ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Писарский И. «Под Карсом»

Военный Сборник, № 3, 1859

И. Писарский

ПОД КАРСОМ.
Со 2-го августа по 1-е декабря 1855 года

(Из записок топографа очевидца.)


Приятно вспоминать прошедшее, в особенности когда значительный промежуток времени отделяет его от настоящего. Все былое в воображении нашем рисуется в лучшем виде, чем настоящее. Так, иногда, пороешься в памяти и перед вами, как бы воскресают чуть ли не все прошлые события и обрисовываются гораздо ярче и цветистее.

Все, так называемые, труды боевой жизни, как то: форсированные марши, движения верст на двести вперед, а потом назад, ночи, проведенные на коне без сна, и некоторые кратковременные лишения нисколько не тягостны в воспоминаниях. Но и на самом деле, во время самой войны, они далеко не так тягостны, какими их себе представляешь. Это ни более и ни менее, как легкие неудобства. Но зато сколько минут, истинно приятных; с каким удовольствием и наслаждением, при закате солнца, когда раскинуты палатки для ночлега, лежишь на траве в ожидании чая или скромного ужина, после которых так сладко и безмятежно спишь до следующего утра, до нового похода. [116]

И снова поход; привал и походный незатейливый завтрак на привале; добрые товарищи и братский дележ меж собой всем, кто чем богат.

Бывает иногда — устанет человек; но зато постоянно весел и здоров и не страждет расстройством желудка или недостатком аппетита. А сколько людей, живущих на одном месте, которые жалуются на скуку и недуги!

Теперь прошло уже два года, как кончилась война, все отряды, бывшие в действии, разошлись по своим местам; недосчитываешься многих товарищей: одни пали со славою на полях битв, другие, за ранами, оставили службу и разъехались по домам, доживать свой век в кругу родных и близких сердцу; немногие уцелелели из былых товарищей; оставшиеся же на службе, приняв новых сослуживцев в ряды свои, с особенным удовольствием рассказывают новобранцам о славных подвигах тех, чьи места они заступили, чьим товариществом они гордились.

Много лет пройдет; но рассказы будут повторяться, переходя от стариков к молодым, которые, при юном пылком воображении, будут восхищаться делами отцов своих, даже завидовать им и гореть нетерпением быть в подобных же обстоятельствах: но и им придет своя очередь.

Вследствие подобных воспоминаний и бесед в домашнем кругу о минувшей войне, в которой имел счастье участвовать, во все продолжение 1854-го и 1855-го годов, в числе офицеров штаба действующего корпуса в Азиатской Турции, мне не раз приходило на мысль описать какой-нибудь эпизод из военных действий, которых был свидетелем и соучастником. При помощи заметок, аккуратно-веденного дневника и при пособии памяти, это казалось возможным. Рассказы мои, как очевидца, пишущего личные впечатления, могут быть более или менее ошибочны; но самые события, как в фактическом, так и хронологическом отношении, останутся верны.

Предметом рассказа я избрал время нахождения действующего корпуса под Карсом на позиции Чифтликая (В срочных донесениях генерал-адъютанта Муравьева Чивтли-чай. Ред.), со 2-го августа по 1-е декабря 1855 года. [117]

В полдень 30-го июля, отряд наш благополучно вернулся из-под Керпикева и расположился на позиции при селении Тикмэ, на реке Карс-чай; оставшаяся же часть войск, под командою генерал-лейтенанта Бриммера, для наблюдения за Карсом, стояла верст на семь ниже по реке, при селении Комацур.

Приятен был длинный поход вглубь Турции, где мы вдоволь насмотрелись нового, были в маленьком, чрезвычайно красивом городке Гассан-кале, расположенном в самой чудной и живописной местности; но несмотря на то, возвращение к Карсу было для нас особенно радостно, как будто мы пришли под родной кров, — так велика сила привычки!

Мы предугадывали, что скоро соединимся с Комацурскими своими товарищами. На другой день, 2-го августа, было отдано приказание готовиться к выступлению; около полудня, барабанный бой был сигналом движения. Пройдя верст пять по прекрасному ровному луговому месту вниз по реке, мы остановились. Офицеры генерального штаба скакали по всем направлениям, распоряжаясь отведением мест для каждой части войск; вскоре прибыл и обоз.

Кирки застучали о каменистый грунт; начали устанавливать палатки и работа закипела.

— Вбивай колья глубже, ведь долго придется стоять, сказал подъехавший знакомый адъютант.

— Как! П. М. — спросили мы все в один голос: — разве мы здесь навсегда?

— Навсегда не навсегда, а до зимы простоим, господа, — сказал адъютант, слезая с коня и подходя к нам, с явным удовольствием, что сообщил такую важную новость. — Я слышал это от самого генерала, когда он разговаривал со многими из своих, и с некоторыми штаб-офицерами.

— То есть, вы «слышали по ветру — ехав с боку», подхватил улыбаясь один из офицеров.

— Пожалуй, как себе хотите, но дело в том, что мы простоим здесь до зимы.

— Значит, будем штурмовать Карс?

— Ну, уж про это вам знать, господа, у вас и планы и карты в руках, — ответил адъютант: — когда узнаете что либо верное, то поделитесь и со мной вашим секретом, — сказал он, [118] обращаясь иронически к насмешнику. — Однако, я с вами заговорился, господа; пора на отдых и на службу.

— Прощайте, П. М., заходите к нам, мы с вами соседи!..

Скоро все устроились, я и мой бивуачный сожитель, под палаточным навесом, лениво разлегшись, толковали о будущем. Предметом разговора естественно был Карс и всеми желаемый штурм его. К вечеру, подошли гости, с большим запасом новостей, слышанных в разных концах нового лагеря, и протолковав почти до полуночи, разошлись по домам.

Лагерь, расположенный на красивой местности, разделялся Рекою Карс-чаем на два: верхний и нижний. С правой стороны реки, скат гор образовывал обширную площадь, оканчивавшуюся небольшим крутым скатом. Это был верхний лагерь. Вдоль левого берега реки тянулся широкий и длинный луг до самого Карса, отстоящего почти на 7 верст, — то было место нижнего лагеря.

Главная квартира находилась в верхнем лагере.

Вне линии штабных палаток, стояла одна больше других, осененная деревянным крестом, — это была наша походная церковь, в которой ежедневно совершалось Богослужение; в праздничные дни, она не могла вмещать богомольцев, поэтому, при хорошей погоде, расстегивалась с той стороны, где находились двери, и храм расширялся насколько угодно.

Несколько дней спустя, через реку был устроен прочный мост, прямо против ставки главнокомандующего, подле развалин деревни Чифтли-кая.

С этого времени, наступила тесная блокада Карса. Действующий корпус обложил крепость отдельными отрядами со всех сторон. В Чифтли-кае, как я сказал, стояли главные силы. По временам, когда требовали обстоятельства, милиционеры из главного лагеря располагались на позиции при деревни Магараджик; а по направлению к Саганлугскому хребту, при деревне Катанлы, стоял полковник князь Андронников, с частью милиции; итак Карс был обложен кругом; словом, все было устроено, оставалось только сражаться, но Турки не выходили из крепости; являлись только перебежчики и жители, хотевшие вовсе уйти из Карса; но приказано было: на пикетах, от всех выходящих отбирать сведения, какие [119] именно причины побуждают их к тому, и христиан пропускать, а мусульман возвращать в Карс.

7-го числа, утром, выступил из крепости значительный отряд пехоты и кавалерии; многие думали, что Турки решились дать нам сражение в поле, и поздравляли друг друга с битвой, но скоро пришлось разочароваться, — едва небольшая часть нашей кавалерии подскакала к ним и завязала перестрелку, они начали поспешно отступать в крепость.

Подобные эволюции повторялись часто. Вероятно, Турки выступили единственно для фуражировки, что им не удалось, да и в последствии удавалось весьма редко. В ночь того же дня, из нижнего лагеря было пущено восемь ракет, которые произвели страшную тревогу во всей крепости, и вызвали под ружье все войска, простоявшие до утра в ожидании нападения с нашей стороны.

Около этого времени, разъезды наши перехватили две почты, шедшие в Карс. Главнокомандующий оказал при этом случае особую вежливость и любезность, отправив в крепость частные письма с нарочным парламентером.

Солдаты из Карса выбегают к нам ежедневно по несколько человек; из рассказов их видно, что гарнизону обещают подвозы хлеба и подкрепления; но они плохо верят своим начальникам; пленные, взятые при последней перестрелке, показывали то же, что и перебежчики; следовательно, доверие войск к муширу слабеет, а это вернейший признак упадка духа в армии. Заговорив о пленных, не могу умолчать об одном из них.

Это было еще в июле, до расположения нашего отряда при Чифтликае. Следовательно, рассказ мой будет некоторым образом отступлением, за которое, надеюсь, мои читатели меня простят.

В числе больных, оставленных турецким отрядом Вели-паши, при отступлении его от одной деревни (Керпикева), находился человек, с которым его единоверцы обращались с большим уважением и который особенно заинтересовал нас.

Незадолго перед закатом солнца, мы увидели этого пленника, стоящего на коленях и молящегося, несмотря на окружающую его толпу любопытных. Пленнику было за 50 лет; со всклокоченной русой бородой, рябоватое лицо его выражало [120] строгость, надменность и презрение; лицо, руки и ноги была медного цвета, — он молился с полным увлечением. Воздевая руки к небу и ударяя себя в грудь, он шептал что-то, и усердно клал земные поклоны; недоставало только одного креста и тогда молитва его походила бы на молитву христианина. На нем надето было парусинное платье, что-то среднее между грузинской чухой и русским кафтаном; толстые, узенькие холщевые шаровары закрывали ноги немного ниже колен, а на ступнях красные азиатские башмаки довершали странный наряд; стоял он на двух каких-то серых шкурках; с правой стороны лежал небольшой узелок с его имуществом, а впереди стоял обыкновенный жестяной кувшин для омовений.

— Кто это такой? спросил один офицер стоящего с нами милиционера Татарина.

— Не знаю, его только что привели.

— Расспроси его, пожалуйста, что он за человек. Незнакомец в это время только что кончил молитву и сел на шкурки; милиционер подсел к нему. Разговор между ними, по-видимому, сначала не клеился, но потом мало по малу они ознакомились. Пленник говорил, что-то с большим увлечением, то повышая, то понижая голос, и сопровождая свой разговор странными телодвижениями; потом оба собеседника дружески распрощались и наш переводчик рассказал следующее, употребляя, как видно было, всевозможные старания правильно передать нам свой разговор с незнакомцем.

Вот что говорил военнопленный: «Более 20-ти лет назад, я был в Индии раджою одной страны; жил с семейством и подвластным мне народом счастливо, как только может быть человек счастлив на земле. Но Аллаху угодно было разрушить наше спокойствие и мы, волей или неволей, должны были покориться его определению. В мою страну пришли Инглизы (Англичане) и предложили свое посредничество в управлении, доказывая, что при тогдашних обстоятельствах это было необходимо нужно; они предложили мне подарки, и обещали много, очень много хорошего. Я отверг все их предложения и задумал [121] прогнать их силою; но рассмотрев и сообразив все, увидел, что не стоит проливать крови, потому что у них войска и пушки в отличном порядке, а мои бедные подданные ни что иное, как простая толпа, которая сразу разбежится.

«В довершение горя, почти все семейство мое перемерло; гяуры-Инглизы, заметя, что я упал духом, самовластно начали распоряжаться в стране моей, и предложили мне пожизненный пенсион. Как истый правоверный мусульманин я отверг христианский хлеб, и решился отправиться странствовать и молиться Богу, поучая народ законам Пророка, а в воспоминание о родине взял две шкурки убитых мною зверей; они для меня теперь священны, я не расстаюсь с ними ни на минуту. Сидя на них, я сижу у себя на родине; на палке моей более трехсот ленточек, все они означают города, где я был; последняя навязана в Гумрах (Город Александрополь.), прошлый год.

«В лагере Вели-паши мне отдавали должные почести; там я был на своем месте; но вот теперь, по несчастию, попал в руки христиан, и должен есть их хлеб. Не знаю, как умолю Бога за это новое осквернение мое!

— А где его палка? — спросили мы милиционера.

— Тут в палатке лежит, — ответил он.

Взойдя в караульную палатку, мы действительно увидали толстую палку, с множеством навязанных лоскутков и ленточек. Мы узнали еще, что на этом чудаке было семь рубах, которые он по очереди надевает ближе к телу, а потом разом моет все. Из Керпикева, пленного привезли на позицию; я заметил, что куда бы он ни пошел, всегда кладет шкурки и палку с привязанным к ней узелком на плечо, а в другую руку берет свой кувшин. Главнокомандующий, при представлении к нему пленного, довольно долго говорил с ним, потом приказал дать ему свободу. Не прошло и часа, как наш пленник, новый вечный жид, с своими шкурками был уже снова на дороге к Арзеруму, и вероятно, как ловкий, умный человек, придумывал уже сплести как-нибудь чудную историю своего освобождения из плена, которую он не замедлит рассказать своим правоверным наивным слушателям в лагере Вели-паши; там будут только [122] удивляться и восклицать: «Иншалах, Аллах! ляйл-Алла!» и окончательно будут ему поклоняться. Говорили, что он отверг всякую помощь, предложенную ему на дорогу, а попросил только пару сапог.

9-го августа, получено было сведение от лазутчиков и перебежчиков, что после праздника Курбан-Байрам, то есть 12-го августа, Карский гарнизон намерен сделать вылазку, чтобы напасть на один из облегающих Карс отрядов. Частных начальников тотчас же об этом уведомили, для принятия надлежащих предосторожностей. 11-го числа слухи эти подтвердились известиями из Арзерума — но не оправдались.

В течение почти всего августа, однообразие нашей лагерной жизни прерывалось небольшими делами с Турками, о которых считаю излишним распространяться, так как описания их были в свое время помещены в реляциях и не соответствуют цели и объему статьи. Скажу только, что все эти стычки происходили с турецкою кавалериею, которая тщетно силилась, вследствие недостатка фуража, вырваться из Карса. Бдительность блокирующих отрядов сделала все их попытки неудачными.

