в завалах, мюриды бежали, оставя в руках наших тела своих убитых.

Утомление войск, сделавших в 30 часов 80 верст, было так велико, что преследовать разбитого неприятеля не было возможности, и князь Аргутинский расположил отряд на взятой с боя позиции. Вагенбург оставался по прежнему на правом берегу Койсу.

Потеря наша в этом славном деле заключалась: убитыми — 2 обер-офицера, 15 нижних чинов и 2 милиционера; ранеными: 1 штаб-офицер (майор Фабер), 3 обер-офицера, 112 рядовых и 6 милиционеров; контужено каменьями 11 человек. Неприятель потерял до 150 человек.

С рассветом 14-го числа, прибывшие лазутчики доставили сведения, что разбитый накануне неприятель сосредоточивался в селении Ках, и что туда имеет намерение прибыть и сам Шамиль (От них же князь Аргутинский узнал, что Гоцатлинское укрепление взято три дня тому назад; об этом даже не знали в Гергебиле. Смотри донесение князя Аргутинского корпусному командиру от 17-го сентября № 1380.). Чтоб не дать неприятелю времени утвердиться там в значительных силах, 14-го сентября на рассвете, князь Аргутинский поспешил туда с отрядом, послав приказание вагенбургу следовать за собою. При первом появлении войск, Хаджи-Мурат, еще не успевший собрать свою партию и помня вчерашнее поражение, зажег селение Ках и быстро отступил к Танусу. В полдень, Самурский отряд вышел в Аварскую долину без боя и благополучно соединился с отрядом генерала Клугенау, бывшим до этого времени у Хунзаха в блокадном положении и может быть сомневавшимся в своем спасении.

Все силы Шамиля, по достоверным сведениям, полученным от перебежчиков и пленных, простирались до 10,000, при пяти орудиях; в том числе 1,000 кавалерии. Неприятельское скопище занимало сел. Танус и позицию по подножию хребта Танус-бал, а отчасти было рассеяно по ближайшим аварским селениям, для наблюдения за оставшимися там жителями. [323]

Численность соединенных под начальством генерал-майора Клюки-фон-Клугенау Дагестанского и Самурского отрядов, включая и милицию, простиралась до 6,000, именно:


Дагестанский отряд.
Сводный батальон, сформированный в Хунзахе из остатков разных рот   936 штык.
Сводный егерский батальон (Кабардинский)   389 —
Команда сапер   141 —
Донских и Уральских казаков    42 —
Дагестанской милиции   260 —
Всего 1,768 человек, при 2-х полевых, 6 горных орудиях и 16 крепостных ружей.
Самурский отряд.
1-й и 2-й сводные батальоны Его Светлости князя Варшавского полка 1,488 штык.
1-й батальон Мингрельского полка   507 —
2-й — Тифлисского полка   568 —
Донских казаков   140 —
Милиции:
Конной 1,176 —
Пешей   475 —
Всего 4,274 человека, при 9-ти горных единорогах.

Немедленно по соединении, оба отряда двинулись к Танусу. Начинало уже смеркаться, когда они успели занять выгодную позицию против неприятеля. Фронт их расположился на легкой покатости, скрывавшей войска от взоров неприятеля; правый фланг, порученный подполковнику Пассеку, примкнул к крутому оврагу, а левый, составленный из войск Самурского отряда, под начальством князя Аргутинского, был совершенно открыт. Позади его, генерал Клугенау старался скрыть пешую и конную милицию, надеясь, что неприятель решится атаковать этот фланг, с целью поставленной на воздухе. Но вообще полагали, что неприятель, видя перед собою соединенные силы, не замедлит отступить и воспользуется предстоящею ночью для увоза своих орудий. [324]

Предположение это не оправдалось. На рассвете 15-го сентября, сильная канонада из трех батарей, устроенных в деревне, на хребте Танус-бала и между ними, в небольшом хуторе, возвестила о присутствии неприятеля. Скопище Шамиля оставалось на прежних позициях и по-видимому готовилось к упорной защите.

Генералу Клугенау предстояло или штурмовать селение, или ограничиться нанесением наибольшего вреда неприятелю. Отваживаться на первое, по его мнению, было крайне опасно, принимая во внимание огромные средства Шамиля и моральные силы, приобретенные недавними и важными успехами. Неудача, в этом случае, могла повлечь за собою тем более пагубные последствия, что сел. Гоцатль было снова занято мюридами. Поэтому, генерал Клугенау решился ограничиться артиллерийским огнем, пока обстоятельства или случай не позволят ему перейти в наступление. Утром 15 сентября, с нашей позиции был открыт огонь по Танусу из 2-х полевых и 4-х горных орудий. В полдень батареи эти были усилены подвезенными из Хунзаха: 12 фунтовою, 6 фунтовою пушками и 1/4 пудовым единорогом. На всем протяжении обеих позиций закипела неумолкаемая канонада.

Мюриды было покушались утвердиться против нашего правого фланга, но были отражены двумя ротами Апшеронского полка. В это же самое время, на левом крыле, застрельщики 2-го и сводного батальонов князя Варшавского полка, поддержанные 2-м батальоном того же полка, вместе с кюринскою, кубинскою и казикумухскою конными милициями, ворвались в передовые завалы и нанеся неприятелю довольно значительный урон, быстро отступили на свои места.

С наступлением ночи, канонада прекратилась. Потеря наша в течение 14-го и 15-го чисел состояла из убитых: 1 обер-офицера, 24 нижних чинов и 3 милиционеров; ранен был генерал-майор князь Аргутинский-Долгоруков пулею в левое плечо.

16 сентября поутру, возвратился из с. Ахальчи лазутчик, с известием, что мюриды, понеся огромный урон, мало по малу оставляют Танус по недостатку в продовольствии и снарядах. Сведение это подтверждалось и редкою пальбою с неприятельских батарей. Тогда генерал Клугенау отправил [325], под начальством генерального штаба капитана Вранкена, всю милицию на сообщения неприятеля, а с фронта была усилена канонада. Но в полдень мюриды получили подкрепление хлебом и снарядами из Цатаниха и жаркая канонада снова закипела. В этот день у нас было убито 11 человек нижних чинов.

С рассветом 17-го сентября, часть шамилевского скопища поднялась на хребет Танус-бал, а другая оставалась по прежнему в завалах и полуразрушенном селении. Хотя теперь генерал Клугенау и мог атаковать неприятеля уже с большею надеждою на успех, но все еще не решался, опасаясь встретить отчаянное сопротивление. Эта нерешительность была естественным последствием всех предшествовавших неудач; она деморализовала и войска Дагестанского отряда и всех частных начальников.

Между тем, наши войска тоже терпели недостаток в провианте и снарядах. Надо было восстановить сообщение с Гергебилем и тем более, что там уже находился следовавший из Темир-Хан-Шуры в Аварию транспорт. С этой целью, генерал Клугенау, ограничиваясь наказанием Тануса, решился перенести отряд к Геничутлю, где он был вне выстрелов неприятеля и лучше прикрывал сообщение Хунзаха с Гоцатлем. 18-го числа на рассвете, войска выступили туда в совершенном порядке. Правый фланг снялся первым с позиции, за ним последовал отряд князя Аргутинского; милиция прикрывала общее движение. Заняв новую позицию у Геничутля и усилив ее завалами, редутами и батареями, генерал Клугенау 18-го же числа вечером отправил в селения Гоцатль и Чалды 2-й батальон князя Варшавского полка и сводный Апшеронский, при 5-ти горных единорогах, под начальством майора Познанского, приказав ему принять из Гергебиля транспорт с провиантом. Что же касается решительных действий, то предполагалось к ним приступить только тогда, когда из Темир-Хан-Шуры прибудет другой транспорт с провиантом и артиллерийскими запасами. Этим промедлением генерал Клугенау дал время неприятелю исполнить, в виду больших сил, свой отважный проект.

По отступлении отряда к Геничутлю, Шамиль решился прибегнуть к своей системе переселения, которую он в [326] первый раз употребил в большом объеме в марте 1840 года в Чечне и потом в конце 1841 года в Салатавии, где сжег шесть деревень, а жителей перевел в другие аулы, лежавшие в более неприступных местах. Имея в своих руках аманатов из лучших фамилий Аварии и Койсубу, а также их стада, которые приказал перегнать далее в горы, в покорные ему общества, он предложил Аварцам и Койсубулинцам переселиться на время в давно отложившиеся их деревни и даже в Гумбет. Переселение это, как он объяснял, без кровопролития принесет важные выгоды. Русские в безлюдной стране не будут иметь возможности держаться, потому что им не откуда будет добывать фураж, съестные припасы и дрова, а потому сами обстоятельства заставят их очистить Хунзах; таким образом, Авария и Койсубу совершенно освободятся от владычества христиан. Аварцы и Койсубулинцы, опасаясь отказом раздражить Шамиля и тем погубить аманатов и лишиться своих стад, волею и неволею вверились своему новому покровителю; в этом случае им оставалась одна надежда, что их жилища, по крайней мере, останутся в целости, куда они в непродолжительном времени получат позволение возвратиться.

19-го сентября началось переселение, а 20-го Шамиль приказал зажечь аварские аулы, лежащие к северу от Хунзаха, и Койсубулинские по левому берегу Аварской Койсу, дабы лишить переселенцев возможности возвратиться в свои дома. Мера эта болезненно откликнулась в сердцах Аварцев; поздно они убедились в жестоком обмане и тщетно раскаивались в своей измене Русским. Действительно, впоследствии, доведенные до нищеты, они должны были искать убежища и хлеба, как милостыни, и делать угодное давшим им приют. Этот гордый и некогда славный народ, которого трепетали не только в горах, но даже грузинские цари, кубинский, ширванский, бакинский, мекинский ханы и ахалцихский паша (В преданиях аварского народа сохранилось, что Омар-хан получал от грузинского царя 12,000; от ханов: карабахского 15,000, гянжинского 7,000, нухинского 9 000, дербентского, кубинского, бакинского и ширванского 20,000; от ахалцихского паши 10,000 руб. сер. Конечно, это преувеличено по-восточному, но тем не менее заставляет догадываться, что означенные правители платили некоторую дань Аварии, чтобы спасти свои земли от набегов Лезгин), [327] теперь вынужден был расставаться с любимою им родиною и ползать перед Шамилем. Но сколько сожжение аварских деревень навело уныние на переселенцев, столько же оно подействовало благоприятным для нас образом на Хунзахцев, которые, видя разорение своих единоземцев, еще более решились держаться стороны Русских.

К 21-му сентября Шамиль успел выселить все аварские селения, за исключением Сиуха, где еще оставалось до половины жителей; в Ахальчах остались одни женщины. Толпы жителей тянулись по двум направлениям: из Койсубу на Игали, из Аварии на Тлох. Многие из них были казнены Шамилем за преданность к Русским; оставшиеся в живых с затаенною скорбью покидали родину, повинуясь воле Шамиля, переселявшего их с целью сгруппировать в ближайших к своей резиденции местах, дабы всегда иметь их под рукою. Проклятиям не было конца.

21-го сентября скопища Шамиля, зажегши Танус, снялись с позиции и, перейдя Арактау, остановились у Моксоха; артиллерия была еще накануне отправлена через Чиркат в Дарго. Хаджи-Мурат с своею партиею расположился в Сиухе для наблюдения за поведением оставшихся там жителей, которые под разными предлогами отказывались переселяться. Скопище Кибит-Магомы двинулось в сторону Гоцатля и по дороге атаковало 2-й батальон князя Варшавского полка, расположенный на Гоцатлинских высотах.

По известии об этом, майор Познанский поспешил с сводным Апшеронским батальоном от Чалдов на соединение со 2-м батальоном князя Варшавского полка и, прибыв вовремя на Гоцатлинские высоты, занял крепкую позицию, усилив ее завалами. Неприятель пытался несколько раз атаковать его во время ночи, но был отражен с весьма незначительною для нас потерею. У нас был убит один рядовой и ранено: один обер-офицер и семь рядовых.

Генерал Клугенау, узнав вечером 21-го сентября от пикетов о нападении на отряд майора Познанского, немедленно выступил со всем отрядом к Гоцатлю. Тогда Кибит-Магома, опасаясь быть охваченным с двух сторон, поспешно отступил к Карадахскому мосту.

Оставив под начальством генерал-майора князя Аргутинского, на Гоцатлинских высотах, три с половиной [328] батальона, при восьми горных единорогах и большей части милиции, генерал Клугенау возвратился с двумя с половиной батальонами, при четырех горных единорогах и остальною милициею, на прежнюю позицию у Геничутля. Князю Аргутинскому дано было приказание войти в связь с Гергебилем и приняв оттуда транспорты с провиантом и артиллерийскими припасами, следовать обратно в Аварскую долину. Для связи между обоими отрядами, в Кахе было расположено две роты, при двух горных единорогах и 50-ти милиционерах.

По удалении скопищ Шамиля из Аварской долины, соединенные отряды, в ожидании подвозов продовольственных и военных запасов, оставались в бездействии, а хунзахский гарнизон ежедневно выходил на фуражировку и за дровами, которые в избытке добывались из разоренных аулов.

Общая потеря с нашей стороны, с 27-го августа по 21-е сентября, следующая: убито 32 штаб и обер-офицера и 776 нижних чинов; ранено: 1 генерал, 16 штаб и обер-офицеров и 458 нижних чинов; взято в плен: 6 обер-офицеров и 238 нижних чинов, преимущественно тоже раненых. Орудий взято неприятелем: медных разного калибра 12, в том числе 2 горных и 2 мортирки. В Цатанихском укреплении, где находился самый значительный наш запас, захвачено неприятелем 4,035 зарядов, с пропорциею палительного фитиля и других принадлежностей; 250,000 ружейных патронов и более 2,000 четвертей муки.

Прекращение военных действий в Аварии позволяет сказать несколько слов об остальных частях Северного Дагестана, поверженных отсутствием войск в томительную агонию. Действительно, падение Унцукуля и последовавшие затем быстрые успехи Шамиля обнаружили весьма неблагоприятное впечатление на оставшихся нам покорных жителей, преимущественно же в прилегающих к Аварской Койсу селениях и на Шамхальцев.

30-го августа прибыл в Темир-Хан-Шуру начальник 19-й пехотной дивизии, генерал-лейтенант Рененкампф, который принял за отсутствием генерала Клугенау начальство над войсками, расположенными вне круга военных действий, и озаботился прикрытием плоскости от вторжений неприятеля. Таким образом, согласно распоряжениям генерала Клугенау, [329] собранную в шамхальстве и Мехтуле милицию, генерал Рененкампф распределил следующим образом:

Для прикрытия Гергебиля были высланы в селение Кикуны 200 человек мехтулинской милиции; для усиления гарнизона Зырянинского укрепления и прикрытия Ирганая — 900 человек Шамхальцев и Мехтулинцев. Хотя неприятель не предпринимал ничего против этих пунктов, однако, самая важность их заставила усилить милициею находившиеся там войска. Против Гимр неприятель имел только наблюдательные пикеты по левому берегу Аварской Койсу, тем не менее волнение Гимринцев принудило усилить находившийся там гарнизон до 230 человек; сверх того, туда было отправлено четыре сотни шамхальской милиции.

С Нижне-Сулакской линии получались первоначально неблагоприятные сведения о сборах неприятеля в Дылыме и в Ауховском обществе и о намерении его вторгнуться на правый берег Сулака. Но сведения эти не оправдались и только небольшие партии хищников рыскали по левому берегу реки и тревожили пикеты уральских казаков, охранявшие броды. Для подкрепления их и в то же время для обеспечения плоскости с севера, была направлена, в первых числах сентября, в Султан-Янгиюрт, рота Апшеронского полка.

Командующий войсками на левом крыле Кавказской линии, генерал-майор Фрейтаг, не могший, из опасения открыть Кумыкскую плоскость, содействовать всеми силами генералу Клугенау, немедленно по получении от него сведений об успехах Шамиля отправил в Дагестан сводный батальон из рот Кабардинского полка, который прибыл в Темир-Хан-Шуру 6-го сентября. Из этого батальона на другой же день была направлена рота в Зырянское укрепление, потому что неприятель начал уже делать попытки к переправе на правый берег Аварской Койсу.

Вскоре все сношения с аварским отрядом были прерваны. Сведения отовсюду получались самые возмутительные, а народ волновался. Шамхальские милиционеры решительно уклонялись от исполнения своих обязанностей, самовольно покидали вверенные им посты и расходились по деревням. Мехтулинцы, расположенные в Кикунах, вели себя добросовестно, но бывшие в Ирганае и Зырянах следовали дурному примеру [330] Шамхальцев. Из всех оставшихся нам верными койсубулинских деревень, были надежны одни только Араканы, управляемые своим умным кадием Гассан-Ходжио. Акуша и Цудахар оставались равнодушными зрителями совершавшихся событий, а между Шамхальцами ходили слухи, будто бы акушинский кадий писал к Шамилю, что если он в силах овладеть русскими укреплениями, то Акушинцы и Цудахарцы готовы признать его власть. Чиркеевцы, руководимые Джамилом, были в беспрерывных сношениях с Шамилем; прочие аулы по Сулаку, беззащитные по своему положению и угрожаемые нашими войсками и неприятелем, трепетали за свои имущества.

При всех усилиях, генерал Рененкампф едва мог собрать при Темир-Хан-Шуре резерв в 1,500 человек, считая в том числе три роты сводного Кабардинского батальона, нестроевую и фурштатскую роты Апшеронского полка, слабых и прикомандированных от других частей войск. С этими силами невозможно было прикрыть плоскость, на которой паслось больше 100,000 баранов, а не только подавать помощь укрепленным пунктам по правому берегу Аварской Койсу. Не имея возможности содействовать генералу Клугенау в Аварии, генерал Рененкампф обратил всю свою заботливость на транспортировку провианта в Зыряны и Гергебиль, откуда он мог быть доставлен в Аварию тотчас по восстановлении сообщения.

Движение Самурского отряда к Гергебилю еще более ослабило резерв плоскости, так как генерал Рененкампф, по просьбе князя Аргутинского, отправил в Гергебиль сводный батальон из 500 штыков.

В таком положении находились средства наши на плоскости, когда по распоряжению корпусного командира, генерал-адъютанта Нейдгарда, с разных сторон Кавказа были направлены в Дагестан подкрепления.

Предписав начальнику Самурского отряда содействовать войскам в Аварии, генерал-адъютант Нейдгард, вместе с тем, двинул генерал-майора Шварца с Лезгинской линии в горы, для прикрытия обнаженного Казикумухского ханства.

Генерал Шварц, успев собрать семь некомплектных рот, 5-го сентября поднялся на Акимал, с тем, чтобы дождавшись там прибытия остальных частей, наскоро им [331] двинутых с обоих концов Лезгинской линии, следовать через перевал Маал-Рас и урочище Тамалду в Тлессерух. Дорога эта была избрана с намерением удержать в повиновении общества Анкратльского союза, из коего Бугнодальцы, поджигаемые эммисарами Шамиля, уже отложились.

7-го числа генерал Шварц достигнул границ Тлессеруха, но далее следовать не мог, потому что дожди испортили в горах дороги, возмутившиеся жители легко могли его не пропустить, а с 1300 штыков, составлявших его отряд, опасно было форсировать Тлессерухские теснины. Обстоятельства эти принудили генерала Шварца отступить на урочище Тамалду, где он решился выждать более благоприятного случая; отряд его был обеспечен по 16-е сентября продовольствием, а между тем приступили к сбору элисуйской милиции.

Наконец, 17-го сентября, генерал Шварц, с отрядом из восьми рот, при двух горных единорогах, сотни казаков и 500 элисуйской милиции, собранной Даниэль-султаном, выступил вторично в горы, благополучно миновал Тлессерухское общество и узнав об удалении отряда князя Аргутинского в Аварию, двинулся в Казикумух, куда и прибыл 24-го сентября.

Обеспечив таким образом Южный Дагестан, корпусный командир сделал распоряжение о направлении всех свободных войск с Кавказской линии в Северный Дагестан; для этого им было предписано от 4-го сентября:

1) Генерал майору Фрейтагу — прекратить все работы по укреплениям левого фланга Кавказской линии и двинуть в Темир-Хан-Шуру два батальона, с соразмерным количеством артиллерии.

2) 3-й батальон Навагинского полка спустить с работ по военно-грузинской дороге и тоже направить в Дагестан.

3) 1-й батальон Тифлисского и 5-й Мингрельского полков командировать в распоряжение Владикавказского коменданта, с тем, чтоб вместо их были двинуты оттуда на левый фланг два батальона Навагинского полка.

Вместе с тем, командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории, генерал-лейтенанту Гурко было предложено отправиться на левый фланг, потому что обстоятельства могли его заставить лично принять начальство над всеми [332] действующими в том крае войсками. Но по получении сведений о новых успехах Шамиля в Аварии, генерал-адъютант Нейдгард предписал генералу Гурко немедленно выехать в Темир-Хан-Шару, двинуть туда сколь можно больше войск с левого фланга, подкрепив последний войсками из центра Кавказской линии, и затем, вступив в командование всеми собранными в Дагестане войсками, принять нужные по усмотрению его меры по восстановлению сообщений с Авариею и поданию помощи генералу Клугенау.

В свою очередь, командующий войсками на Кавказской линии и в Черномории, перед отправлением в Темир-Хан-Шуру, сделал следующие распоряжения:

1) Генерал-майору Фрейтагу предписал немедленно отправить в Темир-Хан-Шуру, кроме сводного Кабардинского, еще два батальона, с четырьмя полевыми орудиями; на него уже было возложено ускорить следование в Дагестан двух батальонов Навагинского полка, направленных из центра, шести горных орудий, подвижного запасного парка и конно-подвижного транспорта.

2) Начальнику штаба войск Кавказской линии и Черномории приказал сформировать, как можно поспешнее, шесть сотен линейных казаков, из полков правого фланга Кавказской линии; из них три сотни должны были остаться в распоряжении генерал-майора Фрейтага, а три отправиться на Нижне-Сулакскую линию.

Более усилить войска Дагестана генерал Гурко не находил никакой возможности. Правый фланг, где только что водворилось спокойствие, нельзя было ослабить, в центре так же опасно было уменьшить отряд, потому что Чеченцы могли этим обстоятельством воспользоваться; с левого фланга и так было взято три батальона, а если его ослабить еще одним батальоном, то генерал Фрейтаг не был бы в состояния ни защитить линии, ни прикрыть Кумыкских владений.

Прибыв 18-го сентября в Темир-Хан-Шуру, генерал Гурко нашел Северный Дагестан в следующем положении:

Все укрепления, находившиеся по левую сторону Аварской Койсу, исключая Хунзаха, были взяты неприятелем и срыты до [333] основания. Соединенные отряды отступили к Геничутлю, не достигнув решительных результатов. Шамиль по прежнему находился в Танусе, и приступил к переселению Аварцев и Койсубулинцев. Укрепленные пункты по правому берегу Аварской Койсу имели против себя наблюдательные пикеты. Шамхальцы, Мехтулинцы и прочие, оставшиеся нам покорными, не дозволяли полагаться на их верность. Акушинцы и Цудахарцы по-прежнему оставались равнодушными зрителями.

Такое критическое положение края требовало немедленных, и решительных действий; но генерал Гурко имел под рукою только 3-й батальон Кабардинского и 2-й Куринского полков, прибывших в Темир-Хан-Шуру 19-го сентября с 4-мя полевыми орудиями. Из Навагинских же батальонов один мог прибыть с конно-подвижным транспортом не ранее 1-го октября, а другой, с 6-ю горными орудиями и подвижным парком, не ранее 15-го октября. Несмотря на это, командующий войсками на Кавказской линии имел намерение 20-го сентября двинуться на соединение с генералом Клугенау через Гергебиль и Гоцатль, потому что ближайшая дорога через Балаканское ущелье была занята неприятелем, и до того испорчена завалами, что не было никакой возможности пройти там с двумя батальонами.

Уже все приготовления к этому движению были сделаны, как в ночь на 20-е сентября получены следующие известия:

Сборы в Чечне сильно действовали на Кумыков, так что при появлении неприятеля на Кумыкской плоскости, можно было ожидать перехода их на его сторону. От этих сборов подвергалась также опасности и Сулакская линия.

Партия в 1,500 человек, отделенная Шамилем по прибытии его из под Тануса в Моксох, имела намерение напасть на селение Кодух и проникнуть оттуда на сообщение Гергебиля с Авариею.

Волнение Шамхальцев и Мехтулинцев более и более начало обнаруживаться.

Полученные сведения были причиною, что генерал Гурко изменил прежнее свое намерение и, решившись остаться в шамхальстве с одним из прибывших батальонов, направил другой при легком орудии в селение Аймаки, для [334] охранения сообщения с Гергебилем. Этому батальону вменялось в обязанность, кроме защиты селения, постоянно наблюдать за дорогою, пролегающею к Гергебилю Аймакинским ущельем. В течение этого времени, соединенные отряды продолжали оставаться в Аварской долине, а скопище Шамиля — у Моксоха. В Темир-Хан-Шуре беспрерывно получались сведения о намерениях Шамиля атаковать Зыряны.

На основании этих слухов, генерал Гурко послал на усиление гарнизона этого пункта две роты 2-го Куринского батальона и просил начальника 19-й пехотной дивизии отправиться в Зыряны, чтобы принять все меры к обороне укрепления и воспрепятствовать неприятелю совершить здесь переправу на правый берег Аварской Койсу.

