ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Н. Пауль. «Кавказские картины»

Телескоп, № 15, 1833

Николай Пауль

Кавказские картины

Из записок очевидца

Маюртуп (До 1832 года Русские не ходили далее Маюртупа.) казался пределом разрушительного странствования нашего отряда на плоскости строптивых Чеченцев, после коего им приходилось думать о постройке саклей, точно также, как мы думаем о шитье нового платья, взамен изношенного по истечении года. [322]

В право волновался Кавказ, где Русские еще никогда не были, а перед нами Качкалыковский хребет, обитаемый мирными Качкалыками. (Слово мирный имеет другой смысл в здешнем крае; оно означает покорные селения, коих жители, для сбережения домов и нив, выдают аманатов, не покидают жилищ и сохраняют приличия, как легкомысленная женщина соблюдает оные для того, чтобы не потерять доброй славы. Во всяком набеге или разбое учиненном немирными, или встречаемом нами сопротивлении, участвуют, обыкновенно наполовину, и удальцы из смежных мирных селений).

Но суетливая заботливость должностных в штабе, толки тех, кои не имеют бумажной должности, и шепот по отряду, сделались предвестниками чего-то особенного, точно также как легкая дрожь и какое-то беспокойное чувство предшествуют лихорадке в человеческом теле. Вечером объявлено, что вагенбург только передвинется на другое место и остается около Маюртупа с прикрытием и большею частью артиллерии; отряд поутру выступает в горную [323] экспедицию. Цель экспедиции не была объявлена, но всякий догадывался что отправляются в Нахчимах за двумя орудиями, кои Казы-Мулла похитил у Волконского вместе с жизнью. Всякой догадывался, потому что морально-праздная любопытная болтливая военная братия угадывает цель начатого движения, чрез выбор и расспросы проводников, через полуслова и темные полудоверенности лагерных чичероне, также как опытный мужчина может угадать рождающееся к нему расположение женщины чрез взгляд мгновенный, пламенный и томный, чрез улыбку, которая на свежих устах скользит только для него, чрез легкое, нечаянное прикосновение руки или платья, о коем не просит извинения.

Рано поутру на другой день все зашевелилось в лагере, все начали переходить, передвигаться, и из средины сего олицетворенного хаоса, тихо, плавно выходила черневшаяся колонна отряда, покрытая густым туманом. Гюго заманчивый, увлекающий, пламенный, Гюго иногда беснующийся, увлекаясь веком или увлекая век свой, Гюго уподобил толпу оборванной Парижской черни, шедшей [324] по запачканным, изуродованным улицам, огромному змею; я украл у него сравнение, похитил чужую мысль, сравнив оживленную, бесконечную ленту войска с исполинским пресмыкающемся, которое двигалось, перегибалось на случайностях топографических форм; в некотором расстоянии от него виднелась полувоздушная цепь стрелков, как нить испуганных привидений, скользящих на видимом ограниченном горизонте.

Голова отряда остановилась пред огромным густым лесом, в который упиралась узкая дорога; две пули провизжавшие мимо голов, несколько осадили пеструю беспечную толпу всадников, но в то же время егеря бросились в лес; за ружейным залпом последовало протяжное ура и стук топоров дал знать, что неприятель прогнан из завала, который был расчищен через полчаса, и лес начал поглощать оживленную, разнородную массу.

В скором времени расширилась дорога; солнце разогнало туман; мы шли под тенью исполинских чинаров, поднимаясь на хребет по покатости, хотя отлогой, но чувствительной. Цепь стрелков [325] что мелькала между деревьями, то скрывалась в оврагах, кои сбегали по обе стороны и где раздавался звук горнов; иногда только ужасный обрыв выгонял застрельщиков на дорогу; тогда вместе с Татарами они скоплялась в нестройную кучу, затруднявшую шествие колонны; иногда только влево открывался соседний хребет и мы, как бы с удивлением, видели себя наравне с гребнем оного, с легким облаком, которое на лету его лобызало.

Таким образом шли часа два; вдруг раздался ружейный залп, за оным продолжительное ура и все стихло... Но... пронзительный и кратковременный крик... крик жалобный и дикий поразил наш слух... Как ни коротки были сии звуки, но в них отражались все ужасы насильственной смерти: страх скоротечного ожидания и боль физическая и судороги, с коими душа покидает бренную оболочку, обозначались в сем удавленном крике, выражавшем последний скорбный час человека нам подобного. Эпизод перехода объяснился тотчас: стрелки наткнулись на Чеченские шалаши, в коих непокорные жители находились с семействами [326] и имуществом; при блеске штыков все обратилось в бегство и между прочими несколько слабых жен, невинных детей погибли, как жертвы войны. Признаки добычи недавно доставшейся появились вслед за сим; солдаты, обовьюченные тяжелой ношей, тащили всякую всячину: один кряхтел под широким медным тазом или продолговатым кувшином, пестрый ковер волочился по земле, накрывая другого с головы до ног; иной ворочал в руках или черкеску или женское платье; иной вытряхивал пух из запачканной парусины, между тем как листы Корана торчали из-за какой-нибудь портупеи. Но все на что-либо годное было продано через полчаса, остальное брошено и дорога покрытая обломками ящичков, сундучков, перьями, лохмотьями кожи, сукна, полотна являла все признаки грабежа, беспорядочного, полубесполезного, в коем наслаждение уничтожать, разрушать, превышают чувство корысти.

Между тем мы подымались все вверх; изредка только огромный чинар, обрушенный временем, останавливал артиллерию, и на ближнем возвышении являлось в зелени знакомое лицо, как [327] портрет, написанный на зеленом грунте. Но снова раздавался звук горна, резкий исполнительный сигнал вторился по всей цепи и мы опять подвигались.

Наконец местоположение начало склоняться и потоки света в прямом направлении дали знать о близости Гумса или Гудермеса, через который должно переходить, следуя по Нахчимаху (или земле Ичкеринцев), собственному отечеству Чеченцев, из коего они вышли на лесистую плоскость, равнину прелестную и плодоносную. Сперва каменный голый кряж, в диком величии обрисовался на голубом безоблачном горизонте; далее его ветви; потом противоположный хребет инде покрытый лесом, представился нам роскошными округлостями: два небольшие аула, пасущийся скот виднелись будто на ладони. В заключение открылось место ночлега, деревенька Куримбеене, лежащая на пригорке в котле, коего одна сторона обрывается в Гудермес почти отвесно, а остальные обхватываются живописными ветвями хребта. Отряд спускался с исполинских крутых уступов, подобно водопаду, помещаясь, сгущаясь на долине; между тем на гребнях заблестели ружья [328] и штыки стрелков, что заставило поспешно скрыться человек пять вольно практикующих Чеченцев, пускавших с одной из вершин бессильные пули.