22-го августа было отдано приказание, для удобнейшего сообщения с вагенбургом, устроить дорогу в Каныкейский лагерь. Через несколько дней, эта дорога, проведенная по прямой линии и уровненная по возможности, была не хуже любого шоссе; самая местность немало способствовала такому успешному окончанию работы. В это же время близ деревни Каныкей, было найдено много торфу; для пробы его резали и сушили; так как он оказался довольно хорошим, то мы в случае надобности могли бы употребить его в дело с большою пользою.

Вечером 27-го числа начался сильный, холодный ветер, поднявший толстый слой пыли над лагерем; палатки покосились набок, а у некоторых натянутые веревки повырывали колья. Я поспешил убрать стоявший на небольшом возвышении телескоп, которым мы наблюдали за всем, что делается в Карсе; через час времени ветер поутих, но ночь была очень холодная. На утро, проснувшись, мы увидали Саганлугский хребет и все окрестности горы покрытые снегом; Каныкейский лагерь тоже забелился; но в нашем снегу [123] не было, потому что местность эта значительно ниже окружающих возвышенностей.

В телескоп можно было видеть, как лошади остатков турецкой кавалерии, не успевшей выбраться из Карса, паслись под стенами укреплений; но здесь уже все давно было повыедено пасшимся скотом и бедным лошадям вряд ли приходилось — «заморить червяка». Несмотря на то, неприятельские фуражиры все-таки пытаются накосить сколько-нибудь травы, отходя от стен на расстояние выстрелов; смельчаки, заходящие слишком далеко, платят смертью или пленом за свою отвагу. Наши бдительные летучие отряды редко дают в этом случае промах.

31-го числа, около полудня, генерал Бакланов отбил из-под карсовских батарей, стрелявших в него ядрами, 313 голов скота.

В сумерках, 31-го числа, мы, прогуливаясь по линейке перед палатками, заметили, что к ставке командовавшего отрядом генерал-лейтенанта Бриммера подъехал запыленный всадник. Через несколько минут генерал наш вышел из палатки с радостным лицом. «Поздравляю вас с победой господа! Ура! наши под Пеняками (Здесь был разбит 30-го августа отряд Турок в 2,500 человек, желавший доставить в Карс продовольствие. Русским отрядом командовал генерал-лейтенант Ковалевский.) разбили Турок и взяли в плен генерала, командовавшего отрядом. Ура! — кричите громче! Бегите кто-нибудь к полковнику де-Саже, пусть дает нам фейерверк, жгет все, что у нас есть хорошего; да пусть не скупится, а запалит иллюминацию в разных концах лагеря», сказал он, торопясь к главнокомандующему. Мы, и все повыскакавшие из ближайших палаток, не заставили долго просить себя и дружно кричали несколько раз ура! Те, которые не слышали слов генерала, не замедлили со своей стороны подхватить крик, возвещавший радостное известие, и скоро весть о победе разнеслась далеко по лагерю. Расположенные на другом берегу войска, мучимые любопытством, кричали громче нас. В это время стемнело, и через несколько минут в разных концах лагеря широкими красными лентами взвились ракеты, зрелище редкое в лагерной жизни; [124] музыка заиграла. Но все-таки еще многие не знали, в чем дело. Тихий и теплый вечер разносил эхо далеко по полю.

— А что, господа, сказал один из товарищей: — вот-то удивляются, я думаю, Турки, с чего так раскутились Русские; но вероятно сердце каждого из них предчувствует что-то недоброе.

— Да, это очень вероятно.

— Я думаю, что и музыку им слышно, ветру вовсе нет.

На другой день, то есть 1-го сентября, в Карс был послан наш парламентер. Оставшиеся на неприятельском пикете провожатые, завели с Турками обыкновенный позволительный в таких случаях разговор; ходивший взад и вперед неприятельский офицер подошел к нашим и спросил:

— Вы вчера праздновали день именин вашего Государя, вероятно потому вы пускали ракеты и играла так поздно музыка?

— Нет, по другой, но тоже радостной причине; мы разбили отряд Али-паши под Пеняками и самого взяли в плен, — отвечал наш милиционер.

— Быть не может! — сказал офицер, дрогнув и изменившись в лице. — Вы туда не ходили, да и пройти не можете по тем горам.

— А вот когда наши вернутся дня через два, приезжайте к нам повидаться с Али-пашей.

— Все-таки быть не может! — сказал опечаленный офицер, и отошел прочь.

4-го сентября, часа за два до заката солнца, мы издали завидели наших возвращавшихся победителей, в нетерпении все бросились к телескопу рассматривать Али-пашу. К сумеркам, генерал Ковалевский подъехал к палатке главнокомандующего, который очень ласково принял победителя и пленного, и возвратил последнему саблю. Али-паша был чрезвычайно этому рад; он говорил, что она ему дороже всего потерянного, и просил позволить немедленно ее пристегнуть, но сам этого не мог сделать, потому что обе руки были ранены. При этом, Али-паша сказал главнокомандующему, что только Русским решился он сдаться живой, зная великодушие и храбрость нашу, и что он никому другому не сдался бы, а предпочел бы смерть плену. Пленника отвели в приготовленную заранее суконную [125] палатку. В густых сумерках, любопытные могли только видеть довольно высокого роста мужчину в небольшой чалме.

Утром, кажется, 5-го сентября (не могу с точностью припомнить) , Али-паше сделали операцию, в присутствии главнокомандующего ему отрезали палец, при чем он выказал совершенное хладнокровие. После полудня, он отправился на обед к его высокопревосходительству. Здесь мы его хорошо рассмотрели.

Али-паше лет за 60; он стройный, высокий мужчина, с благородной осанкой и поступью; на лице его не заметно особой суровости, но ясно проглядывает надменность и какая-то хвастливость, что часто обнаруживается и в его речах. Он говорил, что участвовал во многих сражениях и всегда с успехом. Будучи старым служакой, ловким и умным человеком, и состоя в чине мирмарана, равняющимся нашему генерал-лейтенанту, Али-паша должен был иметь большое влияние в армии и в народе, что подтверждалось уважением, которое ему оказывали жители, когда его везли уже военнопленным. Потеря такого человека должна была произвести большое влияние на умы Турок.

Участники Пенякского сражения рассказывали о пленении его так: при нем в услужении находился наш военнопленный донской казак, взятый при Баязете, и был любимейшим его слугою. Когда Русские, которых он вовсе не ожидал, появились вблизи расположения Турок и пошли уже в атаку, пленный казак, дотоле скрывавший свою радость, оседлывая для Али-паши лошадь, худо подтянул подпруги. Когда турецкие кавалеристы, сбитые дружным и быстрым натиском наших казаков, обратились в бегство, Али-паша, сев на лошадь, поскакал вслед за бегущими кавалеристами. На пути встретилась канава и он хотел перепрыгнуть через нее; но седло свернулось на сторону — всадник упал. Али-паша, поднявшись на ноги, защищался храбро, при чем был ранен в обе руки.

В этот же день утром, после литургии, был отслужен благодарственный молебен Господу Богу за дарованную победу, и при словах: «Тебе Бога хвалим», началась пальба из отбитых у неприятеля, при Пеняке, 4-х орудий, которые были поставлены на площадке, подле палатки главнокомандующего, где также развевались турецкие знамена отряда Али-паши. Грустно [126] отзывались в душе последнего эти выстрелы, да и в Карсе они не менее печально принимались огорченными Турками.

Затем у церкви, окруженной парадирующими войсками, главнокомандующий раздавал в каждую часть войск маленькие иконы Ростовских чудотворцев, присланные ростовским купцом Рахмановым, при письме к его высокопревосходительству.

По прочтении письма вслух, главнокомандующий спросил: нет ли в строю Ярославцев; вышли двое рядовых, которые лично знали благочестивого жертвователя.

Али-паша несколько раз рассматривал в телескоп Карс. Дней через семь, когда он совершенно оправился, его повезли в Тифлис.

4-го сентября, милиционеры наши, разъезжая около Карса, подметили у реки солдата-рыболова. Отдавшись вполне своему занятию, он, вероятно, мечтал о предстоящем вкусном обеде, но наши стремительно бросились на него и привели в лагерь босого. Это был молодой человек, атлетического сложения, с чрезвычайно глупым выражением лица и с такими огромными ногами, что во всем лагере не нашли сапог на его ногу, и принуждены были сшить новые. При допросе обнаружилось, что он мелядзим, — это первый офицерский чин, соответствующий нашему прапорщику. Многие ходили смотреть эту оригинальную личность.

Среди всех сказанных происшествий, хотя и однообразная, но все-таки, по возможности, веселая жизнь наша была несколько встревожена появившимися признаками холеры.

Первые признаки ее обнаружились 7-го сентября, вследствие чего немедленно приняты самые деятельные меры. Войскам приказано носить набрюшники, воспрещено ловить рыбу и купаться, а маркитантам иметь в продаже рыбу и фрукты; ученья были прекращены, а вместо них солдаты устраивали разные игры; монотонная жизнь превратилась в самую веселую. Винная порция увеличена: вместо трех чарок, положенных прежде в неделю на человека, отпускали по пяти. Солдаты обедали в 9-м часу утра, а в пятом, перед ужином, пили водку с тинктурой доктора Иноземцева. Холера хотя и продолжалась до первых чисел ноября, но, вероятно, вследствие принятых мер, заболевало очень мало, а смертные случаи были чрезвычайно редки; так что недели через две после появления [127] болезни, начали забывать о ней. Впоследствии мы узнали, что холера одновременно появилась и в Карсе.

Приказом 10-го сентября прекращены были фуражировки, и с этого дня лошади кормились сеном. Заготовленное казенное сено стояло в Каныкее; в главном лагере, все, кому была малейшая возможность, приобрели небольшие запасы.

11-го числа, часов в девять утра, мы сидели в палатках за служебными занятиями, как вдруг слышим пушечные выстрелы. Они раздаются из Карской цитадели, следовательно, это должна быть салютация по какому-нибудь радостному событию. Много было толков; но никто не мог разъяснить дела, только впоследствии догадались, что Турки, вероятно, стреляли по случаю занятия французами Корниловского бастиона, потому что, через два дня, почта наша привезла известие об этом печальном событии; к Туркам, вероятно, прокрался с этою вестью гонец из Арзерума.

Но вскоре салютация неприятеля была прервана действительными боевыми выстрелами с Карадахских батарей. Эта канонада возгорелась вследствие того, что генерал Бакланов напал на слишком выдавшихся вперед турецких фуражиров, думавших покосить сено вне пределов своих выстрелов. Намерение это было весьма понятно. Вблизи укреплений травы уже более не было, надо было попытаться покосить ее подальше от стен. Эта вылазка дорого обошлась Туркам. Одновременно с генералом Баклановым, подполковник Петров, вышедший из главного лагеря с казаками и милиционерами, изрядно поколотил Турок; но перед вечером, они, отделавшись от наших летучих отрядов, начали опять свою салютацию с цитадели.

14-го сентября, от генерала Бакланова получено сведение о намерении неприятеля прорваться из Карса, почему отдано было приказание людям высыпаться днем.

Около полудня 16-го сентября, мы узнали, что на следующей день будет штурм карских укреплений; но вообще из штабных немногим это было известно; в войсках же ничего и не подозревали. Утром, я, с товарищем моим, получил приглашение от знакомого нам офицера Тульского полка побывать у него. Не зная положительно, в какое время последует [128] приказание выступать, я отправился в гости с полным намерением хранить тайну.

— Ну, что новенького? — был общий вопрос.

— Ничего, господа!

— Кому же и знать, как не вам, штабным, — сказал один, мало знакомый мне офицер: — впрочем, вы все постоянно отзываетесь незнайкой, а между тем, по крайней мере, пять распоряжений вперед вам известны.

— Тем более чести для нас, если не даем воли языку. Притом, много ли может знать поручик, когда подчас и полковники не все знают.

— Да, толкуйте!..

— Перестань! — вскрикнул хозяин палатки.

— Вот, господа, я хочу прочесть вам мою статью и предваряю, что всякое замечание, касающееся...

— На три дня сухарей и через четверть часа выступать без ранцев! — сказал торопливо, всунув голову в палатку, дежурный по батальону, и исчез.

Все вскочили с мест.

— А, значит, идем на штурм! — сказали двое, как бы по предчувствию, и недоверчиво посмотрели на меня.

— Очень может быть, — подхватил третий, и все бросились опрометью из палатки собираться к выступлению; я тоже взялся за шапку.

— Послушайте, — сказал хозяин палатки, удерживая меня за руку: — какое-то странное предчувствие говорит мне, что я не вернусь со штурма; я это чувствую — отслужите по мне панихиду и помните, что я вас искренно любил, хотя мы еще недавно знакомы. Прощайте, повторил он, не забудьте моей просьбы.

— Прощайте, — сказал я: — успокойтесь, предчувствие часто обманывает нас, Бог даст, свидимся!

Я выскочил из палатки, малознакомый мне офицер ждал у выхода.

— Куда мы идем, скажите ради Бога? — спросил он, почти умоляющим голосом, стараясь в темноте загородить мне дорогу.

— Я уже сказал вам, что ничего не знаю.

— Да скажите же! — настойчиво повторил он. [129] — За дровами, сказал я ему на ухо, и в ту же минуту, пользуясь темнотою, скрылся от докучливого.

Подходя к реке, а увидал массы войск, спускавшиеся к мосту и поторопился перейти его. Придя домой, застал всех уже на ногах; мой бивуачный сотоварищ искал меня. Казаки седлали наших лошадей; оставаясь при резерве, мы должны были ожидать приказаний.

Всю ночь мы провели без сна, в ожидании начала приступа; луна ярко освещала всю долину и видно было, как войска черными массами подвигались к стенам крепости. Тут мне пришло на мысль прощание с добрым знакомым, с которым, хотя очень недавно, весьма близко сошелся; мне стало жаль его, по какому-то безотчетному страху, я верил, что его предчувствие сбудется, и желал ему того, что в таких случаях желают обыкновенно всякому, — умереть мгновенною смертью, без мучений. Потом я узнал, что предчувствие моего знакомого оправдалось, — он умер, поддетый на три штыка, когда взбежал на вал.