За отправлением двух рот в Зыряны, в резерве у Темир-Хан-Шуры оставалось только две роты. Тогда генерал Гурко предписал отправленному недавно батальону в Аймаки снова вернуться к Темир-Хан-Шуре, на том основании, что предполагалось вскорости открыть сообщение с Авариею более ближайшим путем через Балаканское ущелье. Но ожидаемый батальон из Аймаков еще не успел прибыть, как 25-го сентября пришло известие о переходе трех-тысячного скопища на правый берег Сулака, и о намерении его двинуться на Темир-Хан-Шуру.

В этих обстоятельствах, командующий войсками на Кавказской линии и Черномории предписал генералу Клугенау, тотчас же по прибытии транспортов, выступить из Аварии в Темир-Хан-Шуру, оставив для защиты Хунзаха и Балаканского ущелья самое необходимое число войск.

Между тем, транспорты с провиантом и снарядами прибыли от Гергебиля в аварскую долину только 25-го сентября. 26-го сентября, Шамиль, опасаясь вероятно атаковать Зыряны, имея в тылу аварский отряд и зная о сборе войск к Темир-Хан-Шуре, двинулся из Моксоха по направлению к Чиркату.

Пользуясь этим, генерал Клугенау поспешил восстановить сообщение с Зырянами, и 26-го сентября, вслед за уходом неприятеля, двинулся в Балаканское ущелье; в Хунзахе, кроме постоянного гарнизона из двух линейных рот, были им оставлены два батальона при трех горных единорогах. Но [335] значительное число раненых, следовавших при отряде, замедляло движение, и поэтому генерал Клугенау остановился на ночлег возле развалин Моксоха. На рассвете 27-го сентября, отряд его благополучно миновал Балаканское ущелье, где соединился с генерал-лейтенантом Рененкампфом, вышедшим из Зырянского укрепления ему навстречу с 4-мя ротами.

Только в полдень 27 числа генерал Клугенау получил предписание генерала Гурко поспешить с возвращением в Темир-Хан-Шуру. Тогда он приказал семи ротам Апшеронского полка, 1-му батальону Кабардинского полка, четырем ротам, вышедшим к нему навстречу из Зырянов, двум полевым, двум горным орудиям и большей части милиции Самурского отряда следовать немедленно форсированным маршем к Темир-Хан-Шуре. Для обеспечения же Балаканского ущелья, оставил там князя Аргутинского, с 1-м и 2-м батальонами Его Светлости, и 2-м Тифлисского полков, при 2-х полевых и 9-ти горных единорогах.

28-го сентября прибыли в Темир-Хан-Шуру следовавшие с генералом Клугенау части войск.

Между тем, сведение о намерении неприятеля напасть на Темир-Хан-Шуру не оправдалось. Мюриды, в числе 3,000 человек, перейдя Сулак, успели захватить часть стад, принадлежавших Чирюртовцам, и опасаясь направленных из Темир-Хан-Шуры двух батальонов Куринского полка, быстро отступили в горы. Удаление их немного успокоило насчет плоскости, но вслед затем получились отовсюду одинаковые сведения о сборе огромного скопища в Дылыме.

Шамиль, изменив свои намерения атаковать Зыряны, направился из Моксоха к Чиркату; отсюда он 27 сентября двинулся в Дылым, притянув к себе Шуаиб-муллу и Уллу-бея с Чеченцами и Ауховцами. Занимая позицию при Дылыме, он угрожал и Кумыкской плоскости и шамхальству.

Отправив для усиления гарнизона Евгеньевского укрепления одну роту (на случай направления неприятеля к Чиркею), а для прикрытия Сулакской линии 2-й батальон Куринского полка, с остальными войсками, генерал Гурко решился выжидать у Темир-Хан-Шуры разъяснения обстоятельств. Подвижный резерв его, с которым мог он поспешить на помощь к [336] угрожаемым неприятелем пунктам, состоял всего из семи кабардинских рот, потому что Апшеронскому полку следовало дать отдых на несколько дней, по случаю совершенного расстройства и понесенных потерь; в нем не было ни одной части, которая не пострадала бы и которая не требовала бы переформирования и пополнения.

На случай вторжения неприятеля в кумыкские владения, генерал-майору Фрейтагу разрешалось задержать один из следующих в Дагестан батальонов Навагинского полка.

Только 30-го сентября, вечером, получено верное известие о намерениях неприятеля: Шамиль напал на Андрееву деревню. Вследствие этого, генерал Гурко, 31 сентября, двинул в Кумыкские владения семь рот Кабардинского полка, при 4-х легких орудиях, под начальством полковника Ковалевского. Но к счастью, неприятель был отражен, а самое дело происходило следующим образом.

Защита крепости Внезапной и Андреевой (Андреева лежит возле крепости Внезапной и населена Кумыками. Это одна из многолюднейших деревень Кумыкской плоскости, пользовавшаяся в прежнее время большим влиянием на дела этой части края. Ныне она почти опустела и жители ее, покинув свои богатые земли, большею частью переселились в при-сулакские селения, где гораздо безопаснее.) деревни была вверена полковнику Козловскому, имевшему в своем распоряжении один Кабардинский батальон и учебную команду от этого полка. При первом известии о приближении неприятеля от Дылыма, полковник Козловский расположил войска следующим образом: учебную команду при одном орудии он поместил в самой слабой части деревни, где был устроен небольшой редут; две роты с одним орудием поставил на крепостном форштате, а на остальные две роты возложил собственно оборону Внезапной. Приняв таким образом меры к отражению неприятеля, полковник Козловский ободрял Андреевцев и убеждал их смело полагаться на защиту Русских. Андреевцы единодушно отозвались, что готовы на бой.

В три часа пополудни 30-го сентября, неприятель стал спускаться в огромных массах от старой крепости (Та самая крепость, которую осаждал Кази-мулла; ее срыли и возвели новую вблизи прежнего места, но только несколько ниже.) к реке и переправясь через нее, двинулся на северный конец деревни; [337] в то же время он открыл огонь из 4-х орудий. Как только раздались первые выстрелы, неприятель с неимоверною быстротою бросился на приступ, но был отбит; повторил его еще два раза, и снова неудачно. Тогда полковник Козловский, видя столь решительные действия неприятеля, оставил одну роту на форштате, а с другою поспешил в деревню.

Между тем блистательное мужество Андреевцев, три раза отбросивших мюридов, не остановило Шамиля. Он решился сделать еще последнее усилие и вновь приказал атаковать аул. На этот раз, отчаяние мюридов превозмогло мужество жителей; они ворвались в деревню, проникли к мечети и водрузили на ней значок. Увидя среди деревни свой значок, Шамиль поспешно спустился от старой крепости (откуда он наблюдал за ходом дела) с остальными резервами и закричал: «Андреева моя»! Но в эту минуту на площади показался полковник Козловский с ротой и одним орудием. Появление солдат ободрило Андреевцев; они с новою яростью бросились на мюридов и выгнали их из селения.

После этого, неприятель уже не возобновлял нападений, а ограничился действием из орудий до сумерек. В ночь на 31-е Шамиль отступил к Акташ-Ауху.

В этом деле неприятель потерял до 300 человек убитыми и ранеными; сверх того, у него было отбито в селении два значка и около тридцати лошадей. Потеря наша в сравнении с неприятельской ничтожна и заключается в четырех убитых и двадцати раненых.

По отступлении в горы, Шамиль, желая доставить своим скопищам необходимый отдых, распустил их по домам, довольный их усилиями и мужеством в течение месяца, при беспрерывных движениях и действиях. Но распуская их, он объявил, что может быть обстоятельства вторично призовут их к действию в нынешнем году и поэтому приказал им быть в совершенной готовности к 20-му октября.

Семь Кабардинских рот, направленных из Темир-Хан-Шуры на помощь Внезапной, прибыли туда 1-го октября, когда уже неприятель совершенно скрылся в горы. В таких обстоятельствах пребывание их на Кумыкской плоскости оказывалось лишним, и роты эти получили приказание возвратиться в Темир-Хан-Шуру. [338]

Военные действия окончились. Войска наши были утомлены, но на смену их спешили новые. Неприятель овладел нашими кутанами, которые мы считали за укрепления, но мы удержались в Хунзахе и тем сохранили идею господства над горами. Нравственное влияние наше сильно поколебалось, но народ, видя повсюду штыки, продолжал верить в могущество России и в молчании ожидал развязки этой странной и неожиданной борьбы. Один толчок все мог поправить… но увы! дело это попалось в плохие руки.

Теперь первою заботою было тщательно обсудить все средства, могущие поддержать наше колеблющееся владычество в Дагестане. Здесь естественным образом является Авария на первом плане. Прежде всего надо было решить: нужно ли было отказаться от нее совершенно, или держаться там до последней крайности?

Мысль о первом явилась у генерала Гурко тотчас же по прибытии его в Темир-Хан-Шуру. Основываясь на тогдашнем положении дел в Дагестане, он находил более выгодным и даже неизбежным вывести из Аварии отряд и обратить его на удержании и повиновении другие колеблющиеся общества. Вместе с тем, он признавал необходимым уничтожить Хунзаксхое укрепление, потому что гарнизон его не мог оставаться там на зиму, будучи отрезан от главных сил и окружен со всех сторон неприятелем. Очищение Аварии сохранило бы войска, которые с наступлением холодной и ненастной погоды изнурились бы без пользы и значительно уменьшились в своем составе. Сосредоточение большей части Дагестанского отряда в Шамхальстве дало бы возможность подать верную помощь укрепленным пунктам, лежавшим на правом берегу Аварской Койсу и совершенно прикрыть плоскость от покушений неприятеля, между тем как раздробление повлекло бы за собою гибельные последствия. Эти соображения генерал Гурко представил корпусному командиру, испрашивая разрешения его очистить Аварию. Вместе с тем, он предписал генералу Клугенау изложить и свои заключения по этому предмету.

Но генерал Клугенау, еще до получения предписания командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории, напротив, ходатайствовал о необходимости занятия Хунзаха. Приведем целиком донесение его от 20-го сентября № 114. [339]

Он писал:

«Страна по левому берегу Аварской Койсу, бывшая в нашей власти, совершенно опустела. Шамиль переселяет аулы в покорные ему горы; жители покинули дома, могилы отцов, весь запас хлеба, часть имущества, даже больных и калек. Зарево пожара в ближайших селениях к неприятелю озаряет пустынную сторону.

«Шамиль, зная, что не может удержаться в захваченном им крае, прибегнул к общему опустошению и истреблению аулов, чтоб затруднить и нам удержание за собой центра гор.

«Действительно, войска, не имея впереди себя мирных селений, не будут иметь, так сказать, аванпостов и даже будут затрудняться в лазутчиках; но зато избавятся от труда и усилий оборонять каждое полупреданное нам селение и обеспечатся безденежно не только фуражем, но и огромным запасом пшеницы, ячменя, дровами и строевым лесом. Когда же мы прочнее утвердимся в горах, то богатая земля Аварской долины, совершенно предоставленная во власть нашу, даст возможность устроить значительное военное поселение.

«Таковы настояния обстоятельства края, важного по своему положению в центра горного треугольника всей страны (Дагестана). От Хунзаха 85 верст до Темир-Хан-Шуры, 75 верст до Казикумуха, 80 через Андию до Ичкирей, 80 через снеговые ворота Аварской Койсу до мирного Анкратля и 140 до Кахетии. Авария, выдавшись мысом в непокорные нам общества, разделяет их между собою и дает возможность обращаться против каждого из них, что и заставляет неприятеля смотреть с опасением на наше обладание центром гор. Наконец, историческое имя Аварии, освященное в памяти народа преданиями тысячелетия, придает еще более важности этому пункту. И вот причины всех усилий горских предводителей для овладения Хунзахом, а с ним Авариею, и Кази-муллы и Гамзат-бека и самого Шамиля.

«Усилия врагов должны заставить нас еще более дорожить нашим завоеванием и противоположить все меры к удержанию его, не по одной только важности пункта. Нет, честь и слава русского оружия требуют не дать восторжествовать над нами предводителю слабых племен Дагестана в сравнении с [340] могуществом России и уступить страну, однажды искупленную кровью наших храбрых в продолжении семилетней борьбы.

«Если же угодно будет Государю Императору, по окончании военных действий нынешнею осенью в Дагестане, удерживать нашими войсками Хунзах до весны 1844 года, когда необходимо должны начаться наступательные действия для наказания возмутителей и прочного нашего утверждения в горах, то должно принять следующие меры, которые потребуют значительных пожертвований:

«1) Расположить на зиму в Хунзахе три комплектных батальона.

«2) Устроить на зиму сообщение Хунзаха с Темир-Хан-Шурою через Ках, Гоцатль, Чалду и Гергебиль, оставив на время сообщение через Балаканское ущелье, потому что транспортировка через Балаканы и Арактау, по обнажении края, а главное по дерзости, приобретенной теперь неприятелем, будет сопряжена с большею опасностью и сверх того метели на Арактау будут затруднять передвижение оказий и войск; разработка же дорог, лежащая на жителях, будет еще опаснее самых передвижений.

«3) Расположить в Гоцатле и Гергебиле по батальону, в Кахе, Чалдах по две роты, а в Кикунах одну.

«4) Усилить оборону Хунзаха, укрепить Ках, Гоцатль, Чалду и Кикуны.

«5) Для успешного хода работ, должно прислать военно-рабочую команду и усилить команду сапер, а искусственную часть поручить особому опытному инженерному офицеру.

«6) Все пункты, как Хунзах, так и лежащие для сообщения, снабдить сильною артиллериею, снарядами, зарядами, провиантом и дровами из оставленных аулов.

«7) Снабдить все войска в Хунзахе и на сообщении полушубками в натуре.

«8) Иметь конных и пеших нарочных для пересылки конвертов, наконец

«9) Поручить все войска в Хунзахе и на сообщениях одному опытному и распорядительному штаб-офицеру и снабдить его суммою на военные и экстра-ординарные расходы.»

Прибыв в Темир-Хан-Шуру, генерал-майор Клюки-фон-Клугенау вновь подтвердил причины необходимости удержания за нами Аварии, представляя, что с обладанием ею [341] связана защита всего Северного и Нагорного и спокойствие Среднего Дагестана.

Корпусной командир, на основании соображений генералов Гурко и Клугенау, предоставил им, по взаимному соглашению, решить вопрос касательно Аварии, имея в виду следующие данные:

1) На укомплектование войск, в Дагестане расположенных, направлены из резервной дивизии Кавказского корпуса 3600 человек.

2) Князь Аргутинский-Долгоруков возвратится в Казикумух только с 1-м и 3-м батальонами Мингрельского полка (последний был в составе войск Северного Дагестана), при 3-х горных орудиях и всею милициею Самурского отряда. Следовательно, остальные четыре батальона его отряда, 1-й, 2-й и сводный Его Светлости и 2-й Тифлисского полков, при 6-ти горных орудиях и двух сотнях донских казаков, поступят на усиление войск Северного Дагестана.

3) Из войск, направленных с Кавказской линии, в Северном Дагестане будут оставлены никак не менее трех батальонов, а если обстоятельства позволят, то и более.

4) За тем необходимо иметь в виду, что ни на Кавказской линии, ни в Закавказье уже не остается никакого резерва, из которого можно было бы удалить что-нибудь в помощь Северному Дагестану, в случае, если бы обстоятельства поставили бы его опять в затруднительное положение.

Средств, определенных корпусным командиром, было достаточно, и хотя генерал Гурко, произведя в первых числах октября осмотр Нагорного Дагестана, остался при первом своем мнении о необходимости очищения Аварии, однако мнение генерала Клугенау, уже десять лет управлявшего краем, восторжествовало, и Аварию было решено удерживать до весны 1844 года, когда прибытие войск из России позволяло перейти в Дагестане к решительным действиям.

Из двух сообщений, связывавших Аварию с плоскостью, предполагалось избрать одно, казавшееся более безопасным, через Балаканское ущелье.

Сообщение через Гергебиль и Гоцатль бросалось пока на следующем основании: [342]

Дорога между Аймаками и Гергебилем, пролегающая по Аймакинскому ущелью, весьма неудобна (Весьма удобное сообщение Темир-Хан-Шуры с Гергебилем проходит в обход Аймаков и Кутишинского хребта через селения Кутиши и Ходжал-махи; но по тревожному состоянию Акуши и Цудахара оно не могло быть тогда принято.). Аймакинское ущелье есть не более как расселина в хребте, отделяющем Гергебиль от Аймаков. Стороны его отвесно возвышаются на 400-600 фут, а по дну вьется каменистая тропинка, беспрестанно перерезываемая горным потоком. Ширина ущелья, у выхода к стороне Гергебиля, 1 сажень, у входа со стороны Аймаков менее сажени, а в середине есть места, где оно расширяется на 10 сажень. Далее переправа через Койсу, против селения Чалды, возможна только в мелководье, следовательно почти шесть месяцев не существует. Гоцатлинские высоты круты и подъем продолжителен. В Кахское ущелье неприятель легко может проникнуть от Буцры, Могоха и Карадагского моста по крайней мере десятью тропинками, следовательно движение команд и транспортов было бы не совсем безопасно, тем более, что характер ущелья позволял неприятелю во многих местах упорно держаться и уходить безнаказанно. При том же, путь этот требовал неминуемого раздробления войск: надо было занимать Ках, Гоцатль, Чалды и Кикуны.

Взамен того, сообщение Балаканским ущельем представляло следующие выгоды: сообщение это короче Гергебильского на 20 верст. Дорога от Зырян и через Ирганаевское ущелье и Койсубулинский хребет разработана даже для повозок. На Койсу существовала укрепленная переправа при Зырянах и летучий паром, дававший возможность переправляться через реку во всякое время года. Вход в Балаканское ущелье был уже, нежели в Кахское, но зато первое было легче оборонять. В Балаканское ущелье можно было проникнуть только от Арактау, именно ущельем, которое идет от Мокрой балки к Зырянам в обход селения Балаканы и от Харачей, но если подорвать Харачинскую лестницу, то последний доступ не будет существовать. Для обеспечения его, необходимо было расположить войска в двух пунктах: у Моксоха, где требовалось возвести укрепление на батальон и в самом ущелье (в 4 верстах от входа со стороны Зырянов), где надо было построить крепкую башню. [343]

Но сообщение это имело и свои выгоды: неприятель легко мог проникнуть со стороны Ирганая на дорогу к Бурундук-кале и разрушить Фезевскую насыпь. Бурундуккальская башня была слишком слаба, чтоб обеспечивать перевал через Койсубулинский хребет. Далее, положим, что Балаканское ущелье можно было сделать недоступным для неприятеля, но зато от Моксоха начинается продолжительный подъем на Арактау. Там неприятель легко может вредить транспортам, поднимающимся в гору, хотя местность здесь не стеснена скалами и в случае движения войск есть где развернуть силы. Вершина Арактау представляет ровную и открытую плоскую возвышенность, но зато на ней бывают глубокие снега, большие морозы и метели. Эти же самые неудобства имеют и другие два высоких хребта, лежащие между Арактау и Хунзахом; крутые бока их покрываются зимою снегом и льдом, а дорога требует беспрестанной расчистки.

Избрав сообщение через Балаканы, вопреки донесению своему от 20 сентября, генерал Клугенау предполагал на зиму расположить войска для защиты Аварии и прикрытия сообщения ее с плоскостью следующим порядком:

В Хунзахе, кроме гарнизона цитадели из двух рот, иметь подвижной резерв в четыре батальона, с соответствующим числом артиллерии. Резерв этот располагается по саклям селений (В это время Хунзах вмещал в себе все оставшееся население ханства и в нем сосредоточивалось до 800 душ мужеского пола, способных носить оружие. Хунзахская цитадель была сложена из дикого камня, на глине, слабой профили, открытая с восточной стороны действию орудий и вполне зависевшая от селения, которым командовали окрестные высоты. От цитадели к воде, через все селение, проходил крытый путь, оканчивавшийся башнею, нижний этаж которой был из камня, а верхний из дерева. Селение вокруг было обнесено бруствером, сложенным из камня на сухо; рва не было, по причине твердого каменистого грунта, в котором не возможно было делать выемку. Линия огня простиралась на две версты. В селении и цитадели могли поместиться удобно только два батальона.). В селении Балаканах расположить один батальон. Пункт этот был избран не потому, чтоб он имел стратегическую важность, а потому, что там представлялась еще возможность поместить людей в несовершенно разрушенных саклях и из имевшихся там материалов сложить кругом оборонительные стенки достаточной высоты. В Моксохе же, [344] селение было сожжено и башня наша срыта до основания, не было ни малейшей возможности поставить на зиму войска, а позднее время года не дозволяло приступить к необходим для этого постройкам; впрочем, в Балаканской теснине приказано было тогда же возвести временную башню, на пункте, преграждающем обходную дорогу от Мокрой балки к Зырянам. В Зырянах, по-прежнему, предполагалось иметь гарнизон из двух рот.

Предполагалось войска в Аварии снабдить полушубками, которых было потребно три тысячи, и улучшить пищу, полагая на каждого солдата еженедельно по 801/2 коп. ассигнациями. Дровами войска будут снабжаться из разоренных аулов, в которых оставалось много заваленного лесу, особенно в подземных этажах. Саман и ячмень (саман дается лошадям вместо сена) рассчитывали покупать у жителей, а в случае крайности, последний (ячмень) доставлять из Темир-Хан-Шуры. В Балаканах должно оставаться самое ограниченное число лошадей, а фураж для них будет доставляться из Темир-Хан-Шуры.

Что же касается того, какими средствами будет доставлено в Аварию на зиму продовольствие, рассчитывая, что там будет собрано пять батальонов (одной муки требовалось туда 5,544 четверти), генерал Клугенау полагал назначить до Зырян 500 обывательских подвод. Поместив на каждую подводу по две четверти, можно было в 36 дней перевезти туда весь требуемый провиант и сверх того 250 пудов сала, крупы, боевых снарядов и проч. Из Зырянов все эти запасы могли быть постепенно доставляемы в Хунзах черводарским вьючным транспортом. Если начать транспортировку в Зыряны всех исчисленных припасов в половине октября, она могла быть совершенно окончена к 25 ноября.

В отношении ручательству что войск, назначаемых в Аварии, будет достаточно, чтоб противиться всем покушениям неприятеля, генерал Клугенау приводил собственный пример.

«Там, говорил он, с горстью Русских, окруженный ополчением всех непокорных гор, я сохранил за нами центр Дагестана и удержался до прибытия Самурского отряда, которого силы теперь уже не будут ожидаться, но составят Аварский отряд, также как батальоны, пришедшие с линии, не [345] будут на линии, а у меня под рукою, в Темир-Хан-Шуре. Следовательно, есть полная вероятность, что при распределении сил, мною предположенном, войска в Аварии не подвергнутся опасности, какой подвергались во время вторжения Шамиля.

«Тогда весь резерв в Хунзахе состоял из четырех рот, теперь будет из четырех батальонов; тогда резерв в Темир-Хан-Шуре был в пять рот, теперь будет в три батальона.

«Неоспоримо, неприятель ободрен неожиданными успехами, но силы наши, когда все батальоны займут свои места, будут столько самостоятельны, что могут встретить и поразить врагов, которых уже не раз поражали в горах Дагестана, омыть временную неудачу и отомстить за кровь падших собратий.

«Спасение славы и чести русского оружия в горах, удержание от мятежа Среднего Дагестана, оборона Шамхальской плоскости — заключаются в стенах Хунзаха, зависят от наших успехов в Аварской долине».

Все эти соображения были представлены г. корпусному командиру и генерал-адъютант Нейдгард, одобрив их, изъявил свое согласие на удержание Аварии.

Теперь остается обратиться к войскам, сосредоточившимся в Северном Дагестане, и указать их распределение согласно идеям командующего войсками в Северном и Нагорном Дагестане.

Как только решено было оставить большую часть Самурского отряда в Аварии, генерал-майор Аргутинский-Долгоруков получил предписание возвратиться в Казикумух (куда он прибыл 13-го октября) с одним батальоном Мингрельского полка, при трех горных единорогах и со всею милициею бывшего Самурского отряда. Две роты 3-го Мингрельского батальона, долженствующего по новому распределению войти в состав его отряда, обещано было в скором времени направить в Казикумух; другие две роты этого батальона были истреблены. Генерал-майору Шварцу, по соединении с князем Аргутинским, предписано было возвратиться на Лезгинскую линию через Салават и Шинское ущелье, оставив в Казикумухе из приведенных с собою три роты Тифлисского и две роты Эриванского карабинерного полков, при двух горных единорогах. [346]

Таким образом, в Северном Дагестане, в половине октября, сосредоточилось 9,000 человек пехоты, необходимых, по расчету генерала Клугенау, для обороны края, именно:

а) Прежних войск:

Апшеронского полка 2,800 штык.
3-го батальона Тифлисского полка   385 —
Грузинских линейных № 8, 12, 13 и 14-го батальонов 1,470 —
б) Из Самурского отряда:

1-й батальон Его Светлости полка   593 —
2-й батальон Его Светлости полка   466 —
3-й батальон Его Светлости полка   593 —
2-й батальон Тифлисского полка   574 —
в) Прибывшие с линии:
3 батальон Навагинского полка   375 —
1 — Кабардинского —   390 —
3 — — —   520 —
4 — — —   447 —
2 — Куринского —   503 —
Итого 8,930 штык.
Кроме того, в распоряжение генерала Клугенау было назначено :
Кавалерии 3 сотни линейных казаков, две сотни уральских и три сотни Донского № 49-го полка.
Артиллерии. 14 десяти-фунтовых горных единорогов и 10 легких орудий.