В Нахчимахе мы очутились совершенно неожиданно; жители бедной деревушки узнали о нашем приближении чрез звук горнов; они едва имели время вывести семейства, унести самое дорогое имущество, и покинули часть скота и все остальное.

Через полчаса было замечено движение, на дорожке, проложенной через левый гребень: в кучке штыков кого-то вели будто насильно; все полегали увидеть одного из пяти героев, недавно отретировавшихся; толпа спускалась медленно, остановилась на половине горы, солдаты посадили на ружья человека посреди находившегося, понесли далее... Пленного Чеченца можно подгонять только прикладом: кому ж такая почесть? Наконец явился пленный козак, схваченный за месяц перед этим. Тяжкие кандалы обременяли обтертые ноги несчастного; на теле ничего более не было, кроме лохмотьев черкески и панталон. Хозяин, при поспешном бегстве, едва успел увести его [329] и с большими угрозами запрятал в близ лежащее скрытое место; он выполз и против ожидания очутился свободен между соотечественниками и товарищами. Во все время плена страдалец лежал в углу сакли, ежедневно получая в пищу кусок тыквы; изредко только три бравые (как выражался он с улыбкой) девки, украдкой ему давали головку кукурузы. Девки, что за выражение! Девы — скажите лучше — роскошные девы Кавказа, как цветок благовонные, как серна легкие, как чинар стройные; в сердце их загорался чистейший пламень любви к несчастному пленнику, начинавшему таять от блеска черных глаз. Это десятый том Пленника в стольких-то строфах, стольких-то стихах, за каждый стих столько-то: это романтизм на деле, проданный за воображаемый капитал ассигнаций невинных, белых, с черной оттенком цены. Тс! — успокойтесь! — поэзия хороша лишь на бумаге; никто влюбляться не станет с колодкой на шее, кроме сумасшедшего от любви у Обухова Моста. Полунагая Чеченка, прикрытая лохмотьями, с тряпкой на голове вместо покрывала, с босыми ногами и черствыми [330] руками, есть не что иное как неопрятное создание, раздавленное домашней работой; сие творение руководствовалось только животным состраданием, когда бросало головку кукурузы пленному линейцу, лицо коего было вывеской неподвижной глупости.

Кукуруза составляет почти единственную пищу небогатых жителей, что было видно из покинутого имущества, которое разграбили к вечеру; бродивший скот был перестрелян и кипел в солдатском котле или жарился на шишлыке Татарина; кукурузу еще недозревшую (несмотря на сентябрь) истребили; внутренность саклей обшарили, перевернули вверх дном у и две или три поспешно начиненные ярко запылали, как будто для оживления картины и без того живописной.

Вот вечер. Повестка пробита и с одной из вершин взвилась ракета; гордая на равнине, блистательная, легкомысленная ракета явилась нам ничтожною, уничиженною громадами, над коими хотела возвыситься, и пристыженная оборотилась вниз, не конча полета — и лопнула упадая. Наконец наступила совершенная темнота, увеличенная еще более огнями биваков; дым, заключенный в тесной [331] долине, задернул ближние гребни, которые можно было только различать по воспламенениям редким, мгновенным, от выстрелов наших стрелков, по разложенным на постах огонькам, казавшимся на тверди небесной кровавыми созвездиями, между тем как самые звезды горели в зените непорочным пламенем.

С самого прихода в Куримбеене до утра обделывали спуски и подъемы Гудермеса, почти непроходимые. После рассвета Мусульмане, линейцы отправились на противоположную сторону; часа через три там засуетилась куча Чеченцев; они побежали благим матом к лесу, испуганные нашей кавалерией, которая во весь дух понеслась вверх по исполинской покатости, но огромность хребта, пункт с которого смотрели, поглощали и звуки и самую быстроту движения: ибо ружейные выстрелы не были слышны, хотя опушка леса обрисовывалась дымом мгновенным, скоро преходящим; ибо семьсот человек всадников, несшихся во весь дух казались лишь кучей ползущих насекомых.

Весь отряд тронулся часу в одиннадцатом; и я как зритель, как [332] человек без всякой обязанности, отправился к кавалерии, прогнавшей неприятеля. Маленькая, вновь покорившаяся деревня, лежала при начале покатости; испуганные жители оставались в лесу; куры, телята бродили около саклей. Несколько отставших Татар бросились грабить, пришибая палками кур, уходивших с отчаянным криком, пробуя сабли над шеями телят, кои бегали, кружились, подымая хвост. В несколько мгновений все было подобрано, так что офицер, наехавший на сей чепаух (Соответствует слову: мародерство; собственно значит воровство.), мог только спасти внутренность домов, разогнав сию сволочь нагайкой.

На половине дороги, открытой и безопасной совершенно, послышались мне жужжание умирающей пули и выстрел. — Что же? — В полуверсте сидел Чеченец над обрывом, пуская бессильные пули... Стрелок вольный — он один сражался в ту минуту; избалованное дитя буйной свободы, бессильный, ничтожный — но недоступный — он как бы издевался: над могуществом Русским — над целой [333] массой войск тут находившейся. Одна из двух вершин хребта являлась подобно огромной могильной насыпи: штыки мелькали между редкими деревьями, коими она была обсажена. Вид с сей точки был несравненный, несмотря на серое небо, повсюду тянулись живописные хребты, полузадернутые грядами струившихся облаков, увенчанные лесом; их улыбавшиеся откосы испещрены белеющимися, желтеющимися, легкими змейками, рытвинами, обрывами, пропастями кои затрудняют сообщение и во многих местах делают оное невозможным; под ногами была покатость, почти отвесная, с которой несколько припертых Чеченцев скатились без помощи салазок; небольшие аулы, кутаны (хутора, в коих зимует скот) выглядывали по обеим сторонам из-за гущи дерев.

Долго, очень долго восхищенный взор блуждал по сим окрестностям и я с сожалением спустился обратно к новому лагерю, где не было ни вершка ровного места, но стояла палатка, криво, неровно лежала разостланная в оной постель, и поверхность длинного складного стола, [334] за коим обедали или ужинали, казалась изломанной.

