ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./Ржевусский. «От Тифлиса до Денгиль-Тепе»

Военный сборник, 1884, №6

А. Ржевусский

От Тифлиса до Денгиль-Тепе
(Из записок участника)

Оглавление

I. Закавказье и Каспийское море.

II. Чекишляр.

III. Туркмены.

IV. От Каспийского моря до Копепет-Дагского хребта.

V. Текинцы.

I. Закавказье и Каспийское море.

В конце 1878 года в Тифлисе стали поговаривать о предполагавшейся экспедиции в средне-азиатские степи. Слухи об этом походе в то время, правда, были очень смутные, и один только общий говор указывал на генерал-адъютанта Лазарева, как начальника, на которого возложено ведение этой экспедиции. Мало по малу стали выясняться мотивы, принудившие наше правительство озаботиться снаряжением дорого стоящего отряда, и определилось, что главная цель есть наказание племени ахал-текинцев за их постоянные разбои и вторжения в занятые уже нашими войсками части Закаспийского края.

Обстоятельства сложились так, что от Волгского казачьего полка, к которому я был прикомандирован, были назначены две сотни в составе ахал-текинского отряда, и я должен был идти с ними. 22-е апреля было выбрано днем выступления дивизиона из Тифлиса. В 7 часов утра дивизион уже стоял около своих конюшен, у так называемой старой таможни, на александропольском шоссе, готовый по команде своего начальника двинуться в путь, в дальние неведомые страны. Прибывший священник отслужил напутственный молебен и, под звуки музыки, с вызванными перед фронт песенниками, с пожеланием всего лучшего со стороны провожавших нас товарищей, покинули мы Тифлис.

Наступившая в 1879 году в Тифлисе чересчур рано жаркая погода давала себя чувствовать, но мы знали хорошо, что нам предстояли впереди несравненно более жаркие дни и что к высокой температуре, к палящим солнечным лучам привыкать надо. Для того, чтоб дать войскам возможность постепенно привыкнуть к совершению переходов под палящим солнцем, по просьбе генерала Лазарева был изменен первоначальный маршрут движения войск из Тифлиса и его окрестностей, так что нам сперва выдали маршрут на Владикавказ и Петровск, где уже нас [344] должны были усадить на пароходы, для дальнейшей отправки к пункту сбора ахал-текинского отряда, т.е. к Чекишляру, а почти накануне выступления выдали новый, с направлением на Елисаветполь, Шемаху и Баку, где жары несравненно сильнее, чем по первому пути. Подобная перемена крайне опечалила казаков, так как при первом движении им пришлось бы проходить по родине, по Терской области, вблизи домов, увидать семью и иметь возможность исправить и пополнить кое-что из обмундирования и снаряжения; да и дорога лучше и веселее.

Действительно, трудно себе представить что-нибудь скучнее, однообразнее тифлисско-бакинской дороги. Все почти время голая, безжизненная степь, с пустыми татарскими аулами, из которых жители на лето переселяются на кочевки в горы, где есть обильная пища для их многочисленных стад. Если принять во внимание, что 524 версты, отделяющих Баку от Тифлиса, по правилам походных движений в мирное время, с полагающимися через каждые два-три дня дневками, мы принуждены были совершить с лишним в месячный срок, так как, выступив из Тифлиса 22-го апреля, прибывали в Баку 28-го мая, то весьма понятно, что этот долгий путь, в конце-концов, надоел нам страшно. После двух переходов, мы покинули Тифлисскую губернию и вступили в Казахский уезд Елисаветпольской губернии, с первых шагов по которой встретили массу переходившей с места на место саранчи. Саранча еще была, что называется, пешая, но в некоторых местах уже покрывала все видимое глазом пространство. Отсутствие ли населения, или еще не пробудившаяся заботливость местных властей, но на всем далеком протяжении движения этой Божьей кары нигде не было заметно каких-нибудь попыток к ее истреблению. Последствия показали, какое громадное влияние на экономическое благосостояние края имела эта саранча. Попадавшиеся на нашем пути речки и арыки были положительно покрыты густою корою переправлявшейся через них саранчи, причем одни перескакивали на других, как будто эти другие были для них мостом для совершения переправы. Течение воды уносило с собою целые массы, множество их тонуло и гибло, но все-таки на другой берег выползали мириады, покрывая черными большими пятнами желтую глинистую почву. Издали эти пятна можно было принять за полосы чернозема, лежащие островками на глинистой окружающей местности, но, всматриваясь, замечалось медленное движение этих пятен, разрушавшее иллюзию. Во время водопоя лошади [345] странно процеживали сквозь зубы воду, боясь с нею проглотить утопающих и спасающихся живых существ, но все-таки морды их обклеивались мокрыми насекомыми, набивающимися даже в ноздри, так что только фырканьем, да мотаньем головы удавалось, наконец, им отделываться от докучливых непрошеных гостей. В особенности надоедала нам саранча во время наших неприхотливых обедов и ужинов. За неимением в походе стульев и столов, мы обыкновенно усаживались на бурках, кругом разостланной на земле скатерти, с поставленными на ней приборами; саранча, не обходящая ничего на пути своего движения, ползла прямо на скатерть, облепляя хлеб, влезая в солонки и тарелки, что в брезгливых не особенно бы возбудило аппетит, но на нас, привыкших к походной жизни, не производило особенного впечатления. При нашем месячном движении, мы видели все фазисы роста и развития саранчи, так что последние, оставленные нами по пути, уже были вполне взрослые, перелетавшие, а не переползавшие с места на место и тогда уже забиравшиеся повсюду — в палатку, в одеяло, ночью в снятое платье и сапоги; при полете немилосердно хлеставшие по лицу; одним словом, в этой встрече было много интересного, но ничего приятного.

Около Акстафы, едва успели мы разбить коновязи для лошадей и расставить собственные палатки, совершив в этот день 23-х-верстный переход, как увидали проехавшего в тарантасе генерала Лазарева, который нас обогнал.

Однообразие проходимого нами пути заставляло нас положительно придираться к малейшему поводу разыскивания развлечений. Так, например, одна из вьючных лошадей, совершенно неожиданно для всех, вдруг, остановившись на дороге, воспроизвела на свет маленького жеребенка. Жеребенок этот весь путь до Баку был предметом забот всех казаков; первые дни его возили поочередно казаки, держа на руках; это продолжалось до тех пор, пока не окрепли его бедные ножки настолько, что он мог бежать около матери. На месте одного ночлега, кажется около Тотлу, в кустах, кто-то из казаков нашел шесть только что рожденных, маленьких волчат; их не тронули и целый день группами подходили смотреть на гнездо маленьких хищников, причем постоянно возбуждался спор, волки ли это или шакалы. На утро следующего дня дневальный заметил волка, пробиравшегося по направлению к логовищу; заметивший крикнул товарищам, и многие вскочили, кто как был, со сна, не одетыми и с криком бросились за волком, [346] но разумеется не догнали его. Должно быть это была волчица, которая, увидав, что место нахождения ее детей открыто, решила их перенести на новое место, так как, после ее прихода в гнезде оказалось вместо шести штук, по проверке, всего один, немедленно, в отместку за непоймание матери, убитый. Другой раз открыт был куст, несколько суков которого были обвиты большими желтыми змеями; таковых по счету оказалось восемь штук. По тщательном осмотре куста, он найден был густо населенным представителями животного царства, так как из него же выползли две больших черепахи и ёж. Сперва к змеям относились с достодолжным уважением, но вскоре кому-то пришла мысль схватить змею за хвост, бросить ее в группу невдалеке стоявших казаков, неприятно пораженных неожиданным появлением непрошеной гостьи. Правильный дальний полет змеи соблазнил любителей пошкольничать, и вскоре змеи одна за другой очутились очень далеко от места их поимки. Для этого обыкновенно змею хватали за хвост и, сильно раскачав ее колесообразно, подбрасывали кверху, причем они действительно летали очень далеко. Когда спадала дневная жара и вместе с заходящим солнцем ощущалась приятная прохлада, то казаки собирались хором петь свои песни, причем то раздавались заунывные русские мотивы, то старые боевые кавказские, прославлявшие подвиги Ермолова, Слепцова, Круковского и других героев с их сподвижниками, то вдруг лихая солдатская с припевом. Где песни, там должна быть и пляска; затянули разухабистую «Утицу» или, просто на просто, лезгинку, захлопали мирно в такт в ладоши — и пошла писать. Тулумбас (большой турецкий барабан) гудит басом под неистовыми ударами палки, бубны трещат, раздаются выкрикивающие лезгинку голоса, и под эти звуки два линейца, забыв горе, забыв печаль, не помня о трудах, не задумываясь о том, что еще предстоит впереди, лихо отплясывают перенятый у горцев танец. А не то появится на сцену гармоника и кто-нибудь заиграет на ней «казачка», — и поневоле заразишься общим весельем, на душе станет покойно, легко. Между играми, наиболее распространенными у терских казаков, можно считать чехарду, дергач и шапки. Первую игру каждый знает, а потому перейду к описанию второй и третьей. В «дергаче» играют следующим образом: к колу, вбитому в землю, привязывают серединой длинную веревку, оба конца которой перевязываются кругом талии двух казаков, из коих одного вооружают крутосплетенным жгутом, очень солидных размеров, [347] другого же — двумя деревянными щепками, из коих одна надрезана рубчиками, так что при проводе по ней другою издается треск, подходящий к крику птицы, известной под названием дергача, отчего и происходит название игры. Обоим играющим завязывают туго глаза, чтобы невозможно было что-либо видеть, и начинается известная игра в жмурки, причем все искусство жгутоносца заключается в том, чтобы услышать, когда изображающий дергача приблизится к нему, не подозревая о близости его присутствия, и затем отпустить неосторожному дергачу возможно большее количество жгутовых ударов; искусство же дергача — услышав приближение того, кто со жгутом, и ловко подведя веревку ему под ноги, свалить его, для чего его веревка, обыкновенно отпускается немного длиннее, чем у того, что со жгутом. Разумеется, главные качества хорошо играющих должны быть: хороший слух и осторожность; первое в особенности необходимо, так как большинство казаков на походе носят чевяки (Кожаная козловая обувь, без подошвы, плотно обхватывающая ногу.), а не сапоги, а при этой обуви можно передвигаться с места на место, положительно не производя ни малейшего шума. В зрителях эта игра возбуждает постоянно дружный смех, в особенности когда дергач, воображая, что его противник находится в далеком от него расстоянии, поднимает треск около своего врага, за что немедленно и получает должное возмездие от тотчас же, впрочем, запутывающегося в веревке и при этом зачастую со всего размаха падающего жгутоносца.

Игра в «шапки» заключается в следующем: все, кроме одного, садятся один около другого в кружок, а невошедший в число сидящих выходит в середину круга; сидящие начинают перебрасывать папаху один к другому, причем находящийся в кругу должен стараться перехватить ее, не дав возможности поймать тому, кому она предназначалась, или же, если сидевший вскочил с своего места, чтоб схватить брошенную к нему шапку, то успеть сесть на место вставшего. (При этом тот, кто не поймал, или же прозевал свое место, выходит на середину, заменяя бывшего там до него.) Иногда бедняга просто выбьется из сил, пока поймает шапку и заменится другим.

Около новой Акстафы оставили мы александропольское шоссе и свернули на грунтовую дорогу, а 4-го мая вступили в губернский город Елисаветполь. [348]

Единственно, что достойно внимания в этом городе — это базарная площадь, с двумя минаретами и с громадными деревьями по окраинам, дающими большую тень своей богатою листвою. Город с восточными постройками и с полным отсутствием русского языка на улицах. Сделав в Елисаветполе дневку, взяв с собою запас свежего хлеба вместо сухарей, хлеба, который мы успели спечь, благодаря любезно предложенным воинским начальником печам местной команды, двинулись мы в дальнейший путь, подойдя 9-го мая к селению Менгечауру, где должны были, переночевав, совершить переправу на пароме через Куру, широко текущую в этом месте. Утром, на другой день, началась нагрузка на единственный паром, бывший в этом месте; перевозка совершилась очень скоро и вполне благополучно; казачьи лошади шли смело по настилке на паром; если и были упрямившиеся, то не надолго: стоило только провести вперед смелую лошадь, и за ней немедленно двигались остальные. На пароме помещалось сразу от 18-ти до 20-ти лошадей. От места следующего ночлега, станции Гюлейманор, местность изменяется, переходы совершаются гораздо легче,, веселее, так как приходится идти среди большой растительности, громадных тутовых, гранатовых и лавровых деревьев, последних — бывших в то время в полном цвету, а первых — покрытых массою спелых ягод; вся местность тут обработана, орошена; сильная деятельность, богатство края, довольство жителей так и проглядывают во всем. Но главная производительность, источник благосостояния обитателей этой части Кавказа — это шелководство, производимое тут в громадных размерах; продукты сбываются как местным фабрикантам, так и на иностранные рынки, а коконами снабжаются приезжающие сюда, главным образом, французские скупщики, вследствие чего в последние годы на, коконы цена возвысилась страшно.

Далее мы прибыли в Агдаш. Несмотря на живописную местность, на массу растительности и на хорошую воду, по уверению уездного врача, климат здесь крайне нездоровый, причем главною болезнью является лихорадка. Причину лихорадок доктор видит, главным образом, в заливных полях, в особенности рисовых, в системе орошения, оплодотворения почвы и являющихся вследствие этого испарений. Нездоровый воздух тяжелее всего отзывается на здоровье приезжих, даже проезжающих и, главным образом, на солдатах, находящихся в расположенных в некоторых пунктах местных командах. Лихорадки свирепствуют как в Арешском, [349] так и в следующих Гокчайском и Шемахинском уездах, а потому, по предостережению врача, следовало вообще остерегаться при движении по этим уездам. Благодаря Бога, санитарное состояние дивизиона, как в бытность в Агдаше, так и дальше, и во время экспедиции не заставляло желать ничего лучшего. В Ахсу мы встретили шедший тоже в экспедицию батальон Эриванского гренадерского полка; там же застал нас страшный проливной дождь, превративший всю дорогу в какой-то густой кисель, по которому даже лошади двигались с трудом. Дождь этот сделал очень трудным переход к Шемахе, а для нас тем более, что, по указанию местных жителей, мы пошли прямым путем, делая двадцати-шести-верстное расстояние в один переход, тогда как по маршруту, от Ахсу первый переход должен был быть до с. Шародильского, 193/4 верст, а второй — до Шемахи, 181/4 верст, следовательно, идя прямым путем, мы выгадывали двенадцать верст и целые сутки. Последнее нам казалось очень выгодным, так как генерал Лазарев приказал, если есть возможность, то двигаться без дневок, чтобы прибыть пораньше в Баку. Приказание это, по мере возможности, выполнялось как нами, так и эриванцами и сводным стрелковым батальоном, вследствие чего мы, уже придя в Шемаху 15-го мая вместо 21-го, имели шесть дней в экономии; дни эти были выгаданы, где сокращением пути по указанию местных властей, причем оригинально было то, что, по уверению знающих людей, эти обходные пути были всегда гораздо удобопроходимее указанных маршрутом старых, покинутых всеми дорог, — где же уменьшением числа дневок, так что мы совсем уничтожили три дневки. Впрочем, последний переход от Ахсу нельзя сказать, чтоб был вполне удобен, так как пришлось проходить через высокий и очень крутой перевал, что при размытой дождем грунтовой дороге было делом не легким. По этой дороге мы встретили большое татарское кочевье, переходившее с места, уже потравленного их стадами, на новые нетронутые места, обильные в этих горах отличной травой. Караван этот представлял из себя очень живописную картину, раскинувшуюся на довольно значительное протяжение. В одеянии женщин более всего играл роль красный цвет; вообще, безобразный костюм, да и женские лица, которые нам приходилось видеть, отличались уродством. Под верх и под вьюки шло все, что только могло быть оседлано; татары ехали кто на лошадях, кто на ишаках; нередко под верхом попадались буйволы и быки, причем женщины, разумеется, сидели на седле, по мужски. При [350] нашем приближении все это сторонилось, испуганно бросаясь в сторону, и только издали некоторые женщины решались бросать косые взгляды на нас.

Перейдя через перевал, достигли мы красного каменного фонтана, из которого журча струилась чистая, прозрачная как хрусталь, вода; с этого пункта начинался спуск к Шемахе. Шемаха — город, славящийся своими шелковыми изделиями и частыми землетрясениями; последние тут настолько часты и сильны, что в Шемахе запрещают строить двух-этажные каменные дома. Издали вид на город очень красив, так как в нем много зелени, достаточное количество построек восточной архитектуры, много минаретов и притом город расположен в лощине. Но с первых шагов по улицам приходится разочаровываться и причиной, вызывающей разочарование, является возмутительная грязь и нечистоплотность жителей. Для бивака было отведено место за чертой города. Оказалось, что в Шемахе пришлось нам прожить несколько дней, так как получено было распоряжение, в виду невозможности выбраться из Баку за недостатком перевозочных средств, оставаться в Шемахе и оттуда уже двигаться дальше, согласно выданному окружным штабом маршруту, т.е. выступить из Шемахи 23-го мая. То же распоряжение получили четыре сотни Полтавского полка, батальон Эриванского гренадерского и Сводно-кавказский стрелковый батальон. Таким образом пустынная Шемаха с прибытием войск оживилась, в особенности оживление было заметно в Европейском квартале, в обыкновенное время совершенно безлюдном, так как в нем, кроме незначительного персонала уездного чиновничества, никого не имеется.

В воскресенье, когда все остановившиеся в Шемахе части выслали на главную улицу своих песенников, и залихватские песни лихо раздались по этому бывшему до 1860 года губернскому городу, все положительно население высыпало на улицу, так что, в полном смысле слова, дождались и шемахинцы на своей улице праздника. Армяне-купцы, персияне в мерлушечьих шапках, с бородами зачастую выкрашенными хиною в ярко-рыжую краску, армянки в белых чадрах, персиянки, укутанные с ног до головы, — все это разношерстное население целыми толпами бродило по улице, с любопытством осматривая нас, вслушиваясь в пение хоров, любуясь пляской солдат и казаков. На другой день по прибытии, мы отправились осматривать базар, обыкновенно интереснейшую часть всякого азиатского города, часть, где всегда господствует большое [351] оживление. Кроме желания видеть базар, нами руководила еще цель приобретения шелковых материй, о дешевизне которых мы очень много слышали в Тифлисе. Мне лично, главным образом, хотелось приобрести так называемую чесучу, т.е. материю из сырца, очень хороший материал для походных рубашек. Каково же было наше удивление, когда оказалось, что цены на эти местные произведения не только что не ниже, но даже выше тифлисских, причем торговцы и слышать не хотели о сбавки цены против запрошенной. Желание видеть фабрики шелковых изделий не могло быть удовлетворено, так как там фабрик в больших размерах, как, например, в Лионе, нет, а производство материй совершается в целой массе отдельных маленьких мастерских, помещающихся зачастую в одной комнате.

Чем дальше двигаешься от Шемахи к Баку, тем безотраднее становится местность, растительность делается все беднее и беднее, начинают попадаться солончаки, оказывается бедность, недостаток в воде, а на последних переходах к Баку (ст. Арбат и Сарвгинская) колодцы и озера наполнены такой водой, что лошади сперва было даже не решались пить, и только сильная жажда заставила их немного напиться. Солоноватость делала положительно противным вкус чая, так что с непривычки приходилось отказываться от этого лучшего в походе напитка.

28-го мая на горизонте впервые открылось нашим взорам Каспийское море. При въезде в Баку нас встретил чиновник, состоящий при городском голове, и от города предложил всему дивизиону баранов, хлеба и по чарке водки, что, разумеется, было принято с восторгом и благодарностью. Место для бивака около самого города было очень удобное, так как находилось близко от воды и было совершенно ровное, только ветры заносили все наши вещи слоем пыли и песка. Пыль есть вообще одно из неудобств летней жизни в Баку, хотя и стараются ослабить ее поливкою улиц города нефтью. Полное отсутствие какой-либо растительности как в Баку, так и в его окрестностях и вследствие этого недостаток тени заставляет бакинцев, имеющих на то какую-нибудь возможность, искать спасения от летних сильных жаров в бегстве в Ленкорань или в другие, более сносные для жительства в летнее время места.

Так называемый губернаторский сад, в котором по воскресеньям и праздникам играет военная музыка каспийской флотилии, есть единственный пункт, куда стекаются бакинцы по вечерам, [352] подышать более чистым, чем на улицах, воздухом, или же для более прозаических целей. Сад этот еще совсем молодой и разведен по инициативе много способствовавшего устройству и украшению Баку бывшего бакинского губернатора, не так давно умершего, генерала М. П. Колюбакина, который, между прочим, зная, насколько бакинская почва неспособна к разведению на ней древесных пород, с целью устройства городского сада, выписал из Ленкорани землю, перевезенную оттуда на пароходах, и, действительно, оказалось, что на ней принялись посаженные растения, немедленно погибавшие на бакинской почве. Вообще Баку производит на путешественников приятное впечатление и бесспорно может считаться одним из лучших и красивейших городов Кавказа, притом еще города обстраивающегося и украшающегося с каждым днем. Прекрасная набережная, сплошь отделанная плитами из тесаного камня, обстроена большими каменными домами, с балконов и окон которых взорам открывается море с пристанью и находящимися на ней пароходами, барками и судами самых разнообразных типов. Усиленная деятельность, кипучая жизнь, присущая каждому портовому городу, в Баку еще рельефнее обрисовываются, вследствие импульса, данного его торговле нефтяными богатствами окрестностей. Так называемый «черный городок», где массы заводов занимаются перегонкой, очисткой и другими операциями, совершаемыми над нефтью, городок, на улицах которого с трудом можно дышать непривычному человеку, вследствие сажи, копоти и дыма, господствующих в нем, по деятельности походит на уголок какого-нибудь английского фабричного города. Привлечение иностранных и русских капиталистов к разработке нефти много способствует процветанию Баку. Благодаря неаккуратности в доставке войск в Чекишляр на пароходах общества «Кавказ и Мер-курий» и малому числу таковых в Баку, ко времени нашего прихода было большое скопление войск, и вследствие этого царило по улицам еще большее оживление. Надежды выбраться в скором времени из Баку нам было мало, а потому мы и решили воспользоваться свободным временем, чтоб осмотреть Балаганы и Сураханы — эту российскую Пенсильванию. Поездку свою мы совершили верхами и, осмотрев нефтяные источники, заводы, в которых все отопление производится природным газом, посредством труб проведенным из глубины земли; посмотрели и на единственного оставшегося в живых индейца-огнепоклонника, совершавшего для нас свое оригинальное богослужение. Поездка эта, в высшей [353] степени интересная, заняла у нас целый день. По вечерам так называемые «текинцы», т.е. офицеры войск, отправлявшихся в Теке, собирались в городском клубе, двери которого на все время пребывания в Баку были для нас гостеприимно открыты. Разумеется, едва ли когда-нибудь на танцевальных вечерах этого клуба бывало так много танцоров и господствовало такое оживление, как в период прохода текинского отряда. Офицерство перезнакомилось с городским обществом, начались кавалькады, пикники, затем проводы тех частей, которым готовы были суда для перевоза их на восточный берег Каспийского моря. Наконец, настала и наша очередь, и мы двинулись к пристани рано утром 6-го июня, предупрежденные агентом общества «Кавказ и Меркурий» быть к утру в полной готовности для посадки на пароход. Оказалось, что в этот день должна произойти отправка только одной сотни, так как больше не могло поместиться на паровой шхуне «Тамара», только что прибывшей в Баку, освободившись от груза в Чекишлярском рейде. Началась нагрузка лошадей в трюм, при помощи паровой лебедки, для чего под передние ноги и под живот лошади подводятся два ременных или веревочных пояса, пристегивающихся над спиной ее к крючку от цепи, спускающейся от поворотного бруса лебедки. Как только пояса пристегнут к крючку, то по крику «готово» быстро начинает работать лебедка; лошадь, чувствуя, как ее поднимает к верху, обыкновенно бросается совершенно ошалевшая вперед или в сторону и только успокаивается тогда, когда уже не чувствует под своими ногами ни малейшей опоры и висит в воздухе. Вытянув все четыре ноги, в большинстве случаев жалобно кряхтя, на воздухе она моментально успокаивается; тогда, при помощи повода и хвоста, поворачивают ее вместе с брусом лебедки к отверстию трюма, и уже после этого опускают в него, причем, опять-таки, почувствовав под собою пол, лошадь обыкновенно вновь начинает метаться как угорелая, затем пояса с нее немедленно снимаются, и она привязывается веревкой недоуздка к яслям. Лошадей ставили тесно друг к другу и воздуха в трюме было так мало, что солдаты, спускавшиеся туда, заявляли свои жалобы на то, что дышать нечем. Лошадей, не поместившихся в трюме, поставили на палубу, для чего было устроено приспособление, заключавшееся в сделанных вдоль борта яслей, на вбитых нарочно столбах. Людей же разместили где кто себе нашел место. Другая сотня была посажена таким же образом на шхуну «Армянин» через день после первой, и в отличную тихую погоду поплыли мы к Чекишляру, [354] направляясь туда прямым рейсом, т.е. не заезжая в Ленкорань и по персидским портам, как это делают почтовые пароходы. Таким образом, нам предстояло быть на море всего 29 часов, и капитан шхуны, плавающий на ней уже более 20-ти лет, заявил, что, по всем признакам, плавание наше будет вполне благополучным, и мы прибудем ровно в срок. Действительно, в назначенное время бросили мы якорь верстах в трех от чекишлярского берега, так как подойти ближе не было никакой возможности по причине мелкоты рейда.

Трудно себе представить что-нибудь более неудобное для выгрузки и нагрузки, чем Чекишлярский порт. Еще мелкосидящие суда подходят на три или четыре версты от берега, но судно более массивное, как, например, пароход той же компании «Жандр», должно останавливаться не менее, как в шести верстах. До берега приходится тащиться на туркменской рыбачьей лодке. При этом туркмены-рыболовы были наняты вместе с их лодками по условию, на основании которого они получали, кроме пищи, по рублю в сутки за каждую лодку, в рабочие же дни плата удваивалась. Но так как число рейсов от берега к пароходу и обратно не было обусловлено, то туркмены и старались делать как можно меньше рейсов, для чего всячески оттягивали время как при нагрузки на лодки с парохода, так во время плавания и при выгрузки на пристань, причем при малейшем волнении отказывались идти в открытое море, предпочитая получить рубль ровно ничего не делая, чем два — трудясь.

В день нашего приезда, несмотря на совершенно ясную погоду и раннее время, к нам подошла только одна лодка коменданта; все наши ожидания туркменских лодок оказались тщетными, несмотря на уверения капитана-коменданта, что он немедленно распорядится присылкою нам перевозочных средств. Таким образом прождали мы до вечера, стоя на якоре в полном бездействии. Ночью поднялся ветер, к утру разыгравшийся маленькой бурей. Нашу шхуну качало страшно, последствием чего мало по малу явились признаки морской болезни у большинства пассажиров. Несчастных лошадей так и бросало из стороны в сторону, причем зачастую рвавшиеся веревки недоуздков доставляли немало труда обессилевшим от качки казакам, принужденным ловить в трюме оторвавшуюся лошадь. Единственное средство избавиться от последствий морской качки — это лежать неподвижно; по крайней мере я лично, лежа, выносил равнодушно неприятное качание, [355] но лишь только вставал с койки, то немедленно чувствовал себя дурно. Повидимому, здоровая комплекция не играет при этом ни малейшей роли, так как самые сильные казаки валялись наравне со слабыми, и во время самой сильной качки из полутораста человек было всего лишь два, которые чувствовали себя, по их уверениям, так же хорошо, как и на суше. Несчастные лошади, у которых пищеприемные органы так устроены, что возврата съеденного быть не может, повидимому тоже сильно страдали, по крайней мере все присмирели и стояли уныло, повеся голову. На следующий день буря не унялась, а как будто бы даже усилилась, и положение наше становилось очень неприятным, так как у лошадей вышел весь фураж, а главное — вода оказалась только на дне резервуара. Опять предстояло нам молчаливое лежание в продолжение целых суток. Наконец, на следующее утро, гладкую поверхность Каспийского моря разрезали большие туркменские лодки, направляясь к нам на выручку, являясь тем более кстати, что воды уже не было на «Армянине» ни капли. Началась нагрузка с парохода в лодки, опять-таки при помощи паровой лебедки, причем надо было быть очень осторожным, так как бросающаяся со стороны в сторону лошадь, при постановки ее с висячего положения на твердое основание дна лодки, очень легко могла перевернуть ее, или сама выскочить в море; последнее и случилось с несколькими лошадьми, без всяких, впрочем, последствий, так как под них вновь были подведены пояса и на этот раз их преспокойно поставили в устойчивые туркменские лодки. При выгрузке Таманского казачьего полка четыре лошади, перевернув лодку, сами вплавь добрались благополучно до берега, хотя им и пришлось проплыть около трех верст. Обыкновенно, при выгрузке с пароходов на туркменские лодки, последние тянутся на буксире казенным паровым баркасом, как от берега к шхуне, так и обратно, но в данном случае каждая лодка прибывала отдельно при помощи весел, что произошло по причине чистки котла у казенного баркаса, стоявшего поэтому на якоре.