Войска эти были расположены следующим образом: Для занятия Хунзаха, кроме гарнизона цитадели: 1-й батальон Его Светлости, 3-й Навагинского, 3-й Кабардинского и 2-й Куринского полков, при 6 горных единорогах. Отряд этот был поручен генерального штаба подполковнику Пассеку. [347]

Для занятая сел. Балаканы: 2-й батальон Его Светлости полка, два легких орудия, горный единорог и две 10 фунтовые мортирки.

Для занятия Сулакской линии: 1-й батальон Кабардинского полка, два легких орудия, три сотни линейных, две уральских и две сотни донских казаков.

Остатки 3-го батальона Тифлисского полка расположились в Гергебильском укреплении.

Линейные батальоны заняли прежние места в Хунзахе, Евгеньевском укреплении, Казиюрте, Низовом и урочище Гаркасе.

Затем, в Темир-Хан-Шуре общий резерв края состоял из трех батальонов Апшеронского полка, 3-го батальона Его Светлости (3-й батальон Его Светлости полка состоял из 3-х рот: 4-й гренадерской, 8-й и 9-й мушкетерских. Первую из них предполагаюсь отправить в Самурский отряд, а оттуда вытребовать 3-ю гренадерскую и 7-ю мушкетерскую), 2-го батальона Тифлисского, 4-го Кабардинского (Из этого батальона одна рота была отправлена для усиления гарнизона Евгеньевского укрепления.) полков, при 7 горных единорогах и 4 легких орудиях. Когда войска заняли свои места, немедленно приступили к перевозке продовольствия и военных запасов в Аварию. В прикрытие этих транспортов назначались: от Моксоха до Хунзаха три батальона Аварского отряда, а от Зырян до Моксоха — четвертый батальон этого отряда, именно 3-й Навагинский, который по окончании транспортировки должен был следовать в Хунзах.

Самурский отряд в это время состоял из 1-го батальона Мингрельского, трех рот Тифлисского и двух Эриванского полков, при пяти горных единорогах. Из Северного Дагестана ожидались две роты 3-го батальона Мингрельского полка. Милиция была распущена по домам. 4-й батальон Его Светлости полка (в довольно слабом составе) занимал укрепления по дороге от Самура к Кумуху; 5-й батальон того же полка был расположен в Кубе и Кусарах. Оставить Казикумухское ханство и весь Южный Дагестан под прикрытием столь слабых сил, было невозможно, а поэтому предписано было двинуть туда из Закавказья войска, [348] долженствующие усилить действующий Самурский отряд по-прежнему до пяти батальонов. Но подкрепления эти по отдаленности не могли прибыть в Казикумух ранее первых чисел декабря.

По-видимому, все меры были изысканы для защиты и успокоения края. Войск было достаточно, они были распределены весьма основательно, перевозка провианта совершалась с энергиею. Были забыты только два пункта — Гергебиль и Бурундук-Кале. С падением Гергебиля (весьма слабого по укреплению), прерывались прямые связи Южного Дагестана с Северным; с падением Бурундук-Кале, ничтожной башни, занятой несколькими солдатами, прерывалась связь плоскости с Авариею.

(Статья пятая и последняя).

Гергебиль, Низовое и Зыряны.

Положение умов в Дагестане. — Послание вольных обществ к генералу Клугенау. — Новые сборы неприятеля. — Сведения с Кумыкской плоскости и движение туда генерала Гурко. — Движение Кибит-Магомы к Гергебилю. — Неприятель сосредоточивается против этого пункта. — Измена Цудахара. — Прибытие Шамиля и первые дни осады. — Движение генерала Гурко на помощь Гергебильскому укреплению; он не решается идти против скопищ Шамиля. — Отступление Дагестанского отряда на ур. Гаркас и измена Акуши. — Падение Гергебиля и впечатление этого события на народ. — Распоряжения для сосредоточения войск к Темир-Хан-Шуре. — Прибытие Шамиля в Казанищи и волнения в Северном и Среднем Дагестане. — Положение Самурского отряда. — Осада Низового укрепления и геройская защита гарнизона. — Поражение осадного неприятельского корпуса генералом Фрейтагом и действия его отряда на Сулаке. — Блокадное положение Темир-Хан-Шуры. — Очищение Хунзаха и участь отряда подполковника Пассека в Зырянах. — Шамиль не решается атаковать Темир-Хан-Шуру. — Движение князя Аргутинского в Северный Дагестан. — Прибытие отряда генерал-майора Фрейтага к Темир-Хан-Шуре. — Поражение скопищ Шамиля у Кафыр-Кумыка, Муселим-аула и в Казанищах. — Бегство неприятеля. — Освобождение отряда подполковника Пассека и окончание военных действий. — Общее заключение.

[312]

Наступила сырая и холодная осень; на плоскости, даже в нижних частях, были довольно чувствительные холода, а вершины гор покрылись снегом, впрочем таявшим при первых лучах солнца. Все предсказывало приближение суровой зимы, редкой в этих широтах.

Перевозка провианта в Хунзах и Зыряны быстро подвигалась вперед; к 20-му октября аварский отряд был снабжен провиантом по 1-е января следующего 1844-го года.

Мусульманское население после долгого и тяжелого поста (уразы) праздновало наступление рамазана; но празднество это не сопровождалось обычным весельем. В горах, где строжайще запрещалось употребление водки, все было серьёзно, пели «ла-ила-иль-Алла», чистили оружие, запасались порохом, добывали лошадей; Шамиль, не объясняя никому причины, отдал приказ, чтобы в Дагестане и Чечне каждый владелец пары волов добыл бы себе непременно лошадь. Видно было, что он заботился об образовании сильной кавалерии и тем заставлял догадываться о намерении своем вскорости действовать на плоскости.

Покорное нам население Дагестана, волнуемое агентами Шамиля, было в самом тревожном положении и готовилось к важному кризису. Акушинцы и Цудахарцы, дотоле не признававшие ничьей власти, ныне с покорностью вступают в сношения с Шамилем и ждут только падения Хунзаха, чтоб окончательно отложиться. Хунзах был важен для них храбростью своих жителей и славным отражением Кази-Муллы; падение его должно было произвести на Акушу такое же влияние, как падение Унцукуля на аварские деревни. Наиболее ближайшие к неприятелю цудахарские селения — Кегер и Кудали, уже передались Шамилю. Весь Андалял был в волнении: жители Сугратля, из коих некоторые со славою участвовали в Руджинском деле, самовольно покинули Самурский отряд при обратном движении его из Аварии в Казикумух и укрылись в селении. Чохцы, наиболее нам преданные из всего Андаляла, опасаются прибытия мюридов. Чохский Магомет-Кадий получил два письма: одно от Шамиля, другое от Джамал-Эддина, известного дагестанского ученого и тестя имама. Первый уведомлял его, что поручил управление Андалялом Джамал-Эддину и отзывался о нем с отличной стороны; второй увещевал Магомет-Кадия принести покорность и [313] раскаяние Шамилю, напоминал об религии и советовал смириться. Оба эти письма Магомет-Кадий представил генералу Клугенау, но тем не менее они произвели на него сильное впечатление и он впоследствии нам изменил.

В случае вторжения неприятеля, нельзя было рассчитывать даже на Казикумухцев, тем паче на Кайтагцев и Табасаранцев, где издавна гнездились семена мюридизма. Наиболее преданные нам Шамхальцы и Мехтулинцы, правители которых уже свыклись с нашими обычаями, явно отказывались повиноваться. Правительница Мехтулинского ханства Нох-Бике писала от 10-го октября генералу Клугенау: «Мехтулинцы не хотят защищаться, хотя бы пришла сотня мюридов. Прежде они были полезны, потому что покойный муж мой Ахмет-хан умел держать их в руках, а теперь мне одной, без помощи Русских, нельзя управиться с народом». Сама ханша принуждена была покинуть Дженгутай и выехала к брату своему шамхалу в Казанищи. Впоследствии оба они бежали оттуда: ханша — в Дербент, а шамхал — в Темир-Хан-Шуру.

В Гимрах с 13-го октября был усилен гарнизон частями от Апшеронского полка; но жители просили об выводе его из селения, доказывая весьма основательно, что одной деревни нет возможности противиться Шамилю. В Аварии, напротив, общее настройство умов скорее было за нас. Хунзахцы только одного опасались, чтоб их не оставили Русские; переселенные Аварцы бродили сотнями из одного селения в другое, не находя пристанища и проклиная Шамиля, виновника их несчастия.

В непокорных же обществах все было одушевлено и никто не сомневался в скором освобождении Дагестана от власти Русских. В этом отношении замечательно письмо вольных обществ к генералу Клугенау, писанное по внушению Шамиля.

Перевод с письма духовных особ, почетных лиц и узденей обществ Цунта (Дидо), Тинди, Богулала, Чамалала, Караты, Гидатля, Келе, Караха и других:

«Со времени появления ваших ног на горах Дагестана, вы постоянно обманывали людей неосновательными надеждами, неудобоисполнимыми обещаниями, а это неприлично истинно честным и храбрым людям, как вы; тем более, что вы [314] служите великому Государю, средства которого огромны и который всюду может даровать мир и спасать от притеснений.

«Вы же, напротив, всегда разоряли наши деревни, истребляли наши имущества и забирали людей, истинно почтенных!..

«Нам это было неприятно, но мы терпели по двум причинам: во-первых, мы не имели средств вам сопротивляться, не имели вовсе пушек, даже оружья в достаточном количестве; во—вторых, между нами нашлись люди, которые передавались вам из своекорыстных видов и ради временной пользы жертвовали своими верою и убеждениями. Таким образом, волею неволею повинуясь и сносившись с вами, мы жили в грехе великом, за прощенье которого нам надобно долго умолять Царя Царства.

«Теперь решено! Мы оставляем навсегда вашу службу и отказываемся от повиновения. Чтобы упорно драться с вами и защитить себя, мы занялись устройством оружия, и хотя мы народ бедный, но соединясь во славу Бога, надеемся постоять за себя.

«Итак, мы возвращаем вам ваши ничтожные выгоды и лживые слова и клянемся, что отныне между вами и нами не останется ничего, кроме вражды и обнаженных шашек.

«Мы советуем вам оставить наши земли и уйти из Дагестана. Если не хотите послушать нашего совета, делайте что знаете и мы со своей стороны будем действовать пока не свершится воля Божья.

«Впрочем, вы не думайте, что мы боимся вас и отступим когда-нибудь от своих слов; напротив, мы поклялись над Кораном, Библией, Евангелием и Псалтирем драться с вами до тех пор, пока одна из двух сторон не уничтожится до последнего, или пока вы не оставите нашей земли.

«Кроме Бога, нет защиты»!

Несчастные! Если кто их обманывал, то конечно Шамиль, который теперь истребил в горах всех лучших людей, чтобы удобнее самому властвовать; отнял их имущества, повергнул целое население в крайнюю бедность и этих свободных жителей гор обратил в рабов покорных и боязливых.

Вдруг посреди мер, предпринятых к обороне края, в последней трети октября получаются с разных сторон тревожные донесения о новых сборах неприятеля. Донесения эти, [315] по-видимому, противоречащие друг другу, все-таки свидетельствовали об одном — о намерении Шамиля действовать против Дагестана.

Начальник левого фланга Кавказской линии доносил о сборах в Дылыме, куда Шамиль притянул Чеченцев, Ичкеринцев, Ауховцев и часть Лезгин; по его словам, Шамиль намеревался действовать против деревни Андреевой, от которой он был отбит 30-го октября.

В Дагестане говорили, что Шамиль намерен броситься на Хунзах и для этого приказал делать сборы в Чиркате, куда уже было привезено 5 орудий и значительные запасы пороха и снарядов. В Чиркате должны были сосредоточиться Андийцы, Технуцальцы, Гумбетовцы, жители селении Тлоха, Игалей и переселенные туда Цатанихцы, Иштибуринцы и из других койсубулинских селений. Сверх сего, было приказано Шамилем приступить немедленно к разработке дороги на Арактау.

Затем не менее сильные скопища формировались Кибит-Магомою около Тилитлей и Куяды; в Карате подымался Хаджи-Мурат, набирая толпы Аварцев и имея при себе два орудия. Все это заставляло предполагать, что Шамиль действительно намеревается напасть на Аварию.

Были и другие сведения, противоречащие этим.

Воинский начальник Гимринского укрепления доносил, что жители предуведомляли его о намерении горцев сделать нападение на Гимры. Воинский начальник Гергебильского укрепления писал об опасности, угрожаемой вверенному ему посту скопищами Кибит-Магомы. Другие лазутчики утверждали, что Шамиль хочет овладеть Евгеньевским укреплением, или броситься на плоскость шамхальства.

Разногласие этих известий показывает, как трудно было проникнуть в настоящие намерения врага, искусно пользующегося своею быстротою, центральным положением и умеющего скрывать свои замыслы. Верных лазутчиков почти невозможно было иметь, потому что никто не решался проникнуть в совещательные собрания Шамиля или к его приверженцам в горы, из боязни неминуемой смерти.

Уже командующий войсками на Кавказской линии и Черномории за несколько дней перед этим собирался совсем покинуть Дагестан, предоставив управление им по-прежнему [316] генералу Клугенау, как выше приведенные известия удержали его в Темир-Хан-Шуре.

22-го октября получен был рапорт пристава Кумыкской плоскости о том, что сам Шамиль прибыл в Дылым и намерен снова атаковать Андрееву.

Вследствие этого рапорта, генерал Гурко решил немедленно двинуться на Сулакскую линию с двумя батальонами, при 4-х орудиях, дабы сблизиться с Внезапною и поддержать ее и Кумыкскую плоскость в случае вторжения неприятеля.

Выступив из Темир-Хан-Шуры 22-го октября вечером, с сводным батальоном Апшеронского и 2-м батальоном Тифлисского полков, при двух легких и двух горных орудиях, генерал Гурко прибыл на другой день в сумерки в Султан-Янгиюрт. Здесь сведения о намерении Шамиля напасть на Андрееву деревню подтвердились донесениями генерал-майора Фрейтага, полковника Козловского, главного пристава Кумыкской плоскости и начальника Сулакской линии, подполковника Евдокимова.

Основываясь на этом, командующий войсками Кавказской линии и Черномории приказал батальонам, прибывшим из Темир-Хан-Шуры, и войскам, находившимся прежде на Сулакской линии, переправиться на правый берег Сулака и расположиться лагерем близ Темир—аула. Отсюда они достаточно прикрывали нижнюю часть Кумыкской плоскости, не имея перед собою переправы, удобнее могли двинуться к Андреевой и находясь вблизи Сулака, всегда имели возможность защитить Миатлы и Чир-Юрт, если неприятель обратит против них свои силы.

26-го октября генерал Гурко получил донесение от генерала Фрейтага что намерение неприятеля действовать против Кумыкской плоскости, заставило и его передвинуться из Куринского укрепления (Ойсунгура) с двумя батальонами Куринского полка, 8-ми орудиями и всею кавалерией в Таш-Кичу. Желая с ними еще более сблизиться и тем вернее прикрыть Кумыкскую плоскость, генерал Гурко 29-го октября перешел с отрядом к Нуцал-аулу, а для обеспечения Сулакской линии предписал генералу Клугенау направить туда, сколь возможно поспешнее, 3-й батальон Его Светлости полка. Таким образом, в Темир-Хан-Шуре оставались два Апшеронских батальона, из коих один был необходим для караулов, и [317] одна рота 4-го Кабардинского батальона; остальные же две роты этого батальона были направлены в распоряжение начальника Евгеньевского укрепления для прикрытия Зубута, угрожаемого неприятелем из Дылыма.

Между тем Шамиль, не имея возможности потревожить на этом пространстве преданное нам население, распустил Дылымовские скопища, а сам направился в Гумбет. Есть много причин полагать, что слухи, распускаемые им насчет Андреевой, были не более как искусная хитрость, чтобы оттянуть наши войска за Сулак и тем отдалить их от главного пункта избранных им действий. Настоящие же его намерения были действовать против Гергебиля, куда прибытие его скопищ подавало ему надежду присоединить к себе все силы Акуши и Цудахара. Успех его на этом пункте разъединял совершенно Дагестанский, Аварский и Самурский отряды, отдавал ему во власть шамхальство, Мехтулу и все пространство до Дербента и дозволял одним ударом (взятием Темир-Хан-Шуры) покончить кампанию нынешнего года. План столько же искусный, сколько и смелый, и который едва было ему не удался.

Генерал Гурко, удостоверившись от лазутчиков об удалении неприятеля, двинулся 28-го октября к крепости Внезапной для снабжения отряда провиантом. 29-го октября отряд его прибыл в Султан-Янгиюрт, а 30-го октября направился в Темир-Хан-Шуру, оставив на Сулакской линии 3-й батальон Его Светлости полка, при двух легких орудиях. Последнее было сделано в том предположении, что неприятель, узнав об удалении отряда с Кумыкской плоскости, легко мог броситься на беззащитные присулакские селения.

Таким образом, цель демонстрации Шамиля на Андрееву деревню была вполне достигнута.

Между тем, во время пребывания командующего войсками на Кумыкской плоскости, генерал Клугенау получил письмо Чохского кадия Магомета от 28-го октября, уведомлявшего его о движении скопищ Кибит-Магомы к Карадахскому мосту.

29-го октября сведение о прибытии Кибит-Магомы в селение Карадах подтвердилось донесением правителя Аварии майора князя Орбелиана. Не было сомнения, что Кибит-Магома хотел угрожать Гергебилю, а потому генерал Клугенау тотчас же отправил в селение Аймаки две роты Апшеронского полка, [318] при горном единороге, с двоякою целью: 1) для усиления гарнизона Гергебильского укрепления, если неприятель еще не атаковал его, и 2) если оно уже обложено, то чтобы не дозволить мюридам проникнуть в Мехтулинское ханство через Аймакинское ущелье.

3О-го октября воинский начальник Гергебильского укрепления майор Шаганов донес, что Кибит-Магома, с большим скопищем пехоты и конницы, перешел 29-го октября в Чалдах через Аварскую Койсу и занял Кикуны. Тогда генерал Клугенау отправил еще две роты в Аймаки, на присоединение к двум прежде посланным. Этого же числа он был извещен шамхалом, что правительница Мехтулинского ханства не имеет средств удержать народ в должном повиновении; жители самого Дженгутая волнуются и угрожают собственной ее безопасности.

Генерал-майор Клугенау, донеся командующим войсками на Кавказской линии и в Черномории о новых неблагоприятных происшествиях в Дагестане, прибавил, что в настоящую минуту у него в Темир-Хан-Шуре остался один только батальон Апшеронского полка и рота 4-го Кабардинского батальона.

Это донесение генерал Гурко получил на пути от Султан-Янгиюрта к Темир-Хан-Шуре и тотчас же ускорил следование своего отряда.

Но перейдем к Гергебилю, который мы оставили угрожаемым скопищем Кибит-Магомы.

Селение Гергебиль, включавшее более 400 дворов, лежит в глубоком ущелье в расстоянии версты от слияния двух Койсу — Кара и Казикумухской.

С восточной стороны оно ограждено скалистыми эскарпами Кутишинских гор, с западной замыкается течением Койсу и лесистыми кряжами левого ее берега. Посреди этого ущелья, удушливого в знойные дни, неприступного зимою, когда окрестные горы покрываются льдом, на отдельном кургане, спускающемся широкими полукруглыми террасами к реке, раскинут Гергебиль амфитеатром. Сакли, тесно прижатые одна к другой, правильными этажами поднимаются от основания кургана до самой вершины, постепенно суживаясь, следуя фигуре горы; крыша нижней сакли служила дорогою к следующей непосредственно над нею, а промежутки между [319] ними (улицы) были так тесны и кривы, что непривычный человек непременно заблудился бы в этом лабиринте грязи и варварства. На террасах, служивших подножием Гергебилю, были разведены густые сады, заставлявшие удивляться усилиям человека, покорившего эту каменную, бесплодную почву. Сады эти придавали большую живость унылому Гергебилю.

Укрепление наше, основанное генералом Фезе в 1842 году, с виду казалось довольно хорошим, но сложенное из булыжного камня на глине и саманного кирпича, в сущности было довольно плохо и не могло выдержать действия артиллерийских орудий.

Главная часть укрепления, в виде замкнутого с горжи люнета, была расположена на самом берегу Койсу для обстреливания противоположного берега и обороны переправы через каменный мост. От укрепления к реке сходил зигзагами крытый путь, а для непосредственной обороны с левого берега моста, называемого Гомли-Кёрпи, были возведены две оборонительные башни, на несколько человек каждая. Чтоб воспрепятствовать с Гергебильских террас раскрывать внутренность главного (Нижнего) укрепления, на одной из них был возведен шестиугольный редут, вместимостью на роту. С падением этой отдельной постройки, не было возможности держаться в Нижнем укреплении.

В минуту описываемых действий, весь гарнизон Гергебиля состоял из 21/2-я роты 3-го батальона Тифлисского полка, численностью в 400 штыков, под начальством майора этого полка Шаганова. Орудий в Гергебильском укреплении находилось пять, а именно: 6-ти фунтовая пушка, две 10-ти фунтовые мортиры, один 1/4 пудовый единорог и 3-х фунтовый горный единорог. Гарнизон был достаточно снабжен боевыми припасами, но провианту было мало.

28 октября скопище Кибит-Магомы, в числе 5,000 человек, при 2-х орудиях, заняло прибрежные Кикунинские высоты и самое селение Гергебиль.

Утром 29-го числа были заметны передвижения в стане неприятеля, а в полдень того же дня значительные толпы пеших мюридов бросились на оба форта, но были тотчас же опрокинуты картечным огнем Верхнего и Нижнего укреплений. За эту дерзкую попытку горцы понесли значительный урон; [320] успех же их ограничился отбитием пасшегося вблизи укреплений рогатого скота.

К вечеру 29-го октября неприятель, окружив укрепление пикетами, расположился в гергебильских садах, командующих Верхним укреплением.

Между тем, при первом известии о движении неприятельских скопищ к Гергебилю, жители Цудахарского общества вышли поголовно на границы своих земель, чтоб прикрыть их от грабежа мюридов. Но едва только Кибит-Магома показался на Кикунинских высотах, как Цудахарцы, испугавшись многочисленности его скопища, стали понемногу ему передаваться. К 30-му числу их собралось в неприятельском лагере более 500 человек.

По заведенному порядку, утром 30 октября, 7-я егерская рота, занимавшая Верхнее укрепление, выслала команду за водой; но команда эта, встреченная огнем самих жителей Гергебиля, принуждена была отступить поспешно к Нижнему укреплению; оттуда крытый ход еще позволял спускаться к реке. В этот день неприятель не предпринимал ничего, но в ночь на 31-е число он успел обложить оба форта завалами и устроить батарею, а с рассветом открыл по укреплению частый ружейный и артиллерийский огонь.

Несколько смельчаков засели у самых кухонь, чтобы не дозволить солдатам брать воду и варить пищу. По распоряжению воинского начальника майора Шаганова собралось около поручика Щедро сотня охотников; быстро сделана вылазка, неприятель прогнан из прибрежных завалов, которые тотчас были разрушены, и гарнизон набрал воды на двое суток. Вылазка эта была так удачно и благоразумно направлена, что напавшие имели не более 5-ти человек раненых нижних чинов и 1-го обер-офицера, между тем как около 30-ти мюридов заколоты штыками и трупы их остались на месте.

Продолжавшийся во весь этот день беспрерывный огонь значительно утомил гарнизон, потерявший 32 человека убитыми и ранеными; но мужество и хладнокровие майора Шаганова, капитана Гарина и других офицеров поддерживало подчиненных.

Неприятель также понес значительные потери преимущественно от картечного огня Верхнего укрепления; ружейный [321] огонь из бойниц был не менее удачен, в чем сознавался впоследствии и сам неприятель.

К ночи огонь стих.

1 ноября, в полдень, огромные толпы пехоты и конницы, под предводительством самого Шамиля, покрыли высоты по обе стороны Кикунинской дороги и быстро спустились к Гергебилю. Появление их было сигналом к общей атаке. Новоприбывшие мюриды и пехота Кибит-Магомы, предшествуемая Цудахарцами, бросились на оба укрепления. Храбрые Тифлисцы, руководимые распорядительностью и мужеством своих офицеров, скоро отбросили назад и эту атакующую массу.

Тогда опять закипел огнестрельный бой, огласивший грозным эхом все ущелье на несколько верст. С высоты, Гергебильское укрепление казалось чем-то вроде гнезда ласточки, окруженное черными тучами неприятеля. Неумолкаемый гром орудий, суета и движения неприятеля, освещенного бивуачными огнями, открывали картину величественную, заставлявшую содрогаться наиболее испытанных воинов.

Сбор огромных сил под Гергебилем (у неприятеля в это время было свыше 10,000 пехоты и конницы при 4-х орудиях), которые Шамиль с умыслом развивал, чтоб еще более подействовать на воображение покорного нам населения, возымели свое действие. Цудахарцы окончательно отложились, а Акушинцы стояли в сборе при селении Леваши и по-видимому ждали только развязки дела, чтоб окончательно избрать ту или другую сторону. Это явное восстание одних, двухсмысленное поведение других, совершенно нарушило связь Северного Дагестана с Южным и князю Аргутинскому не было возможности двинуться по землям восставших обществ на помощь Гергебилю, особенно имея столь незначительный отряд.