Разноголосный генерал-марш, потом сбор, коих — виноват — не могу различить, хотя когда-то носил эполеты восемь лет сряду, звуки несносные (когда усталые члены требуют сна), пробудили, подняли лагерь, освещенный заревом разложенных костров; ослепленный погребальным их светом, ни зги не видя, сел я на лошадь, и толкаемый, пихаемый, теснимый в толпе конвоя, ехал шагом в совершенной мгле — крепко укорачивая поводья. Дорога шла некоторое время над обрывом, две лошади рядом могли только идти по ней; вправо отвесное возвышение, ехавший впереди всадник и черневшаяся влево пропасть обрыва: вот все, что являлось взору во время сего марша — будто таинственного.

С утром увидели всю красоту местности: узкая дорога шла вдоль хребта, поросшего или редкими деревьями или негустым лесом; у подошвы виднелись небольшие аулы; на покатостях возвышений и в долинах только что скошенное сено; мы спускались и подымались: взор обнимал иногда протяжение горной [335] цепи и отряд протянувшийся на несколько верст, являлся длинной нитью штыков, на коих играли лучи ясного солнца, и штыки сии казались в отдалении принадлежностью самого хребта, гребень коего двигался, как будто он роптал, волновался, щетинился — вздыхая под стопою чуждою — стонал под тяжестью победителей, его попиравших.

При выходе из леса мы завидели над с. Белгатоем, авангард отправленный с полуночи, от коего были отделены протоком, впадающим в Аксай. От сего протока (как из с. Цонтери, так и на противоположную сторону к Белгатою), местоположение издыбалось амфитеатром, в виде роскошных холмов; на их сладострастных округлостях и в оврагах, разделявших оные, раскинута была зелень кустарника, в них мелькали бараньи шапки туземцев, их ружья вынутые из чехлов и готовые к бою.

По обыкновению Чеченцы стали ругаться, махали, звали к себе, начали подползать; орудия были под рукой; убийственная граната, с резким пагубным визгом, полетела через овраг, как небольшой мячик, рокового черного цвета, подняла [336] два столбика пыли, лопнула посреди неприятелей, кои припали сначала, как всегда делают при выстреле из пушки, потом, вскочив проворно потащили одного; третий, четвертый чугунный подарок отохотил героев, после чего они стали караулить нас, лишь с дальних баковых возвышений.

Но все виденное до тех пор было ничто в сравнении с ландшафтом, нам открывшимся, когда очутились мы высоте пред с. Белгатоем. Тут голый, каменный кряж (у подошвы коего живут Андийцы) сердито глядел из-за облаков; горы угрюмые, покрытые лесом, отделились от него, приближались к нам и пропуская два главные рукава Аксая, сквозь мрачные лесистые ущелья, являлись наконец смеющимися холмами; сии холмы обнимали прелестную, зеленевшуюся долину, где, на пространстве нескольких верст, были раскинуты чистые беленькие домики, посреди садов, лугов, обработанных полей. Сакли Белгатоя, разбросанные на покатости, были под нашими ногами; они отделены от противоположного селения Аксаем, который струился, как казалось глазу, обманутому [337] с возвышения, лишь в незначительном овраге; между тем сей сердитый горный поток кипел в ужасной теснине, ибо долина, мило улыбавшаяся, есть клочок пьедестала, на коем стоит величественный монумент, воздвигнутый рукой природы, возвышенная плоскость — подошва высочайших гор в системе Кавказа. Взор восхищенный величественною и разнообразною природой, спускался однако и невольно останавливался на Иолгатойской долине, которая тотчас порождала мысль о золотом сне или о семейном счастии, о медленно испиваемом блаженстве того, кому бы суждено было безмятежно считать дни свои в сем очаровательном месте с милой, кроткой подругой, с юным потомством — будущей опорой человека состарившегося, и физически и морально.

Четыре орудия были поставлены против селения, жители коего, не являясь с покорностью, стояли кучкой в почтительном отдалении; но желание или сохранить дома или вынести остальное имущество, заставило их вступить в переговоры, и показался один из их депутатов. В России верно бы сказали, что он явился [338] прямо к нам в раззолоченном наряде, с нукерами, с мишурным блеском восточной роскоши — как бы не так! — Чеченцы ведут переговоры иначе. Тонкий слух проводников, также Чеченцев, кои за деньги указывали дороги, верно провозили поручаемые бумаги и в сию минуту советовали куда лучше навести орудие; тонкий слух проводников, инстинкт природный различил голоса из деревни и в полуверсте из-за сакли показалась папаха; минут пять продолжался между ними разговор на таком расстоянии которое удивляло нашего брата, ибо отсюда звонким голосом, с подобным горлом, можно обойтись без рупора в открытом море.

Наконец, после многих толков, явился сей депутат, сложив оружие вне выстрела — посланец знаменитый — босой и в лохмотьях; его бритая голова, шея, руки были покрыты отвратительной сыпью, общей в сем народе, что происходит от неопрятной жизни. Один оборванец пришел торговаться, мириться с десятью тысячами Русских; мы сему не удивлялись, не хохотали, как прежде, ибо насмотревшись, привыкли к войне [339] и действиям племени, в коем нет никакого единства и власти, где всякий делает что хочет, не отдавая отчета никому; где один закон кровомщения (благодетельный при сих нравах), закон всенародный и непреложный (Сей закон столь силен, что человек десять засевших Чеченцев, по ошибке застреливших одного Чеченца (из наших проводников) в ту же минуту разбежались, чтобы их не узнали; ибо, по закону кровомщения, все подозреваемые зовутся родственниками убитого и обязаны объявить, кто именно убийца; кто же по сему зову не явится, тот подвергает себя закону кровомщения.), служил порукой безопасности по таковом обращении и сношениях сих необузданных людей.