Первые пришедшие сюда войска должны были выгружаться из лодок прямо в море и по воде добираться до берега несколько десятков саженей, так как даже лодки, по причине мелководья, не могли причаливать к самому берегу, вследствие чего строилась деревянная на сваях пристань, уже в день нашего приезда выведенная более чем на полтораста саженей в море, и потому мы уже подъехали на лодках прямо к пристани. [356]

До прихода войск, входивших в состав ахал-текинского экспедиционного отряда, Чекишляр представлял из себя несколько десятков туркменских кибиток, сгруппированных на берегу моря, безжизненном, лишенном малейших признаков растительности. Среди такой грустной обстановки пришлось жить два года имевшим здесь свою штаб-квартиру батальону Ширванского пехотного полка и сотне Лабинского казачьего, причем пункт этот носил название Чекишлярского поста. Когда решена была в принципе ахал-текинская экспедиция, обращено было внимание на Чекишляр, как на самое удобное место для сбора войск, и с этого времени началось его процветание и оживление, впрочем продолжавшееся недолго, лишь до экспедиции 1880-го года.


II. Чекишляр.

Строго разбирая, Чекишляр, как морская пристань, никуда не годится, но от него шел к Ахал-Теке, уже до того обрекогносцированный войсками, под начальством генерал-майора Ломакина, путь, сравнительно с таковым же путем от Красноводска и Михайловского залива богаче одаренный водою (Так например: при движении из Красноводска на Кизил-Арват приходится совершить два безводных перехода: один от колодцев Курц-Куюсы до колодцев Ушак в 70 верст, а другой, в 130 верст, от колодцев Айдин до креп. Кизыл-Арвата.). С прибытием в Чекишляр отряда и с выбором его сборным пунктом, мертвый берег Каспийского моря, омывающего пески Чекишлярского поста, оживился. Нескончаемые склады провианта и фуража, ежедневно наполняемые подвозом на пароходах и парусных судах, громадный обоз, постоянное движение войск, устройство пристани с рельсовым путем — все стало напоминать деятельность портового города; на далекое пространство масса людей суетится, движется, работает. Прямо против пристани очищена была большая площадь, на которой помещались кибитки: генерала Лазарева, начальника штаба отряда полковника Маламы, командующего пехотой, и вместе с тем начальника лагеря, Свиты Его Величества генерал-майора графа Борха, начальника закаспийского отдела генерал-майора Ломакина, командующего артиллерией полковника Прозоркевича, всевозможных канцелярий, правлений, почты и гауптвахты. Невдалеке от кибитки командующего отрядом поставлена была вышка с вечно ходящим на [357] ней часовым. На вышке развевался трехцветный флаг, а ночью зажигался фонарь с рефлектором, свет от которого был виден на далекое пространство. Этот фонарь был кем-то окрещен названием «Чекишлярской звезды». Под вышкой помещалась сигнальная пушка. Вправо и влево от главной квартиры тянулся лагерь войск, защищенный от морского прилива вырытыми со стороны моря канавами, с насыпными с ближайшей к лагерю стороны земляными валами. Всем войскам были выданы палатки французского образца (tentes-abri), которые, имея одно большое удобство, а именно легковесность, что очень важно при переноске, крайне неудобны в том отношении, что в них можно только лежать, да и то, чтоб поставить кровать, приходилось выкапывать яму, что, при сырости и близости грунтовых вод в Чекишляре, было крайне неудобно. Палатки были правильно, даже красиво, расставлены, причем у большинства солдат внутри их был насыпан густой слой сена в виде подстилки. Офицерские помещения в частях были самые разнообразные, начиная от кибитки, офицерской палатки русского образца, большой куртинской и кончая заштопанной в нескольких местах, выдержавшей минувшую турецкую кампанию конусообразной турецкой или, вернее, английской. Среди кавалерийского лагеря приютилось несколько кибиток и палаток командующего кавалерии отряда свиты Его Величества генерал-майора светлейшего князя Зейн-Витгенштейна-Берлебурга, его канцелярии и состоящих при нем офицеров и ординарцев. Вправо от пристани тянулись кибитки, наскоро сколоченные деревянные балаганы, палатки и два или три маленьких домика, — собственность предприимчивых людей всевозможных наций, преимущественно армян, открывших тут торговлю всевозможными товарами, в ожидании громадных барышей. Госпитальные шатры, всевозможные склады, стан отрядного обоза и несколько туркменских кибиток, коренных чекишлярских жителей, дополняли картину. Установив свою палатку, явившись к своему начальству и получив приглашение отобедать у начальника отряда, я начал присматриваться и изучать внутреннюю жизнь лагеря. При сильных жарах летнего времени, когда, вследствие большого количества испарений из человеческого организма, является потребность возмещения потраченного количества жидкостей, вследствие чего жажда усиливается и вообще больше пьется, чем в обыкновенное время, — вопрос о воде является вопросом существенной важности, между тем по всему песчаному прибрежью Чекишляра не было ни одного постоянного колодца. [358] Зато стоило только покопать на полтора или два аршина вглубь земли, как уже показывалась чистая, прозрачная вода, хотя немного и солоноватая и вяжущая на вкус, но относительно сносная; на другой же день по вырытии колодца, вода приобретала неприятный солоноватый вкус, усиливающийся все более и более, что было причиной того, что части войск принуждены были выкапывать колодцы ежедневно. Впрочем некоторые части, придя к убеждению, что солоноватость получалась от верхнего слоя земли, умудрились устраивать колодцы, в которых вода не портилась довольно продолжительное время: солдаты вставляли в колодцы большие бочки из под сахара, с выбитыми у них днищами, так что вода никогда не приходила в соприкосновение с солеными верхними слоями песка, и из колодцев приходилось только выгребать ежедневно накопляющийся на дне ил и песок. Однако чекишлярская вода, несмотря на сносный вкус, оказывала дурное влияние на непривычные желудки; из вновь приезжих мало кто избегал десентерии и сильных спазмов желудка, впрочем легко проходящих. (Впоследствии, по поручению кавказского военно-медицинского инспектора, магистр Фармации Оттен произвел химическое исследование воды из рек и колодцев Закаспийского края. «Вестник Общества Красного Креста», сообщая об этом, говорит, что для анализа доставлено было десять проб из рек Сумбара, Чандыра, Атрека и из колодцев Караджи-Батыра и Чекишляра. Речные воды оказались прозрачными, бесцветными и без запаха, соленоватого вкуса и со щелочной реакцией; вода из колодцев Караджи-Батыра — желтого цвета, вкуса неприятного, с запахом серо-водородного газа, при значительном осадке из темно-серой железистой глины; вода из колодцев Чекишляра — прозрачна, бесцветна и без запаха, горьковато-соленого вкуса и со щелочною реакциею. При сравнении исследованных вод между собою и с водою Каспийского моря, ясно видно влияние последнего на подпочвенную воду. Хотя влияние морской воды на колодцы в Чекишляре неоспоримо, но следует сказать, что влиянию этому она подвергается не везде одинаково. Вода исследованных мест Закаспийского края для питья и приготовления пищи совершенно непригодна. Количество серной кислоты, щелочных металлов и в особенности хлора — слишком превышает те пределы, которые указаны наукою, для доброкачественной воды в санитарном смысле. Вследствие значительной жесткости, вода также негодна для технических целей, как-то: для питания паровиков и паровозов и для мытья белья.)

Страшной жары, которой нас так запугивали, в Чекишляре войскам до половины июня еще не приходилось испытывать; дующий ветерок с моря умерял жару и сухость воздуха, к вечеру спадал жар окончательно, а ночью так даже бывало прохладно. В воздухе носился резкий запах чесноку и черемши, розданных войскам как предупредительные средства против появившейся уже в то время в отряде цынги. А между тем войска кормились очень [359] хорошо, пища получалась в изобилии и отличного качества, причем части ничего не приобретали покупкой, а все натурой от подрядчика А. С. Карганова. Все чины отряда, как офицеры, так и солдаты, по положению получали с приходом в Чекишляр морскую провизию, или, как ее называют солдаты, морскую порцию. Размер ее, определенный приказом, был следующий: на человека в день: мяса один фунт, сухарей два фунта, круп полфунта, капусты квашеной 50 зол., муки на подботлку 4 зол., масла коровьего 5 зол., соли 13 зол., чесноку 1 зол., перцу 0,16 зол., лаврового листу столько же, луку 4 зол., круп ячневых и пшеничных, вместо гороха и фасоли, 32 зол. и одна чарка полугару; уксусу в месяц пять чарок. При недостатке свежего мяса допускался отпуск солонины, а вместо масла — сало в определенной пропорции. При походных движениях, в виду того, что рогатый скот, вследствие недостатка воды и подножного корма, в Туранской пустыне, за отрядом следовать не был в состоянии, решено было образовать отрядное стадо баранов, обыкновенно довольствующихся самым скудным кормом и могущих оставаться по нескольку дней без воды. Отпуск в части войск порционных денег на покупку мяса во время похода не производился, что было очень благоразумно в виду того, что: 1) каждой отдельной части было очень затруднительно в этом крае приобретать покупкой баранов; 2) люди вследствие этой меры не могли, из желания загнать экономию, употреблять в пищу меньшее количество положенного им мяса в ущерб своему здоровью, и в 3) за одним общим стадом всего отряда легче было устроить наблюдение, чем за многими мелкими стадами. Кроме вышеприведенных продуктов, отпускался чай по 1/2 фунту в месяц на человека и сахару по 3 фунта.

Не имея по пути в Ахал-Теке складочных пунктов, все необходимое для довольствия отряда должно было возиться вместе с войсками, вследствие чего перевозочные средства, как и во всяком походе по пустыням, должны были играть первостепенную роль. Степные походы последнего времени научили нас тому, как снаряжаться для движения по пустыне, как ходить по ней. Всевозможные способы перевозки за отрядом тяжестей были испытаны нами во время последних походов, и вот результат этих испытаний. Во время хивинской экспедиции были испытаны следующие перевозочные средства: вьючные верблюды, четырехколесные повозки, запряженные лошадьми, и двухколесные арбы, запряженные верблюдами, волами и лошадьми. Вывод из испытаний был тот, что наиболее [360] пригодным для пустыни можно безошибочно считать верблюда. Обходясь без воды до пяти дней, он не нуждается в возке для него корма, так как его неприхотливость дает ему возможность почти везде в пустыне находить корм; кроме того, он поднимает значительные грузы, вынослив, терпелив и везет тяжесть до тех пор, пока окончательно не выбьется из сил. Осенью и зимою хороший верблюд легко может носить на себе вьюк в 12 пудов весом, весною же во время течки, когда он почти ничего не ест, отчего март месяц на мангишлаке называют «тюе-уроза» верблюжий пост, верблюд все-таки поднимает до восьми пудов; запряженный же в арбе, он может тянуть от 20 до 30 пудов. Лошади трудно обойтись без воды даже два дня, а в пустыне это всегда может случиться, так как при незначительном количестве колодцев на привале и при труднодоставаемости из них воды иногда едва бывает возможно во время отдыха напоить людей, а уж о лошадях и думать нечего. Брать же с собою воду для обозных лошадей является лишним бременем для отряда. Разумеется, что все это касается только до движения по местностям бедным водою, там же, где есть вода в изобилии, перевозка посредством повозок, запряженных лошадьми, является значительным подспорьем отряду. Из четырех четвертей овса, которые может поднять лошадь, две четверти в течение месяца эта лошадь съест сама, а две другие привезет для лошади кавалерийской или артиллерийской. 300 одноконных повозок доставят месячное довольствие для сотен, не считая того, которое будет в то же время везтись для своих лошадей. Волы совершенно непригодны для движения по пустыне, так как, двигаясь крайне медленно, они требуют большого количества воды, и для них необходимо возить с собою сено, что в походных движениях, при громоздкости этого груза, неприменимо. Мнение это подтверждается тем фактом, что при движении мангишлакского отряда от озера Ирали-Кочкома к колодцам Кара-Кудук (73 версты) все быки, за исключением одного, пали. Следовательно окончательные выводы сводятся к следующему: 1) в местах песчаных и маловодных необходимо иметь исключительно верблюжий вьючный обоз; 2) в местности не песчаной, но маловодной, — тоже верблюжий обоз, но частью вьючный, частью с запряжкою в повозки, и наконец 3) в местности не песчаной и обладающей достаточным количеством воды часть колесного обоза можно иметь запряженной лошадьми. Между четырех и двухколесными повозками все преимущества на стороне последних, и [361] предпочтение надо дать хивинской арбе, на высоких колесах. Хорошая лошадь, запряженная в такую арбу, легко везет в ней 20 пудов груза. Когда решение предпринять экспедицию в Ахал-Теке было принято окончательно, то штаб Кавказского военного округа поручил начальнику закаспийского отдела генерал-майору Ломакину запастись верблюдами для отряда. Генерал Ломакин тотчас же приступил к сбору верблюдов на Мангишлаке, у киргизов-адаевцев. Верблюдов было собрано к 25-му марту у форта Александровского 3,290 штук с платою по 15 рублей в месяц за верблюда, при довольствии на счет казны верблюдовожатым и с выдачею последним тоже по 15 рублей в месяц каждому. Принятые верблюды паслись с конца марта по конец апреля у колодцев Бурнак. Время, когда пришлось собирать этих верблюдов, было крайне неблагоприятно для употребления их на работу, так как это было весною, во время течки, а верблюды, как я уже говорил, вообще слабеют весною. Из форта Александровского верблюды эти были пригнаны в Красноводск, где в ожидании прибытия из Чекишляра военного конвоя простояли около полутора месяца; в этот промежуток времени текинцы угнали из этого стада 200 голов. 6-го мая, когда уже прибыли из Чекишляра в Красноводск войска, предназначенные конвоировать верблюдов, по проверке последних оказалось 3,030 штук. Верблюжий обоз этот, выйдя из Красноводска 9-го мая и имея на пути две дневки, прибыл в Чекишляр 24-го числа, сделав слишком 400 верст трудного пути, причем во время марша два верблюдовожатых киргиза угнали на Мангишлак 248 верблюдов, кроме того 274 пристали и 30 пали, так что в Чекишляр пригнано всего 2,478 штук. Из них 401 по негодности к работе посланы были немедленно по приходе на поправку в пески. Затем, в первых числах июня оставлено в Чате по негодности к работе 56, так что в транспорте осталось всего 2,021 верблюд. Слабость и негодность этих киргизских верблюдов превысили всякие ожидания, и к 10-му июля из них оказались годными к работе всего 150 штук, вследствие чего остальные и были отпущены обратно на Мангишлак, вместе с большею частью их вожаков. Кроме того, у туркмен наняли верблюдов: в начале мая 5,000 и в начале июня 1,484, — последних для отправки тяжестей авангарда. Эти верблюды, по окончании работ, были возвращены владельцам, так что при отряде к 1-му, июля осталось следующее число: туркменских верблюдов, купленных полковником Навроцким, 3,000, причем плата, [362] за каждого купленного верблюда была в 60 рублей, из которых 30 рублей бумажками и 30 серебром, и 3,000 нанятых у джафарбаев и атабаев, кочевавших у колодцев Бугдайли и Шаирды, на правой стороне Атрека, с платою по пятидесяти копеек в день, да нанятых штаб-капитаном Ягубовым у туркмен, кочующих у Чата, 2,160, итого 8,160 туркменских и 150 киргизских верблюдов, — число крайне недостаточное. Между туркменскими верблюдами попадались такие, что никогда прежде не ходили, под вьюками, т.е. неуки. 2-го июля был отправлен в Чат транспорт, состоявший из верблюдов, только что нанятых у джафарбаев и атабаев; из них более ста сбросили с себя вьюки и, несмотря на все усилия, так-таки и не удалось заставить их работать. Арбяной транспорт, состоявший из 1,500 одноконных арб, взялся поставить отряду подрядчик Карганов, причем сумма денег, полученных им за этот транспорт, с его четырехмесячным содержанием равнялась по контракту 357,750 руб. Контракт во всех своих частях был выполнен вполне и в высшей степени добросовестно, причем арбы и лошади были куплены в Владикавказском и Моздокском округах Терской области, а погонщиками к ним наняты: чеченцы, ингуши, осетины, армяне, отставные солдаты и казаки. Арба с лошадью обошлась от 70 до 90 р. Погонщик получал от подрядчика 20 рублей в месяц, на хозяйских харчах; если же не желал хозяйских харчей, то взамен получал добавочную плату от шести до восьми рублей, причем каждый погонщик имел под своим наблюдением пять арб, а над каждыми десятью погонщиками присматривал приказчик, получавший 30 руб. в месяц; в свою очередь, на каждых четырех приказчиков был один управляющий со ста рублями ежемесячного содержания. Таким образом, весь персонал при обозе состоял из 360 человек. Из Петровска в Чекишляр, арбный обоз доставлялся на пароходах, на казенный счет. Хотя по контракту и полагалось на каждую арбу накладывать по 20 пудов тяжестей, но в виду того, что морское путешествие изнурило многих лошадей, а главное, что при движении в Чат на Караджа-Батыре и Девюн-Баши чувствуется большой недостаток воды, начальник отряда разрешил накладывать на арбу по 17-ти пудов. С 29-го апреля по 2-е июля деятельность арбяного транспорта выразилась следующими цифрами: 1) с 29-го по 7-е апреля 200 арб перевезли в Чат 4,000 пудов казенного груза; 2) с 29-го мая по 7-е июня на 350 арбах поднято 6,000 пудов; 3) 6-го июня [363] отправлено 300 арб в Дуз-Олум. Затем, следовали рейсы: 10-го июня 210 арб, 17-го — 200, 23-го — 144, 25-го — 132, 27-го — 179. Всего за этот период времени перевезено из Чекишляра 33,375 пудов. Кроме того, арбы принесли существенную пользу при постройке пристани, подвозя землю, камыш и другие строительные материалы. На случай могущей встретиться необходимости в экстренных движениях кавалерии, когда верблюды не в состоянии поспевать за нею, приготовлен был транспорт из 337 мулов, нанятых в Персии, в ожидании этих движений тоже употреблявшийся для перевозки грузов, к передовым частям отряда.

Если не ошибаюсь, по мысли генерала Лазарева, отряд был составлен из батальонов, отделенных от своих полков, причем им придана была самостоятельность, и командиры оных пользовались правами командиров полков. Ни одной пехотной части в полном составе не входило в ахал-текинский экспедиционный отряд, а сводный стрелковый батальон даже был сформирован из четырех рот взятых по одной из четырех кавказских стрелковых батальонов. Из кавалерии один только конно-иррегулярный Дагестанский полк был в полном составе. Остальные же части были в виде дивизионов или же четырех казачьих сотен. Главными основаниями, почему генерал Лазарев стоял за подобный состав отряда, были следующие: 1) что при этом большая часть полков и дивизий Кавказского военного округа, имея своих представителей в отряде, могла ознакомиться с требованиями степных походов, и 2) что можно было командировать части полков, не расстраивая целого и не приводя их в военный состав, устранив из отправляющихся в поход частей всех чинов, не бывших в состоянии без вреда для их здоровья переносить степных походов, равно как и новобранцев и людей набора 1873 года, т.е. подлежавших увольнению в запас.

Все части, командированные в Закаспийский край, получили при выходе из штаб-квартир инструкцию, в которой командирам предлагалось руководствоваться следующими пунктами:

1) При каждом батальоне иметь: лазарет на 12 мест, по одному санитарному ранцу на роту и по фельдшерской суме на батальон, санитарные принадлежности и медикаменты и по двое носилок на роту.

2) Обоз иметь в следующем размере: в пехоте — по одной пароконной повозке на роту и по шести четырехконных фургонов на батальон, в том числе один лазаретный (под обоз выделить [364] полковых лошадей, назначив на батальон еще по две запасных лошади); казакам — только вьючный обоз, по 14 лошадей на сотню; дивизиону драгун — только четырехконный лазаретный фургон, так как по прибытии в Чекишляр он будет снабжен 34-мя вьючными лошадьми; саперной роте — одну ротную пароконную повозку и два четырехконных фургона.

3) Войскам взять в поход мундиры, зимние шаровары и шинели первого срока; иметь на каждого нижнего чина: по две гимнастические рубахи (в кавалерии — по два кителя), по две пары сапог, одну пару поршней туземного образца, галстух, башлык, не менее трех рубах, двух пар подштанников, трех пар холщевых портянок, вместо ранца мешок туркестанского образца и, независимо котелка, бутылку для воды, обшитую серым сукном.

4) В поход не брать: штыковых ножен, тесаков, летних белых шаровар, наушников, рукавиц и полушубков, а драгунам — киверов.

5) Офицерам разрешено не брать мундиров, иметь шапки вместо кепи и азиатские шашки вместо форменных сабель.

6) В каждой роте, сотне и эскадроне иметь по три котла с крышками, каждый на 50—60 человек, два для варки щей или супа, а третий — для каши, по две косы и по два серпа; кроме того, при батальонном обозе кос и серпов — по шести.

7) Всем войскам иметь восьми-дневный сухарный запас, комплект патронов, запасные оружейные части и необходимый в походе мастеровой инструмент.

8) Из хозяйственных сумм частей выделить на непредвиденные расходы: в каждый батальон по 1,500 руб., в дивизион драгун 1,000 руб., в казачью сотню по 600 руб. В каждой роте, сотне и эскадроне, при выступлении в поход, иметь съестной и хозяйственной сумм не менее 500 рублей.

9) Так как части войск закаспийского отдела по необходимости будут разбиты на мелкие отряды и колонны, разделенные друг от друга на значительное расстояние, то, дабы не замедлять отпуска войскам всего необходимого, засвидетельствование всех требований и отчетов предоставляется начальникам второстепенных отрядов, колонн и укреплений.

Головной убор всех наших пехотных частей — кепи, совершенно непригодное для степных походов, было в войсках ахал-текинского отряда отменено, а вместо их все части обзавелись суконными шапками (картузы) с козырьками и белыми чехлами. [365] Полковник Гродеков, хорошо изучившей средне-азиатские степи и пустыни и могущий считаться авторитетом, в данном случае говорит, что «исключительно кепи надо приписать мгновенные смертные случаи от солнечных ударов. У некоторых солдат, уже по возвращении с хивинского похода, делались нарывы в мозгу, последствием чего была смерть. Между тем у кавказских казаков и у лезгин Дагестанского конно-иррегулярного полка, носивших папахи, у офицеров всех отрядов и у казаков оренбургских, уральских, сибирских и семиреченских, носивших фуражки, ни одного случая солнечного удара не было. Поэтому безусловно необходимо, чтобы люди в походах по пустыне были в суконных фуражках, с широким дном, подложенным тонким войлоком и с длинным козырьком. Только таким головным убором, изготовление которого возможно в каждой части войск (английские войлочные каски, принятые и в афганских войсках, еще лучше фуражек) можно предохранить людей от солнечных ударов.

Последствия показали, насколько рациональна была мера введения подобных фуражек, и из сравнения случаев солнечных ударов ахал-текинского похода с бывшими дотоле походами по пустыням, совершенными отрядами, в которых войска сохранили кепи, хотя и с чехлом и назатыльником, громадное преимущество остается на стороне первого, и, если не ошибаюсь, то только в день Денгиль-Тепинского боя, при 27-ми-верстном переходе в страшную жару, без капли воды на всем протяжении перехода, совершенного уже утомленными походом без дневок войсками, было несколько случаев солнечного удара — да и то не смертельных. Остальные же бывшие в частях примеры солнечных ударов были прямым последствием неосторожности нижних чинов, несмотря на строгое запрещение выходивших из палаток с открытой головою. Вообще надо отдать полную справедливость организаторам отряда, что на материальное положение нижнего чина было обращено большое внимание, всякий рациональный совет принимался с благодарностью и приводился в исполнение, хотя бы при этом приходилось изменять первоначальные распоряжения. Так, например, практические выводы заставили немного изменить первоначально установленную суточную дачу на каждого человека, окончательно выразившуюся в следующих цифрах: сухарей 21/4 фунта, круп 32 зол., мяса 1 ф., пшеничной муки 4 зол., рису 32 зол., 16/100 зол., лаврового листа 16/100 зол., луку 4 зол., чесноку 1 зол., соли 10 зол., масла коровьего или курдючного сала 5 зол., фруктовой кислоты 5 зол. и [366] зелени в консервах 8 зол. (или квашеной капусты, или черемши 50 зол.); кроме того, на 100 человек в день, с 1-го мая по 1-е сентября: чаю 1 ф., сахару 3 ф. и спирту по две получарки в месяц на человека; с 1-го сентября по 1-е мая: на 100 человек в день чаю 1/3 ф. и сахару 1 ф., спирту по 4 получарки в месяц на человека. Таким образом, суточная дача нижних чинов летом равнялась 41/2 ф. в день на человека, включая сюда и мясо.

Фуражная дача в Чекишляре, Чате и Дуз-Олуме, в трех пунктах, занятых в то время нашими войсками, была определена обыкновенная; на походе же должен был получаться один ячмень в размере 4-х гарнцев в сутки. С 15-го мая по 4-е июня и затем еще несколько раз, в периоды несколькодневные, впоследствии, по случаю недостаточности сена в Чекишляре, недостатка, происшедшего вследствие неисправности в подвозе судами, дача его была уменьшена в 71/2 фунтов, а недостающее количество сена заменялось: пять фунтов сена — одним гарнцем овса, или 221/2/30 гарнца ячменя. Эта замена хотя по своей питательности и была равномерна, но отзывалась на здоровье лошадей, и в этот период времени было несколько примеров падежа лошадей, вскрытие которых показало, что они, привыкнув к известному объему пищи, дополняли недостаток песком и ракушками, которые они поедали в таком количестве, что, по словам магистра ветеринарных наук г. Животовского, по вскрытии одной павшей в дивизионе 1-й батареи Терского казачьего войска лошади, у ней в ободочной кишке найдено было около трех пудов песку. В июне месяце, кроме того, между лошадьми появился сап, впрочем очень быстро прекращенный вследствие энергических мер, принятых начальниками частей, по указанию ветеринарного врача г. Животовского. Причину, вызвавшую появление сапа, надо искать в неблагоприятных условиях, в которые ставились лошади, при перевозке их из Баку и из Петровска в Чекишляр, во время которой ставили лошадей в душные тесные трюмы, не очищенные после предыдущей перевозки; затем, по прибытии на восточный берег Каспийского моря на здоровье лошадей имели громадное влияние резкие перемены температуры, ночная сырость и другие причины. По тщательном осмотре лошадей отряда и арбного транспорта оказалось 36 больных сапом лошадей, которых немедленно застрелили, и 55, частью страдавших острым катаром носовой полости, а частью затяжным мытом. При малейшем признаке сапа, лошадь [367] убивалась и тщательно закапывалась вдали от лагеря и на значительной глубине.

Санитарное состояние отряда в Чекишляре за это время, т.е. в мае и июне, если не считать желудочные болезни, которые оканчивались полковым околодком, было весьма удовлетворительно, так что в течение этих двух месяцев собственно в войсках чекишлярского отряда умерло всего три человека: один из них от воспаления легких, один от кровавого поноса и один от отека легких, — последний скоропостижно; да в чекишлярском отделении госпиталя умерло пять человек. В самом вредном относительно здоровья из занятых нами пунктов, а именно Чате, к 1-му июня в госпитале находилось: лихорадочных 13, больных кровавым поносом 15 и слизистым 7. К несчастью в июле болезни стали разрастаться прогрессивно, в особенности же в Чате и Терсакане, что более всего можно объяснить влиянием усилившихся жаров, действующих расслабляющим образом на человеческий организм. В течение этого месяца как болезненность, так и смертность в отряде значительно усилились, о чем можно судить из того обстоятельства, что в чекишлярском отделении госпиталя в продолжение июля умерло 21 человек, в чатском же отделении — 31. На первый взгляд казалось бы, что чем дольше приходится жить в каком бы то ни было климате, тем больше можно к нему привыкнуть и легче переносить свойственные местности условия, вредно отзывающиеся на организме, но в туранской пустыне опыт показывает противоположное, и такие болезни, как, например, цынга, более всего поражали части, находившиеся в закаспийском отделе, еще до сбора ахал-текинского экспедиционного отряда, так что, например, в Лабинском дивизионе в июле месяце состояло по различным госпиталям 35 цинготных, тогда как в Волгском дивизионе за все время экспедиции 1879 года был всего один пример, да и то легкий. Доктора приписывали следующим причинам появление и распространение в войсках отряда цынги: 1) неблагоприятные условия климата; 2) чрезмерная жара; 3) дурное качество воды; 4) усиленные дорожные и другие работы; 5) сторожевая служба под палящими солнечными лучами; 6) недостаток растительной пищи и, наконец, плохое качество баранины и рогатой скотины, отпускавшейся войскам.