Со своей стороны, Шамиль, видя невозможность взять открытою силою слабых и даже ничтожных стенок, защищаемых горстью солдат, и понеся значительную убыль в людях, приказал рубить гергебильские сады, долженствующие доставить ему материал для более правильной осады. Горцы имеют свою особую систему осады: вместо траншей и подступов, выемка которых на местности каменистой почти невозможна и притом требует специально приготовленных рабочих (сапер), горцы употребляют дрова. Сложив их на манер бруствера, они, посредством ловкого перекидыванья поленьев с внутренней [322] крутости на наружную, подвигают постепенно эти дровяные бруствера к укреплению, и подойдя таким образом на близкое расстояние, или бросаются на приступ, или действием огня понемногу ослабляют гарнизон. Идея подвижных брустверов отчасти напоминает наши прежние гуляй-городки, употреблявшиеся при осадах в допетровский период военного искусства.

Сверх этого, заготовлялись бревенчатые щиты с бойницами для стрелков и фашины для перехода через ров.

Этот род остроумной и, вместе с тем, почти правильной осады явно обнаруживал решимость неприятеля овладеть во что бы то ни стало укреплением. Беспрерывно прибывающие новые толпы горцев еще более подтверждали в том.

В то время, как силы и средства неприятеля умножались с часу на час, гарнизон гергебильский видимо ослабевал, исключая нравственной силы, которая ни на минуту не оставляла горсть Русских до конца отчаянной обороны. Пятидневный, беспрерывный бой утомил защитников Гергебиля, терявших ежедневно от 30 до 35 человек.

Стены Верхнего укрепления были пробиты во многих местах ядрами, а на месте батареи осталась одна груда камня, несмотря на усиленные в течение ночи исправления. Вследствие этого на общем совете положено было оставить Верхнее укрепление, но оставить с честью, дав горцам жестокий урок.

Предположено было устроить там мины. Мысль эта была единодушно принята и выполнение ее поручено подпоручику гарнизонной артиллерии Федорову и поручику Щедро. Они, под наблюдением майора Шаганова, закопали четыре пудовых бочонка под офицерским флигелем и казармою, сшили из брезента сосис в 48 аршин длиною и провели его за стену укрепления, устроив крытое помещение для унтер-офицеров Чаевского, Неверова и рядового Семенова, пожертвовавших собою для приведения в исполнение предположенного намерения.

К вечеру 2-го ноября мины были готовы; неприятель, занятый перестрелкой и заготовлением фашин, не заметил работ гарнизона.

Ночью на 3-е число, единорог, мортиры и имущество 7-й роты были перенесены в Нижнее укрепление. Унтер-офицер Знобищев, с шестью рядовыми, остался маскировать отступление роты перед многочисленным неприятелем. Перед самым [323] рассветом, форт был оставлен и в нескольких шагах от него находились вызвавшиеся поджечь мины: Чаевский, Неверов и Семенов.

Доведенный до исступления мужественною обороною гарнизона, неприятель, заметив тишину в Верхнем укреплении, забросал поспешно ров фашинами, вбежал на стены и не видя там никого, бросился в казармы и офицерские флигеля искать добычи. В короткое время вся внутренность укрепления наполнилась толпами неприятеля.

В эту самую минуту был сообщен огонь минам; раздался страшный треск и груды земли и каменьев, вместе с обезображенными трупами мюридов, полетели на воздух.

Когда рассеялось облако пыли и дыма, более трехсот неприятельских тел покрывали гергебильские террасы; некоторые из них силою взрыва были отброшены на значительное расстояние.

То была последняя месть неприятелю со стороны доблестных защитников, которые, переходя в Нижнее укрепление, понимали, что без посторонней помощи им уже не было надежды к спасению.

Чаевский, Неверов и Семенов жизнью заплатили за свое геройское самоотвержение.

Потеряв в один момент и неожиданно огромное число людей, горцы с ожесточением атаковали Нижнее укрепление и преимущественно тот фас, где поместилась 7-я егерская рота.

Здесь сто сорок штыков, предводимые Гариным, поддержанные картечью из двух орудий, по-прежнему отразили мюридов. Всю ночь на 4-е число гарнизон исправлял стены и батареи, горцы вязали фашины.

4-го числа неприятель громил Нижнее укрепление со своих батарей и в то же время постепенно приближал к укреплению свои подвижные бруствера из поленьев, щитов и фашин. Действие неприятельского огня было губительно для гарнизона; не ограничиваясь этим, мюриды, собираясь позади щитов в кучки, бросались по временам на стенки укрепления, но всякий раз были сбрасываемы штыками в ров.

Число убитых и раненых с нашей стороны значительно умножалось. Гарнизон делался ничтожнее силами, но не упадал духом и о сдаче не думал; напротив того, все клялись лучше умереть, защищаясь до последнего. [324]

Около 4-х часов пополудни, солдаты увидели на Аймакинских высотах своих товарищей. Это был Дагестанский отряд. Надежда на спасение мелькнула в сердцах храбрых воинов, но увы! то было напрасно. Обстоятельства края и причины, которые мы сейчас объясним, воспрепятствовали генералу Гурко спасти Гергебиль.

Мы оставили командующего войсками Кавказской линии и Черномории с двумя батальонами на пути к Темир-Хан-Шуре, куда он спешил, призываемый новыми тревожными сведениями насчет Дагестана.

31-го октября он прибыл в Темир-Хан-Шуру, а 1-го ноября получены следующие известия: 1) от командующего батальоном в Аймаках, что Гергебильское укрепление тесно блокируется пятитысячною неприятельскою партиею; у Кибит-Магомы два орудия, 1,000 человек мюридов заняли верхнюю дорогу из Аймаков к Гергебилю, а 500 человек охраняют выход из Аймакинского ущелья, и 2) от шамхала, что Шамиль прибыл в Ашильту и оттуда намерен через Цатаних и Араканы вторгнуться в шамхальские и мехтулинские владения. Эти известия заставили генерала Гурко с батальонами, бывшими под рукой, двинуться к Оглам, откуда он мог, сообразно обстоятельствам, направиться и к Гергебилю и к Араканам. Оба эти пункта были равно важны для нас, как открывающие неприятелю вход на плоскость (Из Араканов через Шеншерек открывается свободная дорога на Ахкент, Оглы, Апши, а урочищем Гаркас на Дженгутай и далее.), и хотя доступы к ним были одинаково трудны (В Араканы с Шеншерека дорога идет сначала по ущелью, постепенно суживающемуся, а потом лестницею, иссеченной в скале, сходит к самому селению, прижатому к хребту Гаркаса.), но представлялась возможность достигнуть: первого через содействие Самурского отряда, а последнего через содействие Араканцев, в течение десяти лет отличавшихся постоянною преданностью к нам. Таким образом, 1-го ноября, в селение Оглы были направлены: один батальон Апшеронского и 2-й батальон Тифлисского полков, при 5-ти горных единорогах; 3-му батальону Навагинского полка, находившемуся в Зырянах для конвоирования транспортов в Хунзах, приказано было следовать прямо через Дженгутай в Оглы, оставив в Ирганае одну роту, для прикрытия селения и дороги к Бурундук-Кале. [325]

В Темир-Хан-Шуре оставался еще один (последний) Апшеронский батальон и рота 4-го Кабардинского батальона. Двум ротам этого батальона, занимавшим Зубут, приказано было возвратиться в Темир-Хан-Шуру, куда они прибыли только 3-го ноября. 3-й батальон Его Светлости полка тоже предписано было направить немедленно к Темир-Хан-Шуре; но начальник Сулакской линии, подполковник Евдокимов, угрожаемый сборами в Чечне, просил разрешения оставить на Сулаке по крайней мере две роты этого батальона, а третью роту (4-ю гренадерскую) возвратил в Темир-Хан-Шуру, куда она прибыла 5-го ноября.

В то же время командующий войсками Кавказской линии и Черномории обратился к князю Аргутинскому с просьбою о содействии Гергебилю; но, как мы видели, волнение Цудахарского общества препятствовало малочисленному Самурскому отряду отважиться на это движение.

3-го ноября сосредоточились в Оглах сводный Апшеронского, 2-й Тифлисского и три роты 3-го батальона Навагинского полков, при 5-ти орудиях и трех сотнях шамхальской милиции. Здесь генерал Гурко получил сведения, что скопище от Ашильтов уже прибыло к Гергебилю и что огромные неприятельские силы, под предводительством Шамиля, осадили наше укрепление.

Желая выручить Гергебильский гарнизон, командующий войсками решился с этими силами приблизиться к атакованному пункту, надеясь на содействие отряда князя Аргутинского.

К Гергебилю, как нам известно, вели три дороги: одна по Аймакинскому ущелью, прорезывающему высокий кутешинский хребет, а две другие через хребет вправо и влево от ущелья. Первая дорога была лучшей между Аймаками и Гергебилем, но по этому пути нельзя пройти и многочисленному отряду, если выход из ущелья занят неприятелем; там несколько десятков людей могут остановить тысячи. Вправо от Аймакинского ущелья ведет через гору тропинка, едва доступная для пеших, а влево другая тропинка, несколько удобнее первой. По последней можно проводить лошадей, а с усилием и горные орудия. Подъем продолжителен и труден, но спуск к Гергебилю несравненно продолжительнее и труднее подъема. Тропинка извивается по крутым косогорам, спускается в глубокие овраги, проходит в теснинах между [326] отрогами Кутишинского хребта, усеянных оторвавшимися каменьями огромной величины, и, сделав несколько поворотов с уступа на уступ, до подножия хребта, близ которого лежит Гергебиль, напротив выхода из Аймакинского ущелья.

Генерал Гурко избрал последний путь для следования к Гергебилю, как дававший возможность сблизиться с Самурским отрядом, в случае движения его вниз по Казикумухской Койсу.

В ночь на 4-е ноября отряд выступил из Оглов к Аймакам. Здесь к нему присоединились две роты от Апшеронского батальона, а другие две роты, при горном орудии, нельзя было оттуда вывести потому, что между жителями селения уже обнаруживалось волнение и роты эти должны были не только удерживать их в повиновении, но и охранять выход из Аймакинского ущелья, в который легко мог проникнуть неприятель. Таким образом, собранный отряд состоял из трех батальонов и одной роты при пяти горных единорогах; численность его, включая унтер-офицеров, не превышала 1600 штыков.

В полдень 4-го ноября отряд достигнул вершины хребта, откуда было видно укрепление. Верхнего укрепления уже не существовало; нижнее, атакованное всеми силами неприятеля, мужественно защищалось.

С высоты перевала генералу Гурко открылись все затруднения, которые он мог встретить при движении по Гергебильскому спуску, сильно занятому неприятельскими завалами. Имея всего 1600 штыков, было опасно форсировать позицию многочисленного неприятеля, и к которой вели такие трудные доступы. В случае неудачи, отряд неминуемо погибнул бы и притом без всякой пользы для осажденных. В таких обстоятельствах, генералу Гурко предстояло одно, это решиться пожертвовать гарнизоном для спасения единственного и последнего резерва Северного Дагестана, от существования которого зависело сохранение Аварского отряда и самой Темир-Хан-Шуры. Однако, не желая принять на себя всю ответственность в столь важных обстоятельствах, он собрал военный совет. Все участвовавшие в совете, за исключением полковника Ковалевского, единогласно объявили совершенную невозможность спуститься с хребта и видели в попытке к освобождению укрепления неизбежную и бесполезную гибель всего [327] отряда, следствием которой было бы уничтожение нашего владычества в Дагестане. Мнение совета окончательно заставило командующего войсками отказаться от движения к Гергебилю с имевшимися в его распоряжение силами и предоставить укрепление собственной обороне.

Решившись не идти к Гергебилю, генерал Гурко спустился однако с главной высоты и стал лагерем несколько ниже, чтобы видеть, что предпримет неприятель при появлении наших войск. Чувствуя свою силу и хорошо понимая невыгоды для нас местности, Шамиль продолжал канонировать укрепление, два раза в виду отряда посылал свои скопища на приступ и только отделил часть их на подкрепление мюридам, занимавшим гребни высот и завалы вдоль спуска с хребта.

Только в случае движения Самурского отряда вниз по Койсу предстояла возможность Дагестанскому отряду действовать наступательно, а потому генерал Гурко еще раз отнесся к князю Аргутинскому с просьбою о содействии. На прибытие из Аварии трех батальонов подполковника Пассека, он не надеялся, потому что кратчайший путь от Хунзаха к Гергебилю находился в руках неприятеля, занимавшего крепкое по местоположению селение Кикуны. Впрочем, если бы Пассек решился туда двинуться, он мог избрать другие два пути, именно от Гоцатля на Мали (между этими пунктами имелся весьма удобо-проходимый брод через Аварскую Койсу), или более удобнейшею дорогою через Карадагский мост. Как от Мали, так и от Карадагского моста пролегает несколько удобных путей целиком через горы Ибута и выводит на отвесный гребень левого берега Казикумухской Койсу, между гергебильским укреплением и Кикунами, где ныне находится неприятельское укрепление Улли-Кала. Отсюда, не переходя Койсу, можно было одним действием артиллерии рассеять неприятеля, так как Улли-Калинская позиция совершенно командует над окрестностями Гергебиля.

Впрочем, об этом в делах не сохранилось никакой переписки, а следовательно причины, побудившие подполковника Пассека оставаться спокойным зрителем гергебильских событий, унесены им в могилу.

4-го и 5-го ноября Дагестанский отряд простоял на Кутишинском хребте в ожидании Самурского отряда; но 5-го, перед вечером, генерал Гурко получил рапорт от князя [328] Аргутинского (Вот сущность донесений генерал-майора князя Аргутинского, объясняющих его бездействие во время осады Гергебиля Шамилем:

1) Князь Аргутинский корпусному командиру от 2-го ноября: Ходатайствует об усилении Самурского отряда до пяти батальонов, с каковою силою может предпринять наступательные действия на Карадах. Карадах важный стратегический пункт в отношении Южного Дагестана. Занятие его отрезает путь отступления Кибит-Магомы, который теперь находится у Гергебиля.

Примечание. В состав Самурского отряда должны были поступить 1-й батальон Эриванского, 1-й батальон Тифлисского, 1-й и 4-й батальоны Мингрельского полков.

2) Корпусному командиру от 4-го ноября. Сегодня было жаркое дело у Гергебиля. Я собрал 2,000 Казикумухской милиции, спустил ее в Карах, где она истребила запасы хлеба и сена; теперь она на Турчидаге. С нею одною я намеревался двинуться к Гергебилю, но не посмел, потому что Цудахарцы чрезвычайно дурно себя ведут, а Акушинцы равнодушны к нашему делу.

3) 4-го ноября князь Аргутинский предписал начальнику Самурского округа, подполковнику князю Орбелиану, двинуть с Самура все войска к Кумуху, а командиру Его Светлости полка двинуть две роты 5-го батальона его полка из Южной Табасарани к Чираху и Кураху, на смену находящихся там гарнизонов.

4) Князь Аргутинский, генералу Гурко от 4-го ноября. В настоящую минуту, я имею только 2,000 Казикумухской милиции на границах Цудахарского общества, а все регулярные войска расположены в долине Самура, для поправления после трудного похода в Аварию. Я сделал распоряжение о сборе их к Кумуху, куда они прибудут не раньше шести дней. Отряд, таким образом собранный, будет состоять из трех слабых батальонов при пяти горных единорогах. С этим, что я могу предпринять? По полученным мною сведениям, войска, направленные из Закавказья на подкрепление Самурского отряда, а именно: 4 батальона Мингрельского полка прибывают в долину Самура 18-го ноября, три роты Тифлисского 20-го ноября, а две роты Эриванского только 26-го ноября. С ними я еще могу действовать самостоятельно.), доносившего, что по случаю нахождения войск на Самуре, он не может двинуться к Гергебилю раньше шести дней, и то с тремя весьма слабыми батальонами. Вместе с этим получено было достоверное сведение об измене Акушинского кадия, о восстании Мехтулы и волнении Шамхальцев.

При таких обстоятельствах, командующий войсками Кавказской линии и Черномории не мог оставаться на спуске к Гергебилю, а потому в ночь на 6-е ноября отступил на Аймакинские высоты (между Ахкентом и Аймаками). Взбунтовавшиеся Акушинцы настигли арьергард его отряда, но были рассеяны картечью и бежали в беспорядке, унеся значительное [329] число своих раненых. Это было достойным возмездием изменникам.

Акушинцы со времени Ермоловского погрома и до сей минуты оставались нам верными; но теперь, увлеченные всеобщим коловоротом неслыханных событий, они поколебались и вступили в сношения с Шамилем, еще за два дня до прибытия отряда генерала Гурко на Кутишинский хребет. Шамиль, по своему обыкновению, задержал посланных к нему для переговоров сына Акушинского кадия и детей важнейших лиц Акуши, чем и принудил все еще колебавшийся народ окончательно перейти на его сторону.

С Аймакинских высот генерал Гурко не решился возвращаться в Темир-Хан-Шуру прежним путем, т. е. на Оглы и Дженгутай, по причине волнения Мехтулинского ханства, в чем его убедили бывшие при отряде Мехтулинцы и Шамхальцы, которые в наших глазах передавались неприятелю.

На этом основании, отряд, 6-го ноября, выступил более безопасным путем через урочище Гаркас, преследуемый на всем переходе жителями верхних деревень Мехтулинского ханства. К вечеру войска прибыли на Гаркас, имея ранеными двух обер-офицеров и 6 нижних чинов; неприятель потерял одними убитыми 10 человек, что было видно по числу ружей, подобранных солдатами. На Гаркасе была сделана дневка, необходимая как для отдыха войск, так и для отдания необходимых распоряжений к сосредоточению рассеянных сил Северного Дагестана.

Но обратимся к Гергебилю.

Уже 4—го ноября в Нижнем укреплении были пробиты две бреши, как о том писал генерал Гурко князю Аргутинскому. 5-го, 6-го и 7-го чисел неприятель поддерживал огонь из орудий с прежним постоянством, подступы его подвигались ближе и ближе, а действия неприятельских стрелков ослабляли мало по малу гарнизон.

8-го ноября, в десять часов утра, когда защитников оставалось не более 50 человек, толпы мюридов наводнили разбитую вдребезги крепость, пройдя в нее по трупам своих собратий, положенных изнуренными боем и голодом Тифлисцами. Весь гарнизон был истреблен; исключая нескольких нижних чинов, штабс-капитана фон-Платена и поручика [330] Щедро. Последнего спасли жители Ахальчи, у которых он стоял в селении с ротою более года; они его передали в Чиркат, откуда он вскоре был выменен на одного мюрида.

По показаниям, отобранным у чохского выходца, и по сведениям, доставленным лазутчиками, против Гергебиля была собраны люди из 124-х магалов (округов), всего до 10,000 человек, и в каждом магале была потеря, простирающаяся в общем итоге более 1,000 человек убитыми и ранеными. Так кончилась 12-ти дневная осада Гергебиля.

Падение Гергебиля было сигналом к восстанию койсубулинских деревень, лежащих по правому берегу Аварской Койсу; в числе их были и Араканы, отличавшиеся десятилетнею преданностью. Араканский кадий Гассан-Хаджио, не имея возможности удержать управляемое им селение в границах повиновения, бежал в Темир-Хан-Шуру; но на дороге был убит Ирганаевцами.

Потеря Гергебиля и измена койсубулинских деревень ставила Аварский отряд в крайне опасное положение, поэтому первою заботою командующего войсками кавказской линии и Черномории, по прибытии на урочище Гаркас, было отдать приказание об очищении Хунзаха и Балакан. Пораженный не оправдавшимися расчетами, генерал Гурко писал генералу Клугенау от 7-го ноября: «Вы уверяли меня, что занятие Хунзаха удерживает в повиновении общества по правую сторону Аварской Койсу, между тем на деле ничего этого не оправдалось: Гергебиль осажден, Цудахарцы, Акушинцы и Мехтулинцы бунтуют, а в Аварии пропадает даром четыре батальона. Прикажите подполковнику Пассеку скрытно очистить Хунзах».

Вследствие этого, генерал Клугенау отправил (от 8-го ноября) предписание подполковнику Пассеку отступить из Аварии, присоединив к себе батальон, расположенный в Балаканах, и срыв самое укрепление. В свое время мы увидим, каким образом совершилось это отступление, составляющее в свою очередь отдельный, славный эпизод 1843-го года, а теперь обратимся к дальнейшим распоряжениям генерала Гурко.

Вместе с очищением Аварии приказано было вывести гарнизон из Гимр, так как он не мог там держаться без содействия жителей; для обеспечения же следования от Гимр до вершины Каранаевского подъема, приказано было взять аманатов из лучших семейств селения. Гарнизон Низового укрепления, состоявший из роты Грузинского линейного №12-го батальона и взвода 5-й егерской роты Кабардинского полка (под прикрытием которого были посланы туда из Темир-Хан-Шуры черводарский и конно-вьючный транспорт) был усилен 4-ю гренадерскою ротою Его Светлости полка, отправленного туда 7-го ноября.

По окончании этих распоряжений, командующий войсками Кавказской линии и Черномории выступил с урочища Гаркаса в Темир-Хан-Шуру, куда и прибыл 8-го ноября (Вместе с отрядом возвратились в Темир-Хан-Шуру и части Грузинского линейного №14-го батальона, находившиеся на урочище Гаркасе и в Больших Казанищах.). При проходе отряда через сел. Бол. и Мал. Казанищи, хотя жители и не действовали неприязненно, однако открыто говорили, что не будут защищаться против Шамиля. Шамхал три раза собирал старшин и почетных узденей и через них увещевал народ дать отпор Шамилю, но увещания его остались без последствий и сам он принужден был удалиться в Темир-Хан-Шуру.

9-го ноября прибыл благополучно в Темир-Хан-Шуру гарнизон Гимринского укрепления. К сожалению, гарнизон не мог привезти с собою бывшего с ним орудия, по причине чрезвычайно трудного подъема на Каранай; но оно испорчено сколько было возможно, а заряды брошены в воду. Воинский начальник не нашел нужным для обеспечения следования брать аманатов, потому что Гимринцы ласково расстались с бывшими их постояльцами и провожали солдат почти до самого Караная.

По случаю обнаружившихся волнений в присулакских селениях Чир-Юрт, Султан-Янгиюрт и Чонт-ауле, приказано было их очистить, а войска сосредоточить в Казиюрте, как в пункте, обеспечивающем сообщение Темир-Хан-Шуры с линией. Охранение этого сообщения было возложено на подполковника Евдокимова.

Сообщение Темир-Хан-Шуры с Тифлисом на Дербент было прервано по случаю восстания Акушинцев, успевших захватить одну почту и казаков, находящихся на постах Буйнакском, Карабудахкентском и Гиллинском. [332]

Вмести с распоряжением об очищении Сулакской линии, дано разрешение воинскому начальнику Озенского поста оставить занимаемый им пост и следовать, если обстоятельства дозволят, с командою (состоявшею из 62 человек), в укрепление Казиюртовское. Подполковнику Евдокимову по сосредоточении войск приказано было двинуться в Низовое и забрать находящиеся там транспорты конно-вьючный и черводарский; но он, как увидим ниже, не мог успеть исполнить это приказания.

По приведении в исполнение этих распоряжений, войска Северного Дагестана сгруппировались следующим образом:


В Темир-Хан-Шуре.

Весь Апшеронский полк, за исключением двух слабых рот, находившихся в откомандировке.

2-й батальон Тифлисского полка.

Три роты 3-го батальона Навагинского полка.

2 роты 4-го батальона Кабардинского полка.

Одна рота Грузинского линейного №14-го батальона.

Команды от частей, расположенных на других пунктах.

Шесть горных и четыре легких орудия, кроме гарнизонной артиллерии.

Две с половиною сотни казаков

(Перед возвращением отряда генерала Гурко в Темир-Хан-Шуру, подполковнику Евдокимову предписывалось выслать туда две сотни казаков, одну Ставропольского полка, другую уральского войска, необходимых для содержания пикетов и разъездов, которые и прибыли по назначению 9-го ноября.).


В Евгеньевском укреплении.

Грузинский линейный №13-го батальон и одна рота 4-го батальона Кабардинского полка.

От гарнизона Евгеньевского укрепления назначались караулы для занятия башен, устроенных в Зубуте и Чиркее.


В Миатлинском блокгаузе.

Одна рота Апшеронского полка и 80 человек от Грузинского линейного №13-го батальона. [333]


В Казиюрте.

Две роты сводного батальона Его Светлости, 1 батальон Кабардинского полков, три роты Грузинского линейного №12-го батальона, взвод Апшеронского полка (прибывший с Озени), пять сотен казаков и четыре легких орудия, исключая гарнизонной артиллерии.


В Низовом укреплении.

4-я гренадерская рота Его Светлости, взвод 4 батальона Кабардинского полков и рота женатых Грузинского линейного №12 батальона.

В Нагорном Дагестане находились следующие войска:

В Хунзахе.

1-й батальон Его Светлости, 3-го Кабардинского и 2-го Куринского полков при 6-ти горных единорогах.