Но отысканный свежий след орудий отвратил внимание от завязавшейся негоциации; и голова отряда повернула влево, по дороге к Бесни, лежащем пять верст за Аксаем, который немного левее круто поворачивает на север. Сделав версты полторы, поперек гребня возвышений, мы увидели, в вышесказанном направлении, новую магическую перемену декораций. От подошвы возвышения, вздымавшегося живописно, простиралась под нашими ногами на несколько [340] сажен возвышенная долина, во всей роскоши юного, весеннего произрастания, она кончалась ужасным обрывом, для глаза незаметным с возвышения; обрыв сей составлял левый откос теснины Лысая. Правая сторона теснины, сопровождалась цепью нависших над оной гор, коих идеальные формы являются с каждым шагом: покатость их крута, почти отвесна; подошва заслонена обрывом. Сия покатость покрыта лесом, с разнообразием округлостей, очерченных непроходимыми оврагами и рытвинами; она убрана огромными зелеными гирляндами, кои, развешенные прихотливо, висят своенравно; малейшее дуновение ветра, кажется, должно привести оные в движение; столь легко кажется сие убранство гор. Верх хребта являл опять возвышенную плоскость, покрытую лесом, на которой три, четыре поляны, в порядке, будто шахматном, расположены были одна за другою до гребня, зелень коего обрисовывалась на чистой, непорочной лазури южного неба. Кто мог полагать с нашей точки зрения, что сей ландшафт, сладкий для взора, как юная дева, столь же обманчив, как сердце [341] кокетки, и что сия улыбающаяся местность почти непроходима. Но начавшееся дело еще более оживило картину; на противоположных полянах перебегали Чеченцы; большая часть их ожидала нас в обрывах Аксая; загремело орудие и болтливое эхо с треском раз десять повторило выстрел сей; вскоре раздался звук горнов, завязался сильный ружейный огонь, между коими выстрелы пушек были как низкие тоны в общих звуках оркестра; дым от пальбы, волнуясь, начал распространяться, расстилаться по зеленому тамосу хребта, драпируя оный фестонами газа белого, легкого, прозрачного. Волшебная опера была тогда в наших глазах, не на тесной удушенной сцене — а на деле, в природе. Дым подымался более и более, чаще стали перебегать Чеченцы, кучки их пропадали, разбегались от гранат, коими угощали через овраг; наконец опушка леса, на первой поляне, обрисовалась правильно беглым огнем наших стрелков, и изредка подымался столбом клубившийся дым горных орудий, ибо легкая артиллерия по круче спуска и подъема, осталась на левой стороне Аксая; наконец показалась и черневшаяся колонна [342] отряда, обхваченная со всех сторон ружейным огнем; она подвигалась медленно, по направлению к Беени, и наконец потонула в зелени леса. Один гул пушечных выстрелов нам говорил несколько времени о товарищах, совершенно отделенных и неприятелем и тесниной. Перед вечером разбили лагерь над обрывом; нам оттуда было видно, как Чеченцы, добровольные союзники, подавали собратьям руку помощи и натешившись вдоволь, расходились по домам вдоль хребта небольшими кучками, с тем чтобы поесть, похвастать удальством — уснуть и опять геройствовать с нами. Изредка только роковая граната свистела мимо неосторожной кучки, которая разбегалась тотчас врозь.

Вечером окрестность повторила и пробитую зорю, и зоревый выстрел, и звук лопнувшей гранаты, тут уже смиренной; но тщетно мы прислушивались, не дойдет ли зоря и зоревый выстрел отделившегося отряда. Лишь ясно горели звезды на безоблачном небе, лишь несколько неприятельских огоньков теплились на [343] противоположных вершинах, кои, как громовые тучи, заслоняли часть непорочной тверди. Изредка только одинокий ружейный выстрел несся с грохотом по ущелью Аксая и ропотное течение реки слегка нарушало совершенную тишину.

Поутру на другой день, мы узнали посредством почтальона Чеченца, что лишь тела двух орудий найдены брошенными в пропасть, ибо лафеты и прочая принадлежность были изломаны, а оковка разобрана жителями, и что за недостатком канатов оные вытащат.

Тому же Чеченцу тотчас поручили доставить в Беени пук каната. Он стоял над обрывом, с последним словом кивнул головой, соскочил с обрыва и в секунду, в мгновение ока, скрылся в кустах, исчез как мышь из-под лапы неопытной кошки — проскользнул как змея — сколь ни старались открыть его след, но тщетно... Никто не мог заметить, где он пробирался.

Во время обеда, звуки выстрелов, стали доходить до нас и в скором времени, сверх всякого ожидания, [344] на последней полянке появился отряд, обратно возвращавшийся.

Орудия загремели для очищения противоположного тамоса теснины, где Чеченцы опять засели, и град чугуна до тех пор туда сыпался пока наши не подошли под выстрелы. Несмотря на то, сильнейший ружейный огонь завязался там; звук горнов, в горах столь приятный, раздавался по всему протяжению ската; изредка звонкое ги ги (Крик горских народов вообще во время натиска.) или протяжное ура долетали до нас; на половине горы мы часто видели сквозь деревья, отступающий резерв арьергардной цепи, выстрелы коего представляли полукруг белевшийся, беспрестанно изменявшийся, и, следом за оным, Чеченцы. Они сбегали вниз, по нескольку человек, и украдкой делали несколько десятков шагов, прятались за деревья или камни, пропадали от взора и их можно было угадать только по мгновенным огонькам. Иногда было видно, как, собравшись в кучку, и бросясь на шашки, убегали назад от остановившегося резерва, в средине коего сверкала беспрестанно молодецкая офицерская сабля, поднятая вверх. Иногда мы [345] с восторгом аплодировали будто в креслах партера, видя как они припадали от визга картечи и после проворно тащили кого-либо из своих на верх.

Все толпились над обрывом, из коего выходили усталые лица, покрытые потом, как нить теней; но вступив в лагерь, став на твердую землю, они оживлялись радостным чувством удачного дела; всякой встречал тут знакомых и все приветствовали друг друга, забыв, что расстались только на один день — как будто были врозь сто лет. Наконец показались взятые два тела орудий, привязанные к горному лафету, который солдаты тотчас потащили на себе. Все, остававшиеся по сю сторону Аксая, стеснились вокруг сего лафета, не разбирая чинов, не соблюдая дисциплины и приличий; всякой торопливо продирался, чтобы взглянуть на пару холодных цилиндров, как на возвращение друга; всякой с приветствием старался дотронуться до двух кусков меди, как иногда продираемся сквозь толпу, чтобы крепко пожать руку старинного приятеля; многие из солдат обнимали нечувствительный металл со слезами на глазах; они лобзали сей [346] металл — будто в нем заключалась жизнь, будто мог он отвечать на их пламенные ласки.

Барон подошел к сим орудиям и, как бы в знак того, что они принадлежат нам опять, положил руку на них: звук радостный, громкий, оглашая окрестность, воспарил к поднебесью; это было ура, коим приветствовали возвращенные орудия, приветствовали друг друга, приветствовали день счастливого дела. Звуки умолкнувшей битвы не были столь громки, как сие радостное ура, которое стогласное эхо с ропотом понесло вдоль теснин и ущелий. Также как вчера, но только повеся носы, союзники по домам расходились вдоль противоположной стороны; и изредка только иной из них ругался; изредка для одной потехи, бросали гранату в неосторожную кучку.