Офицеры в материальном отношении были вполне обеспечены, так как получали мясо и морскую провизию наравне с нижними чинами бесплатно, а при отправлении в отряд получили подъемные, [368] на которые и могли более и менее хорошо себя обставить на время похода; но в финансовом отношении положение субалтерн-офицеров заставляло желать многого вследствие следующих причин. Во время этой экспедиции, несмотря на то, что, например, в Чате и за 300 рублей невозможно было достать сажени дров, и даже войска зачастую были поставлены в затруднительное положение относительно добывания топлива, так как дров не хватало в складах и им приходилось с большим трудом собирать кизяк, сухую верблюжью траву и другие воспламеняющиеся предметы, справочная цена сажени дров была 25 рублей, так что на долю субалтерн-офицера выходило 3 рубля в месяц. Этими деньгами и 9-ю рублями походных, получавшихся в месяц до предполагавшегося перехода нашей границы за Чатом, да 18-ю рублями в месяц полевых суточных, получавшихся до выступления отряда из Чекишляра только авангардом, стоявшим в Дуз-Олуме, в совокупности с содержанием мирного времени, многим из офицеров приходилось жить двумя домами, т.е. самому в отряде и семье в штаб-квартире, да еще иметь в виду, что по окончании экспедиции придется экипироваться с ног до головы, так как все взятое с собою белье и платье наверное по окончании похода перестанет быть годным к употреблению, сгорит, порвется, поизносится. Впрочем еще небольшая прибавка в содержании во время экспедиции происходила от того, что всем офицерам пятую часть содержания выдавали серебряной монетой, т.е. рублями. Эта мера была вызвана тем обстоятельством, что местные жители, туркмены, как живущие в наших владениях, так и перекочевывающие из Персии, имея в последней торговые сношения, не принимали наших кредитных бумажек и даже мелкого серебра, а только рубли, причем установили свой курс. Я был свидетелем, как туркмен за маленький коврик просил двадцать бумажных или двенадцать серебряных рублей; предложение взят мелкою разменною серебряною монетою он отклонил, заявив, что мелкие деньги все равно, что бумажные. По лагерю ходили туркмены, скупавшие серебро, давая до 1 руб. 80 коп. за рубль.


Военный сборник, 1884, №7

(Статья вторая)

(См. «Воен. Сборн.», 1884 г., № 6-й.)


Окончание главы II-й.

Получив в день моего прибытия в Чекишляр приглашение от начальника отряда отобедать у него, я к часу пополудни подошел к кибитке, предназначенной для столовой и стоявшей рядом с кибиткой, в которой я был принят утром генералом Лазаревым!.. Группа офицеров ожидала выхода командующего войсками из его кибитки. Ожидавшие составляли его штаб. Генерал не заставил, себя долго ждать. Выпив рюмку водки и закусив, сели за длинный стол, всего человек пятнадцать, и принялись за обед. Тут же, в кибитке, стояла машинка для приготовления льда, и два милиционера медленно качали находящийся при ней насос. В привинченных к машинке графинах постепенно кристаллизировалась вода, превращаясь в лед. Когда в графинах образовалась достаточное количество льда, то графины отвинчивали и ставили на стол, к тому концу, где сидел Лазарев. Впрочем, вообще машинка, подобная той, что была у Лазарева и Корганова, совсем не удовлетворяла своему назначению, поглощая очень много труда и материала и результатом давая очень небольшое количество льда. Замечу, что здесь, как и повсюду, мухи просто отравляли наше существование весь июнь и июль месяцы, и человек, не видавший их в Чекишляре, не может себе составить ясного понятия о том, до какого страшного количества может размножиться это докучливое насекомое. Заснуть, не укутавшись с головою, не представлялось ни малейшей возможности, вследствие чего большинство офицеров обзавелось кисейными пологами, опускавшимися вплоть до земли. Но даже под пологом нельзя было себя считать [133] окончательно гарантированным от укушения, так как того времени, когда забираешься под полог, достаточно, чтоб нескольким штукам пробраться под него и начать беспокоить вас. Выпить стакан чаю или вина, съесть тарелку супу, без того, чтоб не попадало несколько мух, было немыслимо.

Генерал Лазарев за обедом все время очень оживленно рассказывал своим соседям о прежней жизни на Кавказе и главным образом в Дагестане. Много интересного можно бы было почерпнуть из его рассказов, так как вся жизнь его была рядом боевых подвигов, совершенных главным образом в эпоху окончательного покорения Кавказа и блистательно закончившихся штурмом Карса, в минувшую русско-турецкую войну. Уроженец города Шуши, из Карабахских беков, Иван Давыдович Лазарев, 18 лет от роду, поступил рядовым в пехотный генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского (ныне Ширванский) полк, причем в звании рядового получил знак военного ордена и в 1842 году произведен за отличие в прапорщики. С тех пор он постоянно принимал участие во многих экспедициях, направленных для усмирения горцев, и все ордена и чины получил за военные отличия.

В 1850 году, будучи капитаном, И. Д. Лазарев был назначен управляющим ханством Мехтулинским, а в 1859 году командовал войсками в среднем Дагестане и управлял Даргинским округом, а также участвовал при взятии Гуниба. Владея в совершенстве несколькими восточными наречиями, имея такт и уменье обращаться с горцами, вполне изучив их характер, он выказал блестящие способности в деле административного управления туземцами. В 1860 году он был произведен в генерал-майоры, причем снова принимал участие в экспедициях против горцев и был при усмирении Ункратля и Андаляля, а в 1866 году, произведенный в генерал-лейтенанты, назначен начальником 21-й пехотной дивизии. За это время генерал Лазарев был ранен два раза: в 1847 году у аула Салты и в 1848 году при взятии Мескинжинских завалов (следствием чего было освобождение от блокады укрепления Ахты) пулею в шею и камнем в голову, кроме того контужен в плечо. В начале нашей последней войны с Турцией первое время Лазарев был начальником тыла и не мог показать своих блестящих военных способностей, но лишь только призвали его в передовые войска, то сейчас же боевое счастье, сопутствовавшее его повсюду, вновь улыбнулось ему, и [134] в деле 3-го октября, командуя сильною обходною колонною (23 батальона, 78 орудий и 28 эскадронов и сотен), генерал Лазарев смело вышел в тыл туркам и отрезал отступление большой части армии Мухтар-паши, принудив сложить оружие и сдаться в плен. Блестящим финалом боевой деятельности Ивана Давыдовича было взятие штурмом, под личным его начальствованием, крепости Карса. Минувшая война дала ему Георгия 2-й и 3-й степени; по окончании же оной, приехав в Петербург — отблагодарить Государя за эти высшие военные награды, Лазарев в день Георгиевского праздника в 1878-м году был назначен генерал-адъютантом к Его Императорскому Величеству. После войны не долго пришлось генералу почивать на лаврах: задумали экспедицию, и для начальствования оной выбор пал на Ивана Давыдовича Лазарева. Более подходящего по боевым качествам и по умению вести дело с азиатами трудно было найти между нашими военно-начальниками. Некоторые, впрочем, выражали опасения, что у генерала не было опытности в ведении степной войны и совершении трудных походов по пустыне, так как всю свою боевую службу провел он в горах. Действительно, в походе по пустыне все должно быть глубоко обдумано, рассчитано, взвешено. В пустыне нет никакой возможности достать что бы то ни было, и если в снаряжении отряда до выступления его в поход есть упущения, то их впоследствии ничем нельзя поправить. Если по пустыням и проходили полчища арабов, монголов, персов и других азиатцев, при организации которых трудно допустить строгую последовательность и разумный основы, то движение это по их складу жизни и по способу ведения ими войны неприменимо к европейским войскам. Поход азиатского завоевателя находил первообраз в перекочевке с места на место кочевых народов. Азиатские народы имеют особую способность легко переносить жажду, зной, недостаток пищи, т.е. все те невзгоды и лишения, которые приходилось им испытывать при обыкновенной кочевой жизни. Скот следовал за армией, причем не надо забывать, что азиаты не брезгают и падалью. Охота на зверей и птиц тоже помогала в деле продовольствия, и Чингис-хан, имея это в виду, запретил бить дичь с марта по октябрь, дабы не перевести ее. Наконец такие меры, как предпринятые Тимуром перед походам на Китай, когда он приказал согнать на Китайскую границу 30,000 верблюдов, чтобы молоком их кормить своих воинов, немыслимы у нас. С европейскими войсками необходимо иметь в виду насколько возможно восполнить [135] лишения, происходящие от изменения той обстановки, при которой сложилась жизнь людей. Но мне кажется, что знание солдатской жизни, потребностей ее и привычек, изученные начальником отряда в продолжение многих лет службы, в постоянном соприкосновении с нижними чинами, подсказали бы ему тот пробел в его военном знании, который у других вырабатывался путем опыта, указали бы ему при помощи нескольких лиц из окружавших его, изучивших походы по пустыням, те слабые пункты организации отряда, на которые следовало бы обратить внимание.

Приехав в Чекишляр 21-го мая, генерал деятельно, горячо принялся за дело устройства отряда и всего необходимого для движения экспедиции. Но прежде чем согласиться принять начальствование над отрядом, генерал приезжал уже в Чекишляр из Тифлиса в конце марта, чтобы познакомиться с общим положением дел в крае. Представители туркмен, кочующих на нашей стороне Атрека, встретили его, в первый приезд, хлебом и солью и тут же, дивясь его атлетическому сложению и громадной фигуре, дали ему название батыр-сардара (богатырь главнокомандующий). В то же время прибыл из Ахал-теке сын Тыкма-сардара, старшины крепости Беурма Акверды-хан, привезя с собою двух наших солдат, захваченных текинцами в сентябре 1878 года у Чата. Эти пленные должны были быть обменены на 14 текинцев, взятых нами в плен с караваном, в отместку за пять солдат, бывших у текинцев. Двое наших солдат были выпущены текинцами раньше, так что, за выключением двух привезенных Акверды-ханом, в плену оставался всего один, которого купила одна богатая вдова-текинка, объявившая, что выпустит его только тогда, когда получит обратно своего сына, взятого нашими войсками в 1877 году под Кизил-Арватом и в то время находившегося в Вологде. Генерал приказал отпустить на волю 14 текинцев, заявив Акверды-хану, что за последним русским пленным и за тем, что взят текинцами еще раньше, придет к ним и отнимет их сам. Акверды-хана Лазарев приласкал, отнесся к нему как нельзя лучше и, отпуская его восвояси, назначил ему 50 руб. и его отцу Текмес-сардару 100 р. в месяц, причем поручил ему передать отцу письмо следующего содержания:

«Я, генерал-адъютант Лазарев, назначен Его Императорским Величеством, Белым Царем, с большим числом войск совершить поход в степь. Ваши соплеменники несколько лет тому назад нападали на наш отряд, расположенный у Михайловского [136] залива; в прошлом году они сделали нападение на Ходжам-Кала. Поэтому я должен смирить ваших разбойников и водворить у вас спокойствие. Извещаю, что иду на вас открыто, и если вы будете воевать, то очень этому рад. Но в коране сказано: «если враг твой окажется сильнее тебя, то подчинись ему, как мне, несмотря на его веру». Слова эти и советы мои передай текинскому народу. 3-го марта я благополучно прибыл в Чекишляр и застал там твоего сына Акверды-хана, что меня привело в восторг. Я увидел, что ты поступил умно и что имеешь горячее желание служить нашему Великому Белому Царю. Настоящее письмо посылаю с твоим сыном, для объявления его народу. Помни, что цель нашего похода в Теке заключается в том, чтобы водворить тишину и спокойствие и усмирить ваших непослушных. Кто будет честно и усердно сложить Белому Царю, того я буду защищать; кто не будет повиноваться мне, того я накажу примерно. Будьте в этом уверены.»

«В непродолжительном времени я с войсками выступлю к вам. Передайте мои советы ахал-текинцам. Пусть они явятся с покорностью, когда я прибуду в их землю. Если они не намерены явиться с покорностью, то предупреди их, чтобы потом не имели на меня претензии. Мы все дети пророка Адама. Каждый из нас должен держать и хранить свою веру крепко. Нам до вашей веры нет никакого дела. Напротив, мы любим тех, которые свято исполняют свои обряды. Я иду к вам собственно для усмирения ваших злых и непослушных. По прибытии в Чекишляр я отпустил всех ваших пленных. В настоящее время у вас осталось два наших солдата. Если возвратите их мне, то будет хорошо; если же не возвратите, то я их сам найду, хотя бы они были под землею.»

Как оказалось впоследствии, по получении этого письма, Тыкма-сардар собрал старшин многих ахал-текинских родов и прочитал им его несколько раз; несколько дней толковали старшины и, не придя ни к какому результату, разошлись. Ответ Тыкма-сардара на письмо привез текинец Мулла-Мурад. Ему Лазарев предложил объехать лагерь, причем после поездки спросил его: «Ну что, много видел войска?» — «Много.» — «Знаешь ли, против кого собраны эти войска?» — «Против текинцев.» — «Так и передай своим; но пойми, что здесь собрана только половина войск. Другого ответа на письмо Тыкма-сардару не будет.»

На этом и прекратились наши дипломатические сношения с [137] одним из влиятельнейших старшин ахал-текинцев, ничем не проявлявших желания покончить с нами путем дипломатических переговоров. Какая была вообще цель экспедиции? Этот вопрос задавал себе каждый из участников и каждый объяснял по своему. Бесчинства, производимые ахалтекинцами на берегах Каспийского моря, являлись помехой к развитию вносимого нами в наши средне-азиатские владения преуспевания на пути к цивилизации и прогрессу. Хищническое гнездо их оставалось единственной страной в Средней Азии, откуда безнаказанно производились набеги на соседние страны и преимущественно на пограничные персидские владения; взятых там пленных продавали текинцы в рабство, главным образом, в Бухару, но иногда даже и в наши Туркестанские владения. Россия, имея в виду прекратить раз навсегда подобные безобразия, решила подчинить своей власти это разбойничье племя или же, в случае сопротивления, уничтожить его. В таком духе и написано письмо Лазоревым, служившее некоторым образом воззванием к благоразумию текинцев.

По первоначальному плану предположено было, сосредоточив весь отряд к 15-му мая в Чате, немедленно идти в землю ахал-текинцев, для того, чтоб захватить на корню посевы ячменя и пшеницы или, по крайней мере во время уборки, так как в оазисе хлеба снимаются около июня. Хотя все части, которые должны были войти в состав отряда, были в полной готовности к выступлению из своих штаб-квартир к 15-му апреля, но, вследствие начавшихся в 1879 году чересчур рано сильных жаров, плохого состояния дорог между Тифлисом и Баку и значительного между ними расстояния, необходимо было дать срок для передвижения из столицы Кавказа к вышеупомянутому порту не менее 38 дней; затем, несмотря на то, что общество «Кавказ и Меркурий» предоставило для перевозки войск с их тяжестями шесть больших паровых шхун и частью четыре почтовых парохода, а интендантские и другие тяжести возило на парусных судах, все-таки доставка войск из Баку и Петровска в Чекишляр производилась крайне медленно.

Войска не желали мирного окончания затеянного дела. Упоенные еще свежими в памяти победами минувшей войны с турками, наслышавшись об легкости некоторых туркестанских удач, находясь под впечатлением рассказов тех из офицеров, которые уже видели ахал-текинцев в деле во время прежних рекогносцировок, под начальством генерала Ломакина и во время похода [138] полковника Маркозова в ноябре 1872 года, с пятью ротами сделавшего набег на текинские крепостцы от Кизил-Арвата до Беурмы, причем он сжег до 1,500 кибиток и отогнал большие стада баранов, — все только и мечтали о будущих успехах нашего оружия в странах, куда еще не проникал глаз европейца, не становилась нога цивилизованного человека. Никем из участников экспедиции не допускалось и мысли о возможности потерпеть неудачу. Все говорили, что мы идем воевать с природою и климатом и что нам надо побороть их, а о неприятеле заботиться нечего. Безоружной орде не под силу воевать с хорошо организованными войсками; может быть, не зная силы нашего оружия, и попытаются текинцы вступить с нами в бой, но после первого опыта наверное или принесут повинную, или уйдут в Мерв и дальше, — говорило большинство офицеров.

Для сосредоточения запасов поближе к границе Ахал-теке, для исправления дорог за Чатом и копанья, по предстоявшему отряду пути, колодцев, 6-го июня от отряда был выделен авангард, вверенный начальству командира Кабардинского пехотного полка, флигель-адъютанта полковника князя Долгорукова, которому было предписано занять Дуз-Олум, за Чатом. Авангардный отряд составляли следующие части: по батальону от Куринского, Кабардинского и Александропольского пехотных полков, пол-роты сапер, 3-я и 4-я сотни Таманского казачьего, 3-я и 4-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полков и по взводу полевой и горной Красноводской артиллерии; всего 2,260 человек и 840 лошадей.

Затруднения по заготовке продовольственных запасов приводили в отчаяние И. Д. Лазарева. Вот что он писал, между прочим, к помощнику главнокомандующего от 21-го июня: «Здесь приходится бороться с такими случайностями, предвидеть которые не в силах человеческих. Что ни день, то сюрприз, то непредвиденная случайность. С такими прекрасными войсками, можно сказать цветом армии, какие находятся у меня под командой, я бы давно покончил не только с текинцами, но и с Мервом, если бы было приказано, но мне приходится бороться с неисправностью морских перевозочных средств, с морем, с ветрами, вообще с природой. В конце концов препятствия будут преодолены, но в настоящую минуту они сильно затрудняют и парализуют все расчеты и предположения. Например: приходят суда с довольствием, их нужно выгружать, но как раз в это время поднимается непогода и выгрузка невозможна, затем погода устанавливается, но [139] суда пропадают неизвестно где в течение нескольких недель. Есть верблюды — нечего перевозить; есть припасы — нет верблюдов, и т.д. Конечно, я и не рассчитывал, чтобы все шло как по маслу; шероховатости неизбежны вообще на войне, а в пустыне тем более; но я никогда не думал встретить такую массу затруднений. Самый главный враг — море; пришлось устраивать дамбу и пристань, но буря размывала все работы; камыш для фашин возили за 30 верст. То баркас затонул, то у мелкосидящего судна машина испортилась и везут его в Баку чинить. В Чекишляре настоящая школа терпения».

В отряде все ждали с нетерпением окончания чекишлярского сидения, однообразие жизни которого начинало всем надоедать страшно. Днем, бывало, положительно не знаешь, что делать от скуки; обливаясь потом, сидишь себе в палатке, выходя из терпения от надоедающих мух; лежать на постели, забравшись под полог, значит во время дневной жары обречь себя на пытку, задохнуться от недостатка воздуха, выйти же куда-нибудь из палатки во время полуденного зноя добровольно, а не по службе, — великий подвиг, так как солнце с каждым днем становилось все более и более немилосердым и жгло как огнем. Когда спадала жара, большинство как офицеров, так и солдат обыкновенно отправлялось купаться в море, но и это удовольствие было сопряжено с большими неудобствами, так как приходилось идти, по крайней мере, версту чуть не по щиколотку в воде, прежде чем достигнешь сносной для купанья глубины. Зато какое наслаждение после дневной жары, расслабляющей организм, окунуться в сравнительно прохладную влагу, выйдя из которой человек сразу чувствует себя бодрее, сильнее. Войскам было разрешено купаться утром до 9 часов и вечером от 5 до 9 час., так как в остальное время солнечные лучи могли бы вредно действовать на купающихся. Во время купанья море, мертвое Каспийское море, страшно оживлялось; по всей линии лагеря в воде ходили, плавали, барахтались человеческие фигуры, повсюду раздавались веселые крики, неумолчный говор солдатиков, шутки, смех, иногда крупная ругань, обращенная к выкинувшему над ругающимся в воде какую-нибудь штуку, — все это смешивалось и в общем представляло очень оживленную картину. Вечером некоторые офицеры составляли у себя в палатке карточную игру, которая, впрочем, вообще не принимала больших размеров вследствие отсутствия денег у офицеров и очень редко бывала азартной. Отсутствие денег ощущалось не только младшими офицерами, но и [140] организаторами экспедиции, на первых же порах оставшимися что называется без гроша. Отпускаемые казною на нужды экспедиции первоначальные суммы (цифры которых, к сожалению, я не знаю), быстро иссякли, и до присылки новых сумм в казначействе ахал-текинского отряда было пусто, причем, так как отпуски производились сравнительно незначительными суммами, а встретившаяся необходимость в расходах уже на первых порах показала, насколько они превысят первоначально ассигнованную сумму, то подобные безденежные периоды ставили несколько раз в затруднительное положение начальника отряда. Первый ассигнованный на нужды экспедиции миллион был уже израсходован к началу июня, и 9-го числа, с целью лично выяснить стесненное положение отряда главнокомандующему, был командирован в Тифлис полковник Гродеков. Недостаток серебряной банковой монеты сделал то, что первоначальное распоряжение о выдаче пятой части жалованья серебряными рублями было отменено. С нетерпением ожидали все прихода почты, которую обыкновенно привозили почтовые пароходы два раза в неделю; притом до половины июля в Чекишляре получалась только простая корреспонденция, за денежной же и за посылками изредка командировался в Баку кто-нибудь из офицеров, что, разумеется, было в высшей степени неудобно. Впоследствии неудобство это было уничтожено и, кроме того, разрешено из отряда посылать письма бесплатно, причем следовало только на адресе надписать: «из ахал-текинского экспедиционного отряда». Хотя телеграфной линии еще не было, но уже устанавливались столбы для соединения Чекишляра с Астрабадом, персидским портом, откуда нам уже приходилось пользоваться англо-индо-европейской линией. Полевого казначейства еще не было, а все суммы отпускались от отрядного интендантства, причем письмоводство в отряде было сокращено по возможности; так, например, все денежные требования, обыкновенно представляемые в трех экземплярах, во время экспедиции подавались в одном. В так называемой базарной части Чекишляра, как только спадала дневная жара, обыкновенно господствовало большое оживление, повсюду сновали бродящие, что-нибудь покупающее иди пришедшие поглазеть солдаты всевозможных частей, казаки, туркмены, милиционеры. Количество торгующих с каждым днем все прибавлялось, во многих местах ставились новые помещения, в виде кибиток, палаток, а также приступлено было к постройке нескольких домиков. На морском берегу стояла кибитка, впереди которой было устроено, прикрытое от солнца брезентами, [141] утвержденными на кибиточных основных решетках, помещение, открытое к стороне моря, посреди которого находился стол: это ресторан m-lle Pauline, старой знакомой бывавших во время войны в Александрополе, где она тоже держала что-то в роде ресторана. M-lle Pauline Saligont — женщина бальзаковского периода, с пробивающейся уже сединой, вечно любезная, очень обходительная, болтливая как француженка, хотя и брала за все ужасные цены, но все-таки привлекала в свою кибитку многих, так как, во-первых, в то время была единственной женщиной в отряде, а, во-вторых, совмещала в себе все достоинства, присущие француженкам. Вечно живая, энергичная, она даже, казалось, не поддавалась влиянию жары и хотела, если бы на то хватило у ней средств и если бы получила разрешение, двинуться дальше за отрядом. Зайдя однажды в ресторан, застал я у ней сидящим за бутылкой эля какого-то господина, вся внешность которого была в высшей степени оригинальна. Начиная от костюма, который состоял из русского военного кителя с белыми металлическими пуговицами и узенькими погонами, английского кепи с белым полотняным чехлом и назатыльником, татарских шароваров из желтого верблюжьего сукна и длинных сапог, кончая его сухой, узкоплечей фигурой, с лицом, носившим отпечаток очень бурно проведенной жизни, с редкой темной бородою и мутными глазами, — все поневоле заставило обратить на него внимание. В походной жизни знакомства приобретаются быстро; не нужны бывают представления и рекомендации: просто заговорил — и знакомство делается совершенным фактом. Ломаным французским языком обратился он ко мне с каким-то вопросом; за первым следовал второй, и не прошло и получаса, как я уже узнал почти всю биографию моего собеседника, оказавшегося специальным корреспондентом английской известной газеты «Daily-News», г. Эдмондом О'Донованом. Если верить его рассказам, то действительно жизнь его есть целый ряд приключений и происшествий. Изгнанный из Англии, как один из главных участников восстания фениев, предварительно высидев довольно продолжительный срок в одной из тюрем Великобританского королевства, О'Донован, как ирландец, по его словам, вынес из родной страны страшную ненависть ко всему, что есть на свете английского. Оторванный от семьи и от близких ему людей, не имея никаких средств к жизни, выбрал он прибыльную в Англии специальность газетного корреспондента, выискивая страны, в которых события данной минуты давали наибольшее количество материала [142] для сообщений; таким образом переносился он из Америки в Испанию, во время карлистского восстания, причем умудрился побывать у обеих воюющих сторон; во время последней войны сопровождал армию Мухтара-паши в Азиатской Турции, окончив свое пребывание в этом крае в высшей степени оригинально и плачевно, так как был торжественно изгнан Дервишем-пашою перед занятием Батума нашими войсками, приказавшего вынести его силою из дома и отнести на пароход, так как О'Донован отказался повиноваться приказу. Проведав о приготовлениях к ахал-текинской экспедиции, он отправился в Тифлис и там, как корреспондент газеты, всегда относившийся к России сочувственно, получил разрешение сопутствовать отряду. Обладая большим недостатком как человек, а именно пристрастием к спиртным напиткам, О'Донован, как корреспондент, имел неоспоримые достоинства, выработанные, разумеется, навыком и привычкою к своей специальности. Почти с каждой почтой отправлял он свои корреспонденции, всегда очень значительные по объему, умея находить для них материал, из такой бедной по интересу жизни, как жизнь нашего отряда. Не зная русского языка и говоря очень мало по турецки, О'Донован неизбежно должен был впадать в грубые ошибки в своих описаниях, смешивая название племени атабаевцев с каким-то небывалым аулом и тому подобное, но вообще его корреспонденции были настолько интересны, что переводились на русский язык и печатались в наших газетах.

При однообразии обыденной жизни, при бедности новостей, каждое известие ловилось что называется на лету, комментировалось и быстро обходило весь лагерь. В июне месяце из авангарда не получалось никаких известий; очевидно было, что там полное бездействие и выжидание наступательного движения; о текинцах ни слуха, ни духа; о туркменах же заговорили по случаю произведенного поворота Атрека по прежнему естественному его руслу. Нужно заметить, что Атрек впадал прежде в Каспийское море у северной оконечности Гасан-Кулийского залива, верстах в двенадцати от Чекишляра. Впоследствии Атрек стал менять свое русло, причем иногда отводился, значительно уклоняясь на юг, иногда же вновь принимал свое естественное направление, что зависело от того, какое из туркменских племен брало верх; когда осиливали атабаевцы, то, устраивая плотины, сворачивали Атрек по южному направлению; когда же были в силе джафарбаевцы — то вновь отводили воду к естественному руслу. В 1872 году атабаевцы [143] построили плотину верстах в 60-ти от устья Атрека и направили этим сооружением реку гораздо южнее, заставив ее проходить по персидским владениям, мимо своих зимовок, и с тех пор река, до времени сосредоточения войск у Чекишляра, текла по этому новому руслу, заставив и наших приатрекских кочевников перекочевать на персидскую сторону. Между тем, для движения наших войск на Чат, нам предстояли две дороги: северная — на колодцы Караджа-Батыр и южная — на колодцы Бевюн-Баши. Первый путь хотя и короче второго на 30 верст, но менее богат водою, и войскам, в первый же переход от Чекишляра, приходилось бы идти 50 верст без воды, вследствие чего дано было предпочтение второму направлению. Но, в виду того, что в Бевюн-Баши в колодцах очень мало воды, а старое русло Атрека проходит вблизи этих колодцев, начальник отряда командировал подполковника Шелковникова произвести исследование поворота Атрека, в то время протекавшего в 37-ми верстах от Бевюн-Баши. Результатом поездки была отправка пристава с сотнею Дагестанского конно-иррегулярного полка, с целью, собрав туркмен, прорыть сооруженную плотину и засыпать новой плотиной южное русло. Джафарбаевцы с восторгом отозвались на наше требование и немедленно выставили 1,000 человек с лопатами и топорами, между тем как атабаевцы наотрез отказались выполнить приказ генерала—выставить 500 рабочих. В ответ на требование пристава некоторые из них взялись даже за оружие и подняли крик, но должно быть присутствие дагестанцев образумило их, и вскоре 1,500 туркмен, верхом на конях, двинулись в путь к Кара-Баба. Пустив лошадей на пастьбу, принялись туркмены за работу, приготовляя первоначально основание для плотины из деревьев, связывая их жгутами из сена; бросив это основание в воду, они принесли в жертву пять баранов и стали на бывшее уже в воде основание накидывать сено с глиною. Когда вода устремилась по вновь очищенному руслу, то туркмены потребовали от пристава еще пять баранов для принесения их в жертву, а начальник орошения, мираб, попросил еще десять, уверяя, что таков обычай. Когда привели баранов, то мираб обратился к народу с речью, содержание которой было то, что Господь помог им соорудить новую плотину, и так как они ее сделали по приказанию Батыр-сардара (генерала Лазарева), то пусть отныне она и называется Батыр-сардар-бенд. После этой речи туркмены бросили мираба в воду, как того требовал вкоренившийся у них обычай, [144] прокричали «благодарение Богу» и в этот момент отрубили головы десяти баранам. Ожидавшиеся благоприятные для нас результаты поворота Атрека на деле не осуществились и пользы при нашем движении не принесли никакой, так как вода не дошла до Бевюн-Баши по крайней мере на восемь верст.