Ну, как же после этого не быть хоть немножко фаталистом? Убит и докучливый, малознакомый мне офицер. Теперь я как-то стыжусь моей скрытности. Отчего было, кажется, за несколько минут до штурма, не сказать ему истины; я не понял, что он спрашивал уже не из простого любопытства, а, по всем вероятиям, смутное предчувствие близкой смерти вызывало его на вопросы.

Около полуночи выехал главнокомандующий со своей свитой и расположился на горе, в пяти верстах от укреплений.

Различные думы волновали всех; разговор как-то не клеился и мы, то сидя в палатках, то выходя из них, прислушивались к малейшему шороху в поле, но все было тихо, как в могиле. Казалось, ангел смерти отмечал в это время жертвы свои.

По расчету времени, войска должны быть на месте, и отдыхали в ожидании предстоявшего боя. Но вот на востоке показалась белая полоса света, и едва-едва можно было различать предметы, как вдруг грянул выстрел и эхо раздалось далеко, как бы давая знать о предстоящем страшном бое.

Мы невольно вздрогнули; вслед за тем раздалось еще несколько выстрелов. На Шарохских укреплениях во многих [130] местах сверкнул огонек, сопровождаемый как бы раскатом грома, — и бой закипел.

— А что, господа, как вы думаете, где мы проведем следующую ночь, здесь, или в Карсе? — спросил я.

— Кажется, здесь; согласись сам, можно ли вполне быть убежденным в победе?.. Как Русский, я тысячу раз скажу: «помоги Господи»! но рассмотри сам, слыханное ли дело, идти на штурм с одним штыком; а у наших нет ни фашин, ни лестниц, как же переходить рвы; положим, они не глубоки, но зато валы могут быть отвесные, — отвечал товарищ.

— Но может быть о состоянии рвов и насыпей мы имеем подробные известия. Притом, нельзя же было делать лестницы и вязать фашины; тогда Турки поняли бы, что мы собираемся на штурм.

— Как ты странен! Турки с часу на час должны были ожидать штурма, ведь для чего же мы пришли, надеюсь, не рыбу ловить в Карс-чае. Все нужно бы приготовлять исподволь, пусть бы себе готовое лежало, а теперь, главная надежда на Бога, да на наших храбрых солдат. Дай Бог успеха!..

— Посмотри-ка, какая чудная картина! — прервал кто-то разговаривавших.

Действительно, хотя в то время еще не совсем рассвело, но сражение было уже в полном разгаре. Беспрерывная линия огня извивалась широкой полосой, как бы вьющаяся длинная змея; Шарохские высоты горели, грохот выстрелов не умолкал и был так непрерывен, как бесконечная дробь барабана, а более редкие выстрелы орудий били как бы такт в этой адской музыке, под которую выплясывала одна только смерть, едва успевая прибирать свою обильную жатву.

— А заметил ли ты, что войска выступили не так, как следует идти на сражение, без молебна, без всего...

— Уж у тебя такая натура, ты во всем ищешь чего-то не доброго; не прикажешь ли пропеть его соборно, с барабанным боем, за неимением колоколов, чтобы Турки успели узнать.

— Не знаю почему, но мне что-то думается, что Турки были приготовлены к штурму, им верно дали знать, смотри, какой огонь из крепости. Пожалуй, пусть по твоему; молебна не нужно, но все таки не мешало бы, хоть иконы пронести по рядам; для нас, Русских, прежде всего Бог и молитва, тогда и смерть мы встречаем веселее, да как-то и отваги больше. [131]

— Ну, так молись же ты теперь за успех нашего оружия, да пожалуйста молчи; не такие минуты, чтобы толковать, как ты толкуешь.

— Пожалуй, пусть будет по твоему; но ручаюсь головой, что ты не заметил самого главнейшего: когда артиллерия спускалась к мосту, у ней не было с собою парка.

— Как не было парка? Что ты! Не разглядел в темноте.

— Да, не было, я следил.

— Но мы, брат, с тобой, плохие знатоки военного искусства; наше дело снять маршрут, да план, а там уж позаботятся без нас; ведь не с одним же зарядом пошла артиллерия в бой.

— Конечно не с одним, а со столькими, сколько полагается при каждом орудии.

— Ну, да, ладно, будем смотреть и надеяться; уже совсем светло; прикажи ставить чайник, а когда он будет готов, то пусть принесут на вышку; теперь же пойдем туда и будем смотреть в телескоп, что-то Бог даст...

Солнце начинало уже всходить, линия огней побледнела, но грохот ни на секунду не умолкал.

Взглянувши в телескоп, мы были поражены ужасною картиною, дрожь пробежала по всему телу и какое-то новое, никогда еще не испытанное чувство овладело душой. Вот солдаты рядами взбегают на вал и через секунду многие падают; одни назад, другие по ту сторону вала... Появились четыре всадника, один приостановился, но тут же упал с лошади. Внизу солдаты копошатся, как муравьи, многие лежат в различных положениях — мертвые и тяжело раненые. Турецкий артиллерист, стоя на лафете, отчаянно отмахивается банником, но через минуту падает. Скачет еще всадник: вот он остановился, закрутился и падает вместе с конем... Правда целый батальон взошел в ворота укрепления и стремительно бросился вперед; казаки въехали вслед за ними и небольшими кучками рассыпались в разные стороны; свежие батальоны спешат наверх помогать товарищам. Тут огромная толпа Турок попятилась, повернулась и побежала, а солдаты бросились преследовать их, и вся масса людей скрылась за горой...

Посмотрели на вал. Там идет жаркая ручная схватка, поверх голов блестят штыки, да изредка на мгновение [132] показываются приклады взмахнутых ружей; наши лезут напролом — львы!.. Турки держатся.

Но вот массы людей на валах редеют; бой перенесся внутрь укреплений, сверху спускается длинная, а по временам довольно густая вереница раненых по направлению к башне Кюмбет, где работает уже нож хирурга. Некоторые раненые едва идут, опираясь на ружья, другие почти бегут от боли, и все стремятся к перевязочному пункту, хватаясь за последнюю надежду для спасения жизни...

Уже девятый час, получено известие что генерал Ковалевский тяжело ранен. Немного погодя, другой вестник сообщил, что генерал князь Гагарин так же ранен; третий, насчитал человек семь штаб-офицеров, выбывших из строя. Раненые солдаты, и уже перевязанные, иные бинтами по голове, другие с расстегнутыми мундирами, под которыми видна разодранная рубаха и широкие бинты, плетутся едва переступая. Запекшаяся кровь на лицах, мундирах и руках, наводит какой-то ужас и вместе с тем сострадание и уважение к храбрым солдатам; все они просят пить, им подают, кто воды, кто вина.

Утро прекрасное; на небе ни облачка и солнце ярко освещает картину страшного побоища, как-то особенно тяжело на душе.

— Ишь ты, проклятая нехристь, как проливает кровь-то христианскую, — сказал один солдат из числа оставшихся в лагере на часах, глядя, как плетутся нога за ногу два раненые, поддерживая друг друга.

— Да, хорошо, брат, нам с тобой толковать, когда мы здесь стоим целыми! эх, кабы туда! вот потешился бы.

— Всяко бывает; сражение, брат, дело святое, там тешиться нельзя, а надо просто бить...

— Да, ведь и бил бы, а тешился бы после; это уж так говорится. Вот кабы можно было, то, ей Богу, улизнул бы туда!

— Полно так ли! — сказал первый солдат, лукаво подмигнув глазом: — небось рад радехонек, что здесь; там-то, брат, невкусно.

— Послушай, не задавай! Сам сказал, что сражение дело святое, а ругаешься; хорошо, что у тебя есть Егорий, и мне хочется, а там наверняка бы крест достал. [133]

— Оно, конечно; но дают то ведь с разбором, не всякому.

— Ну, что же! поработал бы на разбор, так и дали бы!

— А! вон и заряды везут; знать не хватило, все расстреляли.

И действительно, часть парка с зарядными ящиками спускалась к мосту небольшой рысью.

— Посмотри-ка, вот уже на телегах стали возить раненых.

То было тяжело-раненые офицеры.

В одной из проезжавших телег, двое знакомых, завидев нас, остановились; мы поспешили к ним.

— Поздравляем вас с перевязками, господа; это ленточки для орденов с мечами.

— Благодарим за будущее, а теперь ради Бога воды с вином, жажда страшно мучит.

— Да, хорошо ли это будет, может быть вредно, мы не знаем.

— Ничего! только дайте скорее.

Мы принесли требуемого питья, но опасаясь дурных последствий, давали его не в большом количестве.

— А каково там идет дело?

— Пока прекрасно, только может испортиться, подкреплений дают мало; где мы были, шло превосходно, но нас немного отодвинули, а с батарей бьют немилосердно; если бы батальона три свежих, то мы повернули бы орудия; впрочем, идет хорошо, к вечеру покончат!

— Слава Богу, слава Богу! значит, мы ночуем в Карсе. — Раненых повезли дальше. Вслед за ними проехало еще несколько телег, а пустые торопились за новыми ранеными.

Немного спустя, четыре вьючные лошади привезли подбитые орудия, те самые, которые взяты при Пеняках.

Проходящие раненые сказали, что генералы Майдель и Броневский тоже выбыли из фронта и что их везут уже в лагерь.

Вести об убитых и раненых штаб и обер-офицерах получались каждые четверть часа. Грустно принимались эти вести. Четыре гренадера, на носилках, принесли своего батальонного командира, который, по временам, приподымал голову и водя по сторонам мутными глазами, казалось, искал чего-то. Затем пронесли еще несколько носилок. [134]

Одиннадцать часов утра. День превосходный, жарко, но на высотах шарохских и чахмахских было еще жарче. На первых, все батареи уже замолкли, кроме одной; видно было, что она наносила вред нашим. В телескоп мы смотрели почти ежеминутно. «Скоро ли наши возьмут батарею и повернут ее на Турок?» — думали мы. Но ожидания были напрасны, виднелись только красноголовые, деятельно работавшее около орудий.

Неоднократно повторявшиеся уверения раненых в успешном действии наших войск, вселили в нас несомненное убеждение в победе; но вдруг на шарохских высотах стали показываться большие массы народа, увеличивавшиеся чуть ли не каждую секунду, так, что в скором времени вся линия укреплений была покрыта сплошною массою сражавшихся. В трубу можно было рассмотреть, что большая часть этой массы были Турки, по-видимому, стянутые сюда со всех сторон... Приказано было отступать.

В телескоп мы ясно видели, как началось отступление; войска наши, быстро спускаясь под гору, не теряли строя и отстреливались. Обрадованные Турки пустились было преследовать чуть не по пятам, но встреченные дружными выстрелами, бросились назад. Несколько баши-бузуков тоже выскакали на своих тощих лошаденках с самыми ухорскими ухватками, еще издали размахивая шашками по воздуху. Было как-то смешно глядеть на них в телескоп. Несколько человек нашими пулями были сняты с коней, остальные, во всю возможную для них прыть, поскакали обратно в укрепление, перегоняя друг друга, как будто дело шло о выиграние приза.

Хотя наши отступали стройно, насколько позволяла изрытая местность и обстоятельства, но все таки грустно было глядеть на это отступление, сердце как-то тоскливо заныло, горькое разочарование несбывшейся надежды невольно вырывало слезы, как-то не верилось глазам своим; но, к сожалению, горькая истина обнаруживалась с каждой минутой яснее и яснее, выстрелы с батарей становились реже и реже и наконец вовсе замолкли; наши спустились на равнину и все стихло.

Турки же, на Шарохе, начали становить опрокинутые палатки, иные сидели, другие расхаживали по валу, и скоро все [135] укрепления приняли прежний вид; вне и внутри их лежали трупы и умирающие с обеих сторон.

— Вот тебе и 17-е сентября, день Веры, Любви и Надежды; плохо сбылась надежда наша, сказал товарищ: — мы ночуем здесь и много ночей еще проведем в палатках, а не в Карсе.

— Погоди пророчить, скоро настанет время и мы будем хозяева в Карсе. Что же делать, штурм не удался, но зато мы их выморим из крепости голодом и холодом.

— Это так, но сегодня?

— Отступили, правда, с потерей, ну да и они ведь не с прибылью!

— Вот тут-то и неправда: они в большой прибыли. Убыль людей дает возможность дольше держаться с малым запасом провианта; притом, у наших, оставшихся там, они обобрали трехдневную дачу сухарей и, натурально, разденут всех догола, чтобы прикрыть свои лохмотья.

Был уже первый час дня, усталые войска медленным шагом ворочались с поля сражения; остальные раненые плелись нога за ногу, других везли на повозках и все стремилось в лагерь на отдых после кровавой битвы; многие несли по два ружья.

Приехал и главнокомандующий со своей свитой. Многие прямо залегли в постель, но отдых был непродолжителен. Никому не спалось после боя. Из проходящих на свои места войск, многие из знакомых зашли к нам; но все молчало от усталости и душевного волнения.

Через несколько времени, гренадеры привезли одно орудие и четырнадцать окровавленных знамен и поставили у палатки главнокомандующего. Всех орудий, взятых с боя в неприятельских укреплениях, было шестнадцать; многие из них сброшены с кручи в реку, другие заклепаны.

Войска наши возвратились с трофеями, которые достались им очень дорого; впрочем, к чему это новое доказательство неустрашимости и храбрости войск наших!..

Войска главного и всех отдельных отрядов, окружавших Карс, заняли свои прежние позиции; блокада была восстановлена. Вечером, когда все поуспокоились и отдохнули, я с бивуачным сожителем моим сидел в палатке за чаем. [136]

Вдруг из-за холста показались две руки, а за ними и растрепанная голова нашего доброго, уважаемого знакомца М.

— А! ты цел! — сказал я: — жаль.

— Благодарю за любезность. Ведь моей беде ты первый расплакался бы как ребенок; к смерти был близко. Вот, посмотри-ка какие красивые дырки, — сказал М., снимая фуражку и бросая на стол.

— Ба! Две пули проскочили! Ну, будь немного ниже, прическа бы слетела вместе с черепом, добрый наш, любезный наш М.

— Вот то-то и есть, теперь только ты опомнился, давай же за это папироску.

— Изволь, любезный М., самую лучшую, собственной фабрикации...

— Что? Про какие фабрики вы толкуете? — сказал звонким тенором вошедший Л.