На другой день возвращались мы в Белгатой, откуда завидели несколько сот конных Андийцев, на противоположной Иолгатойской долине, коей жители не хотели покориться; часть отряда переправилась через Аксай и очутилась там. Сады, огороды, сакли столь нам [347] нравившиеся, были совершенно истреблены без сопротивления. В потемках возвращались в лагерь, опять занятый над тесниной, на месте исковерканном природой.

В совершенно темную ночь, несмотря на ясную небо, любопытно было взглянуть на узкую полосу отряда, обозначенную яркими кострами, неправильно разбросанными, и под ногами, и над головой, около коих рисовались мрачно группы людей и видны были: тут — солдат, который протянув руки и распустив пальцы, от огня отвернул лицо; около него с неподвижными чертами Татарин, который, сидел, поджавши ноги, и копался в золе; рядом Грузин, в отрепьях, мурлычал равнодушно однообразные звуки своей народной песни, подобные гаммам, извлекаемые из клавиш неопытными пальцами ребенка; поодаль бесновался Ширванец; странные переливы его горла, казались хлипеньем, стоном, надгробным плачем наемной старухи. На другой стороне, за черневшейся бездной обрыва, были резко освещены и оттенены сакли, стоящие в пламени, и копны зажженного сена. Для окончательного истребления там оставался еще батальон; солдаты [348] перебегали торопливо с пуками горящей соломы и на мрачном огненном горизонте казались будто подземные духи.

Все возвратились наконец; после зоревого выстрела огласились на всем пространстве отряда звуки вечерней зори — нестройные звуки, несогласные ноты, вокальный хаос, неправильное борение, волнение тонов, в коем отдельное дребезжание кавалерийских труб (конных Мусульманских полков) было подобно свисту налетавшего ветра, в общем смятении шторма на открытом море. Оживленный лагерь мертвел постепенно; пожар Иолгатоя начал слабеть, ибо от пламенных саклей оставались лишь остовы, обведенные огненными чертами, которые обрушались один за другим, при чем лишь несколько искр выбрасывалось вверх. И в сем кровавом полусвете иногда виднелся одинокий Чеченец, как Самиэль, выходящий из земли в Стрелке; он торопливо крался к обрыву; с противной стороны загорался мгновенный огонек и бессильная пуля жужжала как пчела, на которую цепь отвечала презрением. [349]

Во время холодного утра, отряд поднялся к Белгатою, покинутому жителями, коим еще не случалось испытывать кары Русских. Весело, живо, проворно тащили солдаты дрова и сухой хворост во внутренность саклей; в полчаса запылали сии дома, отстроенные гораздо лучше и прочнее, чем на плоскости Чеченской. Я грелся несколько времени пред ярким огнем с довольною улыбкой, и садясь на коня, для редкости, закурил трубку частицей пожара. И как дикий зверский Индеец курит мирную трубку с старинным врагом, так и я раскурил трубку вражды с народом вероломным, хищным, для Русского неприязненным. И хотя был мирный гражданин, хладнокровный зритель, не электризированный боем, но все-таки я заплатил тогда дань национальному чувству.

На обеих сторонах Аксая были видны толпы неприятеля, который обходил нас справа; почему отряд начал отступать, обнимая гребни и овраги, откуда вредить представлялась возможность. Мы скоро переехали на прежнюю позицию к Цонтери, в толпе Татар, тут бесполезных. Небо было задернуто [350] солдатской шинелью, облака гуляли по гребням, густой дым от зажженного сена стлался повсюду; со всех сторон загорелся ружейный огонь и орудия гремели; изредка только, когда прочищался туман, открывались колонны с противолежащими иным вершками и нестройными на них кучами неприятеля. На сем пункте мы обедали по походному и несмотря на кусок, дорогой в то время, покидали прибор для подзорной трубки, для несчастливца сраженного роковой пулей.

Правый фланг отступил наконец перед вечером и на противоположной стороне показались линейки огней арьергардных стрелков, кои, сбегая с высоты, попеременно очутились за протоком. Тут умолкнуло дело: ибо, отступая по знакомому и выгодному месту, наши задали славного чоса Чеченцам, Андийцам, Гумбентовцам и другим союзникам из Лезгин, в коих жар воинственный простыл до утра.

Весь отряд в верх потянулся на возвышенную покатость к с. Цонтери, которое были обречено на всесожжение. Ночь наступала и густой туман [351] дозволил видеть лишь на несколько шагов, как предметы, так и друг друга: вдруг в средине штаба появились со свистом преступные пули, по звуку выстрелов устремилась туда рота: туман, упав как нарочно, обнаружил несколько папах (Вообще название Азиатской шапки.), торчавших на соседнем гребне. Но открытые шапки пропали в ту же минуту; наши стрелки там залегли как во время облавы на хищного зверя.

В вновь занятом лагере ночевали, скучая по вагенбурге, подвижном нашем отечестве; ибо запасы истощались, вино пили только за генеральским столом, закусывали, где попадется, и, совестясь, ходили к артиллеристам, кои возили с собой контрабанду, т. е. в хлеб, и вино, и водку, и ром; мы же занимали друга у друга чай и сахар; не было водки и многие сидели в потемках, под защитой солдатской палатки.

Отряд пошел обратно по продолжительному гребню другого хребта, покинув влево прежнюю дорогу, где [352] ожидали нас туземцы, кои, испортив оную нарочно, после, вероятно, принуждены были чинить ее. Обманутые сим движением, неприятели часа чрез два только увязались за арьергардом. Загорелся ружейный огонь и выстрелы пушек вторились эхом, когда мы очутились около с. Гурдели-Юрта, на полуобнаженных живописных вершинах, где развесистая лыча (Порода слив, и видом и вкусом сходны с так называемыми венгерками.), краснела и желтела от созревавших и созревших фруктов; вместо того, чтобы обрывать оные, всякой ломал для себя большую ветвь сего дерева и ехал будто с искусственной праздничной вербой, поспешно обирая с ней фрукты.