В цитадели две роты Грузинского линейного №14-го батальона.

В Балаканском укреплении.

2-й батальон Его Светлости полка, два легких орудия, горный единорог и две мортирки.


В Зырянском укреплении.

Рота Грузинского линейного №14-го батальона, рота 3-го батальона Навагинского полка (прибывшая туда из Ирганая), и 30 человек Апшеронского полка.

От гарнизона Зырянского укрепления было отделено 25 рядовых, три унтер-офицера для занятия Бурундук-кальской башни.


По овладении Гергебильским укреплением, Шамиль тотчас же направил конные партии мюридов, вместе с Акушинцами, на сообщение между Шурою и Дербентом. Акушинские стада поступили под охрану мюридов и служили Шамилю, вместе со взятыми аманатами, залогом в верности первых. Это обыкновенная политика Шамиля: теперь Акушинцам трудно было ему изменить; при малейшей попытке к этому, они теряли стада, единственное свое богатство, а лучшие и наиболее влиятельные из них уздени — своих детей. [334]

Заняв Гергебиль частью своей пехоты, Шамиль перешел в Дженгутай, а Акушинского кадия двинул к Таркам. 11-го ноября Шамиль прибыл в Бол. Казанищи. Шамхальцы приняли его торжественно и в знак радости стреляли из ружей. С прибытием его туда, сообщение Темир-Хан-Шуры было совершенно прервано, даже с ближайшими к ней деревнями. Шамиль уверял народ, что Русских почти не существует и что он непременно проложит себе путь в Мекку. Более 1000 человек Шамхальцев надели белые мюридские чалмы.

Вместе с тем, волнения обнаружились в окрестностях Дербента, в Кайтаге и Табасарани; но Самурский округ, Казикумух и Кюринское ханство оставались пока спокойными. Самурский округ не имел выгод передаваться мюридам, потому что, без нашей помощи, он не мог существовать. Местность его так сурова, что ежегодно собираемого жителями хлеба едва хватает на три месяца; остальные 9 месяцев жители прокармливают себя заработками, для которых отправляются в Дербент, Кубу и преимущественно в Шемаху. Следовательно, если б жители Самурского округа когда-нибудь и имели попытку нам изменить, они были бы поставлены в необходимость умереть с голоду.

Кюринское ханство по условиям местности и по направлению жителей совершенно нам покорно. Земли их обработанные, цветущие, лежат почти на плоскости, жители мирны, трудолюбивы и зажиточны, следовательно не захотят иметь дело с мюридами, которые их бы тотчас разорили. Об нынешнем Кубинском уезде и говорить нечего; он ничего не имеет общего с горцами. Ненадежнее всех было Казикумухское ханство; но правительница его, старая ханша, и помощник ее Абдурахман-бек были искренно нам преданы и понимали свои выгоды, пребывая в добром с нами согласии.

Еще тотчас же по прибытии к Гергебилю, Шамиль послал воззвания в Кайтаг, Табасарань, Сюргу и Кубачи; но прокламации эти не достигли успеха и вызвали только несколько разбойничьих шаек на Дербентскую дорогу. Южная Табасарань оставалась спокойною; Верхняя Табасарань, Кайтаг и Сюрга хотя и имели много беспокойных людей, но волнения их еще не были так опасны. Начальник Дербентского округа генерал-майор Тараканов, встревоженный свершающимися событиями, обратился к князю Аргутинскому, с просьбою усилить [335] батальоном гарнизон в Дербенте и вместе с тем предлагал перевести гарнизон Хазринского укрепления в Ахты или в Тифлисское укрепление, где бы он был в большей безопасности, но князь Аргутинский отвечал ему на это (от 13-го ноября) следующее: «Не время еще выводить Хазринский гарнизон в Ахты или в Тифлисское укрепление; опасность от нас еще далека, а эта мера встревожила бы преданных нам жителей по Самуру; в Дербент не могу уделить батальона на том основании, что пока мой отряд еще не разбит, ему не угрожает равно никакой опасности, а раздроблять войска считаю вредным».

К 10-му ноября Самурский отряд постепенно стягивался к Кумуху; ожидаемые подкрепления из Закавказья могли прибыть туда только в последних числах ноября и даже в начале декабря. Князь Аргутинский доносил корпусному командиру от 16-го ноября: Хотя теперь мне бы и удобнее действовать в Северный Дагестан от Самура через Дербент; но как уже было сделано распоряжение о сборе отряда к Кумуху, то не хочу обратным движением тревожить народ.»

Таково было положение Южного Дагестана во время занятия Шамилем шамхальства и Мехтулинских владений.

Заняв позицию непосредственно против отряда Северного Дагестана, удалившегося в Темир-Хан-Шуру, зная, что князь Аргутинский не может поспешить к нему на выручку по случаю восстания главных обществ Среднего Дагестана — Акуши и Цудахара, Шамиль принял все меры, чтобы Аварский отряд не мог выйти на плоскость и для этого приказал Хаджи-Мурату, с наибами Гидатлинским и Карахским, занять позицию для наблюдения за отрядом подполковника Пассека.

Не решаясь атаковать Темир-Хан-Шуру, где он мог встретить энергическое сопротивление, Шамиль, как мы видели, направил часть скопищ на ее сообщение с морем. Истребив в Низовом укреплении источник всех жизненных потребностей, он надеялся взять Шуру голодом. Генерала Фрейтага Шамиль надеялся удержать сборами в Чечне, — но сделал, как увидим впоследствии, большую ошибку, притянув к себе Шуаиба-муллу и тем развязав Фрейтагу руки.

Во времена существования кр. Бурной, в Низовом находились все хозяйственные заведения гарнизона. Это место было обрыто канавой и обнесено незначительным бруствером, без [336] фланговой обороны. С упразднением Бурной, гарнизон был переведен на низ; для помещения его устроили довольно обширный форштат, который также окопали рвом и оградили бруствером; он то и получил название Низового укрепления; а место прежних хозяйственных заведений назвали цитаделью.

Итак Низовое состояло из двух частей: собственно цитадели, где был склад провианта, и форштата для помещения гарнизона, состоявшего из женатых солдат. В форштат, раскинутом у подошвы горы, не было возможности защищаться, а потому весь гарнизон, при первом появлении неприятеля, перешел в цитадель, бруствер которой поспешили одеть колючкой. В укреплении было пять чугунных орудий, из коих три валялись без лафетов; но наши солдаты ухитрились поместить их на треноги из чурбанов и они кое-как действовали в продолжение осады.

Вот место, на котором было сложено около 10,000 четвертей муки и которому суждено было с 300 человек гарнизона выдержать восьмидневную осаду против шести-тысячной толпы.

Еще 8-го ноября неприятель показался на высотах близ Тарков, а в ночь с 9-е на 10-е истребил караул на таркинском рейде (состоявший из 15 человек), сжег провиант и все что было на берегу, уничтожил туралинскую ватагу и разграбил купеческий транспорт в 200 повозок. При этом принимали деятельное участие жители Тарков, измена которых воспрепятствовала отправить транспорт с провиантом в Темир-Хан-Шуру.

Штабс-капитаны: Его Светлости полка Бибанов и Кабардинского — Болотников, которым общий совет офицеров поручил защиту укрепления, начали изыскивать средства выдержать продолжительную осаду и убедившись, что они не в силах защитить все укрепление, решились оставить форштат и запереться в цитадели.

11-го ноября все имущество перенесли в цитадель; приказано было все ближайшие к ней строения начинить сеном, с тем, чтобы вечером, сняв передовые посты, зажечь форштат, поднять мост и ожидать нападения.

Цитадель обнимала не более 200 квадратных сажен и на это пространство было введено лошадей и разного рогатого скота около 1500 голов, когда уже в ней находилось около [337] 10,000 четвертей казенного провианта и помещалось 856 лиц (Там поместилось: 11 офицеров, 531 солдат, 3 купца, 42 молокана, 5 черводаров, 128 женщин и 76 детей.) разного звания, пола и возраста. Чрезвычайная теснота поставила в необходимость выгнать лошадей и рогатый скот обратно на форштат, но с условием разместить его в самом близком расстоянии от цитадели, чтобы их не иначе можно было взять, как под огнем орудий.

10-го ноября неприятель в значительных силах обложил укрепление, однако не решился штурмовать, а ограничивался одною ружейною пальбою, не причинившей гарнизону никакого вреда.

11-го ноября Акушинский кадий прислал Татарина с предложением о сдаче, которому вместе с тем поручил высмотреть силы гарнизона и принятые средства к обороне.

Штабс-капитан Бибанов посадил посланного под арест, и вместе с тем приказал передовым постам зажечь форштат и отступить как можно поспешнее.

Пламя объяснило атаковавшим намерение гарнизона; они бросились толпами искать добычи на форштате и подстрекаемые жадностью, подбегали к самому рву цитадели, за что многие из них поплатились жизнью.

За час до рассвета стрельба из ружей умолкла и только отдаленный крик мюридов показывал, что они делят богатую добычу; им достались в руки весь скот и все лошади, находившиеся вне цитадели.

12-го на рассвете неприятель стал сходиться на форштат и устраивать там завалы и батареи; в этих работах прошли весь день и вся последующая ночь.

13-го перед вечером, мюриды, пользуясь сильным северным ветром, зажгли колючку, окружающую форштат и связывавшеюся с колючкою бруствера цитадели. Порывы ветра разносили огонь по разным направлениям и густой дым объял половину цитадели, которая, имея узкий и неглубокий ров, легко бы была взята неприятелем, если б лишилась своей колючки. Обстоятельство это могло сделаться гибельным для гарнизона, а потому Бибанов послал 10 человек охотников, которые, спустившись в ров, перерубили колючку шагах в [338] 15-ти от цитадели, выбросили ее за контр-эскарп, а вырубленное место залили водою.

Неприятель, заметив, что огонь уже приближался к укреплению и полагая гарнизон его занятым тушением пожара, бросился в больших массах на приступ с четырех сторон; но был отбит на всех фасах с значительным для себя уроном.

С 13-го по 19-е ноября огонь не умолкал ни с той, ни с другой стороны. Чтобы несколько прикрыть себя от выстрелов, гарнизон обложил крону бруствера кулями в два ряда. С своей стороны неприятель делал апроши из дров и пробив амбразуру в оставленной на форштате церкви, отстоящей от рва цитадели на 30 сажен, ввез туда орудие, а другое расположил недалеко от этого места. При этой осаде неприятель, с обыкновенною своею находчивостью, пользовался имеющимися под руками его средствами: устроил мантелеты, под прикрытием которых стрелки подползали на самое близкое расстояние к укреплению, а часть параллелей, или нечто в роде этого, была составлена из телег молоканских и солдатских, снятых с колес.

17-го ноября Акушинцы, подкрепленные тысячью мюридов, вместо обычного своего гика, с криком ура! бросились на штурм, но вновь были отбиты с большою для себя потерею. Доказательством дерзкой их атаки служило несколько тел, оставленных на самом краю контр-эскарпа.

17-го же ноября несколько нижних чинов решились совершить подвиг истинного самоотвержения. Три унтер-офицера и двое рядовых (Его Светлости полка фельдфебель Грачев, унтер-офицеры Осипов и Лебедчиков, рядовой Сераж и Куринского полка Бенецкий.) убедительно просили дозволения у штабс-капитана Бибанова подползти с разных мест к неприятельскому завалу и, подложив под него мешок с порохом, зажечь посредством станина, проведенного в цитадель. Несмотря, однако, на искреннее их желание, Бибанов принужден был им отказать, приняв во внимание, что завал находился еще в 80 шагах и, следовательно, это предприятие не могло быть совершено с успехом.

В ночь с 18-го на 19-е ноября неприятель подвел свои апроши шагов на десять от рва и укрепление, вероятно, в скором [339] времени взлетело бы на воздух, потому что гарнизон решился умереть, но не сдаться.

В продолжение восьми дней гарнизон ни на одну минуту не терял бодрости; не только воинские чины, но все, что было в укреплении, принимало участие в обороне. Солдаты ни днем, ни ночью не отходили от валов; молоканы также стояли в рядах солдат; дети делали патроны; женщины перевязывали и смотрели за ранеными. В последние дни осады, жены гг. офицеров, опасаясь, чтобы укрепление не пало во время одного из приступов, почти все отправлялись при каждом приступе в пороховой погреб, где ожидали окончания рукопашного боя и в случае успеха неприятеля, хотели первые взорвать укрепление.

Но провидению суждено было спасти эту горсть защитников Низового, где мужество и самоотвержение сделались поровну достоянием и мужчин и женщин. 19-го числа, в два часа пополудни, раздались выстрелы со стороны Озенского поста; то был герой Кавказа, Роберт Карлович Фрейтаг, спешивший с Левого крыла на помощь Северному Дагестану. Все горе было забыто и в каждом сохранилось только чувство собственного достоинства.

Спаситель Низового укрепления, генерал Фрейтаг, узнав о сборе Чеченцев, выступил из Куринского укрепления для прикрытия нижних кумыкских деревень. Получив вслед за тем сведение об уходе Шуаиб-муллы в Дагестан и находясь недалеко от Сулака, он двинулся в Султан-Янгиюрт, куда и прибыл 16-го ноября с 1-м и 3-м батальонами Куринского полка, сводным батальоном, составленным из рот Навагинского и Кабардинского полков, восемью сотнями линейных казаков и 11-ю орудиями. В Султан-Янгиюрте присоединился к нему подполковник Евдокимов, так что у Фрейтага составился отряд из 41/2 батальонов, 1,400 казаков и 16 орудий.

Подполковник Евдокимов, вместе с предписанием об снятии Сулакской линии, получил также, как мы видели, предписание освободить конно-вьючный и черводарский транспорты, задержанные в Низовом укреплении изменою Таркинских жителей, и взять их в Казиюрт, навьюченные провиантом. Транспорты было удобнее и даже необходимее направить в это укрепление, во-первых потому, что путь следования представлял [340] менее опасности, и во-вторых, что войска, собранные в Казиюрте, более нуждались в продовольствии, нежели в Темир-Хан-Шуре. Но подполковник Евдокимов донес, что хотя он и получил известие об измене Таркинцев, однако, не мог в то время двинуться к Низовому укреплению, по причине сильного волнения жителей Султан-Янгиюрта, откуда не успел еще перевезти в Казиюрт даже и больных.

По сосредоточении же 12-го ноября всех сил в Казиюрте, подполковник Евдокимов двинулся 13-го ноября к Низовому укреплению. На дороге лазутчик доставил ему известие, что весь транспорт взят и осталось одно малое укрепление с гарнизоном. Вслед за тем, Озенский постовой начальник донес, что неприятель овладел уже укреплением. В Шамхал-Янгиюрте он сам видел дым к стороне Тарков и в то же время дали ему знать о прибытии партии Салатавского наиба Шамхардан-Хаджи в Султан-Янгиюрт, где ожидали и Шуаиб-муллу с Чеченцами. Последние полученные сведения заставили подполковника Евдокимова опасаться за Казиюрт, куда он и возвратился 13-го же ноября, сделав прежде распоряжение о снятии Озенского поста, гарнизон которого и присоединился к нему благополучно. Чугунное орудие, там находившееся, оставлено по той причине, что сильная грязь не дозволила везти его на повозки.

Возвратясь в Казиюрт, подполковник Евдокимов занялся первоначально обеспечением отряда фуражом и продовольствием, а 16-го ноября двинулся в Султан-Янгиюрт для наказания жителей за приглашение неприятеля. В этой деревне его застал генерал-майор Фрейтаг, под начальство которого он и поступил со своим отрядом.

Не допуская предположения, чтобы Шамиль отважился штурмовать Темир-Хан-Шуру, а вместе с тем, опасаясь за Кумыкские владения, которые, за отсутствием войск, могли взволновать 100 человек мюридов, генерал-майор Фрейтаг счел невозможным, удалиться на долгое время со всеми силами от Сулака, но только предполагал двинуться к Миатлам, чтобы уничтожить блокгауз, если он не может сопротивляться действию орудий, а гарнизон присоединить к отряду полковника Евдокимова. Но получив сведение 18-го ноября, что Низовое укрепление еще защищается, он отложил намерение идти к [341] Миатлинскому блокгаузу и решился двинуться к Низовому, чтобы спасти гарнизон.

Оставив 2 батальона и 10 орудий под начальством полковника Козловского в Султан-Янгиюрте, для прикрытия Кумыкских владений, генерал-майор Фрейтаг, с 11-ю ротами, всею кавалерией, 1,400 человек, и 6-ю орудиями, направился 18-го же ноября к Озенскому посту. По прибытии на этот пост, где отряд успел захватить 1,300 штук рогатого скота, принадлежавшего Шамхальцам, была услышана сильная канонада со стороны Низового укрепления. Заключив из этого, что гарнизон еще сопротивлялся, генерал Фрейтаг двинулся к нему на помощь 19-го ноября, отправив отбитый скот в Казиюрт, под прикрытием 200 донских казаков.

Подходя к высоте, на которой был расположен лагерь Петра Великого, генерал Фрейтаг послал для занятия его летучую команду из 60-ти казаков. Командовавший этими казаками донес, что в Низовом производится сильная канонада, и что неприятель также стреляет по укреплению из орудий.

Выдвинув всю кавалерию на гору, генерал Фрейтаг сделал три сигнальных выстрела, чтобы дать знать гарнизону о приближении помощи. Вскоре после того, неприятель огромными толпами, обратился на отряд. Когда вся подгорная дорога покрылась горцами, было сделано еще несколько выстрелов из орудий; в это же время подошла наша пехота. Генерал-майор Фрейтаг желал отвлечь неприятеля от гор и потому приказал пехоте выстроиться влево от кавалерии, но неприятель, боясь последней, не оставлял своей позиции. Тогда он приказал всей кавалерии перейти на левый фланг пехоты, оставив на правом фланге одну летучую команду. Горцы, по-видимому, обрадовались удалению кавалерии и с необыкновенною дерзостью подбегали к горсти казаков, оставленных на правом фланге; когда же последние начали понемногу отступать к пехоте, то это еще более ободрило неприятеля. Для поддержания их был послан полковник Волоцкой с тремя сотнями линейных казаков.

Между тем, по всей линии производилась сильная и удачная канонада, однако неприятель не поколебался, и значки его дерзко подскакивали к отряду.

Заметив, что полковник Волоцкой уже выстроился на правом фланге, генерал Фрейтаг приказал всем линейным [342] казакам броситься в атаку, поддержав их тремя конными орудиями, под прикрытием донского №52 полка. Полковник Волоцкой, видя, что главная часть казаков была направлена во фланг неприятеля, со своей стороны атаковал его с фронта. Атака была произведена так неожиданно и с такою стремительностью, что неприятель принужден был искать спасения в бегстве. В одну минуту на равнине не осталось ни одного человека, кроме 70-ти изрубленных трупов и трех значков. Неприятель бежал в большом беспорядке, нигде не останавливаясь, и бежал целую ночь. Трудно поверить, чтобы такой полный успех мог быть приобретен с такою ничтожною потерею с нашей стороны: всего 6 человек раненых и из них один обер-офицер.

По окончании дела, генерал Фрейтаг направился к Низовому, и приблизясь к этому укреплению, увидел, что неприятель с поспешностью выбирался из Тарков: вся гора усеяна была толпами горцев.

Осмотрев Низовое, Фрейтаг был изумлен мужественною защитою гарнизона, и с трудом отдавал себе отчет, каким образом люди могли удерживаться в подобном укреплении, и упорно сопротивляться несравненно многочисленнейшему неприятелю, в продолжении 8-ми дней.

Гарнизон был спасен; оставалось разрешить вопрос: что должно было делать с Низовым укреплением?

Предоставить дальнейшую защиту этого укрепления гарнизону, Фрейтаг счел невозможным; усилить его, значило увеличить число жертв, которые должны были бы там неминуемо погибнуть; расположиться близ Низового укрепления лагерем со всем отрядом, он счел также невозможным, потому что через это открыл бы совершенно Кумыкские владения и Кизляр, где почти вовсе не было войск. Эти соображения заставили его очистить Низовое укрепление, сжечь находившейся в нем провиант (около 10,000 четвертей), и заклепать все орудия. Порох же и снаряды он перевез в Казиюрт, куда и сам прибыл 21-го ноября.

В Казиюрте, он имел намерение дать однодневный отдых войскам, а потом отправиться 23-го ноября в Амир-Аджи-юрт, где хотел выждать прибытия маршевых батальонов и других подкреплений. Сформировав там более сильный отряд, достаточный для приобретения положительных [343] результатов, двинуться тогда в Темир-Хан-Шуру, на соединение с Дагестанским отрядом.

Уже войска готовились к выступлению из Казиюрта, как донесение полковника Козловского, что в Миатлах (Полковник Козловский сам двинулся в Миатлы с 6-ю ротами, при 5-ти орудиях; а в Султан-Янгиюрте были им оставлены для прикрытия тяжестей две роты.) слышны частые пушечные выстрелы, заставило Фрейтага немедленно направить к Миатлам всю кавалерию и два батальона пехоты, при четырех орудиях, под командою полковника Волоцкого.

Полковник Козловский, 22-го ноября, подходя к Миатлинскому блокгаузу, открыл толпы неприятельские, окружавшие, под предводительством Шахмардан-Хаджи, это укрепление со всех сторон. Не теряя времени, он устроил войска и атаковал мюридов с фронта; а воинский начальник осажденного укрепления, заметив в рядах их расстройство, напал на них с тылу. Атака эта увенчалась успехом; горцы рассеялись по оврагам и были преследованы 3 версты вверх по Сулаку.

Тогда, осмотрев укрепление, полковник Козловский нашел, что оно, будучи предоставлено собственной защите, не в состоянии долго держаться против неприятеля.

Укрепление Миатлинское состояло из двух деревянных башен, построенных по обеим сторонам Сулака, для обеспечения паромной переправы через эту реку. Недалеко от башни, лежавшей на правом берегу, находился небольшой земляной редутик, слабой профили, имевший назначение доставлять башням фланговую оборону. Позади этих построек, на высоте, в виде редута, устроен был деревянный блокгауз, обнесенный каменною стенкою, с верхом из саманного кирпича. Блокгауз вооружен был двумя легкими орудиями.

Башня, построенная на левом берегу Сулака, еще за несколько дней перед приходом полковника Козловского, была оставлена гарнизоном и сожжена неприятелем.

Гарнизон защищался в земляном редутике, в башне, находившейся на правом берегу и в деревянном блокгаузе. Верхние этажи в последних двух постройках были сильно повреждены действием неприятельского орудия. [344]

Неприятель имел на своей стороне выгоды местности, дававшей ему возможность безнаказанно наносить вред пушечными выстрелами укреплению и не допускать людей к воде.

Все эти причины заставили полковника Козловского очистить Миатлинское укрепление и вывести оттуда гарнизон. Строения были сожжены, но паромы спущены вниз по Сулаку, однако, по мелководью, остановились в недальнем расстоянии от переправы, и там оставлены.

23-го ноября, на рассвете, прибыл к Миатлам со всею кавалериею и двумя конными орудиями полковник Волоцкой. Пехоту же, при двух орудиях, утомленную в предшествовавшие дни беспрерывными переходами, он решился остановить в Султан-Янгиюрте. Огни неприятельские виднелись еще по обеим сторонам Сулака.

Опасаясь, чтобы горцы, при отступлении, пользуясь пересеченною местностью, не насели на арьергард, полковник Волоцкой решился опрокинуть их далее в горы. Оставив на правом берегу один батальон с большею частью кавалерии, и переправив на левый берег три роты и три сотни казаков, при двух орудиях, он атаковал неприятеля с двух сторон. Горцы не могли выдержать сильного натиска и обратились в бегство по дороге к Дылыму, оставив на месте шесть изрубленных тел.

Наступившей вечер заставил прекратить преследование и войска возвратились в лагерь, не быв тревожимы неприятелем.

В делах 22-го и 23-го ноября с нашей стороны: убито 3 рядовых; ранено: 1 офицер и 6 нижних чинов.

24—го ноября войска благополучно возвратились в Султан-Янгиюрт, очистив Миатлинское укрепление и взяв с собою все орудия и военные припасы.

Генерал Фрейтаг, отправляясь 20-го ноября из Казиюрта в Амир-Аджи-Юрт, чтобы поспешить формированием батальонов из рекрут, ожидаемых из Таганрога, оставил на плоскости, для прикрытия Кумыкских владений и сообщения с Кизляром, два отряда: в Султан-Янгиюрте — два батальона, 3 сотни казаков и 4 орудия; а в Казиюрте — 5 действующих рот, Грузинский линейный №12-го батальон, четыре сотни казаков и 6 орудий. Остальные войска, бывшие с ним на правом берегу Сулака, возвратились на левый фланг. [345]

Генерал-майор Фрейтаг надеялся скоро сформировать отряд в Амир-Аджи-Юрте, куда он ожидал также батальонов, направленных с правого фланга Кавказской линии, и к 10-му декабря имел намерение прибыть в Темир-Хан-Шуру.

С очищением Сулакской линии, Низового и Миатлинского блокгауза, на плоскости оставались только три укрепления: Казиюрт, Евгеньевское и Темир-Хан-Шура.