Атрек с 1869 года считается границей между нашими и персидскими владениями, но по этой границе нет никаких постов или персидских поселений и только на впадающей южнее реке Гюргене, да и то на левом берегу ее, персияне выстроили крепость Ах-Калу, за стены которой, из боязни туркмен, не решаются показываться. Каково же было удивление в отряде, когда узнали, что какой-то персиянин прибыл в Гасан-Кули, аул, находящийся на нашей территории севернее устья Атрека, на заливе того же имени, и производит там выбор места для постройки укрепления, заявляя, что еще по Атреку вследствие приказаний его правительства будет построено три крепости. Генерал Лазарев предложил, через пристава, персиянину, оказавшемуся инженер-механиком, по фамилии Аскер-хан, удалиться из наших владений, на что Аскер-хан заявил, что он на персидской земле и повиноваться русским властям не намерен. Каким образом его принудили прибыть в Чекишляр — я не знаю; но вскоре он был приведен к генералу Лазареву и был им очень любезно принят; но никакие уверения нашего начальства не могли убедить его, что Гасан-Кули принадлежит не Персии, а России. Ему показали сперва русскую карту, потом английскую; на последней он сам нашел Атрек и, проведя по этой пограничной реке пальцем вплоть до ее устья, продолжил линию через Гасан-Кулинский залив и дальше через Косу, на которой находился Гасан-Кулинский аул, причем последний оказался южнее проведенной им линии, из чего следовало, по его мнению, что Гасан-Кули бесспорно принадлежало Персии. Ему на это генерал Лазарев ответил, что если он продолжит эту линию через Каспийское море, то и Ленкорань, а может быть и Баку окажутся персидскими городами, что вообще принято признавать естественные границы, и что, дойдя пальцем до устья Атрека, ему следовало вести линию вдоль берега залива, и тогда бы он убедился в своей ошибке. Тогда персидский инженер указал на бывшую при нем персидскую карту, говоря, что ею руководствуется его правительство. На этой карте большой Гасан-Кулинский залив совсем не был показан, и Атрек впадал прямо в море, севернее аула. На это ему ответили, что надо [145] руководствоваться не его картой, а состоянием земной поверхности, после чего его отпустили восвояси, причем начальник отряда подарил ему дорогие золотые часы.

Генерал Лазарев сильно рассчитывал на помощь со стороны персов в деле доставления продовольствия отряду. Последствия показали, что надежды оправдались только отчасти. К буджнурдскому хану Яр-Мамед-хану отправлен был штабс-капитан Зейнал-бек с высшей степени любезным письмом от начальника отряда и с подарками, в числе которых находился богатый кинжал, украшенный драгоценными каменьями. Задобренный подарками и получивший от персидского правительства предложение не вмешиваться лично самому, но вместе с тем позволять жителям провинции продавать и доставлять все необходимое нашему отряду, Яр-Мамед-хан в середине июня сообщил о своей полной готовности оказывать во всем полное содействие. В конце июня начальнику отряда было сообщено из Персии: 1) что дерегезский или кучанский хан, получивший от мервцев богатые подарки, отпустил к ним несколько своих артиллеристов для приведения в исправность отнятых ими у персиян в 1861 году орудий и что этих артиллеристов мервцы обратно не отпускают; 2) что в Астрабад прибыл какой-то текинский шейх, рассказывавший персиянам, что англичане предлагали текинцам денежную помощь; 3) что в этом же городе проживал какой-то англичанин, имевший намерение пробраться в Ахал-теке, и 4) что текинцы хотели отвести Сумбар и тем поставить отряд в затруднительное положение.

Последний слух обратил внимание генерала Лазарева, немедленно приказавшего авангарду устроить запруды на Сумбаре на случай прекращения течения воды, причем всегда иметь запасы в бочонках и других сосудах, кроме того стараться задобрить кара-калинцев с тем, чтобы они, живя около верховьев Сумбара, вновь пустили бы воду на случай, если бы отвод состоялся. Затем, на усиление авангарда из Чата был послан 1-й батальон 81-го пехотного Апшеронского полка при взводе горной артиллерии, по прибытии которых авангарду предписывалось перейти в Терсакан и укрепить этот пункт. В скором времени туда же был послан из Чекишляра 4-й батальон 162-го Ахалцыхского пехотного полка.

Сосредоточение отряда вблизи туркмен не пробудило в последних торговой деятельности; небольшое количество яиц, несколько куриц — вот почти все, что приносилось туркменами из ближайших аулов на базар. Открывший в Чекишляре торговлю [146] всевозможными товарами красноводский купец Александр Кузьмич Данилов, более известный в отряде под именем Кузьмича, говорил мне, что прежде он производил в Чекишляре довольно успешно меновую торговлю с туркменами, причем за ситец, сукно и другие товары получал паласы, ковры и всевозможные ковровые изделия, которые всегда с барышом сбывал в Астрахани, но что, с появлением войск у Чекишляра, всякая меновая торговля прекратилась, и туркмены, если что и покупают, то всегда на деньги. Между тем, странно то, что и в отряд туркмены не приносили своих ковров, действительно прелестных и с совершенно своеобразным рисунком, по всей вероятности нашедших бы многих покупателей.

Полковые праздники Эриванского гренадерского и Переяславского драгунского полков были отпразднованы батальоном и дивизионом, отделенными от своих частей, так роскошно, что возбудили удивление всех присутствовавших, поражавшихся изобретательностью устраивавших празднество распорядителей. Навесы были устроены из отдельных полотнищ tentes abris; стойки были обвиты зеленью и всевозможными украшениями из мелких ракушек, массами покрывающих морской берег около Чекишляра. Провизия, все продукты и вина были привезены из Баку, и ужины прошли, по кавказскому обычаю, с выбранным тулумбашем (Провозгласителем тостов.), на долю которого выпало предложить немалое количество тостов. Эти праздники и скачки, устроенные начальником кавалерии, светлейшим князем Витгенштейном, хоть немного внесли оживления в сонную, однообразную, бездеятельную жизнь. Скачки состоялись: первая — 15-го июля, а вторая — 22-го числа того же месяца, причем к участию в ней допускались лошади всех пород, за исключением туркменских. Как первая, так и вторая скачка производились в присутствии начальника отряда и массы любопытных. Туркмены тоже приехали и стояли группами, наблюдая за скачущими. Гладкая, как будто выровненная почва морского берега служила отличным грунтом для скачки. На обеих скачках победителями остались кабардинские лошади. Что распорядители не допускали на состязание тех, кто успел приобрести себе туркменских коней, было вполне рационально, так как хотя еще никто не испытал на деле их скорости, но, по рассказам и по складу лошадей, можно было судить о том, что они наверное перегнали бы лошадей других пород, [147] бывших у офицеров. Лошадь есть главное богатство туркмена, так как только на лошади можно быстро совершать иногда значительные расстояния, отделяющие в пустыне один колодез от другого; только на лошади можно предпринимать набеги с целью грабежа. Вследствие этих причин туркмены обращают очень большое внимание на своих лошадей и на их воспитание. С первого взгляда кажется странным тщательное укутывание туркменами с ног до головы своих лошадей в войлочные попоны во время страшных тропических жаров; но в сущности, в этом крае оно вполне рационально, так как, во-первых, защищает лошадь от прямого соприкосновения с солнечными лучами, а во-вторых, производит естественное тренирование, совершая, посредством выпотения, выделение жировых частиц и оставляя лошади сухость, мускулы и легкость. По наружному виду, туркменская лошадь более всего подходит к типу английской скаковой: такие же длинные ноги, вытянутая шея и, вообще, длинный склад; к несчастью, почти все они узкогрудые и, вообще, узкокостые, что не мешает им быть крайне выносливыми. Главное внимание, при воспитании лошадей, туркмены обращают на приучение к перенесению трудов и лишений, а вместе с тем на способность носить на себе большую тяжесть, так как, отправляясь в дальнее странствование, туркмен везет с собою в своих «хурджинах» за седлом и провиант для себя, и джугуру или ячмень для лошади вследствие того, что в пустыне мало надежды на разживу. Приучив таким образом лошадь, туркмен зачастую делает по 80 и даже по 100 верст несколько дней сряду, чего бы, разумеется, не был в состоянии сделать на верблюде. Про последних, впрочем, туркмены рассказывают, что в Белуджистане существует особая порода верблюдов «джанбаз» (в переводе обозначает имеющий душу сокола), которые, будто бы, в состоянии пробегать до 300 верст в день. Но подобная быстрота невероятна и, к сожалению, не была проверена ни одним европейцем. У туркмен нет табунов, нет рассадников лошадиных, а каждый владеет тремя-четырьмя лошадьми, которых и не отпускает далеко от кибитки, на ночь надевая им на ноги путы и привязывая их переднею ногою к вбитому в землю колу. Впрочем, в Чекишляре нам не приходилось видеть выдающихся туркменских коней, так как тут все больше лошади иомудские и гокландские, не могущие сравниваться с текинскими, про которых видевшие их рассказывали чудеса. Несколько десятков туркменских милиционеров, которых число намеревались довести [148] до 600, владели невзрачными, но, по всей вероятности, тоже выносливыми, втянувшимися в условия степной жизни, лошадьми, на которых и совершали свои быстрые переезды, развозя почту и пакеты от нас в авангард и обратно. Большой помощи в смысле боевом ожидать от этой милиции трудно, хотя, впрочем, ненависть, которую иомуды и гокланы питают к текинцам, в связи с страстью пограбить и с надеждой на легкую наживу, может быть и заставят их оказать в деле чудеса храбрости; но в чем они буквально незаменимы и необходимы, так это в развозной службе, и это они доказали впоследствии, даже после денгиль-тепинской неудачи, в одиночку и вдвоем пробираясь с почтою до Ахал-теке, рискуя ежеминутно попасть в плен и быть зверски уничтоженными, если принять во внимание ненависть к ним текинцев. По наружному виду туркменские милиционеры представляли в высшей степени оригинальную картину, о которой ясное понятие может себе составить каждый видевший туркестанские картины Верещагина: те же халаты, те же смуглые лица, кривые сабли сбоку, только вместо чалм и тюрбанов громадные барашковые конусообразные папахи, на выделку которых на каждую идет цельная шкура большего барана. Но между милиционерами были не одни туркмены, — тут же были и киргизы, наконец в составе этого полка состояла сотня из уроженцев Закавказского края, бывшая под командою известного борчалинского татарина, Самада Кусумова, подвиги которого в минувшую турецкую кампанию были уже описаны не раз, и результатом которых было три знака военного ордена, чины прапорщика и подпоручика милиции и ордена Станислава и Анны 3-й степени. Впоследствии из этой сотни 31 человек, будучи посланы 4-го июля в разъезд, более не возвращались к отряду. Что с ними сделалось — наверное не могу сказать, но кажется, что они бежали в Персию и оттуда вернулись на родину. Туркменскою сотнею командовал некто Нефес-Мерген, житель аула, соседнего с Красноводском, питавший страшную ненависть ко всему текинскому, так как текинцы, напав незадолго перед экспедицией на его аул, вырезали всю его семью. О храбрости Нефес-Мергена туркмены имели очень высокое мнение и надеялись, что он жестоко отомстит текинцам. Образ жизни и отсутствие избалованности и прихотливости у милиционеров сделали возможными ограничение суточной дачи как им, так и верблюдовожатым до следующих размеров: пшеничной муки 2 фунта, рису 3/4 фунта, масла 1/4 фунта и мяса 1 фунт; в месяц чаю 1/2 фунта и сахару 2 фунта. К [149] нашим сухарям и вообще к черному хлебу они никак не могли привыкнуть, а приготовляли себе лепешки из пшеничной муки, причем способ печения этих лепешек, по крайней мере виденный мною у киргизов-милиционеров, в высшей степени неаппетитен, а именно: приготовленную из сырого пресного теста лепешку, круглую и плоскую, кладут они на землю и обкладывают взятым из горячего костра тлеющим кизяком, т.е. верблюжьим сухим калом. Так как в этом кизяке, который они накладывают на лепешку целой кучкой, огня уже нет, но еще сохранилось достаточно теплоты, то через некоторое время лепешка готова, золу разбрасывают, пыль сгребают, приставшие большие куски кизяка отковыривают ногтем от теста, а на маленькие и не обращают внимания и съедают вместе с лепешкой. Кроме того ими же готовятся довольно вкусные лепешки на бараньем жире, которые пекутся на сковороде.

Туркменская милиция, вооруженная ружьями системы Крика, состояла под командою подполковника князя Бебутова, уже пожилого человека, свободно владевшего татарским языком, знание которого приобретено им во время его долголетней службы в Дагестане. Вообще, говорившие по татарски без всякого труда объяснялись с туркменами, совершенно понимая их. Повидимому разница самая незначительная существует только в произношении некоторых слов и в местных терминах. Милиционеры жили в кибитках, расположенных не по линии лагеря, а немного в стороне, невдалеке от боен, а сотня Самада отправлена была к авангарду.

Отряд, принявший название ахал-текинского экспедиционного отряда, состоял из следующих частей: пехота — по одному батальону Грузинского и Эриванского гренадерских, Сводно-стрелкового, Кабардинского, Куринского, Навагинского, Ахалцихского и Александропольского, и по два батальона Апшеронского, Дагестанского, Самурского и Ширванского полков; кавалерия — конно-иррегулярный Дагестанский полк, туркменская милиция, дивизион Переяславского драгунского полка, по четыре сотни Таманского и Полтавского кубанских казачьих полков и по дивизиону Лабинского, Кубанского и Волгского-Терского; артиллерия — 4-я батарея 20-й артиллерийской бригады (8 орудий), Сводная батарея красноводской полевой артиллерии (4 горных и 4 четырех-фунтовых), дивизион 1-й Терской конной батареи; в артиллерии было: в 4-й батарее и Терском конном дивизионе по одному ряду зарядных ящиков, в запряженной Красноводской и в полевой полубатарее — по два ряда, а в [150] горной — по 14-ти зарядных ящиков на орудие. Кроме того, для инженерных работ при отряде была: 3-я рота 2-го Кавказского саперного батальона. Все эти части были по мирному составу; впоследствии, не получая пополнения, очень уменьшились в составе вследствие усилившейся в отряде болезненности, развившейся в борьбе с климатическими условиями. Расслабляющая дисентерия, а в особенности цынга, заставили медицинскую часть обратить на эти болезни серьезное внимание, вследствие чего оказывалось много неспособных продолжать службу в Закаспийском крае, которых и эвакуировали в Петровский госпиталь или же возвращали в штаб-квартиры полка, где пребывание в привычном климате могло вновь возвратить утраченные силы. Для обеспечения отряда огнестрельными припасами имелось по числу войск экспедиционного отряда: три комплекта патронов и снарядов, считая в том числе и комплект, находившийся в частях. Остальной запас был распределен: а) в подвижном артиллерийском парке, возившемся за войсками на вьюках в следующем размере: на пехотную винтовку полкомплекта, на кавалерийскую — 2, на четырех-фунтовое орудие — по 21-й гранате, на горное — по 30-ти; б) в передовом артиллерийском складе в Чате: на пехотную винтовку 11/2 комплекта, на кавалерийскую — 2, на четырех-фунтовые орудия 239 снарядов и на горные — 166.

20-го июля, наш дивизион получил приказание выступить на другой день в Чат, где и выжидать общего движения отряда в глубь страны. Расстояние, отделяющее Чекишляр от Чата, при маршруте на колодцы Бевюн-Баши, считается в 1603/4 верст, и весь путь, по выданному нам маршруту, должен был быть совершен в 10-ти-дневный срок. С вечера надо было заготовить необходимое количество верблюдов, так как собрать их с пастбища не так-то легко, и в виду того, что мы намеревались выступить из Чекишляра до рассвета, лучшею мерою было заставить верблюдовожатых с их верблюдами переночевать около лагеря, вблизи нашего расположения, причем, распределив с вечера вьюки и перевязав их веревками, приспособить к возке на верблюжьих седлах. Насколько велика потребность в верблюдах при совершении степных походов, можно судить из того, что дивизиону, с запасом зернового фуража на 10 дней, из коих двухдневный запас возили на лошадях, на 260 человек было дано 200 слишком верблюдов. Начался верблюжий концерт — неприятный рев, поднимаемый верблюдами, в особенности когда их или [151] заставляют ложиться на землю, для навьючения или отдыха, или же поднимают на ноги, причем обе эти процедуры производятся при помощи дерганья веревки, пропущенной через отверстие, проделанное в ноздре. Иногда этот рев производится верблюдами вследствие физической боли, являющейся следствием этого подергиванья и без того болящих разорванных ноздрей, иногда же просто по привычке. Мне пришлось как-то присутствовать при производстве операции, надо сознаться в высшей степени варварской, прорезыванья ноздрей у молодых верблюдов. Верблюда валят на землю, и несколько человек садятся на него, не давая ему вставать; затем веревками скручивают ему морду и сворачивают голову назад, после чего туркмен, заостренным деревянным колышком, начинает буравить ноздрю, пока не сделается дырка, в которую и просовывается конец веревки, с перекладинкой с наружной стороны. Сколько раз на походе, приходилось быть свидетелем, как вырывалась из ноздрей эта перекладинка, разрывая ее, что происходит от способа привязывания верблюдов, так как в походе они идут длинной вереницею, один за другим, причем веревка привязывается или к седлу предыдущего, или к хвосту; стоит только какому-нибудь верблюду приостановиться, и дернутая впереди идущими верблюдами веревка вырывает ее из ноздри остановившегося, вызывая с его стороны страшный жалобный рев. Вообще трудно себе представить более несчастное животное, чем верблюд. Еще туземцы, сроднившись с ними, свыкшись, умеют обходиться и занимаются ими; но, попадая в руки нашему солдату, который в скором времени делается его личным врагом, существование верблюда становится нестерпимым. Нужно заметить, что во время ахал-текинской экспедиции не было издано в начале, похода никаких правил относительно разбора верблюдов и способа ухода за ними, разослали же наставления только впоследствии, когда большая часть животных из состоявших в распоряжении отряда своими трупами покрывала путь от Чекишляра до Денгиль-тепе. Что к этому упряжному животному наши нижние чины относились враждебно, то это очень понятно и естественно, так как, благодаря им, на долю солдат выпадало немало труда. Не говоря уже о необходимом навьючивании и развьючивании при отправке и по прибытии к месту ночлега, но и во время пути усталый или просто заупрямившийся верблюд останавливается и преспокойно ложится на землю, подобрав под себя ноги. Транспорт останавливается, начинаются понуканья, подергиванья веревкою, если она уцелела, [152] затем идут толчки сперва каблуками от сапог, наконец и ружейными прикладами, усиливающиеся все более и более. Не надо забывать, что зачастую все это происходит при 40° жаре; а верблюд только ревет, да оглядывается назад, стоически выдерживая удары и не предпринимая ни малейших усилий для того, чтобы подняться на ноги. После усилий, иногда чуть не получасовых, убедясь в тщетности их, конвоирующим транспорт солдатам или казакам приходится вновь развьючивать наложенное на отказывающегося продолжать путь верблюда и навьючивать на запасного, или же производить раскладку на остальных. Не прошло и четверти часа, а иногда и пяти минут, как та же история повторяется с другим, третьим и т.д. Впрочем надо отдать справедливость, что большинство ложащихся и не встающих верблюдов делают это не вследствие упрямства, а по причине полного изнурения и упадка сил, происходящего, главным образом, от недостатка питания, так что, в большинства случаев, раз легший верблюд уже больше совсем не поднимается на ноги, пока не околеет от голодной смерти и от жажды. Иногда верблюд, отдохнув, поднимается и начнет бродить по пустыне, пощипывая редкие сухие кустики колючей травы, пока его не заметит кто-нибудь из проходящих мимо и не загонит к своим верблюдам. По приходе на место ночлега, развьючив верблюдов, пускают их на скудную пастьбу и, если есть достаточно воды, то водят на водопой. Для охраны их от любителей легкой наживы или от неприятельской партии, приходится отряжать значительный караул, и опять-таки солдаты проклинают их, считая, что без них они бы теперь преспокойно отдыхали от трудов дневных. Отсутствие достаточного количества верблюдовожатых туземцев во время экспедиции было причиною того, что неумевшие обращаться с «кораблями степи» наши солдаты, из которых многие только в Чекишляре впервые в жизни увидали верблюда, считали расседлывание верблюдов совершенно ненужным, а потому немного потертая спина, от прения вследствие жары и от трения вьюком, быстро превращалась в большую рану, в которой заводились черви, и несмотря на это, пока верблюд мог двигаться, все-таки его навьючивали и заставляли возить тяжести, не обращая внимания на страшную физическую боль, которую он должен был чувствовать при прикосновении к горбу. К иному верблюду нельзя было подойти близко вследствие вони, происходившей от гниения раны, а седло все-таки не снималось. Недостаток верблюдовожатых произошел, [153] главным образом, вследствие того, что многие из нанятых спаслись бегством из отряда в свои кочевья, побросав своих верблюдов и каждый захватив только одного, на котором и удирал; другие же прихватывали, на всякий случай, еще несколько штук лишних. Впоследствии, когда было более обращено внимания на устройство верблюжьего транспорта, эти бегства прекратились.

Накануне нашего выступления из Чекишляра была лунная, светлая ночь; чистое, безоблачное небо, покрытое мириадами звезд, предсказывало жаркий день; ни малейшего признака ветра и гладкая как зеркало морская поверхность подкрепляли это предсказание. Рассвет застал нас уже на конях, двигающимися по направлению к Чату, к этому злополучному пункту, на долю которого выпало не мало проклятий со стороны всех побывавших в «Чадах», как его называли нижние чины. Лагерь еще спал; только одиночные люди попадались кое-где, да часовые мирно похаживали около знамен, значков и коновязей, когда мы покидали Чекишляр и прощались с Каспийским морем, вступая в море песков, тянущихся верст на восемь сейчас же за Чекишляром.


Военный сборник, 1884, №8

(Статья третья)

(См. «Воен. Сборн.», 1884 г., № 6-й и 7-й.)


III. Туркмены.

Прежде чем приступлю к описанию пути из Чекишляра в Чат, попробую набросать небольшой этнографический очерк народностей, кочующих в этом районе и по прибрежью Каспийского моря. Начну с ближайших к Чекишляру аулов, населенных племенем иомудов, отделения Карачука, выбравших себе для зимовок, главным образом, местность, находящуюся между текущей по персидской территории рекою Гургень и нашей пограничной рекою, Атреком. Отделение Карачука делится на два колена: джафарбаевцев и атабаевцев, в свою очередь распадающихся на несколько родов. Вообще всех туркмен можно разделить на оседлых, занимающихся земледелием и именуемых чомурами, и кочевых, перекочевывающих с одной пастьбы на другую со своими стадами верблюдов и овец и называемых чорва. Нужда в хлебе и в жизненных припасах, с одной стороны, и возможность прокормления стад — с другой сделали то, что подразделение на чомур и чорву, несмотря на совершенно различный род жизни, требуемый обстановками этих двух занятий, бывает иногда в одной семье, между двумя родными братьями. Необходимость менять, как можно чаще, пастбищные луга, так как иначе скот худеет и болеет, заставляет чорву-джафарбаевцев перекочевывать на лето к прибрежью Каспийского моря и занимать большую полосу южнее Балханского залива, а атабаевцы выбирают окрестности берегов р. Сумбара, главного притока Атрека, на зиму вновь перекочевывая [282] в персидские владения, на местность между Атреком, Гургенем и Черной речкой, причем джафарбаи придерживаются прибрежья Каспийского моря, а атабаи — местности внутри страны. Но так как зимнее время продолжается в этой местности от ноября до начала марта, то и выходит, что иомуды восемь месяцев живут в наших владениях. Вследствие того, что чомуры-атабаевцы имеют свои зимовки в районе Астрабадской провинции, а джафарбаевцы большею частью расположились на северном берегу Атрека, т.е. в российских владениях, то и признают себя — первые персидскими, а вторые — русскими подданными. Из известных джафарбаевских аулов назову: Ходжа-нефес, Кара-сенгир, Гумюш-тепе, Гассан-кули, Чекишляр, Челекен. Иомудские посевы идут, от морского берега вдоль Атрека и в глубь страны, вплоть до персидской крепости Ах-кала, лежащей в 49 верстах от устья Гургеня. В хорошие годы хлеб родится на этих посевах сам-20, в плохие сам-5.

Джафарбаи ежегодно засевают пшеницы более 20,000 пудов и рису до 1,200 пудов. Чай и сахар иомуды покупают на острове Ашур-Аде у русских купцов; баранов, рогатый скот и масло чомуры меняют на хлеб у чорвы. Выделываемый персиянами в Энзели сахар из сахарного тростника и употребляемый туркменами в виде лакомства и гранатный сок (как уксус) они обменивают на рыбу, которую и для своего употребления ловят в большом количестве. У чомур-джафарбаевцев считается около 500 лодок различной величины, из которых каждая дает не мене 225 крон (Крона=30 к.) годового дохода, а перевозящая из Челекена к персидским портам нефть и соль вырабатывают 300 и более крон. Постепенное занятие русскими восточной береговой линии Каспийского моря, от р. Эмбы до р. Атрека, и устройство морской станции на острове Ашур-Аде лишило туркмен еще одного, иногда очень доходного, промысла, совершавшегося прежде на этих лодках, а именно грабежа и захвата в плен наших и персидских рыболовов; но еще не далее как 12 лет тому назад нами были освобождены из неволи два наших матроса, захваченные в плен жителями аулов, находящихся у устья Атрека, и там же и содержавшиеся. Да и теперь иногда прибрежные туркмены, на своих лодках, пробираются в Астрабадский залив и, на северной его оконечности, захватывают в плен персиян, попадающихся им по [283] большой дороге, идущей в верстах семи от морского берега, параллельно ему. Так как Россия обязалась Персии охранять ее от морских разбоев, для чего и устроена ею морская станция в Ашур-Аде, то русское правительство предприняло в этом отношении целый ряд энергичных мер, из коих самой целесообразной оказалась следующая: хан оседлой береговой части населения, хотя и выбирается народом, но находится вполне под влиянием начальника морской станции, который его и утверждает в этом звании, причем хан заинтересован в деле охранения на море спокойствия чисто материально и притом без малейшего ущерба казенным интересам. Дело в том, что на обязанности хана и его двух помощников лежит наблюдение за тем, чтобы каждая туркменская лодка, отправляющаяся в Персию, или вообще за Ашур-Аде, обязательно заходила к нашей морской станции и в ней брала билеты. Кроме того, он не только что обязан выкупать взятых в плен персиян, но и вознаграждать их за убытки и платить штраф за каждую захваченную нашими судами лодку, у владельца которой не окажется по проверке русского вида. За это ему выплачивают лодковладельцы, за каждую лодку с нефтью 10 крон и за каждого находящегося в лодке человека — тоже 10 крон, так что лодка с нефтью и пятью лодочниками, как это бывает зачастую, приносит хану чистого дохода 60 крон (18 руб.). За лодку с солью хан получает две кроны и по стольку же за каждого в ней сидящего. Каждый рыболов, имеющий непосредственную торговлю с оптовыми покупщиками рыбы, платит хану 300 руб. в год, и вообще каждый рыболов обязан выплачивать, по количеству имеющихся у него лодок, от 15 до 450 руб. в год. По первому требованию хана, морская станция обязана оказать ему материальную поддержку, и жители аулов, зная это, обуздывают свои страсти и воздерживаются от грабежей.