Сакли аула были раскинуты за глубоким оврагом на открытой поляне; немного поодаль, под тенью огромных дерев грецких орехов, стояли жители в двух-трех кучках; им верно стало жаль своей деревни; ибо вскорости отделился депутат и переговоры начались известным порядком — за полверсты; после чего очутился посреди нас [353] аманат — оборванный мальчишка, коего будут даром кормить и одевать, до тех пор пока обнаруженная шалость соотчичей не отправит его куда-либо на службу, без выдачи зачетной квитанции. Отец аманата или аманатчик привез генералу свежих грецких орехов и вздумал нас также подчивать; в минуту, в секунду расхватали все, и вдобавок оборвали на нем мешки и карманы. Между тем арьергард приближался в конвое Чеченцев, их наводили на орудия и подчас исправно угощали картечью; на конце сбегавшей вниз продолговатой поляны, их круглые шапки показались из-за дерев и за плетнем; но вновь покорившиеся жители, пользуясь видно правом собственности, приказали неприятелям сойти с чужой земли и на мгновенье избавили нас от этих пиявок, вероятно с тем, чтобы по нашем уходе соединиться вместе и заодно преследовать. Время было ясно, дорога шла по изгибам гребня хребта и при беспрестанных спусках, подъемах, над коими нависли обрывы покрытые зеленью, масса всадников, тесно ехавших, являлась пестрой полосой туловищ, [354] разноцветным потоком голов, который бежал с журчанием, заключенный в зеленых стенах. Между тем назади, иногда по бокам раздавалась ружейная перепалка, немного стихавшая после грома орудий.

Телескоп, № 16, 1833

(Окончание)

Часа за два до захождения солнца, голова узкой колонны отряда поворотила вниз на позицию к Шеени, вправо от дороги; самая же дорога пролегала через хребет, ближняя вершина коего спускалась в глубокое черневшееся ущелье пятью-шестью огромными, почти отвесными уступами, подобными исполинским террасам. Оттуда открывалась вокруг лежащая система Кавказа и весь театр настоящих военных действий; желтевшаяся дорога, пройденная нами в тот день, обозначалась на зелени леса, как узкие черты кармина свежих губ на нежном лилейном лице. Долго оставался я на сей вершине и смотрел, как кучки арьергардной цепи, систематически сбегали вниз, пуская беглый огонь, как слились они наконец с постами отряда. Минут через пять, на желтевшейся полосе дороги, показались украдкой, из под зеленого, свода, два бурые платья, две белые шапки, и тотчас ускользнули [512] в лес. Человек двадцать пробиралось за ними, они перебегали дорогу, оглядывались, как плотоядный зверь, и, раз остановившись пропадали от взора, превращаясь в древесные пни; таким образом они подползли ближе к цепи отряда. С верхней исполинской террасы, можно было лишь заметить из-за рва едва белевшиеся шапки; вблизи от постов падали слабые пули, но солдаты, не жалея патронов, отвечали на каждый выстрел десятью. Не видя поживы, Чеченцы вскоре отретировались по своему. Но я, как зритель, был жестоко раздосадован, ибо тотчас после ухода их из засады, наша граната, будто мячик, брошенный верной рукой, прямо попала в ров, двумя-тремя веселыми рикошетами скользнула вдоль дороги и лопнула, в гуще леса. Спокойно ретировавшиеся герои встрепенулись, как куча испуганных шпиц, пропали от взора и, очутясь на дальних вершинах, только что ругались оттуда. Мы ночевали при кровавом свете внизу пылавшего Шеени.

Первую половину последнего дня пребывания нашего в Нахчимахе, стрелки беспрестанно дрались на каком-либо из [513] пунктов протяжения отряда, ибо при малейшей местной удобности, жители провожали цепь ружейным огнем; раза три также встретили они авангард в завалах, приготовленных из сваленных деревьев, кои были очищены без выстрела штыками. Но версты через четыре, после привала сделанного в полдень, нас оставили в покое; верно союзникам драться стало в тягость; вероятно, отдалившись от жилищ и не видя поживы, кроме солдатской пули, они поторопились домой.

Авангард был в лесу захвачен ночью. Мы шли по покатости, более и более склонявшейся; лишь по прямой линии просеки доходил слабый сомнительней свет, едва освещавший две совершенно черные стены исполинских деревьев, сопровождающих дорогу; узкая колонна, шедшая торопливо, терялась во тьме и была подобна потоку, сбегавшему в бездну. Лес кончился, половина неба, усыпанного звездами, открылась взгляду, который мог окинуть также огоньки, светившиеся в мирных лугах Качкалыков и небольшую линейку бивачных огней отряда, расположенного на плоскости. Дорога начала сбегать тут [514] круто, лошадь должно было держать на поводьях коротко, чтобы она не споткнулась, чтобы не наткнуться на какой-либо штык. Три версты мне показалось целою вечностью; ибо гостеприимные огни, мелькая в самом будто близком расстоянии, беспрестанно отдалялись от нас.

Палатки разбили у с. Хошь-Гелды; сии два татарские слова значат по русски: добро пожаловать; и точно всякой из нас говорил сему месту: добро пожаловать; всякой радовался, что оставил сторону, где каждая, видимая глазу рытвина, была измена, каждый куст — предатель-убийца.

На другой день мы окидывали дружеским взглядом голую неизмеримую равнину, развернутую перед нами; она сливалась с синевой горизонта и течение Терека обозначалось легкой полосой тумана в зеленевшейся ленте леса; прикрывающие линию укрепления и некоторые из казачьих станиц виднелись, как неясные пятна. Сия бесконечная степь была скучна, единообразна, но взгляд приветствовал ее дружески; ибо теснины хребтов, несмотря на свою миловидность, все были [515] темницей для взора, который, стряхнув будто тяжкие узы, гулял теперь на просторе, скользил по степи, лаская ее с улыбкой, находя в ней приятность, и прелесть, которых не мог бы найти разочарованный глаз; и наконец взгляд сей, уныло остановившись, терялся, тонул в протяжение бесконечном, как открытое море; он искал границ там, где был пределом воздух; строил воздушные замки в сем неопределенном пространстве, творил идеалы, коих не могло быть на деле. Ибо подобная беспредельность настраивает воображение, погружает в тихую задумчивость, порождает ощущения, в коих не можем дать себе отчета, возбуждает чувства, подобные сну после коего пробуждение неприятно.

Странно было видеть оборванных мирных Азиатов и их женщин — красавиц востока — обернутых в отрепья, кои, мешаясь с солдатами, продавали жизненные припасы и домашние рукоделья: сия взаимная доверенность была как будто не в порядке вещей, она как будто нас удивляла. [516]

Другой отряд был виден версты за четыре; мы утром тронулись в сем направлении. На половине начальник оного встретил Б. в мундире и ленте и за ним огромная свита линейцев, туземных владетелей, князей и князьков, в народных костюмах выложенных галунами, на коих блестели, горели эполеты, патроны, оружие, оправленные серебром; сия пышность, сей блеск издевались над нашей простой и небрежной одеждой, на коей были видны следы похода и тяжких трудов.