— Представьте себе, как нашего П. А. ловко отделали Турки; всадили две пули в грудь; одна пролетела, а другая засела; страшно мучается, бедняга; говорят, нет надежды!

— Как! неужели! Ведь он был в резерве, — сказал мой товарищ.

Да, но его батальон двинули вперед; бедняга не успел подойти к валу как упал; проклятые штуцерные ловко бьют, — сказал Л.

— Ну, а ты? — спросил, я.

— Ничего, ранен только сюртук; вот видишь, дыра от картечи на самом конце полы, надо будет заплатку.

— Нет, я свою фуражку сохраню на память, а при оказии отправлю домой к отцу.

— Ну, с фуражкой можно так поступить, она ведь у тебя с прапорщичьего чина; пора бы новую.

— Теперь уж поневоле сошьет, если не успел спустить последние деньжонки, — возразил мой товарищ!

— Они у него бывают только три дня в году, четыре никогда! — заметил Л.

— Как же вы кричите, господа! Если бы не твой голос Л., я не зашел бы сюда. Вы забываете, что у штабных надо разговаривать вполголоса, здесь начальство на каждом шагу, — сказал вошедшей К. [137]

Шуметь не будем. А вот что, господа: вы все были в сегодняшнем бою. Расскажите-ка лучше, что каждый из вас делал и видел, — заговорил мой бивуачный собрат.

— Что тут говорить! дурно, и как еще дурно! из нашего батальона вернулся чуть ли не один только взвод! Подкрепления и подкрепления! Эх, если бы свежих хоть бы два батальона! — сказал К.

— А видел ли ты, как наши врывались в палатки и кололи не успевших выйти Турок?

— Да, господа, я видел это. Но видел еще и то, как многие наши ложились у палаток, простреленные пулями, — возразил К.

— Вот то-то и есть, если бы у наших солдат не было страстишки пошарить, многие бы остались живы; а все избаловали дела с горцами.

— В деле, солдаты наши львы; любо поглядеть, как они ухорски работают штыком и прикладом; но нечего греха таить, собственно Кавказцы не охотники до правильного боя, любят бить неприятеля на просторе;, а порой лукавый и соблазнит заглянуть в палатку, нет ли чего брошенного; — понятное дело! Но дрались молодецки, и сделали едва ли не более, чем могли; были чудеса храбрости; а Майдель! а Ганецкий! как они были хороши!

— Благородный Майдель при первой ране и внимания не обратил; только при второй: потерял силы. Вот если бы он до конца сражения был с нами, сказал К.

— Бедный генерал Ковалевский. Говорят тяжело ранен в живот; ему, старику, пожалуй, и не перенести раны, — достойнейший генерал.

— Но каков Ганецкий, господа! так бы и расцеловал его, когда он, осыпаемый картечью, стоял впереди батальона, и кричал: «пойдемте, ребята! не давайте Туркам времени заряжать»... Заметил ли ты, как дружно батальон бросился вперед; вот что значит храбрый и любимый начальник!

— Да! да! положа руку на сердце, можно смело перед целым светом сказать что сегодня трудно отдать кому-либо преимущество. И начальники и солдаты сущие львы, — как выразился неустрашимый генерал Броневский; ему, бедному, уже вылущили руку. [138]

— Нашему хирургу в эти дни хорошая практика, — сказал один из офицеров: — человек он очень добросовестный, и приобрел уже славу знанием дела.

— Заметили ли вы, господа, как прекрасно действовала их артиллерия, и с каким знанием дела устроены все батареи их; куда ни сунься, перекрестный огонь, сказал К.

— Да ведь учителя-то их народ разумный — дивиться нечему.

Заговорили о солдате.

— Великих, личных подвигов было много, сказал М. Вот чему я был свидетелем: двое гренадер несли раненого товарища, который, остановив их, сказал: «братцы! положите меня здесь, все равно где умирать; снимите у меня с шеи образок и Георгиевский крест, отдайте их батальонному командиру, попросите его от меня, чтобы отправил их жене моей; а сами, братцы, ступайте назад — в дело, ваше место там, вы, благодаря Бога, не ранены, идите бить Турок, прощайте же: я помолюсь за вас, пока еще могу!»

Мне довелось также видеть, как молодой прапорщик, раненый в руку, упал, но тотчас же очнувшись, вскочил на ноги и шел вперед, а унтер-офицер на ходу перевязывал ему руку платком. Видно было, как раненый стиснул зубы от боли, но молчал.

Грустная беседа офицеров, омрачаемая свежими воспоминаниями кровавых подробностей рокового дня, продолжалась долго.

Понурив голову, разошлись по углам, но сон не смыкал глаз.

И долго в лагере осаждающего корпуса оставался памятен день штурма. Несколько дней сряду, в различных оконечностях бивуака, раздавались звуки похоронной музыки.

От тяжелой раны умер храбрый генерал Ковалевский — победитель при Пеняках. Он не дожил двух дней до Высочайшей награды, присланной ему с курьером.

Неприятель на несколько дней видимо ободрился. Почти с неделю не было перебежчиков, но потом побеги возобновились по старому. Один турецкий солдат рассказывал, что начальники уверяют их, будто Русские, не имея чем кормить перебегающих, вешают их, и что только из этой боязни [139] многие колеблятся оставить крепость, иначе все бежали бы по одиночке.

Несколько дней после штурма, в лагери было как-то особенно невесело; глаза всех часто обращались к Шарохским высотам, тяжкий вздох вырывался из груди, а у иного непрошеная слеза выкатывалась на ус; да и как не погрустить о погибших товарищах. Известно, что военная служба, в особенности боевая походная жизнь, сближают людей, поселяя между ними искреннюю дружбу; старые товарищи-служаки так сильно привязываются друг к другу и так свято хранят священный завет дружбы, как это не часто встречается (да не покажутся мои слова слишком преувеличенными), даже между родными братьями.

Тем, кто видел в телескоп, как Турки хоронили наших, было особенно грустно. Многие воздерживались даже передавать то, что видели. Картина была так печальна, что при всем, свойственном человеку, любопытстве, многие после одного взгляда, брошенного на нее через телескоп, отворачивались и отходили.

Вот как все происходило: все тела были наги, Турки клали их рядами, но как? — загляните в телескоп: вот идет Турок с веревкою; подойдя к нагому трупу, он сначала ударит его ногой по голове, потом, накинув петлю на ногу, быстро волочит его по земле. Тело храброго воина задевает за все неровности земли и бьется головой о камни. Но вот изувер подходит к тому месту, где лежат уже расположенные в ряд тела, скидывает с плеча веревку и ловким взмахом обеих рук повертывает тело, которое, сделав в воздухе своего рода пируэт, ложится рядом с товарищем...

Положив таким образом всех убитых в несколько рядов, их засыпают землей и каменьями, и похоронам конец.

У нас в лагере, несколько дней сряду, в разных частях войск продавались с аукциона оставшиеся вещи убитых и умерших от ран. Каждая продажа извещалась накануне в вечернем приказании по отряду, вырученные же деньги отсылались осиротевшим семействам.

Всех раненых из Каныкейского госпиталя перевезли в Александрополь, и разместили по квартирам.

Через месяц многие из них были опять в строю. [140]

Мало по малу все начало принимать прежний вид; солдаты опять играли в городки и кошку-мышку.

К обыкновенным этим увеселениям присоединилось скоро другое: Тульцы и Ряжцы, стоявшие перед походом в Москве, вздумали, в подражание столице, дать театральное и акробатическое представления, понаделали (как и из чего — неизвестно) костюмы, достали женское платье и башмаки, выписанные, вероятно, из Александрополя, замаскировались и разучив, роли представили, в присутствии главнокомандующего и многочисленного собрания, известную солдатскую пьесу: «Подвиги атамана Ивашки и пленение девицы.»

Тульцы исполнили прекрасно разные акробатические штуки, зрители остались весьма довольны, актеры же, вероятно, довольнее зрителей, потому что главнокомандующий дал им несколько золотых. Многие из генералов, считая с своей стороны также необходимым поощрить такого рода препровождение времени, всегда имеющее полезное влияние на дух войск, также одарили актеров, и хотя продажи билетов не было, но сбор все-таки был весьма достаточный.

Среди этих забав, о холере почти совсем забыли, потому что про заболевших очень редко было слышно, и время в лагере вообще проводилось весьма весело; утром до полудня занимались службой, потом обедали и отдыхали; а с четырех часов до заката солнца ежедневно наслаждались музыкой; любители собирались около музыкантов, разгуливая группами по лугу вдоль речки; купанье, одно из важных развлечений, давно уже прекратилось по случаю наступивших холодов. С закатом солнца, взвивалась ракета и раздавался выстрел из орудия, которые обозначали момент вечерней молитвы; тогда во всем лагере строились поротно и пели молитву Господню; церемония заключалась парадной зорею и гимном «Коль славен наш Господь в Сионе.» После этого гуляющие расходились по палаткам, где составлялись частные беседы, постоянной темой всех разговор был, разумеется, Карс; и ежедневные слухи об истощающемся там провианте. Слухи эти единогласно подтверждались перебежчиками, число которых постоянно возрастало. Иногда беседа заменялась карточной игрой по «самой маленькой», на бутылку вина для ужинающей компании. Расходясь по палаткам и ложась спать, всякий невольно говорил себе: «вот еще одним днем ближе к [141] падению Карса, а там и на зимовку, разойдемся по домам, а что в будущем, о том — Бог знает.»

Приближение осени становилось с каждым днем заметнее и заметнее, хотя погода стояла хорошая; но ночи и утренники были очень холодны; поэтому многие начали устраивать в палатках печи и двери, то есть устраиваться по зимнему. Мне, как не видавшему подобных вещей, казалось такого рода устройство вовсе не выполняющим свое назначение, но когда я побывал в двух-трех палатках, то убедился, что выдумка эта не дурна; тепло хотя и уходит сквозь холст, но все-таки держится часов пять, но только в двойных палатках; в ординарных же и не трудились ничего делать.

Зимнее устройство палаток покажется, может быть, несколько замысловатым новичку; вот оно: положим в палатке живут два обер-офицера, следовательно стоят две кровати, а в промежутке между изголовьями стол. На половинном расстоянии от дверей к столу выкапывается яма, глубиною в пол-аршина, шириною во весь промежуток, находящийся между кроватями (аршин с четвертью); яма эта выкладывается по бокам и накрывается сверху каменными плитами (которых на позиции было много) и смазывается глиной, — это печь. Далее роется канава одной глубины с печью и также покрытая плитой; проходя под столом она выходит из-под палатки на аршин наружу, — это составляет трубу, устье которой всегда несколько выше низа палатки, для того, чтобы дым, подчиняясь направлению ветра, не входил в палатки. Вот весь секрет незатейливого, но очень удобного устройства печей в палатках.

Вечером, перед ужином, печь затапливается, тут же разогревается и ужин; накалившиеся боковые и верхние плиты как самой печки, так и трубной канавы, держат тепло, как я уже сказал, часов пять, но при этой печке, дверь необходима потому, что холст, хотя и заходит полами один на другой, но колыхаясь от ветру, через полчаса и даже скорее выпустит тепло. Утром, пока мы еще спим, заботливые деньщики затапливают печь, согревая при этом и чайник. Просыпаемся в тепле, как будто в квартире, а там взошедшее солнце обогреет землю и таким образом неудобство холода устранено. [142]

Бани, прямая необходимость быта Русского, где бы он не жил, устраивались также и у нас в лагере, но печь выкладывалась из простых камней и труба делалась на скорую руку. Для этой цели всегда становилась ординарная палатка, накрытая сверху такой же. Предварительно обе палатки намачивались; во время же самого мытья, сырость их постоянно поддерживали окачиванием сверху и с боков. К этой импровизированной бане плотно приставляли еще палатку для раздевания; разумеется, для удобства, все это устраивалось на берегу Карс-чая; здесь же согревалась и теплая вода в ротных котлах. Тут представляется только одна опасность, от которой опытный человек всегда может остеречься, а поплачивались дорого только новички; дело в том, что во время мытья, надо быть очень осторожным и отнюдь не касаться холста, он хотя мокр, но до такой степени накаливается, что можно обжечься совершенно также, как дотронувшись до красно-накаленной плиты.

20-го сентября у нас в лагере открыт был базар, куда жители привозили сено, а купцы устроили небольшие лавки с разными мелочными товарами, продавая преимущественно табак, папиросы, разные сласти и прочее. Солдаты разных частей корпуса продавали здесь свои произведения: шитые рубашки, рукавицы, сапоги и т. п. 23-го числа, в Хаджи-вали и Пир-вали учреждены были этапы в ротном составе, и в каждом поставлены по четыре большие суконные палатки для больных; палатки эти в то же время служили приютом для проходящих из лагеря в Александрополь и обратно.

28-го числа выехал к нам из Карса поверенный в делах персидского консула в Арзеруме и отправился через Эривань в Персию.

Слухи о намерении Турок покинуть Карс подтверждались ежедневно; поэтому, 29-го сентября, приказано было людям спать одетыми и вообще быть готовыми к выступлению по первой тревоге; в этот же день была распущена по домам грузинская дворянская дружина.

9-го октября, значительная партия Лазов хотела пройти через нашу цепь, но сильно за это поплатившись, принуждена была вернуться в Карс; она потеряла одними пленными 116 человек. [143]

10-го октября приехал в наш лагерь персидский посланец; его, как дорогого гостя, встретили с большим почетом: от деревни Магараджик, где для более тесной блокады временно стоял с драгунами граф Нирод, его провожал дивизион драгун с хором трубачей, а три эскадрона расставлены были по дороге. На другой день утром, он представлялся главнокомандующему и поднес ему портрет Его Величества шаха украшенный бриллиантами. Потом его высокопревосходительство пригласил посланца в нижний лагерь, где была выстроена часть пехоты; объехав по рядам, главнокомандующий произвел ученье, сделав несколько совершенно новых построений. (В это время Турки, увидав движущиеся стройные массы по лугу, вне лагеря, встревожились, построились на Шарохе и все время производимого у нас ученья стояли, кажется, под ружьем). Затем, в честь гостя дан был обед; два хора музыки, поставленные с обеих сторон столовой, играли до вечера. Его высокостепенству был приставлен почетный караул по чину генерал-майора. Через несколько дней он уехал.