Страсть к грабежам, присущая всем первобытным народам, у туркмен развилась более чем у кого-либо, вследствие местных условий. Почти все кочевые и полуоседлые народы проводят большую часть своей жизни в разбое, грабежах и борьбе с своими соседями, но у народов, кочующих близ гор или лесов, изобилующих дичью, есть хоть занятие охотою, иногда даже заглушающее страсть к набегам; на долю же туркмен выпала пустыня, в полном смысле этого слова. Передвигаемые с места на место ветрами пески, местами покрытые саксаулом и гребенщиком, занимают большую часть этой безжизненной пустыни, простирающейся [284] на 600 верст от востока к западу и на 200 и 600 верст в разных местах от севера к югу. Где нет песка, там почва из твердой глины, большую часть года гладкой, без малейших признаков растительности, так как только в марте и апреле почва, насытившаяся осенними, зимними и весенними дождями, сыростью и туманами, начинает зеленеть и покрывается густою травою с самым кратковременным существованием, ибо уже в мае, под влиянием палящих лучей солнца, все зеленеющее выжигается, высохшая трава обламывается ветром, и, переносясь все дальше и дальше по пескам, превращается в мелкую пыль. Воды вообще мало. Вследствие этих причин пустыня почти лишена обитателей, принадлежащих к животному царству; даже волков нет в пустыне, и туркмены пасут свои стада, не боясь хищников. Даже сайгаки и ослы находятся только невдалеке от прибрежья Каспийского моря, по течению рек Атрека, Чандыра и Сумбара и вдоль старого русла Аму-Дарьи (Узбоя). Таким образом, лишенные возможности в удовлетворении одной из своих страстей — охоты, туркмены обратились к грабежу, сделавшись хищниками. Предпринимая набег, туркмены хоть этим отчасти наполняют пропасть свободного времени, остающегося от земледельческих и других занятий, и так как противниками им являлись их соседи, персияне, хивинцы и бухарцы — народы, скорее отличающиеся трусостью, чем храбростью, то это и придало им смелость и репутацию отчаянных храбрецов. В грабежах туркмен жесток и бессердечен, относясь к человеческой жизни, как будто бы дело идет о жизни курицы или барана. Пословица, что «на лошади туркмен не знает ни отца, ни матери», достаточно характеризует их взгляды на набеги, совершаемые всегда на конях. Да впрочем и вообще в Средней Азии жизнь человеческая ставится ни во что. Стоит только вспомнить о событиях отдаленных времен, как например о походе Чингис-хана в Ховарезм, которого главный город находился там, где теперь стоит Куня-Ургенч в Хивинском ханстве, поход, о котором сохранившийся письменный рассказ гласит следующее: город, после долговременной осады, был взят хитростью, и затем началось поголовное истребление жителей. Четырнадцать дней войска Чингис-хана резали жителей, не разбирая ни пола, ни возраста, и наконец, утомленные, сами просили о прекращении резни. От города, в котором насчитывалось чуть не полумиллионное население, не осталось и десятой части, а все строения лежали в развалинах. Но и в новейшие времена из быта [285] средне-азиатских владений примеры страшных жестокостей на каждом шагу: покорение Кашгара китайцами, неистовства над дунганами и таранчами и т.п. Убитый, при осаде Денгиль-тепе, отрядом Скобелева бывший начальник Закаспийского отдела, сменивший генерал-майора Ломакина, генерал-майор Петрусевич, в своей в высшей степени интересной статье: «Туркмены между старым руслом Аму-Дарьи (Узбоем) и северными окраинами Персии», помещенной в XI-й книжке «Записок Кавказского отдела Императорского русского географического общества», приводит следующие образчики современных нравов, среднеазиатцев.

«В 1861 году, после неудачного похода в Мерв, окончившегося разгромом персидских войск, туркмены стали особенно смелы. Собрался значительный аламан (скопище для набега) и отправился на хищничество в деревни, соседние с городом Мешедом. Здесь аламан был застукан, многие перебиты, а остальные захвачены в плен. Этих последних было до ста человек. От шаха последовало распоряжение доставить пленников в Тегеран, и вот их, в цепях на руках и ногах, прикованных по нескольку человек к одному железному пруту, погнали пеших в Тегеран, отстоящий за 1,000 верст от Мешеда. Шах, желая успокоить население столицы, недовольное постыдным поведением значительной армии, уничтоженной в Мерве, приказал всех пленных казнить перед городскими воротами; министры придумали, для большего наслаждения публики, привязать пленников к городской стене и начать их расстреливать с расстояния 300 шагов. Понятно, что сарбазы (регулярная пехота), никогда не обучавшиеся стрельбе и вооруженные кремневыми ружьями, не в состоянии были попадать в живую мишень, поставленную так далеко пред ними, и удовольствие расстреливания могло продолжаться до вечера, подвергнув самым адским мукам несчастных туркмен. Все посланники, узнав о таком варварском распоряжении, немедленно сделали представление об отмене такой казни. Но было уже поздно: казнь состоялась, только сарбазов подвели ближе; несмотря на это, расстреливание все-таки продолжалось до вечера. Некоторые пули попадали не в пленников, а в веревки, которыми они были привязаны. Тогда развязавшиеся подходили и садились перед сарбазами, в надежде скорее расстаться с жизнью вблизи сарбазов, чем у стены, так как на пощаду им надежды не было. В 1875 году правителем Хоросана назначен был родной брат нынешнего шаха. Хоросанские власти задумали ознаменовать его прибытие в город Мешед, [286] столицу Хоросана, жертвоприношением из пленных туркмен. Для этого приготовили 20 человек, а когда новый правитель прибыл, то пленников подняли поочередно на штыки в его присутствии и в виду всех властей и множества людей, собравшихся для приветствования брата шаха. Какова должна была быть нравственная мука пленников, можно представить из того, что последний из них, когда дошла его очередь быть поднятым на штыки, попробовал предложить за себя выкуп в 2,000 туманов (по курсу 8,000 руб.); но его предложение не было принято. Надежды его рушились, и ему пришлось идти, чтобы быть заколотым. Но он не дошел: смерть застигла его раньше, — и пред новым правителем и всем собравшимся синклитом он упал мертвым... Некто Б., участвовавший при постановке телеграфных столбов англо-индийской компании через персидские владения, рассказывал следующий пример, случившийся на его глазах. При нем состоял переводчик-персиянин, нанятый им в Астрабаде; при его помощи по крайней мере можно было объяснять рабочим, что от них требовалось, и работа быстро подвигалась вперед. На одном из переходов, на горизонте, показалась кучка всадников, повидимому приближавшаяся к работающей партии. Едва приблизилась конная партия настолько, что явилась возможность различить личности отдельных всадников, как вдруг проводник заметно оробел. Между наездниками был один одетый весь в красном, вынувший из кармана какую-то бумагу и прочитавший содержание ее громким голосом, результатом чего было покорное со стороны переводчика опущение на колени. Красный верховой слез с лошади, вынул из ножен кривой нож, подошел к ставшему на колени переводчику, вонзил нож повыше гортани и быстрым поворотом к себе перерезал горло. Правосудие совершилось, поставив в безвыходное положение Б., оставшегося среди народа, которого ни он не понимал, ни его не понимали, и до сих пор не зная, за что была произведена подобная быстрая расправа. Разумеется, имея соседями народ, отличающийся такими нравами, несмотря на то, что уже в Персию все-таки заглянул луч цивилизации, обыкновенно смягчающий народную жестокость и внушающий более рациональные взгляды на человеческую жизнь, и туркменам неоткуда было брать примеры мягкосердечия, а потому и свирепость у них совершенно первобытная.»

Петрусевич в вышеупомянутой статье приводит следующие образчики туркменских нравов. [287]

«На острове Ашур-Аде, где помещается наша морская станция, жил постоянно в прежнее время старшина или хан, выбранный из прибрежных аулов туркмен-джафарбаев, которые признавали и признают над собою власть русских. У этого хана, помещавшегося на острове, в кибитке, были двое сыновей: один десяти, а другой шести лет. Старший из них был скромный и, повидимому, кроткого нрава и не пользовался особенною любовью отца, а младший, по имени Сардар, свирепый как дьяволенок, был его любимцем. Он находил великое удовольствие в причинении страданий всему живому и приходил в неистовство, когда ему что-либо не удавалось. Однажды он захотел уничтожить курицу. Курица от преследования мальчика забилась под сарай, откуда мальчуган не мог ее достать; бросившись на землю, он в бессильном бешенстве принялся колотить по земле руками и ногами, крича: «дайте курицу, дайте курицу!» Отец, вышедший из кибитки и видя своего любимца в таком исступлении, приказал исполнить его желание. Поймали первую попавшуюся курицу и отдали мальчику, который, свернув ей шею, оторвал голову и, бросив разорванную птицу на землю, немедленно успокоился; отец, присутствовавший при этой сцене, погладил его по голове, прибавляя: «Ай хороший мальчик! Ай хороший мальчик!» Этот же маленький шестилетний дикарь предлагал отцу украсть золоченые рамы с картины у одного из жителей Ашур-Аде, воображая, что они золотые, а отец радовался, видя, что в мальчугане развиваются сами собою все хищнические склонности. В 1867 году губернатор астрабадский Муль-кара, захватив одного из влиятельных лиц туркмен-атабаев, какого-то Шаваль-хана, ни в чем неповинного, расстрелял его. Зимою атабаевцы напали на деревню сурхан-келя, лежащую всего в двадцати верстах на север от Астрабада, на самой границе Астрабадской провинции, за которой уже начинаются туркменские кочевья. Несмотря на оказанное им сопротивление, туркмены взяли деревню, разграбили ее, перерезав многих жителей и набрав пленных, в число коих попал и сын Абдус-Семет-хана, владельца деревни. Когда туркмены вернулись к себе, то жена Шаваль-хана, расстрелянного астрабадским губернатором, явилась к предводительствовавшему туркмену Султан-Мамед-хану Авгану и потребовала, чтобы молодого сына, владетеля деревни Сурхан-Келя, отдали в ее распоряжение, так как он ей принадлежит. На вопрос Султана-Мамед-хана о причине такого требования и на чем основывает она свои права на пленника, женщина отвечала: [288] «Он персиянин; моего мужа расстреляли персияне, и я хочу отомстить за его смерть». Султан-Мамед-хан ответил: «женщина, ты права, и возьми персиянина». Жена Шаваль-хана взяла пленника и, вырезав собственноручно ему живому сердце из груди, бросила труп на съеденье собакам.

Находившийся в походе против хивинцев переводчиком Ибрагимов, в своих заметках о хивинских туркменах («Военный Сборник» т. LCCVIII отд. I) сообщает, что если кто-либо из туркмен увезет дочь сеида (так называются потомки пророка Магомета, рассеянные на всем востоке) и вступит с нею в связь, то похищенную отбирают общими силами и предают позорной казни. Так, например, привязав ее за косы к хвосту лошади, пускают ее в табун, или раскаленным железом прожигают половые части несчастной, или же, связав руки и ноги, бросают в реку и т.п. Но лучше всего обрисовывается обоюдная жестокость туркмен и персиян из следующего рассказа Боде.

Начальник Фендереского округа Астрабадской провинцш Мирза-Наги-хан влюбился в туркменскую девушку коджакского рода. Сначала отец и все близкие родные не соглашались на этот брак; но чего не делают деньги! Получив богатые подарки, отец замолк и согласился на увоз дочери, которая сама отвечала благосклонностью Мирзе-Наги-хану. Род коджаков, узнав об увозе, одной девушки из их среды, счел себя жестоко оскорбленным и сначала грозил отомстить оскорбителю, но потом, не имея средств к этому, успокоился, выжидая только удобного случая. Прошел год. Мирза-Наги-хан, полагая, что гнев племени уже утих, позволил, согласно обычаю, молодой своей жене отправиться к родителям. Она поехала к ним в родной своей одежде, в сопровождении многочисленной свиты. Но едва только они подъехали к шатрам своего племени, как ее туркмены схватили, повели на верх ближнего кургана и в глазах родных истерзали в куски. Мирза-Наги-хан был приведен этим в неистовство и поклялся мстить туркменам, но также принужден был выжидать и очень долго, потому что весь род коджаков, опасаясь его мщения, откочевал в Хиву. Прошло несколько лет, и откочевавшие не возвращались. Тогда Мирза-Наги-хан написал к ним письмо, с приглашением занять прежнее место; в письме он признавал себя виновным в том, что не уважил их обычаев, и говорил, что теперь они могут возвратиться спокойно, восстановив свою честь казнью девушки, которую он увез. Коджаки поверили и [289] возвратились, но не успели они еще разбить хорошенько своих шатров, как Мирза-Наги-хан налетел на них, разнес все их кочевье и, захватив шестьдесят женщин, привез к себе, где немедленно предал их всех казни».

По сведениям, имеющимся в закаспийском отделе и основанным на расспросах, числительность джафарбаев заключается в 8,000 кибиток, из коих 4,500 принадлежат кочевым и 3,500 оседлым, а атабаевцев — в 7,000, из коих 4,500 кочевых, остальные оседлых. Между реками Атреком и Гургенью, только более к востоку чем иомуды, живут гокланы, признающие за собою владычество Персии и платящие подать правителю Буджнурдской провинции, представляемой им своему правительству в размере 6,000 туманов в год.

Алчность персидских представителей власти делает невозможным сбор каких-либо верных статистических сведений о количестве обитателей известной провинции. Так и в данном случае, ильхами (титул правителя Буджнурда) показывает количество гокланских кибиток всего 1,800 и по росписи вносится на содержание в Астрабадской провинции войск всего 6,000 туманов, когда в действительности получает по крайней мере втрое против этой суммы, так как по сведениям, собранным нашим консулом в Астрабаде, Бакулиным, гокланских кибиток, по меньшей мере, 4,000. Гокланы, еще прежде гомудов, принуждены были смириться и стать под протекторат Персии, признав ее власть, так как, находясь между текинцами и иомудами, чувствовали и ясно сознавали свою, сравнительно с ними, слабость. Но в прежнее время, от гокланских набегов сильно доставалось Астрабадской, Буджнурдской и Шахрудской провинциям, и не более как 14 лет тому назад гокланы кара-калинцы, жители селения Кара-Кала, находящегося по соседству с текинскими владениями и славящиеся своими наклонностями к грабежу, соединились с текинцами, напали на большое персидское село Абр, в тридцати верстах от г. Шахруда, разграбили его и взяли 40 человек в плен. Больших трудов стоило персидским войскам взять штурмом Кара-Калу, представившую упорную оборону. Строгая расправа с каракалинцами усмирила гоманов, и теперь только грабеж мелкими партиями изредка производится ими. Соседство русских, с занятием нами Каспийского прибрежья, теперь отзывается на успокоении, хищнических наклонностей туркмен, и есть надежда, что, с упрочением нашей власти в этой стране, окончательно уничтожатся грабеж и разбой, чему [290] много потворствовала трусость персидских войск и их начальников. Очень характеристичен персидский анекдот, дающий понятие о мужестве персиян и об их боязни туркмен. Анекдот этот гласит, что однажды храбрый персиянин встретил на дороге туркмена, отчего-то одетого по персидски. Приняв туркмена за соотчича и намереваясь его ограбить, персиянин сшиб его с лошади и, вскочив на него, вынул из ножен кривой нож, желая покончить с туркменом. «Ты, может быть, думаешь, что я персиянин?» обратился к нему лежавший на земле: «нет, я туркмен», — закончил лежавший свою фразу; услыхав это, победитель от ужаса упал в обморок; туркмен освободился, зарезал персиянина и, ограбив его, продолжал путь. Из-за этой трусости более всего достается Хоросанской провинции, от текинцев и мервцев, и Астрабадской — от иомудов. В 1867 году астрабадский губернатор Шах-Заде-Мулькара, выступив с войском, чтобы наказать джафарбаев, был ими разбит наголову около крепости Ах-Кала, в 20-ти верстах от Астрабада, и спасся от погибели только тем, что заперся в крепости, потеряв в сражении одно орудие и выдержав штурм крепости, не удавшийся только от того, что предводитель туркмен был убит во время оного. В 1876 году астрабадский губернатор Сабахтиар-хан тоже был разбит наголову партией джафарбаев, едва спасшись от плена с своей кавалерией, причем лично был ранен. Чтоб судить о впечатлении произведенном поражением Сабахтиар-хана на персов, достаточно сказать, что весь следовавший за этим событием год преемник хана, Джансуз-Мирза, имея 2,000 пехоты, при орудиях и массе кавалерии, не осмеливался выходить из укрепления Ах-Кала. Более независимых и свободных народов, чем туркмены, едва ли много найдется на земном шаре. Никакая власть ими не признается, никаким законам они не подчиняются, повинуясь только силе и уважая — адат, т.е. обычай, да и то только, если он касается личного интереса. Туркменская пословица гласит: «настоящие туркмены не нуждаются ни в тени дерев, ни в сени власти», и это нежелание стеснять свою свободу, главным образом, выработалось вследствие простора степи и условий кочевой жизни. Если кто-нибудь из рода захочет завести какие бы то ни было правила, несогласные с взглядами туркмена, то последний выбирает себе новое место и откочевывает от своих. Впрочем необходимость соблюдать общественные интересы, главным образом относительно пользования водою, заставила их избирать из своей среды распорядителей: [291] аксакалов и ханов, хотя впрочем не имеющих ни малейшей власти и только иногда пользующихся влиянием, но все-таки, при самом значительном влиянии, исполнение их требований вполне зависит от личного желания подчиниться ему, или нет. Легче всего приобретают между ними влияние их муллы, в особенности те из них, которые отличаются умом, находчивостью и даром слова. Такие муллы получают титул ишана, т.е. излюбленного Богом человека. Религиозного фанатизма у туркмен, принадлежащих в секте суннитов, незаметно, и вообще они к религии относятся равнодушно.

Собираясь на «аламан», туркмены группируются около одного или двух сардарей, выбираемых из числа людей опытных, знающих дело набегов в совершенстве, изучивших все тропинки и колодцы в пустыне и, за свои знания, получающих известную часть добычи. Во время набега все подчиняются приказаниям сардаря; кончился набег — конец и повиновению. Впрочем в последнее время, вследствие завязавшихся между туркменами торговых сношений с соседями, персами, афганцами и бухарцами, явилась необходимость в выборе доверенных лиц, так как этого потребовали правительства вышеозначенных народов. Эти доверенные лица явятся как бы гарантией в исполнении торговых договоров, но, разумеется, будут иметь значение только тогда, когда будут в состоянии опираться на вооруженную силу, которую дадут или вышеозначенные правительства, или которая будет содержаться на получаемые от них денежные средства. Прикаспийские иомуды обращались уже к персидским властям, прося у них материальных средств для содержания ферашей (постоянной полицейской силы), без помощи которых ханы признавали полную невозможность заставлять кого бы то ни было повиноваться и исполнять условия, заключенные с персидским правительством, но просьба туркмен не была уважена и все осталось по прежнему. Прикаспийские туркмены — вообще здоровый, видный народ, с сильно развитой мускулатурой и красивыми лицами, причем у большинства замечательно белые зубы. Женщины, по крайней мере то небольшое количество, которое пришлось мне видеть, не отличаются красотою, но большинство прекрасно сложены, с сильно развитым бюстом, так и обрисовывающимся под легкой восточной одеждой, и с чудными зубами. Безнравственность и разврат, подобный существующим у их соседей хивинцев и персиян, между туркменками большая редкость. По наружному виду они крайне нечистоплотны, любят яркие цвета и серебряные [292] украшения. Последние носят везде, где только можно, в виде серег, ошейников, на головных уборах, в волосах, на поясе и в виде массивных браслетов. Единственный камень, попадающийся в отделке этих украшений, сердолик. В особенности интересны браслеты, широкие, с узким боковым отверстием для руки, которую женщины с большим усилием протискивают в них и затем уже никогда браслета не снимают. Жен туркмены покупают, причем, по крайней мере джафарбаи, за девушку 13-ти лет платят не дороже 300 рублей; в возрасте от 13-ти до 24-х лет, когда женщины более всего ими ценятся, цена за них колеблется между 400 и 1,500 рублями, а самая низкая цена полагается за вдову. Выбрав себе невесту, туркмен посылает одного из своих друзей к отцу ее, и если отец принимает предложение, то назначает цену; начинается торг, по окончании которого вносятся деньги, и свадьба совершается в тот же день. К отцу жениха собираются друзья и родственники обеих сторон, начинается угощение, для чего неизбежно зарезывается баран, затем призывается мулла и, прочитав молитву, объявляет брак совершенным. В то же самое время, на разукрашенном верблюде, на голове которого красуется кусок шелковой материи ярких цветов, идущий по лбу и вдоль шеи, садится невеста и одна из ее замужних подруг, на обязанности которой лежит познакомить ее со всеми тайнами брака, и, в сопровождении одних только девушек и женщин, направляется на край аула, где нарочно для этого устанавливается кибитка. Если девушка отдается замуж в другой аул, то ей сопутствуют и конные, устраивая по дороге скачку и стрельбу. По вводе в кибитку, женщины удаляются, оставляя ее с наставницей брачного дела, до прихода жениха, являющегося вечером в сопутствии молодых людей, оставляющих его немедленно вдвоем с женою. На другой день те же друзья приходят за молодыми и уводят его в аул, куда вскоре приводят и молодую жену. Туркмен может иметь несколько жен, и тогда, если хватает средств, ставит несколько кибиток, для каждой жены отдельно, но рядом; при бедности же живут под одной кровлей. Развод вполне зависит от мужа. Кроме жен, туркмены еще зачастую вступают в связь с своими невольницами, вследствие чего все иомуды подразделяются на куль и из; к первым принадлежат все родившиеся от рабынь, а ко вторым — от матерей-иомудок. Куль получает по наследству половину сравнительно с изом. Женщины, несмотря на свою принадлежность к магометанству, не накрывают своих [293] голов, подобно турчанкам, чадрами и не скрывают своих лиц от посторонних взоров.

Внутренность кибиток хотя и отличается грязью и копотью от дыма, раскладываемого внутри их огня, но вообще отделывается, в особенности у богатых, довольно красиво, чему много способствуют ковры, паласы и вообще ковровые работы. На полу расстилаются большие паласы, в которых красные, синие и белые цвета, симметрично расположенные, очень красиво гармонируют; по стенам висят ковры; небольшой ковер привешен к дверям, а кругом всей кибитки, по самой середине ее, на половину ее вышины, вдоль основной кибиточной решетки положена узенькая дорожка, из которых в особенности красивы те, на белом фоне которых выводятся бархатистые рельефные рисунки. Если верить Вамбери, то по его описанию в книге «Путешествие по средней Азии ложного дервиша» производство всех этих ковров, паласов, хурджинов, совершается самым примитивным способом. Старая опытная в этом деле «матрона» собирает молодых девушек и перед кибиткою, на песке, заостренною на конце палочкою, начерчивает рисунок, на различные клеточки которого кладет по кусочку шерсти того цвета, который должен идти на их отделку. Не имея никаких машин, самыми неусовершенствованными способами, начинают девушки свою работу, что не мешает им производить чудные изделия, возбуждающие общие удивления, каким образом такой полудикий народ в состоянии создавать подобные рисунки, с таким эффектным подбором красок.

Прежде чем покончить с описанием прикаспийских туркмен, упомяну о способах курения табака, практикуемом всеми туркменами. У туркмен в общем употреблении деревянный кальян, в форме графина с чашечкой наверху, в которую кладут щепоть очень крепкого мелконакрошенного табака. Внутрь кальяна наливают они воды и припадают устами к дырочке, проделанной сбоку, закрывая противоположное отверстие пальцем, вслед затем сильно затягиваются, зачастую даже до слез, и наконец выпускают клубы густого дыма изо рта. Кальян обыкновенно переходит из рук в руки до последней «затяжки». Если под рукою нет кальяна (чилим), то на походе туркмен делает степную трубку, устройство которой в высшей степени оригинально. На землю кладется шнурок, поверх которого посыпается и утрамбовывается немного глины, оба конца шнурка выпускаются внаружу, затем шнурок вытягивается, оставив таким образом [294] под твердой глиной канал, на один конец которого в углубление и накладывается табак; затем, набрав в рот воды, туркмен становится на колени, наклоняется, прикладывает губы к свободной дырочке и наслаждается курением. Вообще туркмен можно признать народом вполне счастливым, так как они, имея мало потребностей, вполне в состоянии их удовлетворить. Вследствие незнания, что делать с деньгами, куда их девать, мне кажется, и происходит непонимание туркменами цены деньгам, что видно хотя бы из того, во сколько они ценят своих лошадей. Иногда просто смешно бывает, когда, встретив верхового туркмена, трясущегося на лошади, на наш взгляд просто кляче, и спросив его о цене, за которую бы он ее продал, получаем в ответ: 600 рублей, и притом полное нежелание уступить хоть копейку. И в сущности оно весьма понятно: без лошади ему трудно обойтись, а без денег легко. Вследствие придаваемой всеми вообще туркменами цене лошадям, кажется вполне рациональною мера о наложении на текинцев, в случае покорения их страны, контрибуции лошадьми. Этой мерой мы приобрели бы хороших лошадей и лишили бы текинцев возможности совершать набеги, отнимая их главный способ передвижения. Будет ли приведена эта мера в исполнение — покажет будущее; я же, описывая уже прошедшее, теперь постараюсь сделать очерк края и характеристику местности за Чекишляром, по направлению к Чату.


Военный сборник, 1884, №9

(Статья четвертая)

(См. «Воен. Сбор.» 1884 г., №№ 6-й—8-й.)


IV. От Каспийского моря до Копепет-Дагского хребта.

Выступив из Чекишляра, пришлось нам верст шесть идти по сыпучим, несмотря на раннее время дня уже накаленным солнцем, пескам. Затем почва меняется — начинается глинистый, твердый грунт, по которому лошадям идти очень легко. Почва лишена всякой растительности; изредка попадаются низенькие пучки твердой травы, составляющей единственную в этой пустыне пищу верблюдов. Первый переход, который делали все войска, направлявшиеся из Чекишляра в Чат, 30-ти-верстный, до колодцев Бевен-Баш. Трудно себе представить местность более безотрадную, более наводящую тоску и уныние. Ни бугорка, ни холмика. Куда ни бросишь взгляд — везде, ровная, чистая, серая степь. Иногда вдруг покажется вдали озеро с островками, целые рощи больших деревьев; все это вы видите совершенно ясно. Не хочется верить, что это не действительность, а только мираж; но чем ближе подходите, тем более убеждаетесь, что это манящее к себе, дразнящее вас явление — нечто несуществующее. Первое время похода нижние чины, никогда ничего не слышавшие о миражах, ужасно были удивлены, видя это явление природы; они не хотели верить, что это не настоящие виды, но вскоре попривыкли. Во время нашего прохода к Бевен-Башу, на полупути, команда нижних чинов, под руководством инженерного офицера, занималась буреньем артезианского колодца, впрочем не добившись толка; в двух выкопанных колодцах вода [162] оказалась горькосоленою, невозможною для употребления. Добравшись благополучно до места ночлега, отрядив часовых к колодцам, расположились мы биваком. В колодцах Бевен-Баш оказалось воды очень мало, так как перед нашим приходом здесь стоял арбяной транспорт, истреблявший успевшую накопиться в вырытых колодцах воду. Из 50-ти вырытых в этом пункте колодцев только в 13-ти накоплялась вода, годная к употреблению, как для питья, так и для варки пищи, хотя и имела вкус и запах душистый и была немного горькосоленая; кроме того, в 16-ти она была годна для пойла лошадей, хотя была очень неприятна на вкус, в остальных же ее не хотели пить даже верблюды. Во всех этих колодцах воды в каждом было не более шести ведер, исчерпав которые приходилось ждать около 4-х часов, пока снова не появится такое же количество.

Следующий затем (21 в.) переход по местности совершенно однообразной привел нас к ночлегу на берегу озера Дели-ли. Озеро небольшое; на берегу высокий зеленый камыш, вода вблизи берега солоноватая, но если брать из середины озера, то сносная на вкус. Как бы в отместку за воду, на этой стоянке оказываются два новых врага — оводы и комары. Счастлив тот, на чью долю приходится сильный ветер во время стоянки у Дели-ли, — тогда вышеупомянутые враги не так ощутительны; но при затишье комары одолевают безжалостно. Вместе с оводами, они покидают камыши и с яростью нападают на людей и лошадей, не давая ни минуты покоя, столь необходимого после дневного утомления от перехода и убийственной жары.