Азиаты (Общее название, под коим Русские солдаты разумеют всех туземцев.) стали скакаться, перегонять друг друга; в эту минуту, соскучившиеся в горах Грузинские Князья и Татарские Беки, ожили вдруг на равнине и приняли вызов, будто предложенный линейским костюмом. Они все вместе смешались, рисовались, порхали по сему ровному месту; резвились как шалун, убежавший из класса, как женщина, на короткое время ускользнувшая из под надзора ревнивца. Князь, красавец Грузин, уходил от линейца, который [517] догонял его, пригнувшись к луке, и оба, бросив поводья, неслись, отданные на произвол ветра, играли тяжелой винтовкой, как легкой тросточкой, глазами измеряли друг друга; осьмигранный ствол бывал наравне с плечом, потом опять опускался, и оба обращались к нам крутым и проворным вольтом и ехали навстречу игривой рысью, с довольной улыбкой. Сия пестрая толпа, разнородная наречием, обычаями, одеждой, соединялась в глазах наших и рассыпалась врозь; все вместе стреляли из ружей или пистолетов, гарцовали, и беснуясь, являли всю прелесть и картинный взгляд фланкировки восточных народов.

Мы вступили в лагерь, где Б. ожидали два батальона в стройных рядах, во всем блеске регулярного войска; каждый из сих солдат был солдат Европы. Кто мог бы подумать, что он кровный товарищ с тем, который вступал в лагерь, с солдатом загорелым, нечистым, небритым, который в обожженной шинели, горбился под запачканным полотнянным мешком и им кормился две недели, подобно Римскому легионеру? Не ужли тот же солдат, на штык [518] надев тыкву, по целым суткам шагает небрежно в шеренге, не заботясь, где будет ночлег и есть ли мосты на горных сердитых потоках? Кто может поверить, что этот солдат в изорванной шапке, нацепив пук кукурузы на сумку (из коей патроны помещены у него на груди, как у линейца), делает целый переход, будто по битой дороге, в стрелковой цепи, по рвам и оврагам, по кручам и дремучему лесу, под градом пуль неотвязных Чеченцев! Один только Русской солдат имеет сию способность: из похода в парад, весел, бодр, красив и блестящ, а в походе — замаран; в деле — блестит одно ружье, сверкает один выстрел; крикнув ура — он не стреляет более.

Перешед хребет Качкалыков, мы встретили на Чеченской плоскости вагенбург, двинувшийся навстречу. Без нас явился там мальчик Чеченец, бежавший от утеснений мачехи, покинувший родного отца, который не мог защищать его от злобной женщины. В несколько дней он привык совершенно и встретил нас как давнишних знакомых. Сей двенадцатилетний мальчик [519] был удивительно боек и развязен, не морщась пил водку и дрожал от восхищения при виде оружия; по всему было заметно, что в нем созревал разбойник лихой, отважный и хищный.

В вагенбурге очутились мы как дома, нашли возможные удобства неудобной походной жизни.

Смешанный звук голосов, хохот и вопли разбудили меня после обеда. Вышедши из палатки, я последовал за общим течением к мусульманским полкам, где в средине огромного круга, начиналась борьба между Грузином и Карабахом, отличавшимся только по выбритой голове, ибо оба, раздетые донага по самые чресла, имели смуглое тело, загорелые лица. Средний рост, но плотные широкие плечи, массивные жилистые руки говорили о силе обоих, ручались, что оба противника достойны друг друга. Издали, исподлобья, разменявшись взглядами, они встретились как будто два приятеля, важно положили огромные ладони на плечи друг другу. Хотя сие возложение дланей было ни что иное, как четыре сильные удара, звук коих разнесся во всему кругу, но неподвижные мрачные их лица не изменились [520] нимало; они прямо смотрели друг другу в глаза и по редкой только перестановке ног можно было угадать, что начинали пробовать взаимную силу и что один другого хотел сдвинуть с места. Но движение ног стало живее, злоба оживляла постепенно их неподвижные лица, один другого хотел потрясти, как мы иногда хотим тряхнуть развесистое дерево. Потом оба, отступив, схватились, сплелись, давили, душили друг друга — но без вопля, без стона, без восклицаний; одни толстые жили (кои, надувшись, лежали под кожей, как бечевки) давали знать о взаимном их напряжении; зрители, бывшие сначала в недоумении, оживились с сею борьбою. С одной стороны Грузины, с другой Татары ободряли борцов диким смешанным воплем.

Первые стихли, ибо Карабах, за шею уловив Грузина, пригнул к земле, но не опрокинул на спину, что победитель непременно обязан сделать. Он пригнул его к земле и оба оставались в сем положении минуты с две, являя неподвижную группу, которая мгновенно обращенная в мрамор, могла обессмертить резец, ее породивший. Полуторжествующий, [521] полунедоверчивый Карабах давил Грузина; лицо последнего, немного отвороченное, выражало силу терпения, страдательное сопротивление, надежду утомить противника упорством и стряхнуть подавлявшую его тягость. Взаимно обхватившись, они оставались неподвижны, ибо отдыхали в сем напряжении и сбирали остальные силы, чтобы приступить к отчаянным мерам, дабы окончательно побороть один другого. Наконец оба, будто сговорившись, в одно время перевели дух со стоном; и обширный круг зрителей умолк. Глаз едва успевал следить проворные быстрые движения сих двух людей, кои, впившись друг в друга, двигались как целое нераздельное существо, кои обвившись, как змеи, изгибались проворно, переплетались взаимно. В сей борьбе пари казалось бесполезно: ибо можно было ручаться, что, равно сильные, оба они испустят дух в одно время от непомерного напряжения и окостенев представят образец удивительный для скульптора. Они опять остановились, но остановились на самое короткое время, лишь на секунду; сия секунда была отчаянный отдых, в который [522] сбирали они последние исполинские силы; с воплем схватились они еще крепче, еще крепче тряхнули друг друга, и раздался звук сильно упавшего тела и протяжный стон Карабах всем послышался. Татарин лежал на спине, а над его шеей Грузин, с торжествующим зверским голосом; в злобе, не имея кинжала их тростника (как древний боец), он хотел руками докончить побежденного. Но круг зрителей на них нахлынул с радостным криком, с горестным воплем; их оторвали друг от друга. Толпа Грузин, подняв победителя, понесла с торжеством; куча Татар повлекла Карабаха, желая скрыть свое уничижение и легким полотном прикрыть пристыженную национальную гордость.