12-го октября, наши милиционеры имели небольшую стычку с баши-бузуками и регулярными кавалеристами, которые вышли из крепости для фуражировки; при этом несколько Турок изрублено и захвачено пятьдесят пять лошадей и оружие, брошенное беглецами.

Ночью с 13-го на 14-е число казачий разъезд настиг курьера, пробиравшегося в Карс из Арзерума, который, во время преследования, желая облегчить себя, разбросал всю свою почту, но все-таки был пойман и приведен к главнокомандующему. Нарочно посланные проследовали весь путь, по которому казаки гнались за курьером, и подобрали корреспонденцию; между частными письмами, одно было адресовано на имя «генерала Муравьева от Анны Томпсон» из Лондона; дама эта писала, что ей уже известно, как Русские перехватывают все почты, идущие в Карс, но желая во что бы то ни стало передать сыну (служащему при генерале Вилльямсе) медаль, письмо и визитные карточки, убедительнейше просит генерала исполнить ее желание. По заведенному порядку, все частные письма и посылки поутру же были отправлены в Карс.

Перебежчики, ежедневно являвшиеся и приводимые из блокировавших Карс отрядов наших, постоянно рассказывают [144] о недостатке продовольствия, что сделалось уже не секретом для всей неприятельской армии; но начальники по возможности удерживают солдат от побегов, рассказывая им, что имеют верные сведения, будто Русские разослали по дальним деревням казаков для собирания подвод, которые приходят под вечер, что мы их ночью нагружаем и отправляем в Александрополь, так, что в одно утро они увидят нас уже ушедшими. Подобные рассказы повторяются часто, но теперь они уже мало действуют; солдаты ясно видят в настоящем недостаток продовольствия, а в будущем увеличение голода, тем более, что ежедневная дача провианта уменьшена и весьма многие бегут из крепости; число перебежчиков было бы еще больше, если бы не бдительный надзор начальства и меры строгости, вследствие коих несколько бежавших были для примера расстреляны. Но и эта мера не вполне действует; некоторые из бегущих выходят с оружием, стараясь пройти через нашу цепь, чтобы пробраться на родину; но их ловят и приводят к нам в лагерь. Бедствие гарнизона увеличивается еще и тем, что он проводит ночи без сна; с первых дней октября, каждую ночь из главного лагеря высылаются партии казаков и милиционеров, которые, разъезжая под стенами карских укреплений, сильно тревожат неприятеля, заставляя его стоять под ружьем; мы часто по ночам и рано по утрам, слышим выстрелы с батарей. Турки каждую ночь по-видимому ожидают нападения с нашей стороны, в том справедливом убеждении, что мы знаем об их слабости, изнурении и недостатках.

(До какой степени была тесна блокада и как были исправны наша разъезды, доказывалось неоднократно самыми по-видимому мелочными и иногда довольно забавными случаями. Вот один из них:

Темной ночью, житель одной из подвластных нам в то время деревень думал было провезти своему знакомому в крепость муки. Навьючив быка двумя мешками, он стал осторожно пробираться в Карс. К несчастью его, наши разъезды не дремали; мужик, услыхав топот лошадей, спешил скрыться, оставив быка одного разделываться с разъездом. Конечно, бык не проскользнул, и был приведен в лагерь. Осталось узнать, кому принадлежал бык, или из какой деревни виновный, пробиравшийся в Карс. Не помню кто-то подал мысль, что бык должен сам открыть виновного. Пустив его на волю, можно было предположить, что он сам отправится в деревню к своему хозяину, и тогда стоит только следить за ним и виновный откроется; так и было сделано. Освобожденный бык сначала постарался утолить свой голод, пощипав травы, тихо побрел себе по полю, направился к одной из деревень и вошел в нее.

Виновный был узнан и наказан, а предатель бык, за свою услугу, съеден теми, которым попался ночью.) [145]

Жители тоже выходят из Карса с надеждой пройти внутрь страны, и рассчитывая на худшее, то есть попасть к нам в плен, они все-таки могут считать себя в выигрыше, потому что будут иметь хлеб; но им не удается ни то, ни другое; их немедленно отправляют назад, в том расчете, что чем больше будет в городе народу, тем сильнее будет действие голода. Иногда выходят из крепости женщины и дети, рыдая и жалуясь на свое несчастное положение.

Перебежчики, пришедшие 15-го числа, рассказывают, что у них обыкновенного мяса, масла, круп и огородных овощей уже нет; им дают понемного конины, но скоро и эта пища сделается редким лакомством.

Ночью с 19-е на 20-е число, полковник Тихоцкий, временно командовавший вместо генерала Бакланова, напал на большую толпу вооруженных Лазов, которые хотели пройти на родину. Наткнувшись на наш отряд, они дрались отчаянно, убили одного казака и ранили двоих, но сами, с потерею 23 человека убитыми и 10 пленными, принуждены были вернуться назад; нескольким все-таки удалось скрыться в темноте, как рассказывали казаки.

21-го числа приехал из Карса парламентер; так как мы давно уже не имели удовольствия видеть у себя такого рода гостей, то сначала некоторые предполагали, что он привез письмо от генерала Вилльямса, с предложением сдачи, но через несколько времени узнали, что этот парламентер (адъютант начальника штаба Керим-паши) привез предложение о выдаче наших тяжело раненых пленных, из числа взятых в день штурма. Тотчас были посланы повозки за ними, и к вечеру, к палатке главнокомандующего привезли одного обер-офицера и четырнадцать рядовых. Некоторые были без рук, другие без ног; при спросе, все хвалили медика, усердно их лечившего, но пищей были недовольны.

Радость их трудно описать; кто целовался и обнимался с товарищами, кто молился Богу. Все были довольны и счастливы; рассказам не было конца. [146]

Подойдя к раненым, я увидал молодого, человека с повязанным глазом, в синем гражданском пальто, серых брюках и в фуражке с околышем из золоченого галуна. То был Тульского егерьского полка подпоручик Любимов, товарищи которого считали убитым на штурме.

______

В последних числах сентября, холода сделались весьма ощутительными. Главнокомандующий, имея твердое намерение покорить Карс, решился зимовать на этой позиции.

Было отдано приказание возить лес с Саганлугского хребта для постройки бараков. И вот батальоны наши начали по очереди ходить туда, рубить и привозить лес в лагерь; а жители ближайших деревень, смекнув выгоду, которую могут из того извлечь, привозили на наш базар бревна и чрезвычайно выгодно сбывали их; в покупателях недостатка не было.

Новая сильная деятельность закипела во всех блокирующих Карс отрядах; одни рыли длинные и значительно глубокие ямы, другие пилили бревна на доски, третьи исполняли разные плотничьи работы, четвертые выкладывали печи; наши храбрые солдаты сделались и мастеровыми и своего рода архитекторами; недоставало только стеклянного завода с необходимыми инструментами, а то (право кажется не ошибаюсь) нашлись бы мастера делать и оконные стекла.

Много дней сряду только и слышно было, что стук топора, визжание пилы, да лихие звонкие песни, разносившиеся далеко по полю и навевавшие особенную отраду на душу Русского мысленно унося его на святую родину; а надежда, этот добрый гений утешитель, обещал со временем превратить сладкую мечту в отрадную действительность. По ночам слышен был только визг пилы особенно деятельных работников, желавших приобрести лишнюю копейку, и с этою целью нанимавшихся в работу у штабных офицеров, маркитантов и вообще у всех, которые хотели ускорить постройку своих домов.

Белые палатки, красиво рисовавшиеся на темном фоне, ежедневно исчезали, а на место их являлись то длинные, невысокие дома, с правильно образовавшимися улицами, и обширные площади, то отдельные, крытые тесом строения, выступавшие [147] своими размерами из ряда обыкновенных; по исключительному их виду можно было узнать местожительство начальствующих лиц. Наконец палаток не стало вовсе, и явился новый город, вмещавший около тридцати тысяч жителей; для глаза недоставало только окрашенных стен.

Бараки строились различно: некоторые выстраивались в виде домиков, стены которых выкладывались из дерна или из камней; крыша на подобных бараках обыкновенно делалась из теса. Для большей же части построек, вырывалась четырех-угольная яма, глубиною аршина в два и более; ширина же и длина назначалась самим владельцем и строителем. В эту яму становились сосновные бревна, потом делались верхние связи и рамы для дверей и окон, а стены возводили из дерна, из камня, или из смеси того и другого.

Поставив стропила для крыши, прикрепляли к ним довольно редко толстые доски, а промежуток между ними переплетали прутьями, накладывали бурьян и засыпали все это толстым слоем земли; потом прорывали ко входу отлогую лестницу, ступеней в пять, навешивали двери, вставляли рамы и барак вчерне был готов.

Внутренняя же отделка зависела от средств хозяев; многие делали стены и пол из теса, небольшая часть, вбив вдоль стен колышки, развешивала на них палаточный холст, а верх палаток употребляли для обивки потолка, пол же оставляли земляным, уровняв и укатав его; при оказии выписывали из Александрополя стекла, а до тех пор заклеивали рамы или намасленной бумагой, или прибивали белый каленкор. При всей простоте и незатейливости последнего устройства, внутренность барака принимала очень опрятный, чистенький вид; начальники и вообще все, кто был побогаче, отделывали свои бараки, можно сказать, роскошно.

По случаю значительного требования стекла и железных принадлежностей, которые доставались из небольшого города Александрополя, товары эти поднялись значительно в цене, а иногда доставать их было очень трудно.

Печи выкладывались из простого камня, или из плиты, мало у кого из кирпичей, и обмазывались глиной. Пока барак еще только отделывался, печь внутри протапливалась для собственной осушки, и потом окончательно водворялись хозяева. [148]

Неоднократно случалось, что в первые дни барак подвергался порчи, от неосторожности жильцов, которые, наученные опытом, делались впоследствии аккуратнее; например, кто-нибудь, желая при выходе плотнее притворить дверь, чтобы не выходило тепло, сильно хлопнет ею, от этого сотрясения не утвердившиеся еще камни и дерн выскакивали, образовывая в стене брешь, и тогда один за другим обваливались все камни, до верхнего горизонтального бревна; тут немедленно приступали к починке, но иногда приходилось перекладывать всю стену.

9-го октября были готовы бараки в 1-й бригаде 18-й пехотной дивизии; вслед затем оканчивались постройкой и в других частях войск, так что к концу октября во всем лагере не было уже ни одной палатки.

Развалины деревни Чифтли-кая, расположенной на берегу Карс-чая и находившейся в центре нашего городка, употреблены были с огромной пользой. Вблизи реки устроены были бани, которые постоянно, раза два и более в день, топились; так много было охотников попариться.

Остальные развалины саклей тоже были прекрасно исправлены разными промышленниками, необходимыми спутниками войск; у лагеря осадного корпуса появились: вольные портные, шапошники, ювелиры, булочники и часовой мастер; понаехали Евреи с разными золотыми и серебряными безделушками, принадлежностями дамских уборов, и хотя прекрасного пола в нашем импровизированном городе не было и следа, не так как в осадных парках союзников в Крыму, но браслеты, серьги, брошки и разные пустяки распродавались успешно: ловкие Евреи смекнули, что мы давно не видались с женами, сестрами, матерями и всеми близкими сердцу, непременно, хотя бы из последних денег, купим им какой-нибудь подарочек, и доставим его лично или пошлем по почте; достоинство посылаемых подарков заключалось в том, что они посылались из военного лагеря. Евреи не ошиблись в расчете. Сбыт, по-видимому, совершенно лишних вещей был превосходный; так по крайней мере они сами впоследствии говорили.

Скажем огромное спасибо русским купцам, которые, поняв истинную нужду нашу, привезли к нам шубы всевозможных мехов, теплые сапоги и перчатки, и хотя очень [149] естественно имели огромный барыш, но зато принесли не меньшую пользу.

В первых числах ноября, когда морозы по утрам доходили до 10° Реомюра, мы убедились по опыту, что бараки, построенные из одного камня, или с малой примесью дерна, имеют огромное преимущество, в гигиеническом отношении, перед построенными из одного дерна; в последних, после топки, по всему бараку стелется густой туман от испарений дерновых стен, и вошедший в барак со свежего воздуха слышит какой-то гнилой, тяжелый запах, естественно вредный; в первых же этого замечено не было. Это неудобство не могло придти на мысль первоначально, потому что все, гонимые из палаток холодом, торопились строиться из подручных материалов, во избежание возки их на лошадях; оттого и вышло, что где было много камня, там из него выложили стены, а где его вовсе не было, там постройки делались из одного дерна; так, например, в нижнем лагере, за неимением камня, почти все бараки были дерновые.

Но как бы то ни было, мы, поселившись в бараках, зажили прекрасно и, сидя около топящихся печей, подтрунивали над бедными Турками, которые мерзли на высотах своих укреплений, и пришли в ужасное уныние, видя, что мы привели себя в оборонительное положение от холода и решились зимовать. В довершение бессильной зависти, они с укреплений видят, что в наш лагерь постоянно прибывают из Александрополя нагруженные припасами арбы.

Проснувшись утром, мы обыкновенно пили чай с мягкими французскими булками; часу в десятом, промышленники, с железными ведрами в руках, бегали по лагерю, покрикивая: «пирожки горячи»; жители окрестных деревень привозили молоко и яйца, продавая все очень добросовестно; у маркитантов явилось пиво и поговаривали об устройстве биллиарда. Артисты солдаты начали делать сани, рассчитывая кататься по снегу, как у нас в России; словом, все нам благоприятствовало и как будто на смех Туркам, у нас было изобилие всех припасов так, что за обедом браковали хлеб вчера испеченный, а сухари были совсем забыты; для войск, начальство тоже изыскало способы печь хлеб.

Главнокомандующий назвал наш город Станом Владикарсом; солдаты же, любители дополнять и переиначивать [150] по-своему, дали различным частям лагеря свои названия. Так например бараки Лейб-Эриванского Его Величества полка назвали они Царским Селом; Гренадерского Его Высочества Константина Николаевича полка — Константиновкой; бараки отдельного отряда Донских казаков, состоявших под командою генерала Бакланова, — Баклановкой, а ближний лагерь драгун — Дондуковкой.

При встрече, серьезный разговор их вызывал невольный смех.

— Здравствуй, откуда ты?