С Атреком приходится войскам встретиться впервые около места третьего ночлега по выходе из Чекишляра, а именно: в Гудри, отстоящем от Дели-ли на 151/2 верст; но оказалось, что атрекская вода негодна для употребления, так как совершенно горько-соленая. Приходилось копать на берегу реки ямы, подобно тому, как в Чекишляре, и тогда получалась вода одинакового качества с чекишлярской. В Гудри Атрек, в июне месяце, представлял речонку сажени в три шириною, с водою какого-то шоколадного цвета, переполненною массою рыбы, между которой преобладали сомы и усачи. Рыба оказалась очень невкусною, с примесью какого-то страшно неприятного запаха и, говорят, оказывавшая вредное влияние на здоровье употреблявших ее в пищу. Между тем рыбы было так много, что казаки шашками рубили ее и разумеется, несмотря на советы избегать употреблять ее в пищу, преисправно уничтожали во всех видах. Левый берег Атрека принадлежит [163] Персии и покрыт густыми кустарниками, доставляющими отличный материал для топлива, которым, разумеется, бесплатно пользовались как проходящие войска, так и стоявшие здесь все лето дагестанцы конно-иррегулярного полка. Не доходя до Гудри, по пути, расположен аул в несколько десятков кибиток. Около аула на далекое расстояние тянутся бахчи, засеянные дынями и арбузами. Жители аула, принадлежащие к племени туркмен-джафарбаев, при прохождении войск выходили навстречу, предлагая за умеренную плату свои произведения. Этот аул — есть последнее населенное место, встретившееся на пути нашего следования, вплоть до земли Ахала. В окрестностях аула прекрасная густая трава и, говорят, прежде был лесок, в настоящее время уцелевший только на левом, противоположном, берегу Атрека. Стоявшие у Гудри дагестанцы вообще были очень довольны своей стоянкой. Только комары не давали покоя, кусая как-то особенно больно, несравненно больнее наших европейских. Некоторые, менее терпеливые устраивали себе вышки, в роде сторожевых вышек, бывших на Кавказе во время Кавказской войны, и забирались туда на ночь. Благодаря продувающему наверху ветерку и тому обстоятельству, что комары не летают высоко над поверхностью земли, на вышках возможно было найти спасение от мучительных комариных уколов.

От Гудри вплоть до Чата дорога идет по Атреку, причем в 29 верстах от Гудри ночлег у переправы Баят-Хаджи. Очевидно, что место это служило когда-то кладбищем, так как повсюду разбросан целый ряд могил с поставленными памятниками в виде каменьев, большинство которых высечены в виде крестов. От проводника туркмена не мог я добиться, что это за кладбище, — он и сам не знал, говорил только, что тут есть могила духовного лица «Хаджи». С этого же пункта начинают по пути попадаться земляные провалы, доходящие до грандиозных размеров в окрестностях Чата. Начиная от Баят-Хаджи, Атрек течет все в более и более крутых берегах; спуски к реке становятся с каждым шагом труднее и круче. Ширина реки всего несколько сажен, но глубина очень значительна, качество воды то же, что в Гудри. У следующего места остановки, по маршруту, в расстоянии 20-ти верст от Баят-Хаджи и называемого Яглыолун — новая переправа на персидский берег. Переправы эти имеют большое значение, так как по причине крутизны и даже обрывистости берегов Атрека возможен переход через эту реку только в нескольких пунктах; наблюдение за некоторыми не представляет [164] особенных трудностей. Пройдя еще тридцать восемь с половиною верст по пустыне, достигаем Чата, находящегося у слияния Сумбара с Атреком и считавшегося в то время крайним пунктом наших владений по этой линии. Трудно встретить на земном шаре местность более безотрадную. Невозможно себе представить те трудности и лишения, которые выпали на долю войск, занимавших этот пункт. На местности, изрытой оврагами и бездонными пропастями, без малейших признаков растительности, в трехугольнике, образуемом Сумбаром-Атреком (Берега которых достигают у Чата высоты 26-ти сажен.), и степью, построено укрепление, в котором стояла маленькая деревянная церковь и помещалась землянка — местожительство начальника чатской колонны, полковника Шкуринского (ныне генерал-майор), бывшего в то время командиром Ширванского пехотного полка; тут же помещались кибитки и палатки управлений и войск. Местность положительно неприступная. На равнине перед укреплением, отделяясь от него Атреком, текущим в этом месте по дну громадного оврага, расположен был госпиталь, во время нашего прихода переполненный больными, из которого главный процент выпал на долю дисентериков, цынготных и с воспалением легких. Причиною как простых, так и кровавых дисентерий можно безошибочно считать воду как в Атреке, так и в Сумбаре, безусловно вредно действовавшую на пищеварительные органы и вообще на человеческий организм. Причина цынги крылась в истощении войск, измученных жарою и отсутствием растительной пищи, вот вследствие чего и здесь, как и в Чекишляре, более всего заболевавших цынгою находилось в частях, не прибывших в последнее время для принятия участия в экспедиции, а в находившихся в Закаспийском отделе, до начала оной. На истощение сил нижних чинов должно было иметь тоже сильное влияние напряжение на работах на пристани чекишлярской по разгрузке пароходов и судов. Врачи жаловались, что как цынга, так и воспаление легких не поддавались никакому лечению, вследствие чего процент смертности, в этот период времени, был очень значителен. Чат ко всем своим недостаткам может причислить еще одно, и притом самое крупное, а именно — самое жаркое лето, по крайней мере от берега Каспия до Копепет-Дага. Чтобы составить себе понятие о жарах, бывших в Чате в июне и июле месяцах, достаточно знать, что термометр Реомюра показывал иногда 52° на солнце. [165]

Жить при такой температуре, вдыхать в себя, наполнять свои легкие раскаленным воздухом положительное мучение. В августе, несмотря на сильное относительное понижение температуры, в моей палатке, хотя бока ее для охлаждения были приподняты, термометр не спускался ниже 35° по Реомюру в полдень. На мои жалобы на жару, офицеры, жившие в Чате более продолжительное время, уверяли, что «сегодня прохладно: всего лишь 42° на солнце». В такую жару выпить стакан какого-нибудь холодного напитка доставляло великое наслаждение, вследствие чего офицеры часто занимались охлаждением воды, как простой, так и зельтерской, которое совершалось следующим образом. Наполняется водою бутылка, обшитая войлоком, обложенным полотном; эта обшивка обливается снаружи водою, и бутылка выставляется в такое место, где есть хоть малейший ток воздуха; когда войлок высыхает, его снова поливают, и вода, находящаяся в бутылке, после подобной процедуры быстро охлаждается; зельтерская вода охлаждается еще легче, причем бутылка обвертывается простой газетной бумагой и затем подвергается вышеописанным действиям.

В окрестностях Чата попадается масса провалов, из которых многие идут на далекое пространство и имеют исход к Атреку и Сумбару. В одну из таких подземных галерей попал казак, ехавший верхом. Долго блуждал он под землею и только спустя несколько часов вышел на свет Божий, далеко от того места, где провалился, причем ни он, ни лошадь не получили ни малейшего ушиба.

Пока мы томились в Чате, штаб отряда решил открыть наступательные действия, и с этою целью весь отряд был распределен следующим образом: 1) авангард — 4-й батальон Куринского, 4-й батальон Кабардинского, 1-й батальон Апшеронского и 4-й батальон Ширванского пехотных полков; рота саперов; 4-я сотня Волгского и сотня Таманского казачьих полков; 3-я и 4-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка; сотня закавказской и сотня туземной милиции; горная полубатарея и взвод полевой Красноводской батареи — всего 41/4 батальона, 6 сотен и 6 орудий, при отделении подвижного артиллерийского парка (120,000 патронов). Бывшие до того в составе авангарда в Терсакане два батальона 41-й пехотной дивизии и сотня Таманского казачьего полка были изъяты из состава авангарда, вследствие развившейся среди них болезненности, в особенности лихорадок, причем 4-й батальон Ахалцыхского полка и Таманскую сотню возвратили в [166] Дуз-Олум, где они должны были остаться гарнизоном, а 4-й батальон Александропольского оставили в Терсакане. Авангарду этому, вверенному начальству князя Долгорукого, предписывалось сосредоточиться в Терсакане к 5-му августа и затем 7-го выступить в Ходжам-кала и, заняв этот пункт, немедленно приступить к разработке дороги от него к Терсакану, а также к устройству колодцев на половине пути между ними; 2) остальные части передового отряда должны были сосредоточиться в Дуз-Олуме к 10-му августа, причем выступление предписывалось произвести тремя эшелонами: 1-й — под начальством свиты Его Величества генерал-майора графа Борха — должен был выступить 30-го июля в составе 3-го батальона лейб Эриванского и 3-го батальона Грузинского гренадерских полков, 4-й батареи 20-й артиллерийской бригады, которой один взвод должен был быть оставленным в Дуз-Олуме, и управления начальника пехоты; 2-й эшелон, под общим начальством свиты Его Величества генерал-майора Светлейшего Князя Зейн-Витгенштейн-Берлебурга, — выступить 31-го июля, в составе дивизиона Переяславских драгун, 5-й сотни Полтавского казачьего полка (с ракетами), полубатареи 1-й конной терской батареи и управлений начальников кавалерии и артиллерии; 3-й эшелон, под командою командира 81-го пехотного Апшеронского полка, полковника Чижикова, — 1-го августа, в составе: трех рот 3-го батальона Ширванского полка, кавказского сводно-стрелкового батальона, 2-й сотни Полтавского казачьего полка, 2-й сотни туземной милиции и отрядного штаба; 3) третьему батальону Дагестанского полка предписывалось выступить из Чекишляра 2-го августа и следовать в Чат; 4) остальные части оставлены для обеспечения тыла передового отряда в следующих пунктах: в Чекишляре — 4-ые батальоны 81-го Апшеронского, 82-го Дагестанского, 83-го Самурского пехотных полков, 2-я и 6-я сотни Таманского, 1-я и 3-я Полтавского казачьих полков, 1-я сотня туземной милиции, два полевых незапряженных орудия красноводской артиллерии; в Гудри — 5-я и 6-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка; в Чате — 4-й батальон 78-го Навагинского и 3-й 82-го Дагестанского пехотных полков; 2-я сотня Волгского казачьего, 1-я и 2-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полков, 5-я сотня туземной милиции, четыре незапряженных орудия Красноводской артиллерии; в Даш-Верды — 1-й батальон 83-го Самурского пехотного полка с частью 5-й сотни туземной милиции; в Дуз-Олуме — 4-й батальон 162-го Ахалцыхского пехотного полка, сотня Таманского казачьего и 6-я сотня туземной милиции и, наконец, в [167] Терсакане — 4-й батальон 161-го Александропольского пехотного полка.

Приказ по передовому отряду предписывал, перед выступлением частей назначенных в его составе, врачам сделать самый тщательный осмотр людей и слабых в поход отнюдь не брать, равно как и больных лошадей; надзор за слабыми, собранными в особые команды и прикомандированными на довольствие к соответствующим родам войск, расположенным на постах, возложен был на начальников тех постов; все лишние вещи оставить под надзором слабых; чинам передового отряда определялась следующая суточная дача на человека: а) для регулярных войск и казачьих сотен — 11/2 фунт. сухарей, 1/2 фунт. гречневой крупы, морская провизия полностью и 11/2 фунт. мяса; б) для Дагестанского конно-иррегулярного полка — 2 фунт. пшеничной муки, фунт говядины и морская провизия по положению; в) для туземной милиции — 2 фунт. пшеничной муки, чай, сахар, 3/4 фунт. сарочинской крупы и фунт мяса; г) для лошадей по 3 гарнца ячменя или 4 гарнца овса, при отсутствии сена, а при выдаче его дача зернового фуража должна была уменьшаться сообразно отпуска сена. Вместе с тем предписывалось всем войскам, при выступлении из Чекишляра, взять с собою десятидневный запас довольствия, который и пополнить в Чате; при выступлении же авангарда из Терсакана, а главных сил из Дуз-Олума взять с собою месячную пропорцию всего довольствия.

Болезнь генерала Лазарева заставила немного изменить вышеизложенный состав эшелонов, так как отрядный штаб вместе со 2-й сотней Полтавского казачьего полка остался на день в Чекишляре и 2-го августа составил 4-й эшелон, присоединившийся к батальону Дагестанского полка под общим начальством генерального штаба полковника Гродекова. В эшелоны было назначено следующее количество верблюдов: в 1-й — 598, во 2-й — 680, в 3-й — 507 и в 4-й — 516.

Все, кому приходилось покинуть Чат, были в полном восторге. Характер местности за Чатом изменяется. Хотя грунт и тот же самый, но уже тут начинают попадаться на пути отроги Копепет-Дагского хребта, образующие ущелья и дефиле. Горы невысокие, без всякой растительности. Они представляют целый ряд связанных между собою самой причудливой, в большинстве случаев конусообразной, формы холмов, иногда идущих в несколько линий с ровными, гладкими между ними плато. На одной из [168] таких равнин на берегу реки Сумбара, в 211/2 верстах от Чата, находится место, именуемое Хор-Олум, — первый ночлег для войск, идущих из Чата; в этом пункте в Сумбаре вода хотя и мутного цвета, но на вкус приятная. Еще 26 верст — и мы достигаем Дуз-Олума, находящегося при впадении Чандыра в Сумбар. Первые двенадцать верст от Хор-Олума дорога идет по равнине, затем входит в ущелье, образуемое невысокими глиняными холмами, по которому и идет на протяжении пяти верст, затем опять выходит на равнину, пересеченную промоинами, по которой и доходит до р. Сумбара у самого Дуз-Олума. В Дуз-Олуме помещался продовольственный склад значительных размеров, последний склад по пути следования ахал-текинского экспедиционного отряда в 1879 году. Из всех дотоле пройденных войсками отряда пунктов, начиная от Чекишляра, Дуз-Олум производит самое лучшее впечатление. Он находится на равнине, окруженной со всех сторон возвышенностями, на берегу обрыва, на дне которого текут: с одной стороны Чандыра, с другой — Сумбар. Впрочем Сумбар, по крайней мере во время нашего прохождения через Дуз-Олум, представлял собою, еле-еле пробивающийся ручеек. Берега этих рек, по дну оврага, покрыты крупными кустарниками гребеньщика. Колоссальных чатских жаров в Дуз-Олуме не бывает, что можно отчасти объяснить большим возвышением над уровнем моря, так как Дуз-Олум находится на 850 футах над поверхностью моря, тогда как Чат всего на 135 футах. Окрестности Дуз-Олума, не представляя из себя голой пустыни, переполнены дичью, между которой первое место занимают курочки и фазаны.

Во время нашей стоянки в Дуз-Олуме, пришла к нам печальная весть о смерти генерал-лейтенанта Лазарева. 12-го августа генерал Лазарев, несмотря на страшный упадок сил и слабость, происходившую от мучительного карбункула на спине, около левой лопатки, только что надрезанного, не желая откладывать и без того уже запоздавшую экспедицию, прибыл в Чат, сделав 140 верст в коляске. Езда в жару и боль, причиняемая нарывом, до такой степени ослабили его, что, по приезде в Чат, он уже не мог сам выйти из экипажа и был вынесен на руках. Несмотря однако на слабость, генерал немедленно приказал послать казаков в Дуз-Олум, с известием, что на следующий день прибудет туда, т.е. сделает 471/2 верст. 13-го августа в Дуз-Олуме, в центре бивака, разбили палатки для начальника отряда и [169] приближенных к нему лиц, выставили почетный караул от Дагестанского пехотного полка, с единственным в отряде хором музыкантов Ширванского полка, по дороге расставили казаков для наблюдения и немедленного извещения, в случае если бы со стороны Чата заметили экипаж начальника отряда. Около часа пополудни прискакал казак с известием, что едет генерал Лазарев. Офицеры засуетились, караул стал в ружье, музыканты приготовили свои инструменты, и все взоры обратились по направленно к Чату. Прошло более часа, но ожидаемый начальник все еще не показывался. Еще немного времени — и за оврагом, на дне которого едва сочился Сумбар, как оказалось запруженный упавшим, в верстах десяти выше Дуз-Олума, земляным завалом, показался верблюжий транспорт. Подождав еще с час, все решили, что казак, приняв пыль, поднятую двигавшимся транспортом за поезд начальника отряда, поспешил сообщением и тем произвел фальшивую тревогу. Вследствие сего, мало по малу все собравшиеся для встречи разошлись. Прошел день. Удушливая жара, накалившая воздух, сменилась прохладою наступивших сумерек; в частях протрубили вечернюю зарю. Ожидавший целый день на солнцепеке караул был распущен, а о приезде генерала не было ни слуха ни духа. Начались предположения, что могло бы задержать приезд генерала. Большинство решило, что Лазарев, в виду усталости, остался отдохнуть в Чате и прибудет на следующий день; но все были далеки от мысли о смерти того, чью колоссальную фигуру, казалось, никакая болезнь не в силах сломить. На другой день, т.е. 14-го августа, на рассвете привезено в Дуз-Олум известие, что генералу хуже; в десять же часов утра по лагерю пронесся слух, что начальник отряда умер. Известие это вскоре подтвердилось, так как казак привез начальнику штаба, полковнику Маламе, донесение доктора Келдыша, находившегося все последнее время при генерале Лазареве; в этом донесении сообщалось, что в 41/2 часов утра генерал Лазарев умер. Начальник штаба полковник Малама, штаб-офицер, состоящий по особым поручениям при генерале, полковник Карганов и ординарцы штабс-капитан Колышкин и поручики: Александровский и Келбалай-хан Нахичеванский немедленно по получении этого известия поскакали в Чат. Командование отрядом принял на себя старший из начальствующих лиц, начальник Закаспийского отдела, генерал-майор Ломакин. Между тем в Дуз-Олуме нельзя было оставаться в пассивном положении. Каждый лишний день промедления требовал [170] истребления большого количества продовольствия, еще не сосредоточенного в должной мере на передовых пунктах, следовательно приходилось решиться, взяв имевшиеся запасы, быстро двигаться вперед, в случае удачи, пополнить их отнятым у неприятеля добром, при неуспехе же довольствоваться тем, что могло быть подвезено во время нашего движения. Генерал Ломакин при этом руководствовался решением генерала Лазарева, а потому предписано было всему отряду взять с собой фураж и провиант на 15 дней.

В лагере поднялась суматоха; все части наперебой спешили получить из магазинов довольствие, причем происходило следующее: в виду относительной ограниченности запасов провизии, находящейся в дуз-олумском магазине, опустошенном как авангардной колонной, так и стоявшим тут гарнизоном, смотритель магазина, всячески стараясь удовлетворить требования войск, каждой части что-нибудь да не давал: так, например, приходят из одного батальона, оказывается, что в магазине нет чесноку или же, если и есть, то только дня на два на три; другому же батальону чеснок оказывается на все количество дней, но нет перцу, третьему лаврового листу и т.д., — конечно, приходилось довольствоваться хоть тем, что получили. Роздали верблюдов, навьючили их и двинулись в дальнейшей путь. В это время авангард отряда, под командою флигель-адъютанта полковника князя Долгорукого, уже был на самой границе Ахал-текинского оазиса, где и ждал в Бендесене соединения с отрядом для дальнейшего движения. Со времени сосредоточения авангарда в Терсакане активные действия оного заключались в следующем: 5-го августа вечером выступили оттуда три сотни казаков, под начальством подполковника Васильчикова; пройдя 46 верст безводного пути, на другой день утром вступили в Ходжам-кала, где были встречены выстрелами партии текинцев, пасших в этом месте свою баранту, немедленно отбитую от них. Эти передовые части нашего авангарда стали твердой ногой в Ходжам-кала. 1-й эшелон авангарда, состоявший из 4-го батальона Кабардинского полка, роты Куринского и сотни казаков, покинул Терсакан 7-го августа утром и, пройдя 221/2 версты, остановился ночевать у Маргиса, а затем к полдню следующего дня вступил в Ходжам-калу. По занятии последнего пункта было приступлено к разработке дороги к Терсакану и к копанию колодцев у Маргиса. Для дорожных работ был назначен 2-й эшелон, а именно — батальоны Апшеронского и Ширванского полков, при содействии каракалинских туркмен. На [171] последних было тоже возложено устройство колодцев у Маргиса, но в трех вырытых ими вода оказалась горькосоленою, вследствие чего сделаны были новые изыскания и вырыто несколько новых колодцев к востоку от Маргиса, верстах в двух в сторону от дороги, и в них вода оказалась лучшего достоинства; но во всех этих колодцах воды было мало и истраченный запас пополнялся медленно. В шести верстах от дороги был родник Кикили с пресной водой, но по его маловодности делать лишних 12 верст не стоило. Опять пошли отроги Копепет-Дага. Местность тут уже становится более оживленною, более разнообразною; с левой стороны нашего движения тянулась р. Сумбар, или, вернее, овраг, на дне которого текла эта реченка Сумбар, иногда показывался, затем вновь скрывался за горными отрогами; берег оврага покрыт во многих местах кустами гребеньщика; изредка попадается саксаул. Громадные орлы, попарно сидя по вершинам невысоких гор, преспокойно смотрели на проходящие мимо них войска, как бы поджидая от них добычи. А добыча на всем пути нашего движения для хищных птиц была обильная, так как по верблюжьим остовам можно было легко проследить все пройденное нами расстояние.

На самом берегу Чандыра, в 183/4 верстах от Дуз-Олума, находится место Бек-тепе, где мы и расположились для ночлега: большая площадка, с одной стороны граничащая горными, крутыми отрогами, с противоположной — Сумбарским руслом, а с двух остальных — целым рядом холмов и оврагов и имеющая только два узких, проходящих по ущельям входа. Сумбар течет и тут, как в Дуз-Олуме, по дну глубокого оврага, при весеннем разливе, по всей вероятности, доходя до его краев, во время же нашего прохода извиваясь мелкой реченкой, по местности богатой растительностью, между которой попадаются и большие деревья. К несчастью этот маленький лесок отчасти уничтожен пожаром, который произошел во время прохода наших войск в 1878 году, причем неизвестно, произошло ли это по нечаянности, или произведено с умыслом. Уныло стоят обугленные деревья — и без того редкое явление в этой неприветливой стране. Из Бек-тепе выход по ущелью настолько узок, что приходилось колонне идти, вытянувшись в один верблюд что крайне задерживало движение отряда. Вскоре началась разработанная нашими саперами дорога. Работа досталась им нелегкая, но, несмотря на это, любо было смотреть на труд наших солдатиков — труд, совершенный при [172] страшной жаре, при утолении жажды согретою солнечными лучами водою, при ежеминутной опасности от нападения текинцев. Для проведения удобной, для движения орудий и колесных экипажей, дороги приходилось, в некоторых местах, делать глубокие выемки в твердой, высушенной раскаленным воздухом, глинистой почве, что требовало большого напряжения, большой траты физических сил. На одной из отвесных стен подобных выемок какой-то сапер, желая хоть на время оставить память по своим работам, выцарапал в глине надпись большими буквами: «20-го июля 1879 года». Во время нашего движения к Терсакаму, мы встретили двух конных туркмен, везших из авангардной колонны корреспонденцию. Временно-командующий отрядом генерал Ломакин приостановил движение нашей колонны, желая дать маленький отдых войскам и, в то же время, познакомиться с известиями, присланными из авангардной колонны. Князь Долгорукий сообщал, что, узнав о том, что текинцы содержат у колодцев Ниаза захваченного ими в окрестностях Терсакана рядового Александропольского пехотного полка, и пожелав освободить его, он решил сделать набег в Ахал. Для приведения в исполнение этого плана предписано было: 4-й сотне Таманского казачьего и 4-й Дагестанского конно-иррегулярного полков с сотнею закавказской милиции выступить из Ходжам-кала вечером 10-го августа, перевалить через Копепет-Даг Каджским перевалом, с рассветом прибыть к колодцам Кара-Сенгер и оттуда следовать к колодцам Демирдшан и Даулет. Одновременно с кавалерией выступить из Ходжам-кала двум ротам 4-го батальона Кабардинского полка, которым остановиться в Кашдже и составить резерв кавалерийской колонне. Вечером того же 10-го августа из Бендена была двинута 4-я сотня Волгского казачьего полка, причем ей предписано переваливать ночью через горы и пройти мимо аула Бами прямо к колодцам Ниаз. 3-я сотня дагестанцев должна была выступить вместе с волгцами, но, пройдя горы, направиться на северо-восток к колодцам Еген-Газах, причем рота Куринского полка должна было служить резервом двум вышеупомянутым частям. Сотня Волгского казачьего полка поручена была командованию пехотного поручика Славочинского. Выступив с вечера 10-го августа из Бендесена, сотня шла всю ночь и только на рассвете подошла к колодцам Шаза. Невдалеке от кочевки казаки встретили текинский наблюдательный пост, давший по ним выстрел и быстро ускакавший к кибиткам. Казаки ускорили ход, но уже в кочевке поднялась [173] тревога, так что, подходя к кибиткам, наши застали многих текинцев с совершенно навьюченными верблюдами и собирающимися угнать стада баранов и верблюдов подальше от кочевья. Началась перестрелка; казаки ворвались в аул, не давая текинцам угнать их стада; текинцы сперва отчаянно защищались, но берданки сделали свое дело, и вскоре все, кто только успел, из жителей кочевья спаслись бегством, бросив свои семьи и имущество. Результатом этого набега было несколько брошенных текинцами тел убитых, по всей вероятности не мало и раненых, несколько тысяч баранов и верблюдов (По официальному сообщению: 800 верблюдов и 6,000 баранов и козлов.) и все навьюченное на последних имущество. Стрельба прекратилась; женщины и дети убедились, что их не трогают, стали относиться к казакам с большим спокойствием и доверием, вполне убежденные в том, что их не убьют, и начали выходить из кибиток, смотря с удивлением на горсть храбрецов, прогнавших в несколько раз превышавших их количеством, дотоле считавшихся в их глазах идеалом героев, обитателей кочевья. Пора бы было и уходить, а между тем главная цель набега еще не была достигнута — пленный наш солдат все еще был в руках текинцев. Но тут помогла сама судьба. Сотенный командир, сотник Татонов, проезжая мимо одной из кибиток, услыхал крики, молящие о помощи, исходящие из этой кибитки, и притом русскими словами. Соскочив с лошади, вбежал Татонов в кибитку, но в ней никого не было видно, крики же раздавались из-за кучи наваленных к стенке мешков. Разобрав мешки, нашли под ними, в цепях, нашего пленного солдата, который немедленно был посажен на верблюда, и затем сотня двинулась в обратный путь, гоня за собой отбитую баранту и верблюдов. Трудно описать восторг солдата при освобождении его из плена. На расспросы он отвечал, что с ним текинцы обращались хорошо, текинка-хозяйка даже поручила ему уход за детьми, но кормили мало. Между прочим, он рассказывал некоторые курьезные подробности о текинских женщинах, изобличавшие в последних высокую степень любопытства, которую они проявляли только в отсутствие кого бы то ни было из мужской половины населения. Обратный переход был сделан сотней другим, более близким, путем. Немедленно по прибытии 1-го эшелона авангардной колонны в Ходжам-кала, решено было начальником авангарда дальнейшее [174] движение частью вверенных ему войск, а потому князь Долгорукий в тот же день выступил в Бендесен с сотнею казаков и двумя горными орудиями, приказав одновременно с этим трем ротам Куринского батальона, состоящим в Кара-кала, для воспрепятствования отвода в этом пункте Сумбара, перейти прямым путем в Бендесен. Князь Долгорукий не застал в Бендесене текинцев, которые, впрочем, по собранным достоверным сведениям, незадолго перед приходом наших войск были в этом пункте в значительном числе, под предводительством своих ишанов и сердарей, но разбрелись отчасти по домам, а отчасти в Геок-тепе и в пески, уведя с собой захваченного несколько дней пред тем в Терсакане рядового Александропольского полка, которого предполагали отвести к колодцам Ниаз, кочевники Баминского населения.

Первый эшелон главных сил выступил из Дуз-Олума 11-го августа, подняв на 800 верблюдах войсковые тяжести и довольствие; затем 13-го числа — 2-й эшелон, с 1460 верблюдами и наконец 16-го — третий и последний, в состав которого вошли 3-й Ширванский и Сводно-стрелковый батальоны, 9-я и 10-я роты 3-го Дагестанского батальона и отрядный штаб.

Мне вновь пришлось сопутствовать последний эшелон, с которым шел и временно-командующий отрядом, генерал-майор Ломакин.