Неожиданные успехи неприятеля, дерзость и настойчивость его в действиях заставляли опасаться за самую Темир-Хан-Шуру, с падением которой уничтожалось наше владычество в Дагестане. Обстоятельства эти понудили генерал-лейтенанта Гурко, тотчас же по возвращении туда с урочища Гаркаса, озаботиться приведением ее в лучшее оборонительное положение. Велено было немедленно углубить ров, исправить батареи и бруствер, употребляя для этого материал, заготовленный для штаб-квартиры Апшеронского полка, или для Темир-Хан-Шуринского госпиталя. Сосредоточенные в Темир-Хан-Шуре войска были распределены по фасам укрепления и расположились на бивуаках. Сверх того, казенным деньщикам, госпитальной прислуге, больным, состоявшим на первой порции, и прочим частным лицам были розданы ружья от Апшеронского полка. По поверке оказалось способных защищаться за стенами укрепления 4,000, а способных действовать на открытом поле только 2,500 человек.

Более всего тревожила генерала Гурко неизвестность о положении аварского отряда. Наконец 14-го ноября получилось донесение от подполковника Пассека, в котором он говорил, что хотя ему и было доставлено лазутчиками предписание от 8-го ноября очистить Хунзах, но как селения Танус и Ирганай были уже заняты неприятелем, то и невозможно было исполнить приказания и отряд по необходимости должен был оставаться для защиты вверенного ему поста.

Кроме местных препятствий и неприятеля, занявшего два пункта на сообщениях Аварского отряда с Темир-Хан-Шурою, подполковник Пассек не находил возможности очистить Хунзах по следующей причине: еще 7-го ноября получив уведомление о взятии Гергебиля и измене Акуши, Цудахара и Мехтулы, отряд готовился ночью удалиться из Аварии; но едва только приступили к предварительным по этому [346] приготовлениям, как весь аул был на ногах, и жители готовились приняться за ножи не от измены, но за оставление их на произвол судьбы.

Чтоб облегчить выход войскам из Хунзаха, генерал Гурко признавал необходимым двинуться навстречу к ним в Ирганай; но с 3,000 человек, и имея против себя почти все народонаселение Северного и Среднего Дагестана, он не только не мог подать помощи Аварскому отряду, но даже идти, не подвергнув явной опасности Темир-Хан-Шуру, и на освобождение Низового.

Действительно, Темир-Хан-Шура доступна с трех сторон, линия огня ее простиралась на 31/4 версты, а укрепления ее, как мы видели, были весьма слабы; между тем, в ней находилось значительное количество провианта и всякого рода запасов, сверх того 1,000 больных и до 1,000 человек христианского населения, принадлежавшего преимущественно к торговому и ремесленному сословиям. Неприятель окружил ее со всех сторон, и по-видимому только ждал ухода отряда, чтоб атаковать ее.

В таких обстоятельствах, командующий войсками Кавказской линии, рассчитывая, что только присоединение Аварского отряда даст ему возможность перейти к решительным наступательным действиям, послал вторично предписание подполковнику Пассеку поспешить очищением Аварии, тем более, что прибытие Хаджи-Мурата в шамхальство дозволяло Аварскому отряду без труда миновать Арактау и Балаканское ущелье. О том, что было предпринято подполковником Пассеком, вследствие этого предписания, мы скажем впоследствии, а теперь займемся Темир-Хан-Шурою.

Неприятель расположился по окрестным селениям: главные силы и сам Шамиль по-прежнему оставались в селении Боль. Казанищах; партии его занимали Малые Казанища, Буглень, Муселим-аул, Кафыр-Кумых и другие; 12-го ноября в Боль. Казанищи были доставлены 5 орудий; 14-го числа прибыл туда Шуаиб-мулла с конными Чеченцами и тем дозволил, как мы видели, генералу Фрейтагу спасти Низовое. Силы Шамиля постепенно возрастали и он был властелином всех обшеств, составляющих Северный и Нагорный Дагестан, исключая Чиркея и Зубута, а потому Шамиль, тотчас же по прибытии в Казанищи, обратил внимание на эти аулы и [347] старался привлечь их на свою сторону. Старания его достигли своей цели.

Еще 11-го ноября получено сведение в Темир-Хан-Шуре о волнении Чиркеевцев и Зубутовцев. Для уменьшения числа жертв, немедленно было предписано воинскому начальнику Евгеньевского укрепления, полковнику Блажиевскому, вывести гарнизоны из Зубутовских башен и Чиркеевского замка, которым вода доставлялась жителями, а равно очистить все башни, устроенные выше Чиркея по Сулаку.

Полковник Блажиевский, до получения этого предписания, вызвал к себе 11-го ноября старшин и почетных жителей Чиркея и Зубута, чтоб узнать от них расположение умов жителей обоих селений.

Старшины: Зубутовский, капитан Даци, Чиркеевский, прапорщик Джамал, кадий Таймаз-хан и все собранные старики подтвердили присягою верность свою русскому правительству и обещали не впускать к себе мюридов, пока Темир-Хан-Шура будет существовать.

Капитан Даци, почтенный старик, искренно преданный Русским и личный враг Шамиля, на возвратном пути в Зубут был изменнически убит. Смерть его развязала руки Зубутовцам, и 12-го ноября они восстали.

Офицер, заведовавший зубутовскими башнями, отправил полковнику Блажиевскому донесение об убиении капитана Даци с пятью рядовыми. Зубутовцы открыли первые свои неприязненные действия нападением на эту команду; один из посланных был убит, а остальные, пользуясь пересеченною местностью, успели достигнуть Евгеньевского укрепления.

Полковник Блажиевский, вместе с предписанием очистить Чиркеевский замок, получил и известие о восстании Зубутовцев. Вследствие этого, он, 12-го же ноября, отправил майора Быкова, с командою в 70 человек, снять гарнизоны с зубутовских башен и перевезти оттуда в Евгеньевское укрепление орудия, крепостные ружья и запасы. Но распоряжение это не могло быть исполнено: майор Быков, достигнув мостовой башни, построенной на правом берегу Сулака, имел намерение войти в селение, как Зубутовцы встретили его частым огнем. Видя полное восстание жителей, Быков решился отступить, взяв с собою гарнизон мостовой башни и находившиеся в ней 10-ти фунтовую мортиру, крепостное ружье, заряды [348] и патроны. При обратном движении по чрезвычайно трудному подъему, он был сильно преследуем жителями и заметив, что они старались отрезать ему отступление, решился бросить орудие и все тяжести, замедлявшие следование команды, и возвратился в Евгеньевское укрепление, с потерею 8 убитых и 7 раненых. Гарнизоны же остальных двух зубутовских башен, построенных на левом берегу Сулака, после двухдневного сопротивления были взяты жителями. Во власти Зубутовцев остались: 27 нижних чинов, при 1 обер-офицере, 3-х фунтовый единорог, 10-ти фунтовая мортира и четыре крепостных ружья. В этом случае Зубутовцы в высшей степени поступили бесчестно, тем более, что они сами с октября 1842 года убедительно просили построить у них эти башни.

Несмотря на происшествия в Зубуте, Чиркеевцы пока оставались спокойными; но полковник Блажиевский, основываясь на данном ему предписании, сделал распоряжение для снятия гарнизона и орудий с Чиркеевского замка.

Для этого он вызвал к себе Джамала, Даци, сына Чиркеевского кадия Таймар-хана и других почетных жителей и задержал их в Евгеньевске, а между тем послал в Чиркей 100 человек с поручиком Свентицким для снятия гарнизона. Поручик Свентицкий, несмотря на неприязненные движения жителей, благополучно исполнил возложенное на него поручение.

По очищении Чиркеевского замка, Блажиевский, опасаясь за отдельные посты и желая сосредоточить силы, снял 15-го ноября гарнизоны со всех башен, кроме ближайшей, так называемой Темир-Хан-Шуринской.

До 24-го ноября Чиркеевцы не открывали неприязненных действий против гарнизона Евгеньевского, но в этот день напали на команду, возвращавшуюся с батальонного покоса. Сто человек Чиркеевцев, заняв глубокую балку невдалеке от укрепления, преградили команде путь к отступлению; но по приближении высланных в помощь ей из укрепления 50 человек, Чиркеевцы поспешно скрылись. У нас был убит один рядовой.

Из всех Чиркеевцев не изменил нам один, подпоручик Биакай, который оставил свое семейство, родных и имущество, и только с одним сыном перешел в Евгеньевское укрепление. Что было причиною его верности, истинная [349] преданность к нам, или боязнь остаться с Чиркеевцами, которые его ненавидели за быстрое возвышение?

Как только получилось в Темир-Хан-Шуре известие об открытом восстании Чиркеевцев, тотчас же было предписано полковнику Блажиевскому бомбардировать аул. Вместе с тем отправили к Чиркеевцам письмо, в котором им напоминалось об ожидающей их участи по усилении наших войск; но на это письмо они отвечали дерзко и с угрозами.

По измене Чиркея и Зубута, в руках Шамиля сосредоточился весь Северный и Нагорный Дагестан. То была минута, в которую власть его достигла своего апогея, потому что не было ни одной деревни, которая не изъявляла бы ему своей покорности и не раболепствовала бы перед ним. Теперь он легко мог, выставить более 30,000 вооруженных со всех обществ, признававших власть его; однако же, несмотря на эти огромные средства, коих не имел до него ни один из владык Дагестана, он не решался штурмовать Темир-Хан-Шуру, сознавая всю трудность подобного предприятия. Таким образом, целый месяц прошел в тягостном бездействии и время это наполнилось мелкими сшибками наших команд с шамилевскими наибами.

10-го ноября выступил Аварский отряд из Хунзаха. Узнав о его движении на плоскость, Шамиль тотчас же отрядил скопище Хаджи-Мурата для занятия Ирганая и проходов по Койсубулинскому хребту. 17-го ноября Хаджи-Мурат окружил Бурундук-кальскую башню, которая, не имея никаких средств к сопротивлению, сдалась без выстрела. Вслед за сим, Хаджи-Мурат раскидал Фезевскую насыпь и тем отнял всякую возможность у подполковника Пассека выйти на плоскость, а сам отправился в Ирганай, куда по его призыву спешили к нему жители Эрпелей, Ишкартов и Караная.

16-го и 17-го ноября в Муселим-аул, по приказанию Шамиля, свозили хворост. Произведенная туда 18-го числа рекогносцировка со всею конницею, поддержанной батальоном, убедила в действительности этого сведения. Неприятель плел туры и вязал фашины, а это заставляло предполагать, что он намеревался вскорости приступить к правильной осаде.

17-го числа наши конные пикеты, расположенные к стороне Кафыр-Кумыка, были атакованы неприятельскою конницею. По тревоге выехали из Темир-Хан-Шуры казаки и [350] шамхал с нукерами; после 3-х часовой перестрелки они успели оттеснить мюридов.

Чтоб еще более обеспечить Темир-Хан-Шуру, в случае попытки неприятеля действовать против нее открытою силою, приступлено было к обнесению ее с трех (доступных) сторон волчьими ямами. В то же время бруствер продолжали исправлять и одевали его колючкою, а ближайшие к нему строения были разобраны, и таким образом образовались плацдармы; внутри укрепления, в разных местах, устраивались редуты, преимущественно из обывательских строений. Гарнизон, несмотря на холодное время, продолжал бивакировать и нес тягостную службу свою с редким усердием.

21-го ноября 300 Чеченцев появились вблизи озера Ак-Куль с намерением снять наши пикеты. Но высланные против них казаки, поддержанные тремя ротами, при двух орудиях, и волонтеры из Темир-Хан-Шуринских торговцев, опрокинули неприятеля. При этом у нас было ранено 1 артиллерист, 2 казака и 5 волонтеров.

Тем временем Шамиль, придерживаясь своей системы, занимался переселением жителей Муселим-аула в Боль. Казанищи, Кафыр-Кумыка и Халимбек-аула в Эрпели, а Шамхал-Янгиюрта, Кумтеркале и Тарков в Каранай и Ишкарты. По его приказанию были сожжены Чир-Юрт, Султан-Янгиюрт, Шамхал-Янгиюрт, Тарки, Кумтеркале и Капчугай. Таким образом, он группировал жителей шамхальства в пунктах, прилегающих к границам Нагорного Дагестана, и из них были избраны те, которые когда-нибудь обнаруживали наклонность к мюридизму, как например, Большие Казанищи и Каранай.

Все имущество шамхала Тарковского, генерал-майора Абу-Муселим-хана, захваченное им в Казанищах, более, чем на 300 эшаках, было отправлено в Дарго, а шамхалом назначен брат его Магомет-бек, почти глухонемой. Это Шамиль делал с тем, чтобы показать народу, что он уважает законную власть; в сущности же, в шамхалы был избран человек, по бездарности своей не могший быть опасным намерениям хитрого имама.

Между тем Чиркеевцы, несмотря на бомбардировку их селения, не унимались. 27 ноября они собрались в значительных массах к Чиркеевскому мосту, и найдя его [351] разобранным, перебросили кладки через Сулак и сожгли до основания оставленную мостовую башню. Бомбардирование их не устрашило: они вывели только свои семейства в горы и устроили завалы в садах и на правом берегу Сулака, дабы не допускать людей к воде.

Начиная с 28-го ноября по 3-е декабря, Чиркеевцы, в соединении с мюридами других обществ, ежедневно показывались на высотах, окружающих укрепление, и действовали из орудия (3-х фунтового единорога). Но огонь наших орудий постоянно рассеивал их толпы и заставлял отступать к Зубуту, потому что в Чиркей, по причине сильного бомбардирования, они не смели входить. Особенно неприятель понес значительную потерю 1-го декабря: вечером этого числа показались партии из конных и пеших до 3,000 человек и заняли сады и прибрежные завалы по левой стороне Сулака. Полковник Блажиевский приказал еще днем навести орудия и мортиры, а в два часа ночи открыл сильную канонаду. Неожиданные и удачно направленные выстрелы мгновенно обратили неприятеля в бегство с значительным для него уроном.

С 3-го декабря не происходило ничего особенного, исключая незначительных перестрелок и постоянного бомбардирования аула; Чиркеевцы, не имея в селении безопасного приюта, перестали занимать завалы по берегу Сулака и доступ к воде для гарнизона Евгеньевского укрепления сделался свободнее.

Общее бездействие неприятеля на плоскости произвело благоприятное впечатление на наши войска и дало им средство оправиться и с большею надеждою ожидать счастливого исхода обстоятельств. Шамиль, блокируя Темир-Хан-Шуру, вероятно полагал довести заключенные в ней войска до крайности, но ошибся в расчете: бездействие его произвело на нижних чинов благоприятное впечатление; несмотря на бивуачную жизнь, несмотря на морозы, доходившие до 15°, несмотря на все лишения и труды, войска сделались более бодрыми и еще более уверились в своих силах. Сообщаемым им Шамхальцами сведениям о намерении Шамиля атаковать Темир-Хан-Шуру, они наконец не давали веры, особенно когда все работы по усилению обороны укрепления были окончены и когда следовательно представлялась возможность оказать еще большее сопротивление. На лицах их выражались бодрость, веселость и [352] желание померяться силами с неприятелем. Во время всей блокады не было бежавших.

Сколько бездействие Шамиля имело благоприятное влияние на наши войска, столько же оно раздражало мюридов. Они, явно обнаруживали против него неудовольствие, за то, что он, удерживая их так долго в сборе, не предпринимал никаких решительных действий. Шамхальцы громко роптали на притеснения мюридов, которые, разорив их вконец, не делали ничего для освобождения их от власти Русских. Дабы успокоить недовольных, Шамиль обещал атаковать Темир-Хан-Шуру, и чтобы убедить их в действительности своего намерения, он беспрерывно понуждал рабочих, трудившихся в Муселим-ауле над заготовлением осадных материалов.

Командующий войсками, желая скорее выручить Темир-Хан-Шуру и в особенности Аварский отряд, о действиях которого в Зырянах до него доходили слухи, предписал генералу Фрейтагу, чтоб он, если сам не успеет прибыть к 10-му декабря в шамхальство, или если сбор Чеченцев удержит его на Кумыкской плоскости, отправил бы в Темир-Хан-Шуру, минуя всякие затруднения, 3 батальона, при 4-х орудиях и 4-х сотнях казаков. В то же время он просил князя Аргутинского, если обстоятельства не позволят ему соединиться с Дагестанским отрядом, по крайней мере двинуться в Акушу, чтобы заставить Акушинцев озаботиться о защите своих жилищ и тем отвлечь их из скопища Шамиля.

Между тем Самурский отряд, усиленный вновь до пяти батальонов, в первых числах декабря стягивался к Кумуху. Князь Аргутинский предполагал, для выручки отряда подполковника Пассека, двинуться через Турчидаг на салтинский мост и сделав вид наступления вглубь гор, быстро повернуть к Гаркасу и занять перевал через Койсубулинский хребет. Движение это, без сомнения, принесло бы превосходные результаты, как вдруг выпавший глубокий снег завалил Турчидаг и сделал непроходимыми все тропинки из Казикумухского ханства в вольные общества; свирепствовавшие на горах сильные вьюги могли погубить весь отряд, если б он отважился на это движение.

Тогда, не имея никакой возможности, по случаю восстания Цудахара и Акуши, идти более прямым путем в Северный [353] Дагестан, князь Аргутинский решился перевести свой отряд обратно на Самур и оттуда через Дербент поспешить на выручку Темир-Хан-Шуры. Но пока Самурский отряд совершал это продолжительное обходное движение, неприятель уже был разбит и бежал в горы.

Не желая прерывать нить рассказа о действиях на плоскости в виду Темир-Хан-Шуры, мы поневоле должны были умалчивать о судьбе Аварского отряда, достопамятное отступление которого из Хунзаха началось почти одновременно с началом блокады Темир-Хан-Шуры.

Припомним, что подполковник Пассек не исполнил первого предписания генерал-майора Клугенау от 8-го ноября очистить Хунзах, и мы видели причины, которые он приводил в оправдание своих действий. Уверенность в выгодах защищаться до последнего в Хунзахе продолжала удерживать его там, несмотря даже на доставленное ему 13-го ноября сведение об уходе из Аварии скопища Хаджи-Мурата, что давало ему возможность покинуть Аварскую долину без упорного боя. Таким образом, он решился выступить из Хунзаха только 16-го ноября, когда узнал наверное, что Темир-Хан-Шура находится в блокаде, и следовательно, не только вверенный ему отряд, но Балаканский и Зырянский гарнизоны не могли рассчитывать на помощь.

Это превосходное отступление, а равно пребывание Аварского отряда в Зырянах, имеет для своего описания единственный материал — донесение подполковника Пассека. Донесение это, замечательное по своим отчетливости, ясности и полноте, было в свое время перепечатано во многих периодических изданиях; со своей стороны, не имея ничего к нему прибавить, мы вместе с тем считаем неуместным перефразировать его и поэтому приводим здесь его целиком.

Копия с рапорта командующему войсками в Северном и Нагорном Дагестане генерал-майору Клюки-фон-Клугенау, командующего Аварским отрядом генерального штаба подполковника Пассека, от 11-го января 1844-го года № 1. Укрепление Темир-Хан-Шура.

16-го числа на рассвете, я получил снова предписание вашего превосходительства, оставить Хунзах и следовать в Темир-Хан-Шуру; в пять часов пополудни я уже выступил к Зырянам. [354]

Еще 11-го числа я донес, что мне выгоднее защищаться до последнего в Хунзахе, нежели отступить к Темир-Хан-Шуре, но в продолжении пяти дней обстоятельства совершенно изменились.

1) Только 13-го числа, я положительно узнал, что Хаджи-Мурат двинулся из Сиуха с значительною партиею на соединение с Шамилем, следовательно, без упорного боя, отряд мог выйти из Аварской долины.

2) До 14-го числа лазутчики утверждали, что сам Шамиль через Араканы прошел к Зырянам и Ирганаю, а укрепление Балаканское намерен атаковать особою партиею со стороны Моксоха, и это подтвердилось сведением, полученным мною от нарочных вашего превосходительства, которые принесли мне первое предписание и наконец, самым предписанием от 8-го ноября. На рассвете же 12-го числа, эти сведения подтвердились письмами от начальствующего в Зырянах штабс-капитана Эггера, и в Балаканах майора Масловского. 10-го же числа, я положительно узнал, что Шамиль в Казанищах, Балаканское ущелье не занято неприятелем, следовательно, предстояла полная возможность достигнуть отряду, по крайней мере до Зырян.

3) Взятие Гергебиля, измена Акуши и Цудахара, потом Мехтулы и Шамхальства, наконец, заключение отряда в Темир-Хан-Шуре и потеря Хунзахцами всей баранты распространили в Хунзахе страх и уныние, а происки Хаджи-Мурата склонить Хунзахцев на свою сторону усиливались с каждым днем в продолжении 13-го и 14-го чисел, я заарестовал 4-х человек, будто бы бежавших от мюридов и принесших известия о потере хунзахской баранты, о занятии Дженгутая, Казанищ и Тарков. Несмотря на ободрения с моей стороны правителя Аварии, майора князя Орбелиана, страх жителей так был велик, что утвердительно можно сказать: при первом появлении Шамиля под Хунзахом и первой неприятельской команде, селение не осталось бы нам верным. Неверность жителей, от чего бы она не произошла, поставила бы отряд в опасное положение.

4) Я узнал, что полковник Ясинский получил предписание оставить Балаканы, и опасался, что он по малому запасу провианта, не решился далее удерживаться в Балаканском [355] укреплении (По прибытии в Балаканы, я узнал от полковника Ясинского, что он намерен был ждать меня еще три дня, и потом отступить в Зыряны). Оставление же Балаканского укрепления ставило Аварский отряд в весьма опасное положение. Когда бы неприятель узнал, что Балаканы оставлены, то немедленно занял бы ущелье, как сделал после, перегородил его завалами и занял бы хребты Орчло и Танус-бал, а тогда 31/2 батальона, имея больных и раненых, целый обоз с женами и детьми Аварцев, должны бы были сперва сбить неприятеля с хребтов, а потом, преследуемые им, штурмовать завалы Хаджи-Мурата в самом ущелье. Операция весьма опасная, если и возможная, и мне необходимо было до оставления Балакан поспешить выступлением из Хунзаха.

5) Имея возможность достигнуть Зырян, я облегчал спасение отряда тем, что усиливал его 11/2 батальонами, присоединив к себе гарнизоны из Балакан и Зырян; ставил отряд в независимость от верности жителей, и при первом успехе наших войск на плоскости мог иметь свободный доступ к Темир-Хан-Шуре. А когда бы я остался в Хунзахе, и Балаканское ущелье было бы занято неприятелем, то главный отряд, опрокинув Шамиля, с плоскости должен бы пробиваться через Балаканское ущелье, чтобы освободить меня: но для этого войска с линии, которые, как я рассчитывал, могли поспеть на помощь Шуре, не могли усилить Дагестанского отряда настолько, чтобы он мог предпринять наступление к Хунзаху, и погибель Аварского отряда была бы неизбежна.

При этом, по оставлении Балаканского укрепления, пало бы и Зырянское: 11/2 батальона на невыгодной позиции при Зырянах недолго могли держаться, а Шамиль верно употребил бы все усилия овладеть Зырянами, владея Балаканским ущельем, имея целый месяц свободы, и понимая, что тогда целый отряд делался уже непременной жертвой.

Все эти соображения заставили меня поспешить выступлением из Хунзаха: в продолжение десяти часов, я кончил все сборы. Необходимость уничтожить запасы, рубить лафеты, заклепывать орудия и кидать в кручу, оставлять укрепление и селение, добровольно принявшее нас и верно служившее своему государю, невольно возбуждала самое прискорбное чувство, и скорбь эта увеличивалась плачем мужчин и женщин, [356] которые прощались с родными, следовавшими за нами, и со своим правителем князем Орбелианом, целуя руки и платье. В пять часов пополудни, 16-го ноября, отряд оставил Хунзах без выстрела, прошел мостик близ водопада и тогда только Хунзахцы для своего оправдания перед Шамилем, начали преследовать нас, сперва слабо, а потом, когда у Танусского подъема усилила их партия из Сиуха, довольно решительно.

Я распределил войска для отступления в следующем порядке: в авангарде шли: 2-й батальон Куринского и 3-й батальон Кабардинского полков, с 4—мя горными единорогами, имея впереди себя всех казаков моих; за ними все тяжести, раненые, больные, семейства Хунзахцев и вьюки под прикрытием 2-х рот линейного №14-го батальона; арьергард состоял из одного батальона Его Светлости полка с двумя горными единорогами.

Достигнув Танусского подъема, 3-й батальон Кабардинского полка, с 2-мя горными единорогами, расположился на позиции, пропустил всю колонну, прикрывая движением ее от нападения со стороны Сиуха, и потом составил арьергард отряда, а 1-й батальон Его Светлости полка должен был поддерживать арьергард.

Неприятель несколько раз бросался в шашки, но храбрые Кабардинцы опрокидывали их в штыки и неприятель снова открывал убийственный огонь, между тем 1-й батальон Его Светлости полка устроил эшелон на хребте Танус-бал, принял на себя Кабардинцев и пропустив их, открыл сильный огонь с высот прилегающих к дороге; неприятель ослабил преследование и Фельдмаршальцы продолжали отступление без боя.