— Да из Дондуковки, ездил за сеном, сказывали, что там есть лишнее, ну ротный и послал меня, ан попусту проездил.

— А я, вот, из Царского Села, к земляку сапожнику ходил, да сегодня он в цепи, смена будет после зори, так стало утром побываю.

— Каково у вас, тепло? у нас, брат, славно, все сидим у печи, да картофель печем!

— Тепло-то и у нас, да два раза труба обваливалась, вверху приладили камни больно велики, так стало быть и не держит, да теперь хорошо будет — плитняком выложили!

— Известное дело, плитняк ловчее булыжника, — плотно лежит. Вот вчера на базаре рукавицы купил за четвертак.

— Ничего хороши. Мы с Игнатьевым понашили из мундира Акимова, дай Бог ему Царство Небесное и вечный покой, добрая была душа.

— Оно так, умер-то он, как след солдату, да проклятые Османы похоронили-то не по христиански.

— Да вот погоди, когда из Карса-то их выморим, поставим большой крест, так и будет по Божески. А скоро, ли выморим-то, вот что?..

При начале холодов, всем частям войск были розданы полушубки. Офицеры запаслись такими же, ходили в них на аванпосты и в секреты, где такого рода предосторожность действительно была незаменимо хороша.

Милиционеры, посланные из нашего главного отряда для разъездов за Саганлугским хребтом, распустили там слух, что наши войска уже выступили и идут опять к Арзеруму для разбития Вели-паши. Натурально, этот слух скоро дошел до него, он тотчас же двинулся к Арзеруму, вооружил всех [151] жителей и послал на Саганлуг обывательские арбы за лесом, намереваясь устроить бараки, но разъезжавшие там 22-го октября милиционеры взяли эти арбы с лесом и напали на вооруженных Лазов в лесу, близ деревни Бардус, приготовлявших уголь для Вели-паши. В этой схватке убили двух и взяли 180 вьюков угля с ящиками и привели в наш лагерь.

23-го числа генерал Бакланов, с восемью батальонами пехоты, двумя батареями и драгунским полком, ходил для разбора на дрова деревни Шарох. Движением этим, Турки очень встревожились и начали с Шарохских укреплений стрелять; но ядра не долетали; впрочем, одно, пущенное вероятно из орудия наибольшего калибра, перелетело несколько сажен за деревню, не причинив, однако, никакого вреда нашим.

Турецкое начальство в Карсе все еще старается удерживать солдат от побегов, поддерживая слухи о скором прибытии подкрепления, но никто уже не верит им, тем более, что прежние рассказы об отступлении нашем по случаю холодов не сбылись. Солдаты турецкие сами видят, что мы прочно устроились зимовать; дым, выходящий из труб топящихся печей наших, хотя не режет и не коптит им глаз, но тоскливо отзывается в сердце. Весь гарнизон в большом унынии от недостатков провизии, болезни сильно развиваются, — появилась цинга.

Говорят, что конина идет в пищу только для больных, а из-за внутренностей убитой лошади, даже из-за кишок, происходили сильные драки. Сухарей солдатам дают еще меньше прежнего, а иногда по щепотке кофе и по кусочку сахару, которого прошлый год много привезено в Карс для контрабандной торговли на границе нашей.

Побеги с каждым днем увеличиваются, многие оставляют даже аванпосты, куда, вероятно, назначаются самые надежные, бегут с оружием, намереваясь пробраться сквозь нашу цепь. Эта попытка по прежнему редко им удается, беглецов перехватывают казаки, при встречи с которыми они показывают только вид сопротивления. Перебежчики рассказывали, что подобных им преступников, не успевших ускользнуть, расстреливали в пример другим, но как видно, эта мера нисколько не помогает; с каждым днем число перебежчиков увеличивается. С наших пикетов их гонят [152] толпами в лагерь, где они тотчас же просят пищи и со слезами радости бросаются на хлеб, которым чуть не давились, глотая его.

Жалко смотреть на несчастных, оборванных, изнуренных, с бледными лицами и впалыми глазами и вместе с тем душевно приятно слышать, как наши солдаты, сострадая к несчастным и добросердечно подавая кусок хлеба, приговаривают: «кушай на здоровье, ты хоша и Турок, а все-таки человек.»

Трудно решить, о чем думает неприятельский главнокомандующий, чего он еще ждет? Не лучше ли ему сохранить жизнь несчастных вверенных ему солдат.

При всех удобствах и довольствах жизни нашей, лошади наши сильно терпели, хотя запасы сена были огромны, но они сделаны были только для казенных лошадей; офицеры же для собственных своих не имели возможности делать запасов и покупали сено на базаре, куда привозили его местные жители, продавая его в последнее время довольно дорого, так, что небольшая вязанка дурного сена, а иногда осоки, которой при ячмене хватало одной лошади едва на двое суток, стоила рубль серебром. Под конец осады, фураж стал еще дороже, да и то покупать было затруднительно. За разборкой сена на базаре следил наряжаемый с этой целью ежедневно офицер; покупателю позволялось брать сразу не более одной арбы, поэтому нельзя было сделать и недельного запаса. Когда и эти слабые подвозы стали уменьшаться, приказано было всем, кому нет особенной надобности в лошадях, продавать их. Тут-то ловкие Армяне, обладающие особенною способностью из малого извлекать большие выгоды без разбора способов, сумели воспользоваться удобным случаем для своего обогащения. Они покупали от нас лошадей за шестую часть настоящей их цены, потом угоняли их за Александрополь в дальние деревни, для прокорму зимой, в полном убеждении продать их весной дорого. Отдавая лошадей с большим убытком, мы все-таки были рады, что избавились от хлопот, сопряженных с покупкою сена.

В конце октября у нас была открыта почтовая, троичная гоньба из главного лагеря до Алесандрополя; все расстояние, 80 верст, разделено было на три перегона: первый, от стана Владикарса до развалин деревни Хаджи-вали, где были [153] устроены бараки для этапа и для станции; оттуда до деревни Пир-вали, которая не была оставлена жителями во все время войны, и в продолжение которой они успели сильно понажиться, занимаясь мелочною торговлею, — а оттуда в Александрополь.

Но гоньба эта устроена была собственно для одних курьеров. Впоследствии, в случае необходимости зимовать под Карсом, имелось в виду увеличить число троек, чтобы всем доставить возможность ими пользоваться.

В первых числах ноября, по лагерю разнесся слух о предстоящем штурме Карса; все были душевно рады покончить это дело: при расстройстве неприятельского гарнизона, победа казалась совершенно верною и несомненною; нетерпение возрастало, все были в тревожном ожидании, никто не мог объяснить происхождения этого слуха, но все как-то безусловно верили справедливости его, как будто сами слышали о том от главнокомандующего.

В таком состоянии находились обе армии: блокирующая и блокируемая, в конце осады. Наконец, 12-го ноября, во втором часу дня, в лагере увидали ехавшего из Карса парламентера; так как парламентеры давно уже не приезжали к нам, то все с каким-то нетерпением ждали, чем это кончится. Мы были несколько поражены, когда вместо Турка перед нашими глазами явился стройный Англичанин, в полном парадном мундире. Зная бедствие Карса и влияние Вилльямса на ход дел, нетрудно было догадаться, что это вестник сдачи крепости. Пробыв недолго у его высокопревосходительства, парламентер уехал обратно. Через несколько времени стало известно, что он привез от генерала Вилльямса письмо, а потом и то, что Вилльямс приглашен на завтра к обеду главнокомандующего. Тут все объяснилось: радость была всеобщая.

Появление английского парламентера вместо турецкого, как это бывало до сих пор, с самого появления его в нашем лагере, дало возможность понять цель предстоявших переговоров. Никто не сомневался, что дело шло о сдаче; весь лагерь засуетился, спешили посетить друг друга и поделиться приятною новостью. Пошли толки, разговоры, споры о сдаче крепости; всякий, кому ручалось об этом читать, рассказывал порядок церемонии самой сдачи и вступления победителей; проговорили до полуночи [154] и разошлись в самом веселом расположении духа; о штурме, волновавшем до того все умы, не было и помину.

Утром 13-го числа, от нас была отправлена почетная встреча дорогому желанному гостю, состоявшая из нескольких человек драгун в мундирах и касках с султанами, при офицере, и чиновник канцелярии наместника.

Наконец, мы увидали в телескоп, что Вилльямс уже выехал в сопровождении своей свиты и наших драгун; около полудня, он уже выезжал к мосту, вблизи которого натурально были любопытные, желавшие поближе рассмотреть его, но они все так удобно разместились, что английский генерал вряд ли мог заметить это усиленное внимание.

Едва только он въехал на мост, как солдаты наши, бывшие в бане, непредуведомленные и только что выпарившиеся, выбежали гурьбой и, по русскому обыкновению, бросились в реку. Вилльямс с удивлением посмотрел на них и только, пожал плечами и улыбнулся. Проезжая мимо деревни Чифтли-кая, он, по-видимому, был сильно озадачен, увидав вывески разных мастеровых, а в булочных мягкие красивые булки и хлебы, лежавшие на белых досках в ожидании покупателей; ехавший с ним рядом чиновник рассказывал об устройстве всех этих заведений.

Наконец весь кортеж приехал на главную площадку. Генерала Вилльямса проводили в приготовленный для него барак, а через несколько минут он отправился к главнокомандующему, где пробыл более получаса; потом, выйдя, познакомился с главными лицами штаба, и в сопровождении дежурного адъютанта пошел осматривать стан. Он заходил во многие солдатские и офицерские бараки, удивляясь прекрасному их устройству; заходил к начальникам частей, где бараки отделаны со всевозможною роскошью и удобством; но более всего его удивляла быстрота построек на такой значительный корпус войск.

День был солнечный, на небе ни облачка, во всем стане пели песни, играла музыка и солдаты веселились от души; проходя мимо них, Вилльямсу, вероятно, было грустно видеть резкую противоположность довольных и счастливых наших солдат с истомленными, голодными и убитыми несчастьем, защитниками Карса. Все следили за малейшим движением и [155] словом нашего интересного гостя, а солдаты говорила между собою:

— А! вот и аглицкий паша приехал к нам!

— Должно быть погреться и пообедать, подхватил другой: — дома-то, вишь, ничего уж нет.

— Зато какой молодец, перебивал третий: — еще бы немножко, так был бы Русский.

Пока Вилльямс осматривал стан, в штабе уже стало известно, что он подписал предварительные условия сдачи крепости, а на другой день обещался приехать с уполномочием от турецкого главнокомандующего Васиф-паши, для окончательной подписи условий и назначения дня сдачи.

В два часа, Вилльямс был приглашен к главнокомандующему на обед со всей свитой; после обеда он пробыл у главнокомандующего еще довольно долго и познакомился со всеми начальниками. Предметом разговоров был штурм 17-го сентября; Вилльямс с особенным чистосердечием хвалил мужество и храбрость наших войск. Потом расспрашивал, как мы проводим время, рассказывал мрачные картины бедствий турецких войск, о том, что солдаты его, с 7-го июля, получали половинную порцию сухарей, а с 1-го октября им прекратилась выдача говядины и гарнизон принужден довольствоваться одними сухарями без всякого приварка; защитники Карса рыли около стен крепости какие-то корни и варили их, размачивая в этом наваре сухари; конина же сберегалась только для больных, но потом и ее не стало, и что тогда он вынужден был резать по ночам собственных своих лошадей, для того только, чтобы сколько-нибудь поддерживать больных, которых набралось уже около 3,000 (В последнее время число больных возросло до этой цифры от бессонных ночей, потому что казаки и милиционеры, разъезжая под стенами укреплений и пуская в неприятельский лагерь ракеты сильно тревожили Турок, которые полагали, что мы хотим идти на штурм. Очень естественно, что в рассказах генерала Вилльямса было мало для нас нового, но его слова еще более убедили нас, в страшной действительности невыразимых бедствий гарнизона.). Под вечер Вилльямс уехал, видимо довольный нашим радушным приемом.

Вилльямс — человек лет под пятьдесят, с проседью на голове и усах, с физиономией открытой и благородной; он [156] очень приветлив и мил в обращении; одет был в меховой бекеш поверх мундира и в фуражке, с околышем из золотого галуна. Адъютанты его перезнакомились с многими из штабных; в числе их мы узнали вчерашнего парламентера капитана Тисделя.

Вечером, после отъезда Вилльямса, стали известны условия сдачи, ему предложенные, и на которые он беспрекословно согласился. В главных чертах они состояли в следующем:

1) Крепость должна быть сдана со всем оружием и казенным имуществом.

2) Вся Анатолийская армия, без исключения, слагает оружие и сдается в плен безусловно.

Его высокопревосходительство, в уважение мужества и терпения Анатолийской армии, выразил желание оставить шашки всем военнопленным генералам, штаб и обер-офицерам. Вилльямс упросил отпустить по домам милицию и всех выслуживших сроки, на что главнокомандующий согласился, но с условием, чтобы они были обезоружены и все время войны не призывались на службу. Часов в одиннадцать следующего дня, 14-го ноября, к общему изумлению, мы увидали скачущего к нам адъютанта Вилльямса — это заставило нас думать, что в Карсе случилось что-то особенное. Наши догадки оправдались: приехавший сообщил следующее: «когда турецкие начальники собрали солдат и сообщили им об окончательном истощении провианта и о необходимости сдаться в плен, полагаясь на наше великодушие, то встретили сильное сопротивление потому, что солдаты вовсе не знали о количестве провианта и всё еще, хотя немного, но верили в ожидаемую помощь со стороны Арзерума и от Омер-паши из Мингрелии. Слова же начальников, находившиеся в явном противоречии с тем, в чем их старались убедить прежде, их поразили; они не хотели сдаваться из страха, что их поведут в Россию. От этого произошло большое смущение в войске, чуть-чуть не бунт; «далее, рассказывал адъютант, я едва мог проехать сквозь толпу голодных жителей, умолявших о скорейшей выдаче хлеба; крики их еще более увеличивали раздражение солдат». Но вечером тот же адъютант привез весть, что все поуспокоилось, вследствие раздачи всего остального хлеба. Вместе с тем он привез уполномочие Вилльямсу от турецкого главнокомандующего на утверждение заключенных условий. [157]

15-го числа вновь приехал к нам Вилльямс со своим штабом и с Васиф-пашей, Ахмет-пашей и Керим-эффенди, и условия были окончательно подписаны. Сдача должна была произойти на следующее утро. Весть эта скоро разнеслась по стану, все поздравляли друг друга с окончанием похода и со скорым выступлением на зимовку в штаб-квартиры. Но прежде всего всем хотелось побывать в Карсе, рассмотреть его поближе, а главный интерес возбуждала постройка укреплений, сделанная под руководством Англичан. Притом многим хотелось что-нибудь купить в Карсе, основываясь на слухах, будто там много дешевых заграничных товаров.