От Бек-тепе до Терсакана всего 113/4 верст. Местность по пути мало чем отличается от пройденной нами накануне; тот же гребеньщик, разбросанный там и сям, маленькими островками, по желтой глине; те же холмы и вправо, и влево по пути следования; та же убитая, утрамбованная глинистая почва, на которой даже не остаются следы лошадиных подков. В одном месте, на склоне довольно высокого холма, уныло стоят несколько одиноких, не вполне развившихся, сосен. Не соответствующий их произрастанию климат не дает этому представителю северной растительности возможности достигнуть значительного роста. Легкий переход — и затем Терсакан, место, где задолго до нашего прихода стоял авангард отряда, по поводу ли воды или вследствие других причин сильно страдавший от всевозможных болезней. Большая площадь, на высоте 1178 футов над морскою поверхностью, с двух сторон омываемая поворачивающим в этом месте под прямым углом к западу Сумбаром, с третьей примыкающая к довольно значительному холму и только к стороне нашего дальнейшего движения вполне открытая, — вот и весь Терсакан. На площади [175] расположился лагерем отряд. Гора, находящаяся с северной стороны площади, оказалась переполненною массой окаменелостей самых причудливых форм. Трудно объяснить себе, каким образом могли попасть туда окаменелости, вполне сохранившие форму фруктов, в настоящее время нигде не находимых на далекое пространство от Терсакана, как например: вишень, клубники, миндаля; при разбитии последнего оказалось, что ядро закаменело отдельно от скорлупы. В Терсакане ко дню нашего прибытия стояли: Александропольский и 1-й Апшеронский батальоны; из них первый оставлен был в этом пункте гарнизоном, а второй выступил 18-го августа на соединение с авангардом.

Переночевав в Терсакане, на другой день, задолго до солнечного восхода, выступили мы по направлению к Ходжам-кала. От Терсакана до Ходжам-кала, первой текинской крепостцы, встречающейся на пути от Каспийского моря к Ахал-текинскому оазису, 46 верст безводного пространства. Весь этот переход, справедливо считающийся самым трудным до земель Ахала, приходится совершать по безжизненной голой местности, изредка пересеченной небольшими глиняными холмами. Пройти в один день 46 верст с вьючным верблюжьим обозом, не имея на пути чем промочить горло, — дело не легкое в особенности для пехоты. Запасы воды, носимые в бутылках, походных флягах и в других приспособленных для этой цели сосудах, чересчур недостаточны при страшной жажде, возбуждаемой жарой; но бочки, возимые на верблюдах, выручали отряд из беды. Все-таки можно положительно считать этот переход труднейшим из совершенных войсками во время экспедиции 1879 года. Кавалерия сделала его в один день, пехота же остановилась на полпути у колодцев Маргис, где и ночевала. На место, обыкновенно выбиравшееся пехотой для ночлега, незадолго до нашего прихода, как уже сказано выше, были созваны жители аула Кара-кала, туркмены, гокланы, кара-калинцы. Им было предложено за известную плату вырыть колодцы, что ими было исполнено, но в колодцах получилась вода самого дурного качества. Об удовлетворении ею людской жажды и думать было нечего, но для животных, сопровождавших отряд, колодцы эти были во всяком случае большою подмогою. Бывшие на колодцах во время нашего проезда каракалинцы привезли с собою их старому знакомому генералу Ломакину дань — арбузов и винограда, произрастающих на местности, окружающей их аул, находящийся вблизи Чандыря, берега которого в этом пункте покрыты гранатовыми деревьями, [176] диким виноградом, инжирем, т.е. фиговым деревом. Путь до Маргиса был разработан для движения колесных экипажей и лежал по ущельям — то расширяющийся, то суживающийся, затем переваливая через несколько поперечных небольших возвышенностей, и, наконец, спускался в широкую котловину, окруженную со всех сторон горами; эта котловина и составляла Маргис. Еще солнце высоко стояло над горизонтом, когда, спустившись по вновь разработанной дороге с перевала, мы увидали перед собою, покрытую большими кустами и ярко-зеленым камышом, изрезанную канавами с чистою, прозрачною как хрусталь водою, большую площадку, замыкающуюся прямо перед нами горным кряжем. Кряж этот и составлял границу, отделявшую нас от земель Ахала, т.е. Копепет-Дагский хребет. На этой площади находится полуразрушенное текинское укрепление Ходжам-кала, давшее название всей местности. Крепостца эта имеет форму неправильного четырехугольника, с башнями по углам и прорезанными бойницами. Материалом при постройке стен этого укрепления служила смесь глины с саманом (мелко порубленой ячменной соломы). Высохшая смесь эта, употребляющаяся и в наших южных губерниях для построек, представляет довольно крепкую, компактную массу, и сделанные из нее стены разумеется вполне прикрывают защищающихся в ней против нападений дурно вооруженного врага. Ходжам-кала сразу завоевала все наши симпатии. Все ожили, окрепли духом, почувствовав моментально в организме прилив новых свежих сил. Это перерождение совершилось быстро, почти мгновенно, под влиянием живительной влаги — чистой, холодной воды, без примеси посторонних элементов, текущей по канавкам и берущей начало из горных рудников. Действительно мы так давно уже не пили хорошей воды, так давно не упивались холодною жидкостью, что просто накинулись на нее, забыв усталость, причиненную 46-ти верстным переходом. Стакан за стаканом уничтожалась вода, без боязни со стороны употреблявших ее дурных последствий. Я убежден, что в первое время по нашем появлении в Ходжам-кале предложение лучшего вина всего земного шара вместо воды не имело бы успеха. Выглядывавший из-за зелени кустов и деревьев, правильными белыми линиями лагерь ранее нас пришедших войск, оживление приободрившихся под влиянием местных условий солдат, перемешанных с верблюдовожатыми, туземной милицией, каракалинцами и т.д. — представляло картину достойную кисти художника. Возвышенная местность, на которой находится Ходжам-кала — [177] 2,100 ф. над поверхностью моря — делает пребывание в этом пункте еще приятнее. Тут, по крайней мере в то время года, когда нам пришлось проходить, не бывает днем больших жаров, а ночи, сменявшие восхитительные вечера, были даже довольно прохладны. Однообразное меню наших походных обедов и ужинов изменилось вследствие массы диких курочек и кабанов, убивавшихся почти на месте расположения бивака. Должно быть никогда не тревожимые текинцами, которым, как магометанам, коран воспрещает употребление в пищу свиного мяса, дикие кабаны спокойно разгуливали по камышам и делались жертвами своего к нам доверия. До чего было велико это высказываемое нам доверие, можно судить по тому факту, что многие из них пали под ударами наших шашек, кос и штыков. Если судить по виденным мною экземплярам, то кабаны достигают здесь больших размеров, причем главное их отличие от закавказских — недостаточное развитие клыков. Кабаньи головы, кабаньи котлеты, кабаньи шашлыки имели последствием то, что если бы мы простояли еще несколько дней в Ходжам-кала, то дикая свинина наверное бы нам опротивела на всю остальную часть нашей жизни. Служащие в нашем отряде офицеры-магометане преспокойно ели воспрещенную Магометом живность, храбро обходя запрещение корана уверением, что в нем сказано о возбранении есть свинину, т.е. домашнюю свинью; о диких же зверях ничего не упоминается, следовательно их есть можно. Несмотря на все, выгодные во всех отношениях, условия, в которые природою поставлена Ходжам-кала, местность эта не заселена, и даже туркменские аулы не останавливаются здесь во время своих перекочевок. Причиною непривития оседлости на местности, представляющей столько данных к развитию культуры, опять-таки являются соседи — хищные текинцы и курды. Рассказывают, что эта местность была прежде населена ходжами, не имевшими, по своему происхождению, ничего общего с соседними туркменами. Туркмены относились к ним с большим уважением, так как считали их потомками пророка, выселившимися из Аравии, для распространения по всему свету ислама. Но текинцы и курды, у которых нет уважения ни к чему и не существует признаков религиозного фанатизма, неоднократно нападали на ходжей, разоряли их и тем принудили переселиться неизвестно куда, лет 20 тому назад. С тех пор никто не рискует колонизовать эту долину, имея бок о бок таких неугомонных соседей. [178]

Сочный камыш, сплошною массою покрывающий берега канавок, насытил наших коней и дал возможность смастерить солдатам и казакам, целый ряд шалашей, самой разнообразной архитектуры. В Ходжам-калинском лагере встретил генерала Ломакина текинец Тыкма-сердарь с своим сыном, один из главных текинских сердарей, т.е. военных предводителей. Плотная, красивая фигура, с седою бородою, с лицом, в каждой черте которого видны энергия и мужество, составляющие отличительные черты характера текинцев, он как бы с грустью обращал свои взоры на иноземных пришельцев, появившихся для обуздания своеволия его племени, ставящего свободу выше всего на свете. Призванный (как я уже описывал раньше) генералом Лазаревым в Чекишляре сын Тыкма-сердаря, увидав массу расположенных на морском берегу войск, сознал невозможность бороться с Россией и обещал употребить все старания, чтоб уговорить жителей родного оазиса принять нас с покорностью, а не враждебно. Отец, выслушав сына, тоже обещал содействовать. Теперь он явился, окруженный немногочисленной свитой, с заявлением, что все его увещания оказались тщетными: «жители», сказал он Ломакину, «покинув свои насиженные места, бегут массами, для выбора, где, укрепившись, могли бы вам дать серьезный отпор». Проверить, уговаривал ли Тыкма-сердарь покориться, или возбуждал народ к сопротивлению — невозможно.

Один только горный кряж отделял уже нас от ахал-текинских владений, а между тем мы еще ничего не знали о загадочном народе, который навел страх и ужас на всех соседей и из среды которого ни за какие деньги нельзя было вырвать ни одного шпиона. Из туркмен тоже ни один не соглашался пробраться в оазис для разведок о неприятеле. Впрочем, если принять во внимание жестокости, которым подвергались попадавшие в руки текинцев неединоплеменники их, то становится понятным ужас, который наводит одно название «текинец» на все соседские народности, и разумеется, что даже между их ближайшими соседями находилось мало охотников побывать в стране, населенной людьми, пользующимися подобной репутацией. До чего преувеличено мнение о них, видно из ответа одного иомуда на мой вопрос, о его предположении об исходе нашей экспедиции: «Вы не знаете, с кем будете иметь дело! Ведь текинцев так много, как песчинок на дне морском: засыпят вас, погибнете все».

20-го августа выступила из Ходжам-кала к Бендесену [179] колонна графа Борха, а на следующий день — и все остальные войска, за исключением маленького гарнизона, оставленного в Ходжам-кала для прикрытия сообщения. Дорога от Ходжам-кала к Бендесену идет параллельно горному кряжу и представляет, по свойству местности, большое сходство с предыдущим переходом: та же глинистая почва, те же кучки верблюжьей травы, те же попадающиеся от Терсакана кусты саксаула, только фоном всему этому служит горный, довольно высокий, мрачный кряж. По пути встретили остатки укрепления Чукурун-кала, постройка в роде той, что мы видели в Ходжам-кала и, повидимому, замыкавшая с востока долину Ходжей. В нескольких пунктах стояли, кроме того, одиночные полуразрушенные башни, точно часовые, стоявшие на страже у входа в неведомый край. В соседстве с башнями изредка попадались полосы земли, пересекаемые мелкими оросительными канавками, со следами недавно сжатой пшеницы, что дало возможность предполагать, что башенки эти служили приютом, куда укрывались на ночь, на время земледельческих работ, хозяева-текинцы. На полдороге бьет родник прекрасной чистой воды, да и в Бендесене оказалось, что в родниках тоже нет недостатка. Бендесен есть крайний пункт, отстоящий от Ходжам-кала в 24-х верстах, которого достигали наши войска, во время прежних рекогносцировочных движений под начальством генерал-майора Ломакина. Войска нашего авангарда, уже с 11-го августа, занимали биваком вход в ущелье, ведущее в этом пункте к перевалу через горный хребет. В начале этого ущелья, в обрыве скалистой горы, на высоте двух или трех сажен, высечена в камне пещера, из которой вправо тянется коридор, с пробитыми в них бойницами, совершенно незаметными снаружи. Должно быть это служило местом засады, и не раз проходивший караван, или проезжавшие мимо путешественники неожиданно поражались из-за каменного прикрытия меткими выстрелами выжидавших разбойников. Наши офицеры приспособили эту пещеру, в которую ведет узенькая тропинка, приютом для отдохновения и, на разостланных бурках, спокойно взирая на журчащий внизу ручей, проводили в ней время в мирных занятиях. Эту пещеру кто-то окрестил названием Sans-Souci, а другую невдалеке от нее, меньшую по размерам, назвали Mon-Plaisir. В Бендесене мне пришлось впервые полюбоваться текинскими коврами, считающимися лучшими в Азии. Действительно нельзя достаточно налюбоваться, глядя на эти прекрасные, как бархат мягкие, с чудным подбором цветов, изделия [180] рук какой-нибудь текинки. Говорят, что ковры составляют гордость женской половины населения Ахала. Каждая женщина, или девушка, старается перед своими подругами щегольнуть своею работою, являющейся в виде ковров, паласов, хурджинов и узеньких дорожек, которыми они украшают внутренность своих кибиток. Соседние с текинцами иомуды и гокланы, тоже славящиеся изяществом ковровых изделий, не могут дойти до такого совершенства. Обилие белых мест и ярких красок отличает текинские изделия от персидских, причем и рисунок гораздо правильнее, нет ни безобразных львов, ни других фантастических зверей, сплошь и рядом составляющих фон лучших персидских ковров. Текинские ковры достигают иногда значительных размеров и, повидимому, не служат для постоянного употребления, а хранятся как предметы роскоши. Казаки, находившиеся в набеге к колодцам Ниаз, застав там массу верблюдов, нагруженных текинским имуществом, сперва было гнали этих верблюдов вместе с ненавьюченными; но поручик Словачинский, ожидая погони со стороны текинцев, приказал развьючить верблюдов и вьюки бросить, так как нагруженные верблюды, будто бы, задерживали движение окончивших успешно свой набег казаков. Участники набега, не желая ничем не попользоваться в свою личную выгоду, маленькие ковры и паласы прямо брали с собою на седло, большие же ковры, представлявшие значительную тяжесть, безжалостно резали на мелкие куски, предполагая впоследствии употребить их на походные сумы. Привезенное в лагерь текинское имущество охотно раскупалось не ходившими в набег офицерами и достигло в скором времени значительной ценности. Кроме того, в наши руки попалось несколько лошадей, не представлявших ничего особенного. Но жеребята, тоже приведенные казаками, обещали, впоследствии, быть хорошими лошадьми. Большой любитель и знаток лошадей, флигель-адъютант подполковник князь Голицын, приобрел себе двух лучших жеребенков и устроил в Ходжам-кала что-то в роде вагона, с твердым намерением впоследствии переслать их в Россию, что и привел в исполнение.

22-го августа в Бендесене, на площадке перед входом в ущелье, были собраны все предназначавшиеся для дальнейшего похода части, построены покоем, и, по выслушании напутственного молебна, был прочитан следующий приказ, отданный по войскам временно-командующим отрядом.

«Войска ахал-текинского отряда! Государю Императору [181] благоугодно было повелеть вам двинуться в Ахал-текинский оазис и занять его с целью обуздать независимых туркмен-теке и водворения в степи безопасности, столь необходимой для развития благосостояния в крае.

«Зная о блестящих подвигах, оказанных в минувшую кампанию одними из вас на полях Анатолии, другими в горах Чечни и Дагестана, я уверен, что, с Божиею помощью, мы оправдаем доверие нашего Всемилостивейшего Монарха.

«Предстоящий степной поход будет труден; но ваши мужество, выносливость и честное отношение к службе, войска ахал-текинского отряда, служат мне порукой за успех.

«Многие из старших и младших начальников ваших знакомы уже, по прежним походам, с туркменами, и знают, что, в борьбе с ними, на соблюдение крайней осторожности, при отправлении сторожевой службы, должно быть обращено наибольшее внимание. Враг, с которым предстоит нам иметь дело, хотя не организован и слабовооружен, но многочислен, дерзок, энергичен, и обладая неутомимыми и быстрыми конями, появляясь неожиданно и со всех сторон, может быть опасен не только для одиночных людей или команд, но и для целых частей, пренебрегающих соблюдением правил осторожности. В особенности необходимо усиливать бдительность в ночное время, при движении транспортов и при охранении на пастьбе верблюдов.

«Неприятель преимущественно конный, действующий врассыпную, и потому в случаях столкновений с ним в пехоте держать резервы ближе к цепи, а равно и одну линию от другой, а в кавалерии — придерживаться исключительно сомкнутого строя, охраняя внимательно фланги и тыл. К спешиванию прибегать лишь в крайних случаях и на пересеченной местности, не забывая, что огонь для кавалерии — средство вспомогательное, а не главное. Рекомендуя подобный образ действий с неприятелем, я, вместе с тем, предоставляю начальникам действовать по своему усмотрению сообразно обстоятельствам, так как невозможно предвидеть всех случайностей обстановки, в какую могут быть поставлены войска, при действиях с таким своеобразным неприятелем.

«Начальникам частей обратить также особенное внимание на сбережение здоровья нижних чинов, на доброкачественность и достаток пищи. Наблюсти за исполнением гигиенических правил, рекомендуемых врачами. Остерегаться простуды и избегать, по возможности, питья сырой воды, заменяя ее, при всяком удобном [182] случае, чаем. Беречь лошадей и вообще вьючных животных, помня, что успех легче достижим при хорошем состоянии тех и других».

По прочтении этого приказа, авангард, под командою князя Долгорукого, направился немедленно к Бендесенскому перевалу, с тем, чтобы, пройдя его, вступить в неведомый в то время край, именуемый Ахал-Текинским оазисом. Прежде чем закончить эту главу, привожу поверстный маршрут движения наших войск в Бендесен:

1-й путь (движение транспортов)
От Чекишляра до колодцев Караджа-Батыр 451/2 в.
» » » Чата 603/4 »
2-й путь (следование отряда)
От Чекишляра до колод. Беум-Баш 30 »
» » » озера Дели-ли 211/4 »
» » » местности Гудри 151/2 »
» » » местности Баят-Хаджи 29 »
» » » » Яглы-Олум 20 »
» » » » Текенджик 203/4 »
» » » » Чат 173/4 »
» » » » Хор-Олум 211/2 »
» » » » Дузлу-Олум 26 »
» » » » Бек-Тепе 183/4 »
» » » » Терсакан 113/4 »
» » » » Ходжам-кала 461/2 »
» » » » Бендесен 24 »
Итого по 1-му пути 2543/4 в.
по 2-му пути 3023/4 »

Военный сборник, 1884, №10

(Статья пятая)

(См. «Воен. Сбор.», 1884 г., №№ 6-й—9-й.)


V. Текинцы.

(Сведения относительно текинцев, заимствованы частью из статьи, убитого впоследствии под стенами Денгиль-тепе, генерал-майора Петрусевича «Туркмены между старым руслом Аму-Дарьи (Узбоем) и северными окраинами Персии».)


Самым многочисленным туркменским племенем считается племя текинцев, имеющее подразделение на текинцев Ахала и текинцев Мерва. Первые занимают узкую полосу земли, начинающуюся от Кизил-Арвата, идущую к северу от хребта Копепет-Дага до самого окончания этого хребта, около персидской провинции Дерегёза. Удобная, при искусственном орошении, к культуре земля Ахала граничит с севера песками, доходящими до Узбоя. Между крайними пунктами этого оазиса с запада на восток, т.е. от Кизил-Арвата до Гяуарса, считается до 250 верст; ширина же его от хребта до песков, по окраинам, не превышает 30 верст, а в середине доходит до 60-ти. От Кизил-Арвата к востоку идут текинские крепости, сначала одной линией, затем уже разветвляясь в две и более линии, проходя мимо местности, именуемой Геок-Тапа, где оазис достигает наибольшей ширины. Геок-Тапа составляет центр Ахала и представляет наиболее населенную местность, и говорят, что около крепости, давшей название этой местности, группируется, в обыкновенное мирное время, не менее 8,000 семей. Всех селений в Ахале насчитывают до 50-ти, а [330] количество жителей — в 30,000 семейств. Селения текинцев расположены по речкам и ручьям, берущим свое начало с Копепет-Дага и служащим своею водою для орошения ахал-текинских владений, где только посредством оросительных канав и может существовать земледелие. Речки эти затем, вследствие страшной сухости воздуха и являющегося последствием этого быстрого испарения воды, теряются в песках пустыни северной границы оазиса. Если верить показаниям Кучанского и Буджнурдского правителей, то текинцы заняли оазис всего 164 года тому назад, во время царствования шаха Тахмаспа. Заселение соседнего, Мервского, оазиса лежит по течению реки Мург-Аба (куриная вода) и окружено со всех сторон безводными пустынями. От Ахала его отделяет 200-верстная пустыня, без жилья, без малейших признаков культуры, без воды, за исключением реки Гери-руд, известной у туркмен под названием Теджен-дарьи или Сарахс-дарьи, воды которой, теряясь в разливах, пропадают совершенно непроизводительно, в летнее же время почти совершенно высыхают. Впрочем, лет 40 тому назад, значительное число текинцев Ахала переселилось к оконечности р. Гери-руда, под предводительством Ораз-хана, и основало поселение Ораз-кала или Теджен; но вскоре правитель Хорасана Асепфуд-Доуле-Ала-Яр-хан напал на них и уничтожил все поселение, в наказание за совершенные новыми переселенцами набеги и грабежи в его провинции, тогда как до того район текинских аламанов ограничивался соседними с Ахалом провинциями Буджнурда, Дерегеза и Кучана. Между тем население Ахала все разрасталось. Явилась необходимость увеличивать количество пахотной земли, следовательно и расход воды, что грозило недостачею этого необходимого элемента, а потому приходилось части текинцев вновь призадуматься о своем переселении, вследствие чего тот же Ораз-хан, с выборными от земли Ахала, обратился к Асифуд-Доуле, вскоре после погрома, и просил разрешения поселиться в старом Сарахсе, на берегу Гери-руда, и занять лишенную всякого населения местность вокруг его, на что правитель Хорасана, взяв с текинцев заложников, дал свое согласие. Хищнические наклонности текинцев не допускали теке-тедженам жить спокойно, мирно. Но данный персиянами урок был еще свеж в их памяти, а потому затрагивать Хорасан было опасно, и арена деятельности была выбрана на севере, в Бухаре, Хиве и между кочевьями туркмен сарыков и офлыров. Хивинский хан Магомед-Эмин, в наказание за набеги, явившись к ним, разорил их и для охраны [331] безопасности посадил в старом Сарахсе наместника, при 500 человек войска, в самом непродолжительном времени после его ухода истребленного, вместе с наместником, неугомонными текинцами. С целью наказать текинцев за их вновь начавшиеся набеги на его владения и за убийство посаженного им наместника, Магомед-Эмин, в 1855 году, собрал войско и направился к Сарахсу; но на этот раз потерпел полную неудачу: войско было разбито наголову, и сам хан, с своей свитой наблюдавший за ходом боя с высокого кургана, был окружен текинцами, отправившими его голову к Фетх-Али-шаху в Тегеран. В то время в Хорасане господствовала полная анархия. Сделавшийся правителем Хорасана, после смерти Асифуд-Доуле, сын его Салар вздумал отложиться от Персии. Воспользовавшись смутами, вызванными этим обстоятельством в Хорасане, текинцы возобновили свои нападения на эту провинцию, но на этот раз удалось персиянам обуздать их очень быстро. В 1856 году, Мешхед, главный город Хорасана, был взят персидскими войсками, Салар казнен, и на его место поставлен Фермун-Ферма-Феридун-мирза. Провинция успокоилась, и новый правитель двинулся с войском, с целью наказать как текинцев Сарахса, так и сарыков Мерва, что ему и удалось вполне, и он вернулся победителем, дойдя до Мерва и приведя от обоих племен по 150 семейств заложников. Но, повидимому, уроки, даже самые строгие, очень скоро забываются таким народом, как текинцы, так как преемник Феридун-мирзы, Султан-Мурад мирза-Хысамус-Сальтанэ, уже в следующем за этим погромом году, в наказание за новые грабежи и разбои, пришел к Сарахсу и уничтожил все бывшие там поселения текинцев, принужденных искать спасения в Мерве. Но в Мерве жили в то время непримиримые их враги — сарыки, принявшие их враждебно и, вследствие своей малочисленности, обратившиеся к персиянам с просьбой о помощи для изгнания новых пришельцев. Хысамус-Сальтанэ, собрав 18 батальонов пехоты, при 8,000 кавалерии, осенью двинулся на Мерв, разбил текинцев; но, подкупленный их подарками, через три месяца вернулся обратно, оставив враждующие племена самих разделываться между собою. Предоставленные собственным силам и средствам, сарыки не могли противостоять текинцам и вскоре очистили всю местность при низовьях р. Мург-Аба и направились к урочищам Юлетану и Пандж-дех. Этим путем утвердились текинцы окончательно в Мервском оазисе, построив верстах в 25-ти выше Мерва плотину, выведя множество [332] канав и оросив, таким образом, необходимое для земледелия количество пахотной земли. С тех пор набеги их на соседние провинции стали принимать все большие и большие размеры, причем они уже не ограничивались разорением ближайших к ним местностей, но стали рисковать удаляться даже на 1,000 верст от своих жилищ, как, например, в Каинский округ, верстах в 600 южнее Мешеда. Выведенное из терпения персидское правительство решилось, раз навсегда, покончить с Мервом, разорив его окончательно, и с этою целью первоначально устроило в 1860 году на берегу Гери-руда, против Старого-Сарахса, укрепление, которое получило название Нового-Сарахса, а затем послало Хамзе-Мирзу-Хышьмепиуд-доуле с 12,000 пехоты, 10,000 кавалерии при 3-х орудиях к Мерву. Все желавшие водворения спокойствия в этой стране и прекращения разбоев, заранее ликовали, вполне убежденные, что персидская армия во время этого похода одержит блистательный успех. Движение такой значительной армии в их страну заставило мервцев обратиться к главнокомандующему с выражением полной покорности, причем они предлагали отдать 1,000 семейств заложниками, выставить 1,000 человек конницы на персидскую службу и заплатить по одному золотнику золота с каждого двора. Но персияне не согласились на эти условия, твердо решившись уничтожить текинцев. Поэтому в начале 1860 года текинцы стали особенно притеснять персиян, производя набеги на Хорасанскую провинцию и даже разграбив Ходжа-раби, священное для персиян место невдалеке от Мешеда. Тогда персидское правительство окончательно решило начать против них неприязненные действия и начало собирать значительную армию. В начале марта текинцы снова совершили нападение на Дамганскую область, где в округе Хаф они разграбили множество деревень, из которых увели в плен 220 человек, убили более 60-ти жителей и угнали громадные стада. Шахское правительство, только в конце июня, объявило в Тегеранской газете, что оно предприняло экспедицию против туркмен. Как любопытный документ привожу перевод шахского объявления о походе.

«Нередко случается во многих странах, что кочевые народы, особенно те, которые живут в степях или в неприступных горах, надеясь на занимаемую ими местность, как скоро заметят, что правительство поступаете с ними слабо, — поднимают знамя возмущения. Если же их оставят при этом в покое, они укрепляются в недоступных местах, собираются там толпами, [333] делают запасы и становятся иногда чрезвычайно опасными и вредными для государства, так что последнее непременно видит себя вынужденным принимать против возмутителей строгие меры. Точно так туркмены, живущие в пределах Хорасана и на р. Гургане, в прежние времена, как скоро заметили, что местные власти слабо смотрят за ними, укреплялись в разных местах и делали набеги на мирных жителей, которых они грабили беспощадно. Но как скоро правительство, обратив внимание на беспорядки, ими производимые, наказывало их за неповиновение, они становились покорными подданными шаха. Покойный Наиб-ус-султанэ (Абас-Мирза) предпринимал поход для наказания этих племен; следуя его примеру, впоследствии правительство брало от них заложников, не говоря уже о том, что хорасанский и астрабадский губернаторы собирали с них подать и имели у себя на службе по несколько человек из них. Так шли дела до тех пор, пока, по смерти Магомед-шаха, когда возникли некоторые беспорядки, большая часть туркмен, находившихся на службе Ала-Яр-хана, Асиф-Доулэ, начали оказывать непослушание. Хотя покойный Феридун-Мирза (ферман-ферма) и Султан-Мурад-Мирза (хисам-усултанэ) предпринимавшие экспедиции против Мерва и Сарахса, успели взять у туркмен заложников и т.д., однако же зло не было еще совершенно искоренено, и в последнее время бунтовщики, собравшись в большом количестве, укрепились в Мерве-Шах-Джехан; отсюда они рассыпались отрядами и разграбили множество деревень. Из одного местечка, которого народонаселение состояло исключительно из сеидот (потомков пророка), разоренного ими, они увели в плен всех женщин и молодых людей, а стариков избили. От их набегов большая часть деревень Астрабадской и Хорасанской провинций опустела совершенно, и жители не могут заниматься ни хлебопашеством, ни скотоводством: они должны беспрестанно сидеть в крепостях.