В это время взорвало Хунзахский парк и белый столб света осветил Хунзах; взрыв следовал за взрывом; беспрерывно лопались гранаты, как будто началась сильная канонада, и наконец зарево пожара разлилось над аулом. По словам перебежчиков, взрыв парка разрушил казармы, комендантский дом, часть крепостной стены, а полуразрушенные здания охватил пожар; при этом погибло несколько мюридов, приехавших из Голотля; еще на другой день гранаты разносило по селению, и жители два дня скрывались в саклях. Хунзахцев я предупредил, что будет взрыв и чтоб они не ходили в крепость. [357]

Быстрота, с какою я собрался из Хунзаха, и скрытность моего намерения до последнего часа, даже от офицеров, способствовали отряду с малой потерей пройти хребты Танус-бал и Орчло; преданные мюридам Хунзахцы поскакали в Сиух, Голотль и Буцру во время самого нашего выступления из Хунзаха, и один Кучубур с партией из Сиуха поспел на помощь Хунзахцам, но и он не успел предупредить нас на хребтах. Снег и гололедица до крайности замедляли наше движение; лошади и вьюки падали в кручу, горные единороги спускали на руках. Только в четыре часа утра 17-го числа отряд стянулся в Мокрую балку и на рассвете спустился в Балаканское ущелье; в одиннадцать же часов утра достиг укрепления Балакан. В это время показались на кручах Арактау запоздавшие партии соседних деревень: Цатаниха, Буцры, Уркачей и Могоха.

Потеря наша при отступлении состояла убитыми из 1-го обер-офицера и 8-ми нижних чинов, ранеными из 2-х обер-офицеров и 21-го нижних чинов.

По прибытии отряда в Балаканы, полковник Ясинский собрался в продолжении четырех часов, раздав снаряды на руки, и по неимению лошадей, для перевозки 3-х полевых орудий и одного горного единорога, назначен был 2-й батальон Его Светлости полка; оставшиеся снаряды и порох приготовлены были для взрыва.

В три часа пополудня я выступил из Балакан; авангард мой состоял из саперной команды, 1-го батальона Его Светлости полка с 3-мя горными единорогами, за ним следовал 2-й батальон Его Светлости полка, с 3-мя полевыми орудиями, потом вьюки, раненые, больные под прикрытием линейных рот; арьергард состоял из 3-го батальона Кабардинского и 2-го батальона Куринского полков, с 4-мя горными единорогами. Авангард, не ожидая главной колонны, должен был спешить занять селение Зыряны и сады, прилежащие к дороге, а в случае, если бы выход из ущелья был перегорожен завалами и занят неприятелем, то ожидать 2-го батальона Его Светлости полка с полевыми орудиями и моего прибытия; сам я оставался в арьергарде. Неприятель, сделав несколько выстрелов, кончил тем преследование. Спустя полчаса по уходе нашем из укрепления, сделался взрыв парка. [358]

В четыре с половиной часа авангард мой занял селение Зыряны и ближайшие сады, а в пять часов партия Мусы-Балаканского, заняв противоположные селению сады, завязала перестрелку, и в то же время Могохцы, Буцринцы и Уркачинцы начали спускать камни в ущелье со скал Арактау. Но так как большая часть больных и вьюков уже прошли к переправе при укреплении Зырянах, то неприятель весьма мало нанес нам вреда: ранено 1 обер-офицер и 9 нижних чинов.

Вечером же 17-го числа, я отправил лазутчиков узнать, существует ли башня при Бурундук-кале и подъем выхода, сделав все распоряжения для немедленного выступления налегке, если б узнал, что башня занята Русскими, или по крайней мере цел подъем и выход не занят сильной неприятельской партией. Посланные не узнали ничего положительно, а лазутчики, отправленные вечером 18-го числа, ночью же дали мне знать, что башня разрушена, и что много неприятельских огней разложено над выходом и у подъема Бурундук-кальского, или у Волчьих ворот.

Получив это сведение, я до рассвета еще переправил 2-й батальон Его Светлости полка, с двумя горными единорогами, с целью внезапно захватить селение Зыряны; а чтоб утвердиться при селении Зырянах, вслед за Фельдмаршальцами переправил сводный линейный батальон и саперную роту. Позицию при селении Зырянах, я намеревался удерживать до решительного наступления Шамиля, она была важна для нас потому, что совершенно командует укреплением, и неприятель, владея ею, мог наносить нам значительные потери.

С рассветом, селение Зыряны было занято без всякой потери, но неприятель завязал сильную перестрелку с противоположных садов селения; когда же переправились сводный линейный батальон и саперы, я повел их по реке в обход садов; саперы составляли резерв линейного батальона. Обходная команда, пройдя ближайшие сады, стремительно бросилась захватить единственную дорогу вдоль Койсу, по которой неприятель мог отступить к Балаканским хуторам; в это же время 2-й батальон Его Светлости полка бросился прямо в сады; неприятель, опасаясь быть отрезанным, бежал, оставив в наших руках одно тело. Во время перестрелки мы имели 4 раненых, во время же атаки ни одного. [359]

Заняв узкой перешеек по Койсу и выход из Балаканского ущелья, я приказал перегородить их прочными завалами.

Едва сделаны были необходимые распоряжения для удержания позиции при селении Зырянах, как сильная неприятельская партия показалась на высотах против укрепления со стороны Ирганая и Аракан.

Я поспешил на правый берег Койсу, а когда прибыл в лагерь при укреплении, неприятель уже бросился на 8-ю роту Кабардинского полка, но поручик Дуров твердо выдержал первый их натиск; между тем к атакованной высоте я направил 7-ю роту Кабардинского полка и 2-й батальон Куринского полка с 2-мя горными единорогами, а 3-я и 12-я роты Кабардинского, под начальством инженер-штабс-капитана Эггера, двинулись сбить неприятеля с высот.

Решительное наступление с нашей стороны заставило неприятеля отступить с обоих пунктов на дальнейшие шпили. Хаджи-Мурат утвердил 8 значков на ружейный выстрел от нас и открыл сильный огонь. Я скрыл войска за покатостью, не отвечая на неприятельские выстрелы, только горные единороги под начальством штабс-капитана Гунина обстреливали окружающие высоты картечью, а прилежащие балки гранатами.

Когда солдаты отдохнули, а Хаджи-Мурат имел время увериться, что мы не решимся его атаковать на крепкой позиции, я приказал сделать общее и решительное наступление. Чтоб атаковать шпиль, занятый Хаджи-Муратом, надобно было войскам проходить узкой перешеек между двумя обрывами, под верными перекрестными выстрелами неприятеля, но храбрые Кабардинцы и Куринцы перебежали перешеек и быстро приблизились к подошве шпиля. Мюриды, атакованные неожиданно, были смущены, несмотря на то держались до крайности, стреляли в упор, только стремительный натиск в штыки обратил их в совершенное бегство, так что теснящиеся толпы мюридов на склоне занятого нами шпиля были поражаемы, безответно с их стороны, нашим метким батальным огнем. Всадники без лошадей, в том числе сам Хаджи-Мурат и все знаменщики, разбежавшиеся лошади, сбросившиеся раненые в кручу, оставленные бурки и шубы, торбы со съестными запасами, все доказывало, как нечаянно было [360] захвачено скопище горцев и как неожиданно опрокинуто нами. Впереди всех при атаке был Кабардинского полка прапорщик Савинич; в числе охотников часть Аварцев с князем Орбелианом и храбрым подпоручиком Анановым. Значки были в нескольких шагах от наших солдат, и только спаслись тем, что бросились прямо под кручу. Партия Хаджи-Мурата в этом деле была усилена Шамхальцами и Мехтулинцами.

В то же время, как мы атаковали Хаджи-Мурата, штабс-капитан Эггер, с полубатальоном командуемого им Кабардинского батальона, сбил неприятеля с следующих высот и занял возвышеннейший шпиль хребта.

Поражение Хаджи-Мурата 19-го ноября имело самые благоприятные последствия: неприятель уже не решался занимать и даже показываться на высотах перед укреплением, с которых мог поражать нас не только пушечным, но ружейным огнем. И если б неприятель утвердился на них, то положение отряда было бы самое бедственное: не говоря о огромной потере, которую понесли бы мы, войска не имели бы дров и фуража целых две недели; в самое холодное время солдаты запасались колючкой с занятых нами высот и фуражом для лошадей, которые составляли пищу отряда.

Потеря наша состояла убитыми из 3-х нижних чинов, ранеными из 1-го обер—офицера и 14-ти нижних чинов; потеря неприятеля была значительная, об этом можно было судить по телам, уносимым, оставленным на месте и по словам перебежчиков.

Вечером 19-го числа Хаджи-Мурат обошел тропинками Зыряны и спустился к Койсу на кудухский брод, а 20-го, перевалившись через Арактау, явился против наших завалов в Балаканском ущелье; часть горцев начала устраивать завалы на первом подъеме ущелья, а другая стала обходить наш завал, обстреливать его и спускать камни. Чтоб не позволить мюридам утвердиться над нашим завалом и с первого дня отнять охоту обходить нас, я приказал послать охотников от 2-го батальона Его Светлости полка сбить горцев с кручи скал, а для содействия охотников послал 3-ю роту Грузинского линейного №14-го батальона идти в обход горцев к вершине хребта. [361]

Охотники, несмотря на огонь мюридов и спускаемые камни, безостановочно преследовали их по кручам и скалам, а когда линейная рота достигла вершины хребта и угрожала захватить более упорных, то горцы оставили трудно доступные карнизы и пещеры и скрылись на Арактау.

Потеря наша состояла из 1-го убитого, 5 раненых и 6 контуженных камнями нижних чинов.

20-го числа день и ночь работали ретраншамент около лагеря при укреплении Зырянском; рубили сады и заготовляли дрова на случай, если необходимость заставит оставить позицию при селении.

21-го числа неприятель значительно усилился в Балаканском ущелье; большие толпы мюридов показались против наших завалов, масса горцев заняла хребет Арактау и начала спускать камни на нашу позицию, другая масса открыла сильный огонь с оконечности Балаканского хребта по войскам, занимавшим селение, а между тем устроили батарею, поставили легкое орудие и в час пополудни началось действие ядрами и картечью по укреплению и лагерю.

Наши батареи и стрелки не отвечали на неприятельский огонь: сбить их орудие было невозможно, потому что видно было только одно дуло, перестреливаться же нашим стрелкам с ними значило бы напрасно выставлять себя, подвергаясь верным выстрелам. Все войска были, по возможности, скрыты от артиллерийского и ружейного неприятельского огня; работы днем были прекращены.

Потеря наша в этот день состояла из раненых: двух ядрами, четырех пулями и пяти камнями.

Канонада из неприятельского орудия и усилия неприятеля сбить нас с позиции, при селении Зыряны, продолжались и в следующие дни.

Между тем, вечером 23-го числа, прибыла сильная партия в Ирганай от Бурундук-кале, так что, против нас собралось 18 значков, не считая скопища в Араканах. Ночью же 22-го числа, солдаты устроили себе небольшие землянки для укрытия от неприятельского орудия, а 23-го ноября четыре редута. В следующие дни улучшили их оборону, потом устроили еще два редута и продолжали работу ретраншамента.

Войска были распределены следующим образом: 2 горных единорога и 3-й батальон Кабардинского полка [362] расположены были в середине Зырянских садов, целая рота занимала завал против Балаканского ущелья, которое было перегорожено стеной; селение Зыряны занято было 2-мя ротами 2-го батальона Его Светлости полка с одним горным единорогом и 4-мя крепостными ружьями; цепь перед селением и башню занимала рота Грузинского линейного №14-го батальона, другие две линейные роты занимали завалы на дороге по Койсу, содержа сильный пикет над скалой, под которой были устроены наши завалы.

1-й батальон Его Светлости полка, три роты 2-го батальона Куринского полка и команда сапер, с 2-мя горными единорогами, составляли главный резерв, который занимал лагерь при укреплении; самое укрепление занимали взвод Навагинской роты и Апшеронская команда в 40 человек. Все здания укрепления были очищены под больных и раненых. Редуты №1-го и 2-го заняты были 2-мя ротами 2-го батальона Его Светлости полка; №3-го и №4-го ротою Куринского батальона, сверх того, редут №3-го был вооружен 2-мя горными единорогами; редут №5-го особою командою в 24 человека, при офицере от 1-го батальона Его Светлости полка; наконец №6-го взводом Навагинской роты и вооружен 2-мя полевыми единорогами, а главный ретраншамент при укреплении 2-мя полевыми орудиями и 3-мя мортирками 10-ти и 6-ти фунтовыми.

Силы отряда простирались до 2,400 штыков, при 7-ми горных, 4-х полевых, 3-х крепостных орудиях и 3-х мортирках.

Площадь, окружающая укрепление Зыряны, составляла плацдарм для отряда, а высоты, прилежащие к передовому валу (Здесь пропуск в донесении подполковника Пассека; вероятно он хотел сказать, что высоты, прилегающие к валу, составляли гласис.), который я решился удерживать до последней крайности, предположив, что если Шамиль обратится против меня со всеми скопищами, то я оставлю позиции при селении Зыряны, сосредоточу войска при укреплении, чтобы совокупностью сил иметь возможность отражать атаки всех скопищ Шамиля.

30-го числа Хаджи-Мурат, после тщетных усилий овладеть позицией при Зырянах, перешел в Араканы; потеря наша в продолжении девяти последних дней состояла ранеными: картечью 8, пулями 4, камнями 7, контуженными из 12-ти [363] нижних чинов. Неприятельское орудие по-прежнему продолжало действовать, но уже гораздо слабее, часть горцев осталась в Балаканском ущелье и по-прежнему Ирганай был занят мюридами.

Две недели прошло, как отряд занял Зыряны; двенадцать нарочных было отправлено мною в Темир-Хан-Шуру с донесениями и ни один из них не возвращался к нам, ни один не принес нам известие, что существует еще Шура, а много раз слышали от мюридов, что Шура уже взята и нам предстоит гибель. Хотя мы не давали этому известию никакого вероятия, нельзя было не усомниться, что Шура находится в самом затруднительном положении. И мы, предоставленные тягостной неизвестности, с малым запасом сухарей, несмотря на уменьшение дачи до одного фунта, без соли и мяса, окруженные со всех сторон в горной котловине, откуда сама природа, теснинами и громадами скал, заслонила выход на плоскость, готовились к смертной, но отчаянной борьбе.

Трудно, или, лучше, невозможно, выразить того мучительного, жгучего чувства, которым исполнены были душа и сердце каждого из нас. Нас уже не радовало уничтожение всех покушений неприятеля и страх, какой мы внушили к себе. Но чем более угасала надежда на спасение, тем решительнее и предприимчивее делались войска. Зная нравственную силу их, я решился ждать известий и вспомоществования с плоскости, пока не съедим последнего сухаря, а тогда, призвав на помощь Господа победодавца, штыками проложить себе дорогу.

Конечно, обходя непроходимые доступы без тропинок, поднимаясь и спускаясь по крутизнам и скалам на заоблачные хребты, я ни в каком бы случае не спас ни артиллерии, ни больных, ни раненых; но может быть спас бы остатки храбрых. А если бы погибли и все, то не лучше ли бы погибнуть им с оружием в руках, нежели унизить себя постыдной удачей.

Но вдруг, в одиннадцать часов вечера 1-го декабря, к неописанной радости всего отряда, я получил письма вашего превосходительства от 25-го и 29-го чисел, в которых вы извещаете, что мы можем быть выручены соединенными силами Дагестанского отряда и отряда генерала Фрейтага через 30 дней. Известие это оживило, воскресило солдат и офицеров, как [364] будто призвало нас снова к жизни и на утро во всех батальонах служили благодарственный молебен.

С 30-го ноября неприятель уже не предпринимал ничего.

6-го декабря, несмотря на труды и голод, мы не забыли вознести наши теплые молитвы Господу о здравии великого именинника, и скалы Дагестана, при испрошении долголетия государю императору, огласились громом наших батарей и далеко разнесли его по непокорным племенам Кавказа. Русские еще торжествовали в горах тезоименитство своего государя, как бы в предзнаменование скорой покорности гор державной воле его.

9~го числа я снова получил письма вашего превосходительства от 3-го, 5-го и 7-го чисел; срок нашего избавления уменьшался: предполагалось совершить его к 20-му декабря.

Между тем, 7-го декабря, наступили сильные морозы; к бедствиям присоединилось новое бедствие; положение отряда было ужасно: большая часть солдат была без полушубков, а многие не имели рубах и сапог, десять дней уже солдаты питались одним фунтом сухарей без соли. На холоде, без пищи, я опасался, что откроется повальная болезнь: у нас уже не доставало помещения и для обыкновенных больных, хотя их с ранеными во все время было не более 180-ти человек.

Положение отряда точно было бедственное; но дух в войсках был выше всяких похвал и он, кажется, поддерживал физические силы солдат. По-прежнему, ночью, с усердием продолжала работу для усиления окопов и самой крепости; днем два раза ходили за дровами и фуражом, на дрова ломали колючку по крутизнам гор и рвали скудную траву, разгребая снег. Я давал общий роздых войскам только от одиннадцати часов утра до часу пополудни, когда солнце умеряло холод и сон не был так опасен, а чтобы иметь менее больных, я приказал всех слабых помещать в госпиталь, чтобы в тепле, на свежем хлебе и на пол-фунте мяса отдохнули и оправились; для этого я сберег, какую нашел, муку и заблаговременно отобрал скот от всех частных лиц и команд. Для поддержания сил солдат, я разрешил и уговаривал есть мясо лошадей; несмотря на отвращение, постепенно все большее число побеждало предрассудок и наконец, при содействии священника Грузинского линейного №14-го [365] батальона (Отец Даниил Попруженко), все принялись за конину, а после делили кости лошадей.

Воспоминания 1812 года превращались в действительность, особенно, когда в группе солдат являлись с куском брезента или рогожей, вместо плаща, и в калошах из куска сырой кожи или войлока на ногах, вместо сапог.

13-го декабря вода в Койсу значительно упала и пошел большой лед, так что паромная переправа прекратилась; я приказал сделать мост на козлах, к 15-му числу он уже был готов, и тем значительно облегчилось наше сообщение с левым берегом Койсу.

13-го же числа огромные массы горцев перешли из Аракан в Ирганай, между тем все окрестные горы со стороны Аракан заняты были большими толпами мюридов, а с главного шпиля Хаджи-Мурат, Магомед-кадий Акушинский, Кибит-Магома и Аслан-кадий Цудахарский обозревали наши укрепления. В то же время неприятель усилился со стороны Балакан и усилил действия из орудия.

15-го вывезен был горный единорог из Аракан и с высоты открыто из него действие по войскам при селении Зыряны; главный шпиль был занят большой партией и часть ее спустилась к редуту № 5-го.

Я вывел из лагеря 1-й батальон Его Светлости полка и 2 роты Куринцев, с двумя горными единорогами, и двинулся на хребет с тем, чтобы занять главный шпиль и овладеть горным единорогом; при приближении нашем, горцы оставили хребет и заблаговременно увезли орудие.

15-го же числа, в десять часов утра, Хаджи-Мурат прислал ко мне письмо, в котором, от имени Шамиля, клянется пропустить нас с честью в Шуру, только бы мы оставили Зыряны, и просил, чтоб я выслал кого-нибудь для переговоров.

Я отвечал Хаджи-Мурату, что не иначе выступлю из Зырян, как получивши на это предписания вашего превосходительства и когда мне дадут в аманаты Хаджи-Мурата или Кибит-Магому, а с нашей стороны предлагал себя в аманаты бывший правитель Аварии князь Орбелиан. С ответом к Хаджи-Мурату и донесением к вашему превосходительству [366] вызвался ехать подпоручик Ананов, лично известный Шамилю; я просил Хаджи-Мурата пропустить его с моим донесением в Темир-Хан-Шуру.

Он был встречен мюридами в виду нашем весьма дружески, а по словам выходцев, принят Хаджи-Муратом и отправлен в Казанищи, но на дороге получено было известие о разбитии Шамиля под Казанищами, а потому Ананова отправили в Тлох, где он находится и теперь.

16-го числа, весь день огромные скопища неприятеля проходили к Араканам из Ирганая и от Волчьих ворот, числом не менее 6,000, а 17-го на рассвете я получил известие от вашего превосходительства, что отряд командующего войсками генерал-лейтенанта Гурко прибыл в Бурундук-кале.

______

Здесь оканчиваем выписку из донесения подполковника Пассека и обратимся вновь на плоскость, где до 14-го декабря дела продолжали оставаться в одном и том же положении, то есть Шамиль по-прежнему окружал Темир-Хан-Шуру своими мюридами, не решаясь предпринять против нее что-либо решительное.

В течение этого времени, генерал Гурко употреблял все усилия, чтобы чаще уведомлять подполковника Пассека обо всем происходившем на плоскости; но к сожалению, сообщение Темир-Хан-Шуры, затруднительное со всеми пунктами, было особенно трудно с Зырянами. До конца ноября представлялась еще возможность находить нарочных из оставшихся нам верными горцев; но потом никто из них, ни за какие деньги, не брался доставлять записки в Аварский отряд и необходимость заставила прибегнуть к крайней мере, посылать охотников из нижних чинов. Все они действовали с самоотвержением, а некоторые из них, несмотря на трудности, опасности и лишения, при исполнении подобного рода поручений, вызывались по два и по три раза в охотники и всегда возвращались с ответом.

Корпусный командир, получив донесение об отчаянном положении Аварского отряда, прибыл в Екатериноград, чтобы находиться ближе к театру действий и принять [367] скорейшие меры для усиления войск левого фланга Кавказской линии. Вследствие этого, генерал Нейдгардт, направив в распоряжение генерал-майора Фрейтага все войска, какие только можно было взять с других частей линии, и снабдив его денежными средствами, предписал, чтобы он, как можно поспешнее, двинулся в Темир-Хан-Шуру на соединение с Дагестанским отрядом.

К сожалению, медленное следование рекрут не дозволило генералу Фрейтагу с желаемою скоростью сформировать отряд. Наконец, не решившись выжидать второго маршевого батальона, долженствовавшего достигнуть Амир-Аджи-Юрта только 8-го декабря, Фрейтаг, усилив войска, у него находившиеся, первым маршевым батальоном, двинулся 7-го декабря в Темир-Хан-Шуру, куда прибыл только 14-го декабря. Следование Кумыкского отряда чрезвычайно замедляли затруднения при переправах в Амир-Аджи-Юрте и Казиюрте, большие метели на плоскости и дурная погода от Чир-Юрта к Миатлинскому перевалу.

Кумыкский отряд состоял из 61/2 батальонов пехоты, 1,350 рекрут, 1,400 казаков и 18 орудий, а именно:

Пехота: 1-й батальон Навагинского, 1-й батальон Кабардинского, 1-й и 2-й батальоны Куринского полков, два сводных батальона, две (Сводные батальоны были составлены: один из двух рот Волынского и двух рот Куринского полков, а другой из трех рот Его Светлости полка, взвода 5-й егерской роты Кабардинского полка, взятого в Казиюрте из Низового укрепления, и взвода Грузинского линейного №13 батальона, взятого в Казиюрте же из очищенного Миатлинского блокгауза.) роты Апшеронского полка, находившиеся в Казиюрте, и 1,350 человек рекрут.

Кавалерия: Две сотни Кубанского, две Волгского, одна Ставропольского, две Моздокского, одна Гребенского линейных казачьих полков, одна сотня Уральского №7-го полка, две сотни №8-го, сборная сотня №49-го и две сотни №52-го Донских казачьих полков.

Артиллерия: 6 конных казачьих, 8 полевых орудий и 4 горных 10-ти фунтовых единорога.

Прибытие Кумыкского отряда, освободив Темир-Хан-Шуру от блокадного положения, представляло возможность открыть решительные наступательные действия; а потому 14-го [368] же декабря командующим войсками сделаны следующая распоряжения:

Из войск, прежде сосредоточенных в Темир-Хан-Шуре, были назначены к выступлению:

1-й и 2-й сводные батальоны Апшеронского, 2-й батальон Тифлнсского, 3-й батальон Навагинского, 4-й батальон Кабардинского полков, одна сотня казаков, два полевых и 6 горных орудий (3-й батальон Навагинского и 4-й Кабардинского полков, имевшие каждый три роты, были весьма слабого состава; по этой причине к общем счету они принимались за один сводный батальон.).

Кумыкскому отряду приказано было сдать рекрут в Апшеронский полк и принять на пять дней провианта.

Хотя обстоятельства вынуждали не медлить переходом к наступательным действиям и удалить как можно скорее Шамиля из Казанищ; но утомление войск Кумыкского отряда, арьергард которого вступил в Темир-Хан-Шуру в час ночи, а также сдача рекрут и приемка провианта, заставили отложить наступательные действия до 16-го декабря, а 15-го предполагалось дать отдых прибывшему отряду и время приготовиться к выступлению. Однако предположиние это изменилось через намерение неприятеля сжечь ближайшие деревни к Темир-Хан-Шуре.