В этот же день один юнкер, из команды охотников, хорошо знавший турецкий язык и постоянно отличавшийся в ночных тревогах, был послан за остававшимися в Карсе ранеными в день штурма. Керим-паша, увидав его, пригласил в свою квартиру, расспрашивал о политических делах и об общем ходе войны, сознавшись, что, по случаю тесной блокады, они давно уже не получали о том никаких сведений. Юнкер сообщил ему, что у нас носится слух, будто Омер-паша разбит. На это Керим-паша отвечал: «Он заслужил это; вместо скорой помощи Карсу, вздумал маневрировать, а нам пришлось сдаваться». Этим кончилась их беседа.

16-го ноября весь стан поднялся очень рано, всем как-то не спалось от душевного волнения, в ожидании зрелища, чрезвычайно редкого. Но при всем благоприятном для нас результате кампании, душа как-то невольно сочувствовала несчастному положению Турок, вынужденных силою обстоятельств отдать неприятелю последний свой оплот, который они упорно отстаивали, пока была на то хотя малейшая возможность, — теперь, когда все было потеряно, осталась только надежда на великодушие победителей; но далекий путь в Россию и безусловное повиновение христианам ужасали Турок, привыкших никогда не покидать родины. Заключение мира, размен и возвращение домой пленных, туманно рисовавшееся в будущем, мало могли утешать их; они видели перед собой одно безвыходное горькое настоящее, и это несчастье, перешедшее в отчаяние, лишило их даже утешения надеяться.

День быль пасмурный; серые облака закрывали все небо и резкий, по временам, северный ветер пронизывал нас до костей. С раннего утра видно было в телескоп сильное [158] движение во всем турецком лагере; сборы были довольно продолжительны; наконец Турки группами начали спускаться с высот и выходить из города.

Масса эта все более и более увеличивалась и наконец, около полудня, двинулась к сборному пункту деревни Гюмбет и построилась у развалин древней христианской церкви, куда прибыла к двум часам дня. В крепости остался комендант с обыкновенным караулом.

Войска наши давно уже были выстроены в виде полукруга; впереди стояли заряженные пушки с дымящимися фитилями.

На огромном лугу левого берега реки, в нескольких местах устроены были кухни, где варился обед для давно ожидаемых гостей.

Когда все было готово, мушир Анатолийской армии, Васиф-паша, объявил его высокопревосходительству о готовности своей к сдаче.

Наш главнокомандующий выехал в полной парадной форме, с блестящей свитой и муширом; поздравил войска с великим торжественным днем и стал около мостика, через которой должны были проходить военнопленные.

Прежде всего он вызвал Керим-пашу, старого турецкого генерала: к нему подъехал худенький седой старичок в очках. Главнокомандующий дружески пожал ему руку и довольно долго разговаривал с ним; после мы узнали, что они старые знакомые с 1833-го года. Когда его высокопревосходительство был с нашим десантом в Константинополе, Керим-паша служил подполковником в гвардейском кавалерийском полку Авни-бея; в то время, командование полком этим султан Махмут 2-й поручил теперешнему нашему главнокомандующему. Затем Керим-паша представлял всех начальников частей Анатолийской армии, которые и примкнули к свите главнокомандующего.

Через несколько минут, двенадцать офицеров вышли из рядов со знаменами, которые были шелковые, большею частью красные, исписанные изречениями из Корана. Для принятия их, у нас стояла рота Лейб-Эриванского Его Величества полка; едва только знамена перешли в наши руки, громкое «ура» огласило воздух; музыка заиграла по всей линии войск [159] и провожала знамена до барака главнокомандующего, где они и были поставлены.

(При всей важности этих торжественных минут, нельзя было не расхохотаться. Когда гремело наше радостное «ура», случайно обернувшись, я увидал, что солдаты находящиеся при котлах, от избытка радости принялись плясать вокруг них, с каким-то особенным старанием и неутомимостью выделывая прыжки, а один артист, вскинув вверх ноги, ходил на руках. Такой резкий контраст с тем, что делалось перед глазами, невольно рассмешил многих.)

Когда знамена приняли, мушир скомандовал своим войскам, и они начали проходить через мостик, мимо главнокомандующего, по четыре человека в ряд. Сначала шли: Редиф, Лазы и баши-бузуки, отпускаемые на родину; все были одеты довольно дурно, ни на одном я не заметил сапог, даже у большей части офицеров ноги были обуты в поршни и обернуты тряпками.

Все войска (как я понял) проходили батальонами и впереди каждого ехал командир. При проходе второго батальона, рядом с начальником, ехала женщина (вероятно, жена его) с закрытым лицом, вся одетая в черном; с четвертым командиром ехала также женщина. К луке седла ее приделано было род люльки, которую она поддерживала рукой, а в другой имела поводья. Большой кусок черной материи, спускавшийся с головы женщины, закрывал люльку. Когда часть сдавшихся прошла, то главнокомандующий, желая проголодавшимся скорее доставить удовольствие пообедать, объехал с Васиф-пашею остальные части турецких войск.

В это время к нему подъехали члены меджлиса с ключами от города, все одетые в богатые национальные костюмы, а один был в зеленой чалме — знак, что он родословную свою ведет от самого Пророка. Главнокомандующий принял их очень ласково, поговорил с ними несколько минут, обещал утром прислать жителям хлеба и, распростившись, поехал домой.

Одновременно со сдачею Анатолийской армии, шесть батальонов пехоты и одна легкая батарея артиллерии, под начальством временного коменданта полковника де-Саже, вступали в Карс и вечером заняли уже в крепости караулы. Каждый Русский часовой сменял турецкого, который, скинув перевязь и отдав ружье, отправлялся на сборный пункт. [160]

Возвращаясь в стан после сдачи гарнизона и проезжая мимо Турок, усаженных около котлов, видно было, что глаза всех, устремленные на выходящий из-под крышек пар, выражали страшное нетерпение. Между тем каждый грыз уже сухари, приготовленные в изобилии. Наконец настала благодатная минута! Крышки сняты! Все мгновенно повскакали с мест и бросились с чашками к котлам, не слушая своих офицеров, старавшихся водворить порядок. Усевшись отдельными группами, Турки ели с невиданною торопливостью, размахивая руками с удивительною быстротою. Так невыразимо вкусным казался для несчастных, полтора месяца не видавших теплой пищи, обыкновенный суп с говядиной. Но это высокое удовольствие не обошлось для всех даром, — многие заболели. Очевидцы рассказывали, что еще во время прохода через мостик, небольшая толпа проворных лазов, соблазненная приятным запахом варившейся пищи, овладела двумя котлами, и наши добрые солдаты из сострадания ретировались, уступив им эти трофеи без боя. Наблюдая в стороне, когда Турки кончат обед, мы увидали, что сдавшиеся, пообедав и отдохнув, потянулись нестройной толпой к деревне Азат-кев, а те из них, которые отпускались на родину, в наш стан для ночлега.

Уже смерклось; главнокомандующий, возвращаясь в стан, пригласил к обеду турецких генералов; всем им были уже приготовлены бараки. Керим-пашу его высокопревосходительство оставил у себя, назвав своим гостем; многие офицеры наши пригласили к себе турецких погостить до отправления, стараясь, насколько позволяли средства, угождать им; Турки были очень за это признательны.

Когда мы вернулись в наши бараки, то во многих нашли Турок; так в одном, двое несчастных сев, на корточки и взяв лежавшую на постели енотовую шубу, укрылись ею и заснули; в другом бараке они расселись у топящихся печей, в третьем ложились на постели и укутывались чем попало. Лихорадка трясла их немилосердно; когда несчастные увидели вошедших хозяев, они самым жалостным голосом говорили что-то: не зная языка — можно было только догадаться что они просят не лишать их теплого угла; во всем сказанном мы понимали слова «Аллах» и, ради его святого имени, помогали по возможности. [161]

Поздно вечером многие из них бродили еще около бараков, просясь быть принятыми в теплый приют с раздирающим душу воплем; утром нашли многих полуживыми в конюшнях, под окнами и у дверей, а многих мертвыми. Тяжело было глядеть на такое ужасное бедствие пятнадцати тысяч человек, до которого довело их бесполезное упорство начальников.

Вечером отдано было приказание, чтобы все, имеющие надобность быть в Карсе, являлись к дежурному штаб-офицеру для получения билета, который должно было предъявлять казакам, оцепившим уже крепость.

На другой день сдачи, рано утром, отправился я с моим начальником для осмотра крепости. Я должен был получить приказание касательно топографических работ, которые предполагалось произвести. Не доезжая двух верст до укреплений, мы выехали на дорогу, по которой накануне шла сдавшаяся Анатолийская армия. Будучи первый раз свидетелем такого исторического события, я с полным вниманием старался следить за всем, что могло только представить малейший интерес.

Поездкой моей в Карс я был особенно доволен, тем более, что кроме вступившего туда нашего гарнизона, никто еще из наших не успел быть там. Я надеялся поэтому застать все в том же порядке, в каком крепость была у Турок, и к крайнему удовольствию не ошибся. Много раз приводилось мне читать об отступлении великой армии Наполеона из Москвы, но никогда не мог совершенно отчетливо представить себе этого беспорядка. Когда я выехал на дорогу, по которой следовала накануне Анатолийская армия, я понял и увидал, какова должна быть страшна картина отступающего войска, потерявшего все, даже надежду на поправление своего жалкого положения.

Дорога была усеяна всевозможными военными принадлежностями, и местами так густо, что лошадь наступала на патроны, рассыпанный порох и десятки пуль. Разодранное платье, тряпки, эполеты, офицерские медные знаки с изображением луны и звезды, барабаны, ранцы, подсумки, разные ремни, сабли без ножен и ножны без сабель, — все это валялось на пути и тянулось по обеим сторонам; начавшийся с восходом солнца ветер подымал на воздух все тряпье и разносил его по [162] полю. Между этим хламом местами виднелись мертвые Турки, немогшие доплестись до сборного пункта и замерзшие ночью.

Провожавшие нас казаки несколько раз соскакивали с лошадей и подымали разные вещи, надеясь употребить их с пользой для себя, но постоянно разочаровываясь, бросали, приговаривая: «ну уж добро, видно у Турок навсегда бессрочная аммуниция, вершка в ремне не найдешь годного.»

Подъехав к стенам укреплений нижнего лагеря, я увидал во всю длину его линию правильных ям, рядов в пять, расположенных шахматами; но как эти ямы имели в глубину не более четверти аршина, то думаю, что они нисколько не оправдывали своего назначения, пехота могла по ним идти беспрепятственно, а кавалерии нет никакой надобности скакать под самые стены; надо полагать, что они недокончены по причине изнурения солдат от тревог, производимых нашими летучими отрядами.

У ворот стоял уже наш часовой; въехав внутрь укреплений, прежде всего бросились мне в глаза стоявшие в козлах наши ружья, с повешенными на них из белых ремней сумками; сзади, в том же порядке, стояли турецкие ружья с черными ремнями, а потом палатки, около которых расхаживали временно поселившиеся в них наши солдаты. Около ворот стояло несколько человек.

Мы въехали на Шарохские высоты, где перебывали на всех батареях; в каждой, где только стояли ружья, сложенные в козлах, наши офицеры, назначенные для приема, составляли описи казенного имущества, многие палатки были до верха набиты патронами и ящичками с пистонами, но все было большею частью рассыпано и разбросано, полусабли лежали кучами, солдаты их пересчитывали, а офицеры вносили в опись.

Потом мы посетили Чахмахские и Карадахские высоты; везде был один и тот же беспорядок.

С особенным любопытством осматривали мы всю линию укреплений; валы и батареи были превосходны во всех отношениях. Они были устроены с полным знанием полевого инженерного искусства; но палатки представляли печальный вид: все, исключая начальничьих, были дырявые и оборванные до такой степени, что на многих надетые сверху вторые не могли закрыть дыр. Как-то смешно было глядеть, что в [163] этих палатках, Турки, также как и мы, устроили печи, но тепло вряд ли могло хоть четверть часа, держаться.

На некоторых батареях мы видели сидевших около пушек турецких офицеров; на лицах их видна была грусть и отчаяние; куря папиросы, предложенные им нашими офицерами, они как-то бессознательно следили за хлопотами распорядителей, или опустив головы, упирали взоры в землю с выражением полного равнодушия. Отложив, по случаю дурной погоды, осмотр нижнего лагеря до другого времени, и выслушав приказания начальника относительно съемки, к которой надо было приступать завтра же, я спустился, после полудня, в город, с тем, чтобы побывать в цитадели.

Тут картина бедствия рисовалась еще ярче; в узких улицах города, почти через каждые десять сажень, валялись гниющие трупы и остовы лошадей, собаки разрывали их, огладывая с жадностью кости.

Встречающиеся жители просили милостыни; но нищих оставалось уже немного, потому что был роздан привезенный утром хлеб и разнесен многим больным на квартиры, так что проезжая по городу, мы встречали многих, сидевших уже спокойно около своих домов. Глядя на их физиономии, можно было тотчас отличить мусульман от христиан. У первых на лицах ясно выражалась злоба и глаза горели каким то зверством; вторые приветливо улыбались, на лицах их высказывалась радость видеть нас властелинами города.

Везде заметно было какое-то тревожное движение и ожидание чего-то особенного, вследствие перемены правления и властей: дети, находящие во всякой новизне случай к удовольствию, шумно резвились на плоских крышах саклей, осыпая всякого прохожего и проезжего неприветливым «Урус гяур», «Урус кебек».