Мы вечером увидели по-прежнему перед палаткой Б. два хора музыкантов и хор песельников к ним вдобавок. После громкой, старинной музыки, запевало начал заливаться, звонкое жеи покрывало его голос, и кривляясь, беснуясь, ходил гренадер с парой ложек, в тесном кругу; он плясал вприсядку с пронзительным свистом. Вдруг оборвалась [523] песня, прекратилась как шаг батальона, который остановлен в ногу по команде: стой! и тишина прервалась томным стоном песни татарской, положенной на ноты.

Огромный почтительный полукруг был около ставки и в нем представлялись эполеты различных степеней и сортов, гражданский сюртук с измятой круглой шляпой, и Хан со свитой нукеров (Слуга.), и Грузин в пестрой Чухе, и Бек в ярком кафтане, и в женообразном костюме Куртин, и в конце живой перспективы, изогнутый ряд темлячных князьков и старшин Осетин, Кабардинцев, Ингушей, в бурых черкесках являвших длинное протяжение открытых голов.

После захождения солнца ракеты, пристыженные в горах, опять возгордились, дерзко и смело понеслись вверх, покидая земную поверхность, назад не хотели возвращаться и лопнув с блеском и треском в горних пределах, лишь бросали, из презрения к нам и земному, обломок хвоста, ниспадавшего, как легкая искра, соображаясь с законом Ньютона. За грохотом заревой пушки [524] следовали отдельные несогласные звуки зари, заглушаемые музыкой.

Между тем, сомнительный трепетный свет от костра боролся с кротким, но постоянным сиянием луны, которая с безоблачной тверди, смотрела на нас с выражением больших голубых очей.

И беглые звуки состарившейся французской кадрили (из Сороки Воровки) напоминали прежнее время и рисовали волшебную залу; прелестное, свежее, роскошное создание чаровало вас легким прикосновением изящного пальчика белой и твердой руки, искусно обточенной, небрежно полузакрытой благовонною перчаткой.

Но иные звуки пробуждают вас: это лезгинка, игривые странные звуки, быстрые смелые ноты, кои будто хохочат, отважные тоны, кои скачут, играют, резвятся в воздушном пространстве! Мальчишка Чеченец Ших-Али–Хан очутился в кругу против князька-юноши Кабардинца; при мерных ударах в ладони, они оба пустились в пляску разных племен, состязаясь друг с другом. Подбоченясь, гордо озирался князек; его мужские, но стройные женские ножки, легко скользили по земле, он плавно [525] поднимал, округлил руки, наклонил тело, не просил, но требовал похвалы. И живописно и странно, под меру резвился Ших-Али-Хан, быстро прыгал, скакал и вертелся, как игривые звуки лезгинки. Оба вместе остановились. Кабардинец поклонился на все стороны с гордым лицом и сошел со сцены тихо; с хохотом кувырнулся Ших-Али-Хан и выскочил из общего круга.

Умолкли хоры, все разошлись, всякой продрогнув, с улыбкой выпил добрую рюмку водки, шишлык залил стаканом вина и уснул покойно на более мягкой постели, под теплым тулупом.

Огни погасли постепенно в полупрозрачных палатках; костры потухали и изредка только вдали дребезжала татарская песня. Все наконец умолкло и раздавалось уныло лишь протяжное слушай часовых.

Вслед за сим покинули мы прелестную, но вероломную Чечню, и перешли обратно живописный хребет Качкалыков. Очутясь на голой плоскости, отряд отбросил стрелковую цепь, тут ненужную, и все что было верхом, разбрелось во время похода, на равнине, покрытой кое-где [526] полосой низких колючек или пятном аула Кумыков. Там безопасно паслись стада тучных баранов, с пастухом, оборванным мальчишкой, вооруженным однако.

Кучка жирных фазанов подымалась иногда лениво и послушный ястреб, выбирая одного из них, приносил на седло Бека.

Какой-либо батальон, справа по отделениям, кричал, бесновался, когда трусливый заяц опрометчиво хотел перерезать ему дорогу; и с громким хохотом на время мешалась колонна, и неосторожный беглец, придушенный тяжелым стволом, висел за какой-нибудь портупеей.

Русак подымался опять, куча верховых неслась за ним во весь дух с криком и воплем; тщетно он уходил, положив уши на спину: резвой жеребец Карабаха иль неутомимый конь Кабардинец достигал его, при запутанных изворотах давал новую угонку после крутого вольта; тщетно раздавался выстрел винтовки или пистолета, ибо испуганный заяц, ускользнув из под лошадиных ног метался во все стороны, как сумасшедший, издеваясь над исступленною [527] толпою. Но он исчез в островке; вдруг все с седел долой; на пространстве нескольких сажень, человек тридцать стерегут одного зайца, не жалея испачканных, но разноцветных шелковых панталон, усердно шарят... Один вытащил за уши беглеца из норы, подымает его вверх; блеснул кинжал с текстом из Корана; несчастное животное, отчаянно озираясь, испускает крик — стон, подобный стенанию человека; и на сей вопль отвечает юноша прекрасный и телом и душой... Он желает сохранить жизнь несчастному — но тщетно просит пощады для ничтожного зайца — сверкнул кинжал от скорого поворота — быстро скользнула нить крови; и черные очи подернулись тонкой влагой, отвернулись с негодованием от противного пешкеша (Подарок.).

Через два дня завидели мы вышку укрепления Ташкичу, около коего разбили лагерь. Не было ни былинки травки на сей обожженной степи, но она нравилась нам, ибо мы находились дома, у себя. Пыль выедала глаза, постоянный бешеный ветер [528] рвал палатки, но мы были как будто на покойном ночлеге, во время трудной дороги. Ибо часть экспедиции, в общем предложении похода, была кончена, как отдельная тетрадь периодического журнала, после которой отдыхает издатель... с тем чтобы после отдыха взяться за новую часть.

Николай Пауль.

15 Октября

1833

____________


Текст воспроизведен по изданию:
Н. Пауль. «Кавказские картины».
«Телескоп» № 15, 16 1833

© Текст — Н. Пауль
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 09.2009
© Сетевая версия — A.U.L. 09.2009. kavkazdoc.me
© Телескоп, 1833