15-го декабря, в девять часов утра, Чеченцы, находившиеся в Кафыр-Кумыке и Халим-бек-ауле, зажгли последнее селение. Так как все соседние к Темир-Хан-Шуре аулы, не могущие вместить в себя значительные числа войск, необходимы для расположения в них батальонов, оставшихся в Дагестане, то, чтобы спасти от сожжения Кафыр-Кумык и Халим-бек-аул, были немедленно туда отправлены: 2-й сводный батальон Апшеронского, 2-й Тифлисского и 4-й Кабардинского полков, при трех полевых орудиях. Движение этих батальонов встревожило также неприятеля, занимавшего и Муселим-аул, откуда он вышел на помощь к Чеченцам. Чтобы не допустить соединение Чеченцев с шедшим к ним подкреплением и не дозволить им отступить в Большие Казанищи, куда Шамиль собирал все свое скопище, была направлена на рысях вся кавалерия, при 6-ти конных орудиях, под начальством полковника Волоцкого, для занятия дороги между Кафыр-Кумыком и Муселим-аулом. [369]

Направленная к Кафыр-Кумыку и Халим-бек-аулу пехота, расположась на выгодной позиции, открыла огонь из орудий, с тем, чтобы занять Чеченцев и не дать им времени сжечь оба селения. Между тем линейные казаки, руководимые полковником Волоцким и подполковником Евдокимовым, быстро атаковали горцев, вышедших из Муселим-аула, опрокинули их и, увлеченные преследованием, проскакали за селение. Отступивший неприятель расположился на ближайших высотах, где поставил одно орудие. Для сбития его с занятой им позиции, были отправлены полковником Волоцким три сотни казаков: две Моздокского и одна Гребенского полков, поддержанные остальными линейными казаками. Командовавшие этими сотнями: ротмистр барон Фридерикс и есаул Камков, произвели атаку с стремительностью и успели отбить у неприятеля 3-х фунтовый горный единорог, прислуга которого была вся изрублена, исключая двух беглых солдат взятых в плен. В происшедшей схватке, неустрашимый есаул Камков получил четыре кинжальные раны.

Ободренная кавалерия не отставала от неприятеля, несмотря на подходившие к нему подкрепления. Чтобы извлечь всю пользу из первого одержанного ею успеха, имевшего на горцев весьма невыгодное нравственное влияние, командующий войсками немедленно направил к Муселим-аулу четыре батальона пехоты: 1-й Навагинского, и 1-й и 2-й Куринского полков и 1-й сводный батальон Кумыкского отряда, при четырех орудиях. Они должны были поддерживать кавалерию и довершить начатое дело.

Неприятель, по отступлении от Муселим-аула, занял пологие высоты впереди Больших Казанищ и имел два полевых орудия. Лазутчики утверждали, что на одной из высот, более отдаленной, находился сам Шамиль, окруженный преданными ему мюридами.

Позиция неприятельская была весьма доступна атакам кавалерийским, а прибытие пехоты дозволило действовать решительнее. По этим причинам, после кратковременной пальбы из 10-ти орудий, командующий войсками приказал Донским и Уральским казакам, менее утомленным, вновь атаковать мюридов. Вторичный удар произведен был с чрезвычайною быстротою. Мюриды два раза устраивались и оба раза быв опрокинуты, обратились наконец в бегство, оставив [370] несколько тел на месте. Собственно селение Большие Казанищи спасло их еще от больших потерь. Всею атакою предводительствовал генерал-майор Фрейтаг, а передней линией командир №52 полка, подполковник Сычов, служивший примером храбрости Уральским и Донским казакам, нисколько ни уступавшим в этом деле линейным (Лазутчики в последствии доставили сведение о страхе, наведенном на горцев второю атакою, которые будто бы рассказывали, что казаки в этот день были руководимы шайтаном (чертом).

Вслед за кавалериею подавалась вперед и пехота. Отряд приблизился к Большим Казанищам в четыре часа пополудни, и тотчас же был открытъ огонь из орудий по селению. Лишь только неприятель начал отступать, немедленно вся кавалерия была послана в обход, а три батальона пехоты двинулись в боевом порядке на приступ, и заняли аул без боя. Шамиль направил свое скопище частью в селение Эрпели, а частью по дороге к Зырянам, исключая Акушинцев и Мехтулинцев, ушедших в Дженгутай. Отступление было им произведено весьма успешно, а наступившая ночь не дозволила кавалерии с успехом его преследовать.

Некоторые из мюридов имели намерение удалиться в Малые Казанищи, но жители не впустили их, угрожая открыть по ним огонь, и этим поступком выкупили несколько свою измену.

В Больших Казанищах найдено достаточное количество фуража, а также 1,000 четвертей муки, перевезенной из Низового укрепления.

Немногие из Казанищинских жителей тотчас же явились с повинною головою, а прочие, опасаясь мщения, просили пощады только на другой день.

По причине тесного помещения в Темир-Хан-Шуре, весь Кумыкский отряд, по окончании дела, был расположен в Больших и Малых Казанищах.

Во время поражения горцев под Муселим-аулом и Большими Казанищами, три батальона, оставленные против Кафыр-Кумыка, вполне достигли своей цели: командовавший ими полковник Чекмарев, искусно заняв сады и, дорогу, ведущую из Кафыр-Кумыка в Муселим-аул, не дозволил Чеченцам присоединиться к скопищу Шамиля. По окончании дела, он [371] был отозван в Темир-Хан-Шуру, а Чеченцы под предводительством Шуаиб и Уллубей-Муллы, удалились в то же время в Эрпели, не успев сжечь совершенно Халим-бек-аула и зажечь Кафыр-Кумыка.

Хотя необходимо было бы вытеснить первоначально Шамиля из Шамхальских владений, но отчаянное положение Аварского отряда заставило ускорить его освобождение, тем более, что неизвестно было, какие неприятель противопоставит затруднения в Ирганайском ущелье. Вследствие этих соображений, командующий войсками, 15-го же декабря, назначил следующие части войск к выступлению в Зыряны:

1-й и 2-й сводные батальоны Апшеронского, 2-й батальон Тифлисского, 3-й Навагинского, 4-й Кабардинского, 1-й и 2-й батальоны Куринского полков, одна сотня линейных казаков, 8 горных орудий и 25 конгревовых ракет. Кроме того, приказано было взять лошадей для поднятия больных и полевых орудий, находившихся в Зырянах, и транспорт с трехдневным продовольствием для всего Аварского отряда.

16-го декабря, с рассветом, назначенные к выступлению части войск, двинулись из Темир-Хан-Шуры в Большие Казанищи. Для занятия этого селения был оставлен только один сводный батальон Кумыкского отряда, а все остальные направились к подножию Койсубулинского хребта. Неприятель не осмелился встретить Русских на первой половине трудного и лесистого подъема; а потому войска, назначенные для освобождения Аварского отряда, продолжали свое следование в Бурундук-кале. Три же батальона, вся кавалерия, все полевые и два горных орудия были оставлены, под начальством генерала Фрейтага, у подошвы хребта, для прикрытия сообщения с Темир-Хан-Шурою.

При первом приближении наших войск, Горцы оставили Бурундук-кале и обратились в бегство. Авангард достиг этого урочища в одиннадцатом часу ночи, а арьергард только к четырем часа утра 17-го декабря. По прибытии авангарда, подполковник Пассек был немедленно поставлен в известность о приближении отряда.

Собственно утомление войск, перешедших через огромный, покрытый глубоким снегом хребет, темнота ночи и сильный мороз — до 16-ти градусов, не дозволили тотчас же по [372] достижении Бурундук-кале приступить к исправлению спуска в Ирганайское ущелье.

Осмотр урочища Бурундук-кале убедил командующего войсками в справедливости показаний лазутчиков: действительно, башню нашли разрушенною почти до основания; спуск в Ирганайское ущелье был так испорчен, что едва пешие люди могли проходить; завалы были устроены по всему краю площадки, и наконец, у самой оконечности выхода из ущелья, была возвышена толстая стена, в рост человека. Эти препятствия невозможно было преодолеть 3,000-му отряду, потому что артиллерия не могла принести существенной пользы, и подполковник Пассек, по мнению командующего войсками, весьма благоразумно поступил, что не решился проложить себе путь в Темир-Хан-Шуру силою оружия.

17-го декабря в семь часов утра, было приступлено к работе, и в одиннадцать часов дорога была сделана удобопроходимою для орудий.

В двенадцатому часу весь отряд за исключением одного батальона Куринского полка, оставленного для занятия Бурундук-кале, двинулся в укрепление Зыряны и на половине дороги к селению Ирганай неожиданно встретился с передовою частью Аварского отряда.

Подполковник Пассек, заметив, что в продолжении 16 декабря, огромный партии неприятеля проходили к Араканам из Ирганая, и получив известие о прибытии командующего войсками в Бурундук-кале, немедленно двинулся с двумя батальонами, при двух горных единорогах, к Ирганаю, чтобы, овладев этим селением, войти в связь с Дагестанским отрядом. Приблизившись к Ирганаю, он потребовал покорности от жителей, но они не хотели и слышать о покорности, и обещали сопротивляться, если Русские пойдут в селение. Когда же был открыт огонь из орудий и 2-й Куринский батальон обошел селение с высот, тогда жители бежали.

Заняв Ирганай одним батальоном и расположив 2 роты на высотах к Ирганайскому ущелью, подполковник Пассек отправился с остальными двумя ротами и конными Аварцами к Бурундук-кале. Трудно описать встречу, можно только сказать, что на лицах обоих отрядов выражалась непритворная радость и крики восторга долго оглашали Ирганайское ущелье. [373]

Подполковник Пассек сообщил главнокомандующему войсками, что отправленный нарочный из Бурундук-кале пришел в Зыряны на рассвете 17-го декабря и собственно от него они узнали о происшествиях на плоскости, а до того времени бдительность неприятеля была так велика, что им даже неизвестно было о прибытии генерал-майора Фрейтага.

По соединении отрядов, немедленно был отправлен 3-й батальон Куринского полка в Бурундук-кале, дабы более обеспечить этот важный пункт, на который Шамиль мог действовать с двух сторон: от Гимр и Гаркаса. Между тем следование продолжалось и за час перед сумерками войска вышли из Ирганайского ущелья. Аварский отряд занял прежнюю свою позицию, а батальоны, прибывшие из Темир-Хан-Шуры, были расположены в Ирганае. При приближении к укреплению, Хаджи-Мурат встретил авангард выстрелами из орудия, поставленного на вершине хребта.

В Зырянах командующий войсками узнал о двух обстоятельствах, о которых подполковник Пассек не упоминал еще в своих донесениях:

1) Причина малой потери Аварского отряда от действия неприятельского орудия заключалась в следующем: из полевого орудия, поставленного на вершине хребта, стрелял по принуждению один бомбардир резервной №2-го батареи, взятый в плен неизвестно в каком укреплении. Оставшись по-прежнему Русским, он воспользовался однажды отсутствием мюридов, понимавших наш язык, и спустясь несколько с хребта, объявил ближайшей цепи, что служа неприятелю поневоле, не хочет наносить вреда своим, а потому предупреждает, что каждый раз, зарядив орудие, он махнет прежде банником и это послужит сигналом к скорому выстрелу. Нижние чины Аварского отряда обращали внимание на условный знак и тем много сохранилось людей, которые сделались бы жертвами без предостережения бомбардира, — и

2) Наступившие сильные морозы произвели ропот между мюридами, которые несколько раз кричали нашим солдатам с занимаемого ими хребта: «уходите скорее в Темир-Хан-Шуру, мы вас не тронем; оставаясь же в Зырянах вы и нас заставляете страдать от холода». Желание мюридов выразилось наконец, как мы видели, и в поступке их предводителя. [374]

Командующий войсками, осмотрев лагерь и позицию Аварского отряда, отдал полную справедливость подполковнику Пассеку, умевшему занять с особенным искусством все важные пункты в тактическом отношении, а осмотрев высоты, на которых Хаджи-Мурат потерпел поражение 19 ноября и в последующие дни, признал, что Пассек, занятием позиции и вообще действиями под Зырянами, заслуживает особенного внимания. Осмотр же Зырянского укрепления еще более убедил, что оно не может быть предоставлено собственным своим силам, не будучи в состоянии сопротивляться действию орудий и находясь на картечный выстрел от окружающих его высот. По этим причинам и на основании предписания корпусного командира, командующий войсками решился очистить укрепление и вместе с тем сделал следующие распоряжения к возвращению в Темир-Хан-Шуру.

Раненые, больные — всего 125 человек, четыре полевых орудия и две 10-ти фунтовые мортирки, были отправлены в Бурундук-кале, под прикрытием двух батальонов, в двенадцать часов ночи; три чугунных орудия и все заряды брошены в Аварское Койсу, а лафеты, зарядные ящики и вообще все артиллерийские принадлежности — сожжены. За первым эшелоном следовали остальные батальоны и за два часа перед рассветом 18 декабря, уже ни одного Русского не оставалось в укреплении.

Чтобы скрыть возвращение отряда от неприятеля, находившегося большею частью в Араканах, командующий войсками поручил генерал-майору Клюки-фон-Клугенау написать Араканцам, чтобы они покорились; в противном же случае будут наказаны силою оружия. Кроме того, приказано было развести сильные огни и усилить передовые посты. Принятые меры достигли своей цели: предводители мюридов были обмануты, ожидая с нашей стороны наступательного действия, и ночное движение спасло отряд от многих жертв. Если бы Хаджи-Мурат знал об удалении Русских, то мог бы нанести большой вред при следовании по Ирганайскому ущелью, где местность представляла все выгоды к действию горцев, имевших возможность во многих местах охватывать наши фланги; но он ошибся в предположениях и заметил отсутствие отряда только с рассветом. Бросившись по прямой дороге от Аракан к Бурундук-кале, Хаджи-Мурат настиг [375] один арьергард в десять часов утра и то в 1 1/2 верст от выхода из Ирганайского ущелья. Атаки, им произведенные, были весьма неудачны и горцы дорого заплатили за попытку: они потеряли до 100 человек убитыми и ранеными, оставили 9 тел на месте и наконец отступление их, от быстрого с нашей стороны преследования, обратилось в бегство. В арьергардном деле участвовали: 2-й сводный батальон Апшеронского, 2-й Тифлисского и 4-й Кабардинского полков.

В двенадцатом часу кончилось арьергардное дело, а в двенадцать часов соединенные отряды, под начальством генерал-майора Клюки-фон-Клугенау, продолжали следование в Темир-Хан-Шуру и к вечеру 18 декабря едва только достигли вершины Койсубулинского хребта. Движение их замедлялось полевыми орудиями, которые чрезвычайно трудно было везти по покрытой льдом дороге. Доказательством этому может служить то, что из Зырян до Бурундук-кале полевые орудия шли восемь часов, а от Бурундук-кале до Темир-Хан-Шуры двадцать-восемь часов, тогда, как оба перехода составляют не более 45 верст.

Урон с нашей стороны в делах под Кафыр-Кумыком, Муселим-аулом, Большими Казанищами и у Бурундук-кале, вообще не велик: убито 11 нижних чинов; ранено: штабъ-офицеров 1, обер-офицеров 5 и 55 рядовых; контужено 4 человека. Потеря неприятеля в тех же делах простирается, по сведениям, доставленным лазутчиками, до 200 человек.

18 декабря, во время следования из Бурундук-кале в Темир-Хан-Шуру, командующий войсками получил следующие сведения: 1) о переходе 17 декабря 3,000 горцев на левый берег Сулака, близ урочища Гурка, откуда они потянулись к Чиркею, и 2) о намерении Шамиля переселить жителей Эрпелей и Караная, а жилища их сжечь.

Так как неприятель не мог долго оставаться в Чиркее, ибо это селение сильно обстреливалось из Евгеньевского укрепления, то главное внимание было обращено на Каранай и Эрпели, где находился сам Шамиль. Ожидалось только прибытие отряда и подтверждение полученного сведения, чтобы совершенно вытеснить Шамиля из шамхальских владений.

19-го декабря, в три часа пополудни, соединенные Дагестанский и Аварский отряды вступили в Темир-Хан-Шуру. [376] Кумыкский же отряд по-прежнему занимал Большие и Малые Казанищи.

13-го же декабря получено сведение, что Шамиль оставил Эрпели и отступил в Гимры.

Того же числа командующий войсками предполагал отправить большую часть кавалерии для отбития у Акушинцев баранов; но лазутчики дали знать, что акушинские стада не находятся более на плоскости. Причина угона их в горы заключалась в набеге, произведенном шамхалом Тарковским с приближенными ему нукерами. Набег этот был весьма удачен : у Акушинцев отбито 15,000 баранов, из которых 5,000 Абу-Муселим-хан пожертвовал на войска, сосредоточенные в Дагестане.

______

С прибытием соединенных отрядов в Темир-Хан-Шуру и с удалением скопищ Шамиля оканчивается поход 1843 года.

Бросим беглый взгляд на характер действий в течение второго периода кампании.

И здесь Шамиль является столь же искусным предводителем; соображения его смелы, дальновидны и вполне основаны на тогдашних обстоятельствах края и положении противника. Оттянув, посредством ловкой демонстрации на Андрееву деревню, генерала Гурко за Сулак, заставив его делать движения по Кумыкской плоскости и раздроблять войска, он бросается со всеми силами к Гергебилю. Пункт этот, как мы имели случай заметить, был выбран как нельзя более удачно: овладение им разделяло Шуринский, Казикумухский и Аварский отряды и отдавало во власть Шамиля Даргинский округ, Мехтулу и все пространство до Дербента, которое, с изменою Даргинского округа, уже, конечно, не могло оставаться за нами.

По падении Гергебиля, Шамиль идет по следам отступавшего отряда генерала Гурко и вступив победоносно в шамхальство, немедленно делает распоряжение к осаде Низового, как главного складочного пункта и с потерею которого наше существование в Северном Дагестане делалось невозможными. Все эти распоряжения можно назвать образцовыми и как нельзя более соответствующими тогдашним обстоятельствам. [377]

Но надеясь взять Низовое в один или два дня, как это ему было обещано Акушинским кадием и как это было похоже в действительности (стоит вспомнить оборонительные сооружения этого укрепления), Шамиль притягивает к себе Шуаиб-муллу с Чеченцами и тем делает капитальную ошибку. Цель этого распоряжения была чисто политическая: Шамиль опасался и весьма справедливо, что в Чечне не будут верить его успехам в Дагестане, так они были громадны и неожиданны для него самого, и вот он призывает к себе 500 Чеченцев чтобы они могли лично убедиться в его могуществе (Таким образом объясняют это распоряжение Шамиля люди, бывшие в то время близкими к нему и суждения которых нам удавалось не раз слышать.).

Но увы! вопреки его рассчетам, Низовое держится каким-то чудом, а смелое движение Фрейтага спасает укрепление и дает другой оборот делу.

Испытав эту неудачу, Шамиль как будто перестает действовать и вопреки многим советам и настояниям, не предпринимает ничего решительного против Темир-Хан-Шуры, в которой он рискует встретить энергический, отчаянный отпор. Будем ли мы его за это обвинять? и не рождается ли здесь вопрос, что если бы он был отражен от Темир-Хан-Шуры и при этом понес значительную потерю? Лезгины крайне впечатлительны; им достаточно испытать одну хорошую неудачу, чтобы отказаться и забыть многие прежние победы, и не видим ли мы подобных примеров в жизни Кази-муллы и Гамзата? Шамиля нельзя упрекнуть в нерешительности и если действия его, по видимому, и были проникнуты ею, он имел на то полное основание, совершенно оправдываемое характером и свойствами своих соотечественников.

Таким то образом была нетронута Темир-Хан-Шура — наш последний оплот в Северном Дагестане.

Что же касается наших действий в этот период кампании, то излагая их с возможною подробностью, тем самым мы снимаем с себя обязанность подвергать их какому-либо суждению.

За сим остается нам упомянуть о мерах, принятых командующим войсками для обеспечения Дагестана на зиму 1844-го года. [378]

Шамхальцы, и частью Мехтулинцы, нам покорились, но Акуша, по самой сущности вещей, оставалась полунейтральною. В будущем году предстояло нам многое совершить, чтобы отомстить неприятелю за претерпенные поражения и привести дела в тот порядок, в котором их застал 1843 год.

По удалении Шамиля из шамхальства, генерал Гурко, на основании предписания корпусного командира, распределил войска, находившиеся в Дагестане, следующим образом.

В распоряжении командующего войсками в Северном и Нагорном Дагестане оставлено: 11 действующих, 3 линейных батальона, 6 сотен казаков и 19 орудий:

Пехота: весь Апшеронский полк, 2-й батальон Тифлисского, 1-й и 3-й батальоны Навагинского, 1-й и 4-й батальоны Кабардинского, 1-й батальон Куринского полков и 12-й, 13-й и 14-й Грузинские линейные батальоны.

Кавалерия: 1-я и 6-я сотни Уральского №7 полка, 3-я и 5-я сотни №8 и 6-я сборная сотня №49 Донских казачьих полков.

Артиллерия: 19 артиллерийской бригады, батарейной №2 батареи: 4 полевых и 2 горных орудия; той же бригады резервной №2 батареи: 4 полевых и 6 горных; Артиллерийского гарнизона, доставленный из Зырянского укрепления два полевых и отбитый у неприятеля 3-х фунтовый горный единорог.

1-й 2-й и 3-й батальоны Его Светлости князя Варшавского полка, с 4-мя горными орудиями кавказской гренадерской бригады резервной №1 батареи, должны были отправиться, после кратковременного отдыха, в город Дербент в распоряжение начальника 19-й пехотной дивизии.

Остальные затем войска 20-й пехотной дивизии, находившиеся в Дагестане, получили назначение возвратиться, под начальством генерал-майора Фрейтага, на левый фланг кавказской линии.

20-го декабря были сделаны распоряжения относительно распределения войск, а 21-го доставлено сведение, что Шамиль из Гимр перешел в Оглы. Причина прибытия его в это селение, как должно полагать, заключалась в принесенной покорности Мехтулинцами, имевшей кажется первое время влияние на Акушинцев.

Хотя Шамиль, занимая селение Оглы, мог угрожать обоим обществам но командующий войсками не счел нужным предпринимать против него наступательное движение, во-первых [379] потому, что войскам, изнуренным четырех-месячными действиями, необходимо было дать отдых, а главное потому, что неприятель не вступил бы в открытый бой, а ушел в горы, куда нам углубляться чрезвычайно было затруднительно в зимнее время. Достигнув гор, отряд нашелся бы в необходимости предпринять обратное движение и отступление было бы сопряжено с значительною потерею, между тем как Шамилю вновь была бы открыта дорога в Мехтулинские владения и даже к Дербенту. Кроме этого, произведенные на основании предписаний корпусного командира набеги, почти одновременно из Владикавказского округа, крепости Грозной и Кумыкских владений, заставили Чеченцев возвратиться в свои селения, а потому необходимо было усилить средства всего левого фланга Кавказской линии, а в особенности Кумыкских владений, защита которых возложена была, можно сказать, на рекрут.

По исчисленным причинам, командующий войсками оставил без всякого изменения распределение пехоты и артиллерии; но для усиления кавалерии Дагестанского отряда, могущей принести большую пользу на плоскости, назначено было еще 6 сотен линейных казаков: 2 Кубанского, 2 Волгского и 2 Ставропольского полков, при 2-х конных орудиях. По удалении Шамиля, предписано этих козаков немедленно возвратить на линию.

22-го декабря командующий войсками Кавказской линии и Черномории оставил Дагестан, снабдив инструкцией генерала Клюки-фон-Клугенау, относительно удержания в нашей власти шамхальских и мехтулинских владений.

22-го декабря, войска 20 пехотной дивизии, назначенные к отправлению на линию, выступили из Темир-Хан-Шуры, под начальством генерала Фрейтага, и следоваля на Кази-юрт.

28-го декабря князь Аргутинский-Долгоруков донес, что получив известие через лазутчиков, а вслед за тем и от правителя Казикумухского ханства, об успешных действиях соединенных Дагестанского и Кумыкского отрядов, он приостановил предположенное им движение к Дербенту, впредь до получения предписания о необходимости содействия Самурского отряда.

Общая потеря наша с 27-го августа по 22-е декабря, состоит: убито и ранено штаб и обер-офицеров 76 (в том [380] числе в плен взято обер-офицеров 10) и 2,308 нижних чинов (в том числе взято в плен 312 человек). Потери же материальными средствами состоят: из 27 орудий, 8 крепостных и 2,152 простых ружей, 13,816 зарядов, из коих досталось в руки неприятеля до 6,000; 350,000 патронов, 50 пудов пороху, 180 палаток, 368 казенных лошадей, не считая лошадей конно-вьючного транспорта и черводарских, взятых Акушинцами в Низовом укреплении, и различных вещей, коммисариатского, инженерного и артиллерийского ведомств. Разрушено Шамилем до основания 12 укрепленных пунктов, из которых 4 оставлены нами.

Потеря со стороны неприятеля простирается свыше 3,000 человек.

Наш первый труд окончен. В нем мы старались изложить события во всей их полноте и последовательности. Сознаемся, что мы сделали много ошибок, что суждения наши не всегда были ясны, верны, отчетливы, как того требует строгость исторического рассказа. При всем том смеем надеяться, что нам извинятся эти невольные и, можно сказать, неизбежные промахи, происшедшие не от небрежности, от которой мы всячески старались остерегаться, но от обширности и полноты предпринятого рассказа и, главное, от недостаточности материалов, из коих многие погибли, многие рассеяны по всему Кавказскому краю. Мы убеждены, что подобный труд единственно возможен при содействии многих лиц, специально посвятивших себя ему, и ныне представляя перечень последних военных событий в Дагестане, мы имели в виду только положить начало к будущему исследованию военной истории Кавказа.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Н. Окольничий. «Перечень последних военных событий в Дагестане (1843 г.)».
«Военный сборник» №№ 1–5, 1859

© Текст — Н. Окольничий
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 08.2009. kavkazdoc.me
© Санкт-Петербург, 1859