Крутая высокая гора, на которой построена цитадель, облеплена саклями; между ними вьются много подъемов вверх. Одна улица, без крутых подъемов, по которой довольно свободно можно было проехать, привела нас в цитадель, очень хорошо устроенную на гребне горы и обнесенную толстыми стенами с бойницами. Проехав, под сводом, в ворота, мы очутились на длинной площади. Тут стояла одна мечеть и небольшой домик, где помещался наш караул; оставив здесь своих лошадей, мы поднялись на верхнюю площадку [164] цитадели, где стояла одна мортира и толстый шест, на котором развевался наш флаг, сшитый в прошлую ночь. В амбразуры видна была вся панорама Карса, прекрасно рисовавшегося с высоты; восемь минаретов резко возвышались над строениями и составляли своею стройностью и высотой главное украшение города. Для непривычного глаза как-то грустно было не видеть ни одного креста, замененного здесь полукруглыми, тонкими изображениями луны.

С другой стороны цитадели виден был крутой, глубокий овраг; на дне его извивался Карс-чай тоненькой, светлой полосой; две водяные мельницы дорисовывали картину. К стене той части цитадели, которая обращена к городу, лепился небольшой домик с красной крышей, балконом и белыми стенами, замечательный тем, что в нем покоились остатки какого-то мусульманского святого и покровителя города. При всем желании узнать что-нибудь поподробнее о нем, я не мог, и заметил, что Турки, должно быть, считают грехом рассказывать христианину о своих святынях. Полюбовавшись городом, мы спустились вниз и отправились в стан левым берегом реки; выезжая из города, мы проехали мимо кладбища, где похороненные (должно быть, недавно) едва были присыпаны землей, так что ветер почти обнажил некоторые трупы; к вечеру мы приехали домой усталые и промокшие.

В этот же день Редиф, Лазы и баши-бузуки, отпущенные на родину, отправлены были по направленно к Саганлугскому хребту, под прикрытием трех батальонов пехоты, одного эскадрона драгун и двух орудий. Путь свой они усеяли трупами и жители окрестных деревень хоронили своих несчастных единоверцев. Саганлугский хребет был уже покрыт снегом. Можно безошибочно полагать, что много трупов легло и истлело под ним, немногие вернулись на родину.

При начале кампании, карский гарнизон состоял из 30,000; в течение лета взято в плен до 2,000; из крепости, с начатием голода, успели пробраться домой до 3,000; при штурме 17-го сентября, в разновременных небольших делах, от холеры, голода и болезней погибло до 8,000. Овладев Карсом, мы нашли в госпиталях более 2,000; из оставшихся 15,000 взято в плен 8,000, а 7,000 распущены по домам. [165]

Так уничтожилась многочисленная, прекрасно вооруженная армия, укрывавшаяся в стенах неприступной крепости — оплота всей Азиатской Турции. Турецкое начальство, располагая огромными запасами продовольствия за Саганлугским хребтом и ближе, не позаботилось своевременно о перенесении их в Карс. Результаты этой оплошности были печальны. Цветущая армия, самая лучшая часть турецких сил в Восточную войну, можно сказать — не существовала. Все, что от нее осталось, были 8,000 пленных. Начальство турецкое, должно быть, не подозревало, что наш главнокомандующий сначала уничтожит их хлебные запасы, а потом уже примется за крепость. С крепостью мы приобрели 130 осадных батарейных и легких орудий, до 30,000 ружей и штуцеров французской работы; значительный запас пороху и разных боевых снарядов, 12 полковых знамен и множество батальонных и сотенных значков: все эти трофеи впоследствии перевезены в Тифлисский арсенал. Турецкие генералы, очень естественно, грустили о своем несчастии, проклинали эту войну; в разговорах, они жаловались на неудачный союз с Англичанами и Французами. Большею частью, они сидели у себя в бараках, но с удовольствием принимали посещения наших генералов, видя в этом участие и заботливость об облегчении их положения.

Военно-пленных разделили на пять партий, и 18-го числа отправилась в Александрополь первая, затем через день вторая и т. д. 20-го отправился из лагеря генерал Вилльямс со своим штабом. Медика же, состоявшего при нем, главнокомандующий освободил из плена, в уважение заботливости и искусного лечения, которыми пользовались от него наши раненые, после штурма 17-го сентября.

21-го отправился из лагеря мушир Васиф-паша; в этот же день утром отслужена была панихида о храбрых воинах наших, падших на поле славы в течении всей кампании.

22-го отряжена была команда для зарытия, на Шарохских высотах, наших убитых в день штурма, и дурно похороненных Турками. На месте, где лежат останки наших храбрых воинов, поставлен большой деревянный крест.

24-го отправили в Тифлис остальных пашей, а затем начались сборы войск, назначенных к выступлению в штаб-квартиры на зимовку. [166]

В стане закипела новая деятельность; всем хотелось домой; каждый с нетерпением ждал дня отправления, все укладывалось, увязывалось и посылалось с попутчиками в Александрополь, для того, чтобы отправиться в путь налегке; на лошадей требование непомерно усилилось.

30-го главнокомандующий оставил нас, а вслед за ним потянулись и войска.

Стан опустел, войска, оставшиеся под командою генерал-майора Фетисова, перешли в верхний лагерь, потому что здесь бараки, выстроенные преимущественно из камня, были гораздо удобнее, а главное представляли выгоды в гигиеническом отношении. Перед отъездом, главнокомандующий передал генералу Фетисову икону, присланную от неизвестного лица, с надписью на обратной стороне «в Карсе». До падения крепости, его высокопревосходительство хранил ее у себя, но теперь за неимением в городе греческой церкви, невозможно было исполнить желание жертвователя, а потому и решили поставить икону в походную церковь стана.

Проезжая на почтовых из Александрополя в Тифлис, мне привелось обогнать две партии пленных; при всех заботах начальства нашего, невозможно было в короткий промежуток времени значительно поправить их расстроенное здоровье; несчастные плелись нога за ногу, растянувшись на несколько верст (сопровождавший их конвой шел по обе стороны); отстававших сажали на арбы, оказывали возможные медицинские пособия; но при всем этом, некоторые помирали на дороге, и земская полиция хоронила их.

Проезжающих, Турки останавливали, прося хлеба и табаку, и предлагая в обмен какую-нибудь вещь. Очень естественно всякий делился по возможности, не принимая вещей, и это, как я заметил, их не столько радовало, сколько удивляло. Ко мне подошел один офицер; сначала показал он на свои погончики (давая знать о звании), потом на пустой кисет, и вместе с тем бросил в телегу лайковые перчатки: поделившись табаком и возвратя перчатки, я предложил ему булку; сначала он посмотрел на меня с удивлением, потом спрятал перчатки в карман, взял булку, и, разломив надвое, дал половину тут же стоявшему товарищу; улыбнувшись как-то насмешливо, он отошел в сторону и даже не показал вида благодарности. [167]

Приехав рано утром на станцию Делижан, находящуюся в большом селении, мне пришлось дожидаться несколько часов лошадей; тут дневала первая партия пленных. Около станционного дома толпилось несколько человек; один предложил мне купить часы, простые, серебряные, стоимостью не дороже 25-ти рублей серебром, и спрашивал за них 40 червонцев; плохо понимая татарский язык, я думал, что ошибся, подозвал Армянина, прося быть переводчиком, и тот засмеявшись сказал, что Турок действительно просит сказанную сумму; я пожелал ему продать их за сто, и пошел по селу. Около одной лавки, Турок стряпал себе премудреный обед, до которого наверное не дотронулся бы Европеец. Восточный повар налил в чашку немного воды, положил меду, изюму и масла, насыпал муки, и перемешав все это, принялся есть. Окончив этот завтрак, он закусил его чуреком (Пресная лепешка; во всеобщем употреблении у азиатских народов.), отдал чашку лавочнику, закурил трубку и довольный пошел к толпе товарищей, гревшихся у костра; вообще заметно, что они большие любители сладкого. Уехав с этой станции, я на другой день был в Тифлисе, куда прибыли все военнопленные.

______

Весною следующего 1856 года, я был командирован в числе прочих на съемку Карской области. Действующим корпусом командовал генерал-лейтенант Хрулев, квартировавший со своим штабом в Александрополе. Часть войск стояла в наших границах, около города, по реке Арпа-чаю; остальные в 12-ти верстах, в деревне Пир-вали, на тракте в Карс, а около самого Карса батальон пехоты для занятия караулов. Сверх того, во всей области, на перекрестках больших дорог и во многих деревнях, расставлены были казачьи аванпосты, для удержания в страхе Курдов, начавших уже беспокоить жителей в деревнях и проезжающих на дорогах. Для большей же безопасности, аванпосты держали пикеты днем и ночью на главных трактах; таким образом спокойствие было восстановлено, и Курды, начавшие промышлять грабежом, переловлены.

По мирному трактату, Карс возвращался Турции; но как постройка бараков, прямая наша собственность, стоящая [168] больших трудов и издержек, а Александрополь постоянно терпит недостаток в лесе, который сверх того нужен и для войск, там расположенных, то главнокомандующий приказал разобрать весь стан, и, пользуясь большою водою в Карс-чае, сплавить по возможности лес.

Немедленно было приступлено к работе; бараки разбирали, бревна спускали на воду, и казаки с пиками, расставленные по обоим берегам реки, гнали лес до впадения Карс-чая в Арпа-чай; тут вытаскивали его и возили в Александрополь.

Приехав в Пир-вали и получив конвой, я отправился на производство возложенной на меня работы. Мне довелось побывать и в стане; грустно было видеть его: прошлую осень, красивый и многолюдный, он имел всю обстановку военного города: улицы, полные народа идущего и едущего, давали знать о деятельности живущих. Звуки песен, а по временам и музыки, бодрый вид встречающихся, все оживляло город, хотя и не очень красивый на взгляд, но зато изобилующий всем нужным для жизни.

Теперь же, подъехав к Владикарсу, прежде всего, резко бросалась в глаза безлюдность; потом разбросанные дома представляли какие-то безобразные ямы, наполненные сором, и всяким хламом, подле каждой ямы лежали кучи земли и камни; кое-где торчали не вывезенные еще бревна, и вообще вся местность представлялась как-то беспорядочно-изрытою, и картина такого разорения наводила ужасную тоску на душу.

— Ишь ты! как изуродовали наш стан-то, сказал один казак, обращаясь к товарищам.

— Да, брат, иной незнающий подумает, что Турки разгромили его.

Подъехав к уцелевшему еще штабу, и явившись к командующему расположенным здесь донским казачьим полком, за обедом у него я узнал о расположении пикетов, об ожидаемых арбах для своза остального леса, и о всем, что мне нужно было знать для лучшего исполнения возложенного поручения; поблагодарив за радушный прием и сообщенные сведения, я хотел было отправиться далее, но никак не утерпел, чтобы не побывать в своем бараке, где так прекрасно прожил со своими товарищами; взойдя, я снова очутился у себя дома, не нашел ни малейшей перемены: четыре кровати с сеном стояли на своих местах, сломанный табурет в углу; [169] печь, согревавшая нас и доставлявшая иногда по вечерам удовольствие, не разрушена, — словом, вся обстановка свидетельствовала о незабвенном прошедшем.

Я сел на свою кровать и невольно задумался; казалось, вот отворится дверь, товарищи войдут и вечно веселый Л. И. скажет что-нибудь новое, рассмешит, или начнет подтрунивать над серьёзным П... и чего не приходило на мысль, какое-то новое чувство родилось в душе, было ли это сожаление о прошлом, или тоска о недавно оставленных в Тифлисе, или непривычка к настоящему одиночеству, определить не могу, какая-то необъяснимая тоска давила грудь.

— Вьючные не стоят, лягаются, прикажите ехать, ваше благородие, а то им трудно, — сказал вошедший казак.

— Куда же ты поедешь?

— Не могу знать.

— Ну, так говори проще, поедем, ваше благородие, уже пора.

— Точно так-с.

Сев на коня, я поехал, и долго не мог отогнать мрачные думы; но казаки, затянув какую-то веселую песню, развлекли меня.

Итак, я видел стан Владикарс последний раз в жизни. Через две недели мне пришлось быть в Карсе; подъезжая, я увидал гору, на которой прежде стояла цитадель, украшавшая весь город своею правильною фигурою с зубчатым верхом; теперь же, обрушенные взрывом стены выказывали обезображенную вершину с грудой камней пестрого цвета, и серый, мрачный Карс казался еще угрюмее, высокие минареты, несколько деревьев около кладбища и светлая извилистая лента Карс-чая, то скрывающаяся, то появляющаяся снова, немного смягчали суровую картину. Укрепления, местами, были уже срыты; чистота окрестностей города и улиц представляла большой контраст с тою беспорядочностью, которая прошлую осень представлялась на каждом шагу.

Приехав в город и явившись губернатору, который приказал отвести мне квартиру, я отправился в сопровождении квартального надзирателя по узким извилистым улицам и остановился у главной мечети; здесь указали мне пустой дом, и предложили весь в мое распоряжение; осмотревши его, я нашел в нем семь покоев, из которых только два похожи [170] на комнаты, потому что имели окна с железными решетками, выходящими на двор, обнесенный стеною, остальные покои, полутемные, освещались с потолка, или из нарочно устроенных отверстий, или дырьями худой крыши. В каждом покое был камин, и в двух лучших сверх того шкафы и что-то в роде наших нар вдоль всей стены. Здесь прожил я десять дней и с удовольствием осмотрел город. Карс по объему своему не велик, чрезвычайно мало имеет окон на улицы, которые так узки, что с одной стороны, без особенного затруднения, можно перескочить на другую.

24-го июля, я получил приказание окончить мою работу, по случаю передачи Карса турецкому правительству.

Приехав 26-го числа на аванпост в Хаджи-вали, я хотел утром отправиться в Карс, любопытствуя присутствовать при передаче его, но внезапная болезнь удержала меня на аванпосте. Я пролежал два дня в палатке у казачьего офицера.

28-го июля Карс передан турецкому правительству; 29-го вернувшиеся оттуда войска расположились временно около Александрополя по реке Арпа-чаю и 30-го не было уже ни одного Русского в пределах Азиатской Турции.

И. Писарский

____________


Текст воспроизведен по изданию:
И. Писарский. «Под Карсом. Со 2-го августа по 1-е декабря 1855 года»
«Военный сборник», № 3, 1859

© Текст — Писарский И.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 10.2012. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1859