«Так как всякая нация имеет право ожидать от своего правительства защиты против грабителей и нарушителей общественного порядка, то его шахское величество, негодуя на беспокойные туркменские племена, повелел отправить, для наказания их и водворения на прежние места их жительства, значительный отряд, который должен рассеять непокорных и разрушить возведенные ими укрепления. Шахзадэ-Хамзэ-Мирза, вместе с кавам-удоулэ (визирем), выступили из Мешеда в поход 1-го зикадэ и теперь, как пишут оттуда, должны быть уже в Мерве». [334]

В конце июля жители Тегерана были порадованы известием, которое появилось в официальной газете и гласило следующее:

«Со времени отправления шахзадэ хишмет-удоулэ и кавам-удоулэ с победоносным войском, для наказания туркмен, живущих в Мерве, до сих пор не было получено никакого известия оттуда. 7-го сего сафара (14-го августа) приехал нарочный от шехаб-уль-мулька и привез из лагеря письма, от 1-го числа, адресованные Ата-Ула-ханом-Теймури на его имя: из них видно, что шахзадэ и кавам-удоулэ потому не отправляли доселе чапаров, что хотели сразу донести о ходе дела, когда оно будет окончено.

«Как скоро войско приблизилось к крепости старого города, известной под именем крепости Мохамед-Ниаз-хана, туркмены вышли навстречу отряда, но, не будучи в состоянии сопротивляться ему и будучи поражены, забрали свои семейства и, навьючив свое имущество, при мраке ночи, оставили крепость. На другой день, 24-го зильхаджэ (3-го июля), шахское войско вступило в крепость и не нашло там ни одного туркмена, но зато ему досталось множество хлеба и съестных припасов, оставленных неприятелем. После того послан был отряд, который овладел урочищем Иол-Ютан, лежащим на западе, и покорил племя салуров. Отряд этот доставил в лагерь столько припасов и овец, что халвар пшеницы (17 пудов) продавался по 4 тум. (12 руб. сер.), а батман (7 фунт.) мяса по 1 сах. (30 коп. сер.). Шахзадэ и кавам-удоулэ приступили к поправкам крепости. Потом они намерены заняться истреблением и уничтожением заблудшегося народа туркменского. Между туркменами начался голод и дороговизна на припасы».

Тот же номер газеты извещает о подробностях похода против туркмен на другом пункте; здесь начальником победоносного войска был губернатор Мазандерана и Астрабада, шахзадэ-Мульк-ара.

«Если туркмены — говорит газета — живущие в окрестностях Астрабада и в Гурганской степи, не проучены хоть раз в год астрабадским губернатором, то делаются дерзкими и пускаются в грабежи и разбои. Уже два года прошло, что астрабадские губернаторы не наносили вреда туркменам, и, вследствие этого, эти последние, подняв голову, начали с свирепостью производить набеги с моря и сухим путем.

«В нынешнем году его шахское величество изволил [335] приказать мазандеранскому и астрабадскому губернатору, Мульк-ара, обуздать их неистовства и привести их к должному послушанию. Губернатор пошел в Гурганскую степь с 5,000 — 6,000 человек и несколькими пушками. Теперь пишут оттуда, что, как скоро персидский отряд пришел в степь, туркмены, собравшись в огромном количестве, сделали на него нападение, но были отбиты с большим уроном шахскою конницею, которая, разгромив их совершенно, многих взяла в плен и сняла много голов, послав в ад души нечестивых. Потом шахский отряд, остановившись в центре степи, занялся потравою полей, засеянных рисом; поля эти принадлежат самому злому племени иомудскому, джафарбаям. Припасы, находившиеся в амбарах, захвачены и розданы войску. Туркмены потом несколько раз, днем и по ночам, покушались сделать нападение на лагерь, но попытки эти оканчивались постоянным уроном с их стороны, так что они увидали себя вынужденными просить помилования, обязались дать заложников, возвратить пленных, захваченных прежде, также имущество персидских подданных, украденное ими. Мульк-ара после этого возвратился в Астрабад».

Вскоре, наконец, Наср-Эдин-шах был порадован известием, что крепость Мерв, оставленная неприятелем, занята персидскими войсками; сообщая об этом, хорасанский визирь извещал, что в Мерве и окрестностях найдено очень много зарытого в землю хлеба. Известие о победе было отпраздновано в Тегеране 50-ю пушечными выстрелами; но в скором времени персиянам пришлось убедиться, что их ликование было преждевременным и победа оказалась поражением. Сперва базарные слухи, отличающиеся в большинстве случаев, в Средней Азии правдивостью, разнесли из конца в конец Персии о разгроме, понесенном шахскими войсками; наконец, и само правительство не сочло возможным долее скрывать, и 9-го ребиуль-ахыря (13-го октября) в официальной газете появилось следующее описание поражения и бегства экспедиционного отряда:

«Мы упоминали прежде, что после того, как шахские войска заняли крепость Мерв, туркемы Теке, перейдя через реку, начали укрепляться в ауле Алиша, возводя земляные укрепления. Шахзадэ хишмет-удоулэ (Хамзэ-Мирза) и кавам-удоулэ (визирь его), занятые наказанием племени Салур и заготовлением съестных припасов, с 26-го зильхэджэ, т.е. со времени занятия Мерва, до 27-го сафара, не приступали ни к каким военным действиям, [336] между тем как неприятель производил крепостные работы; туркмены перешли даже через мост, находившийся в их руках, и, по сю сторону реки, устроили сенгеры (насыпи) и бастион, на котором поставили пушку. 27-го сафара хишмед-удоулэ и кавам-удоулэ, оставив часть отряда, с пушками и обозом, в Мерве, сами выступили с прочими полками против неприятеля, и, прибыв в крепость Самандук, отстоящую в трех фарсахах (21-й версте) от Мерва, пробыли там двое суток. 1-го ребиуль-авеля они пошли далее и остановились с войском в 2,000 шагах от туркменских укреплений. 2-го ребиуль-авеля (6-го сентября) персидское регулярное войско занимало очень невыгодную позицию; высокие камыши и глубокие ручьи мешали употребить в дело пушки и производить правильные движения. Впрочем, завязалось жаркое сражение, продолжавшееся девять часов: сартип фераханского полка, Мохамед-Хасан-хан, был убит в этом деле. Несмотря на неудобное местоположение, персидские войска дрались очень смело и исполнили свой долг. С этого времени, как видно по полученным ныне известиям, не происходило никаких военных действий, и сарбазы занимались возведением сенгеров и проводили шанцы к реке и туркменским укреплениям. 16-го того же (20-го сентября) месяца туркмены, как мужчины, так и женщины, собравшись огромной массой, выступили из своих укреплений; персидское войско выступило также против них. Сражение продолжалось с утра до заката солнца, целые одиннадцать часов; неудобная местность опять помешала действовать артиллерии. Хотя персидское войско и не одержало победы в этот день, но при закате солнца в должном порядке возвратилось в свой лагерь. Говорят, что в этот день было убито около 4,000 человек, но потеря с нашей стороны была гораздо значительнее, чем со стороны туркмен. В ночь на 17-е число, хишмет-удоулэ и кавам-удоулэ, видя неустрашимую смелость, многочисленность и готовность туркмен и, вместе с тем, обсудив неудобства позиций, занятых персидскими войсками, которые не могли действовать артиллериею, пришли к тому заключению, что экспедиция протянется по этим причинам очень долго. Притом же им угрожал недостаток съестных припасов. Если бы они вздумали отправить за провизией часть отряда, все-таки она не могла подоспеть в скором времени, а между тем отряд их должен был значительно уменьшиться: им угрожал самый сильный неприятель — голод. Итак, они решились идти с отрядом по направлению Пяндж-дех, в надежде там найти съестные припасы; но [337] они не сообразили того, что двинуться с войском немедленно после жаркого одиннадцатичасового сражения значило дать повод неприятелю действовать еще с большею смелостью и ожесточением. Решившись окончательно исполнить свой план, они выступили с войском. Туркмены, сильно потерпевшие в сражении, узнав об этом движении, отправили ночью конных и пеших, которые засели по берегам ручьев и в камышах с тем, чтобы преградить путь отряду, и те из них, кто в состоянии был носить оружие, выступили для преследования. 17-го числа (21-го сентября), нападая издали на авангард, арьергард и фланги, туркмены захватили все, что могли, из обоза, взяли в плен или убили на месте кого только могли. Прибыв в Пяндж-дех, войско не нашло там никакой провизии. По причине недостатка съестных припасов и воды решено было, что отряд, разделившись на две части, пойдет по разным дорогам. Паша-хан, шуджа-уль-мульк (храбрейший в государстве), направился на Турбети-Шейх-Джам и уже прибыл туда, но хишмет-удоулэ и кавам-удоулэ еще не пришли на место (в Мешед).

«Так как после возвращения их в таком виде, очевидно, первого нельзя оставить правителем, а второго — визирем Хорасана, то его шахское величество изволил назначить муид-удоулэ Тахмас-Мирзу, известного своим отличным поведением, человеколюбием и способностями, губернатором этой провинции, а Мохамед-Насир-хана, ишик-агаси-баши (церемонимейстера), опытного и искусного чиновника, — визирем и сардарем тамошних войск. Из опасения беспорядков, могущих произойти после таких смут и неудач на границах Хорасана, ему приказано отправиться по курьерски. Мохамед-Насир-хану пожалован титул захир-удоулэ (помощник государству) и джубэ-из-тирмэ, осыпанная золотыми блестками. Он должен заботиться о благосостоянии подданных шаха, пока прибудет в Мешед шахзадэ Тахмаз-Мирза, который вскоре отправится туда с войском, артиллериею и боевыми снарядами и, с помощью Божьего, сделав нужные приготовления, не так как это случилось с прочими в прежние времена, исполнить прекрасно и легко возложенное на него поручение и поправит это дело».

Таким образом экспедиция, стоившая стране громадных денег, поход, в котором участвовала лучшая часть войск, окончилась полной неудачей и потерей всей артиллерии, состоявшей из 33-х орудий. Из десяти полков регулярной пехоты, собранных в поход в полном комплекте, в числе около 10,000 человек, [338] едва спаслись от смерти или плена немного более тысячи. Из двух полков караи, которыми командовал Мустафа-Кули-хан, вернулись на родину всего два человека: сам сартип и один сарбаз. Главнокомандующий экспедиционным отрядом, Хамзэ-Мирза, перед выступлением из Мерва, оставил в самой крепости гарнизоном три полка, которые были осаждены текинцами и принуждены сдаться и передать им бывшие при них три пушки. Во время бегства персиян, текинцы захватывали бежавших в плен, убивая беспощадно сопротивлявшихся. Неудачу похода следует приписать, главным образом, тому, что между шахскими военно-начальниками не было согласия и той храбрости и еще более хитрости, какие оказали текинцы. Степные племена, узнав о грозившем их спокойствию походе тридцатитысячной персидской армии, изучив хорошо характер противника, знали отлично, что, чем более будет собрано войск, тем более будет начальников, а следовательно и более раздоров и неурядиц. Хамзэ-мирза задержал выступление отряда из Мешеда, выжидая обещанные гератским правителем Султан-Ахмед-ханом припасы, тем временем дав текинцам возможность убрать хлеб, без которого им пришлось бы очень плохо. Кроме того, персидский отряд не принял в расчет, что если бы он выступил в конце марта или начале апреля, когда даже в степи является обилие ручьев, а почва покрыта зеленью, то избежал бы недостатка в воде и в подножном корме. Некоторые степные племена, пообещав персидским военно-начальникам сохранять нейтралитет и даже оказывать содействие, не исполнили своего обещания; так, например, при приближении отряда к Мерву, племя сарыки, постоянно теснимое текинцами, явилось в персидский лагерь с изъявлением покорности, и старшины этого племени начали уговаривать главнокомандующего немедленно идти на общего врага. По вступлении персиян в Мерв, дела приняли другой оборот: племя салуры, дружественное с сарыками, начало ловить и уводить в плен персидских солдат; сарыки, убедившись, что это возможно и проходит безнаказанно, последовали их примеру. В это время в персидском отряде, находившемся в самом Мерве, шли раздоры и неурядицы; тогда текинцы, узнав о положении дел в Мерве, прислали сарыкам и салурам заявление, что, если они будут в чем-нибудь помогать персиянам, общим их врагам, шиитам, то подвергнутся набегам и полному разорению их аулов. Вслед за неудачным движением на Иол-ютан, персидский отряд простоял в Мерве еще месяц без малейшей [339] необходимости, а тем временем текинцы, с сделавшимися их союзниками сарыками и салурами, укреплялись на берегу Педжена, среди болот и тростников, где не могли действовать ни персидская артиллерия, страшная степным народам, ни сарбазы, привыкшие драться в открытом поле и из-за стен. Дальнейший ход дел изложен выше. Таким образом персидский степной поход 1860 года окончился полным поражением персиян, которые сперва было собрались отомстить им новым походом, но никогда не привели его в исполнение.

С этого времени началась фактическая независимость текинцев, разорявших Хорасанскую провинцию. Персидское правительство, напуганное уроком 1860 года, не решалось предпринять новый поход, а ограничивалось только охраной границы, настолько неудачной, что когда-то цветущий и богатейший Хорасан превратился в беднейшую провинцию. До чего текинцы вообще стали смелы в своих набегах, можно заключить из того, что, в 1878 году, они громадным скопищем подходили к самому Мешеду, в котором считается до 70,000 жителей, и разорили лежащее от него в семи верстах селение Турук, населенное 500 семейств.

Таким образом между текинцами Ахала и текинцами Мерва нет ни малейшей разницы; разделение их было вынуждено недостатком пахотной земли. Плодородие земель, лежащих по течении р. Мург-аба, сделало то, что народонаселение быстро приращалось, причем много текинцев переселилось туда из Ахала. В настоящее время в Мерве считается 50,000 кибиток, т.е. до 250,000 душ обоего пола. Текинцы обоих оазисов совершают свои набеги иногда сообща, иногда же врозь, причем трудно бывает определить, кем именно из них был совершен аламан; но более всего от их соединенных усилий достается северной провинции Персии, а именно Хорасану. Чтобы судить о материальных убытках, причиняемых текинцами своим злополучным соседям, достаточно привести тот факт, что в одном только округе вышеупомянутой провинции: Пяс-и-кух-и-харабэ, находящемся на левом берегу р. Гери-руда, где считалось до 460 селений, в настоящее время осталось менее 20-ти и к названию округа прибавлено слово «Харабэ» (разоренный), так что в переводе на русский язык название округа будет «округ загорных развалин». В северных частях провинций Келата, Дерегеза, Буджнурда и Кучана тоже истреблены текинцами почти все селения; остались только те, которые, по своему положению между скал, защищены неприступностью местности. На [340] Хиве меньше отражается текинский террор, так как пограничные туркмены защищают ханство от набегов; но все-таки изредка текинцы и Хиву избирают поприщем для своих хищнических замыслов; так, например, в 1876 году ими был ограблен город Питнак в Хиве, а в 1877 году ими же уничтожен караван на урочище Балыклы, в 70-ти верстах от г. Куня-Ургенча; в том же году они нападали на укрепление Кабаклы. Разумеется, при подобном порядке вещей нечего было и думать о правильном караванном сообщении между Красноводском и Хивою, так как полные хозяева в степи, до покорения оазиса нашими войсками, текинцы, бывало, едва прослышат о могущей быть добыче, как немедленно не преминут ею воспользоваться, что и доказали неоднократно; так, например, в 1875 году, у колодцев Кум-Себшен, уничтожив караван, снаряженный г. Глуховским и направлявшийся из Красноводска в Хиву, а в 1877 году в урочище Балыклы, разграбив другой караван, шедший с Атрека в Хиву. Наши мангышлакские киргизы и красноводские туркмены тоже были не гарантированы от текинских грабежей, и, не далее как в 1876 году, они уничтожили целое кочевье иомудов у колодцев Бурнак, в 25-ти верстах от Красноводска. Каждый раз, когда русские войска предпринимали какое-нибудь движение от Красноводска в глубь страны, текинцы немедленно обращались к персидскому правительству с просьбой принять их под свое покровительство, обещая, разумеется, прекратить нападения на персидские владения; но едва лишь убеждались, что движение русских не касается их, — немедленно прекращали всякие договоры. Такая политика повторялась несколько раз, в период от Хивинской экспедиции до 1878 года, когда одновременное движение туркестанского и красноводского отрядов грозило существованию оазисов Ахала и Мерва. На этот раз мервцы обещали персиянам возвратить им шесть пушек из числа отнятых у них в 1860 году, выставить, за 20 туманов в год за каждого человека, 1,000 человек конницы, прекратить разбои, и, в виде залога, поселить 1,000 семейств у Стараго-Сарахса; но едва только текинцы узнали о возвращении русских отрядов, как немедленно прекратили все переговоры. Для России протекторат Персии над текинцами был бы очень невыгоден, так как, не имея возможности грабить своих протекторов, они устремились бы к северу от своих владений, и, очевидно, более всего досталось бы подвластным нам киргизам и туркменам, а уже об караванном пути из Хивы в Оренбург и Красноводск и говорить [341] нечего. Персияне не в силах были бы воспрепятствовать им нападать на наши владения; следовательно ежегодно пришлось бы посылать экспедиции с целью наказания текинцев. Во избежание этих дорогостоящих экспедиций, гораздо благоразумнее было постепенное водворение спокойствия силою оружия, путем постепенного завоевания края. Усмирение края и обуздание текинцев является еще более необходимым, в случае если удастся направить Аму-Дарью по прежнему руслу и устроить по новому водяному пути правильное судоходство. Тогда товары из России могли бы через Каспийское море доставляться непрерывным водяным путем до верховьев Аму-Дарьи, т.е. на 4,000 верст, и текинские разбои явились бы помехой как развитию мирной торговли, так и в деле оплодотворения ныне степных бесплодных мест по берегам старого русла так называемого Узбоя, которым вода дала бы жизнь, привила бы культуру, привлекла бы жителей. В последнее время, до экспедиции 1879 года, оазис Ахала был густо населен, и важнейшими пунктами по числу обитателей, после Геок-тапы, можно считать: Асхабад — в 2,000 семейств, Хари-кала — в 700 дворов, Геши — в 1,000 семейств, Бизмеин — в 1,000, Курджа — в 700, Янги-кала — в 700 и Изгал — в 600, Беурма и Кизил-Арват. Плодородие почвы, возделываемой при помощи орошения ахал-текинцами, дает возможность им получать с своей земли все необходимое для их прокормления количество хлеба. Кроме того, ими возделываются хлопок, рис, джугура, юнджа, масса дынь и арбузов, а также отчасти жители занимаются и шелководством. Достаточное количество фуража давало им возможность держать стада овец, верблюдов и иметь лошадей, которые своей красотой и выносливостью приобрели себе славу во всей Средней Азии. Впрочем, слава коней в местности Ахала идет с очень древних времен, так как это в сущности и есть Нисанская равнина древних, славившаяся особою породою лошадей. Английскому капитану Непиру, во время его путешествия по северному Хорасану, сообщали, что вблизи Геок-тепе до сих пор видны развалины города Нисы, бывшей древней столицы парфян, где находились царские гробницы.

О внутреннем быте текинцев, об их образе жизни, нам очень мало известно, так как ни один из европейцев не бывал в их среде. Жизнь оазиса до последнего времени была сокрыта непроницаемой завесой от взглядов цивилизованного мира. Единственные, имеющиеся сведения собраны от беглых персиян и туркмен, пробывших в неволе у текинцев более или менее продолжительный [342] срок. Если судить по их показаниям, то, собственно говоря, склад жизни ничем не отличается от описанного мною образа жизни иомудов; только что достаточное количество пахотной земли сделало их более оседлыми; в их селениях уже попадаются глиняные постройки, помимо кибиток, и для самообороны устроены крепости из глины или глины с саманом. Таким образом, каждое селение есть в сущности маленькая крепость или, по туркменски, кала. Ни костюмом, ни языком текинцы нисколько не отличаются от иомудов и гоклан, хотя считают себя почему-то выше остальных туркменских племен и относятся к последним крайне враждебно.

До прошлогодней экспедиции у текинцев оставались в плену наших два рядовых: Петин, взятый в конце октября 1877 года в окрестностях Чата и находившийся у ахал-текинцев, и Кидяев, попавшийся в конце 1873 года на правом берегу Аму-дарьи у Сардабакуль и томящийся в неволе у мервцев. Хозяин его, мервец Дангатар, требовал за него выкуп в 8,000 туманов. Крупная цифра выкупа была им потребована от того, что Кидяев выдал себя за офицера; но так как выкупа за него никто не давал, то Дангатар постоянно заставлял его писать жалобные письма, для чего обливал его живот кипятком и клал на него горячие угли. Наконец, окончательно потеряв надежду получить выкуп, он продал его текинцу Анна-Гельды. Летом 1878 года наш астрабадский консул, г. Бакулин, находясь в Мешеде, получил от Кидяева письмо с мольбами о выкупе. Бакулин, не желая выкупом развить в текинцах страсть к подобным аферам, выбрал другой путь для его освобождения, надеясь на успех. Он попросил правителя Хорасана, если попадутся к нему в плен текинцы, то выдать их ему, рассчитывая произвести обмен. Кроме того, некоему Сафар-Али-беку, персиянину, попавшему в плен к мервцам во время неудавшегося похода 1860 года, вслед затем выкупившемуся, женившемуся в Мерве и занимающемуся свободно торговлей, покупая товары в Мешеде, было им предложено 250 туманов, если он доставит Кидяева, но с тех пор ни Кидяев, ни Сафар-Али-бек больше к нему не являлись. Полковник Гродеков расспрашивал одного из бывших до того в плену у текинцев и привезенных сыном Тыкма-Сардара, Акбер-ханом, к генералу Лазареву, а именно Цивашева, о его жизни в плену; показания эти настолько интересны, что позволяю себе привести их целиком. [343]

«7-го октября 1878 года нас пошло шесть человек за сбором сена: я, Цивашев и канониры: Мягкий, Пантюшин, Зимин, Петин и Макаров. Мы отправились верст за 10 от лагеря без оружия, на трех верблюдах. Это было рано утром. Стали рвать траву. В это время из-за бугра выскочили пять конных туркмен, из которых у двух были ружья, а у остальных шашки и пистолеты. Завидев их, мы бросились бежать врознь. Туркмены, вынув ружья и обнажив шашки, погнались за нами; скоро догнали нас, собрали всех в кучу и знаками показали, что нам следует идти в горы. Мы не шли, а бежали; кто из нас замедлял шаги, того били нагайками. Канонир Макаров, будучи слаб здоровьем, начал приставать; тогда один туркмен с коня хватил его шашкою сзади, — голова Макарова отлетела. Этот самый туркмен слез с лошади, снял с мертвого сапоги и три раза пырнул его ножом в бок. Нас гнали бегом до самого вечера (с 9 часов утра), когда остановились у одной речки на четверть часа напоить лошадей. Отсюда нас опять гнали всю ночь, частью бегом, частью шагом; кто отставал, того били плетью. На рассвете остановились на два часа у речки. Туркмены испекли лепешки в золе и немного покормили нас. После этого опять погнали до 10 часов утра, когда мы пришли в крепость Кара-кала, здесь большой аул. Смотреть нас собралось множество народа: мужчины, женщины и дети. Заставляли снимать пальто и мундиры, чтобы посмотреть наше нижнее белье. Здесь мы простояли целые сутки; покормили самую малость лепешками. На следующий день мы вышли рано утром, в сопровождении тех людей, которые взяли нас в плен. Когда отошли с версту от Кара-кала, туркмены остановились сняли с нас сапоги и верхнюю одежду, которую поделили между собою. Мы остались в одних рубахах и нижнем белье. Погода стояла теплая. Отсюда мы разделились: меня и Петина два туркмена погнали влево, а Мягкого, Пантюшина и Зимина три туркмена погнали вправо. С тех пор мы не виделись. Мы шли весь день; вечером остановились на 1/4 часа, потом шли весь вечер и всю ночь. Шли по горам, по каменистому грунту; ноги наши распухли и покрылись ранами. Туркмены, видя такое наше состояние, позволяли нам часто останавливаться для отдыха и нагайками не подгоняли. Перед рассветом остановились на отдых у пастухов; здесь испекли лепешек и покормили нас немного. Когда рассвело, мы тронулись далее и часов в 9 утра пришли к крепости, название которой запамятовал, но знаю, что она находится в одном [344] переходе от Кизил-Арвата. У крепости большой аул. Народа собралось около нас как хмара, — света не видно. Стали нас бить, толкать, бросать навозом в глаза, плевали в лицо. Такое надругательство продолжалось до самой ночи. Вечером наши хозяева развели нас по своим кибиткам. Моего хозяина звали Куль-Ильды, а хозяина Петина — Дурды-шайх, По приводе в кибитку, меня заковали в железо, надели двое конских пут — весом в 15—20 фунтов, потом покормили и положили спать в кибитке. Хозяин мой был очень бедный человек; у него одна жена и двое детей, мальчик лет семи и девочка лет пяти, мать-старуха, одна лошадь, очень хорошая, и ни одного верблюда. Хозяину лет около 30, а жене его лет 27; она очень некрасивая. Куль-Ильды даже не имел цельной кибитки, а только верх от нее. Хозяин Петина жил от меня очень близко; он тоже заковал своего пленника. Работа моя состояла в том, что я должен был собирать колючку (топливо) и носить воду. Нас одели в рваные халаты и дали шапки; но ходили мы босые. Жители аула в течение, по крайней мере, двух недель сходились смотреть на нас, при этом толкали, плевались и проч., потом привыкли к нам, перестали. Я мог ходить по всему аулу и виделся с Петиным каждый день. Нам обрили головы. Однажды, в кибитку к моему хозяину пришло много народа и стали требовать, чтобы я переменил свою веру на ихнюю; при этом мулла принес с собою бритву, чтобы совершить обрезание. Я сказал: зарежьте меня, но веры не переменю. Нужно заметить, что еще 7-го октября, когда нас взяли в плен, мы все дали заклятие — крепко держаться своей веры. После моего отказа туркмены сильно меня били и хотели резать, но хозяин их остановил. Петину тоже предлагали бросить христианскую веру, но он крепко стоял за нее. Туркмены не позволяли нам открыто молиться и творить крестное знамение, и мы молились про себя. Недели через две по прибытии в крепость у меня зажили ноги; я их каждый день обмывал водою и обвязывал тряпками. Кормили лепешками впроголодь; раз в неделю давали плов с бараньим салом.

«Командир мой, штабс-капитан Гаитинов, прислал мне через одного туркмена письмо, лист чистой бумаги и карандаш. В письме его сказано было, чтобы я не падал духом, надеялся на Бога, что нас выручат. Я послал ему ответ, что мы живы и здоровы, ходим босые, голодные и холодные и ждем не [345] дождемся освобождения. Письмо командира сильно меня ободрило; Петин тоже повеселел.

«В ауле у крепости мы прожили три месяца. Затем аул начал переселяться в пески, где больше топлива. Хозяин Петина вышел в пески днями пятью раньше моего хозяина. Переход от крепости до стоянки в песках верст 40. Во время пути мне скрутили руки назад веревкой. Шел пешком. Так как у хозяина не было своих верблюдов, то для перекочевки один сосед дал ему три верблюда.

«В ту ночь как мой хозяин пришел в пески, Петин разбил свои путы и убежал перед рассветом. Весь аул поднялся на ноги; все мужчины поскакали верхом искать его. Верстах в 10 от аула Петина нашли под кустом в ямке; схватили, стали бить, потом погнали в аул, там заковали в трое пут и замки заклепали наглухо. Хорошо еще, что Петин, убежав, понес с собою в торбе и кандалы, а не бросил их в песках; иначе ему было бы плохо: его били бы до тех пор, пока не нашел кандалы. Петин потому и взял их с собою: рассказывал мне, убегу — хорошо; поймают вместе с кандалами — будут меньше бить. Петин никак не мог украсть лошади у своего хозяина для бегства, так как туркмены на ночь заковывают своих лошадей.

«Аул в песках расположился очень широко; кибитки стояли группами, по пяти-шести. Места для кибиток выбирали в лощинах между песчаными буграми. Кибитка хозяина Петина стояла от кибитки моего хозяина в двух верстах. В песках хозяин стал обращаться со мною ласково; часто говаривал: живи у нас, прими нашу веру, наш Бог на небесах, а русский Бог яман, золотой или деревянный. На другой день после поимки Петина я отпросился у своей хозяйки (хозяина не было дома) навестить его. Пробыв у него часа три, утешал его в несчастьи, советовал надеяться на помощь Божью. Во время стоянки в песках у меня была только одна работа: собирать топливо, так как вода от нас была в расстоянии верст 10. За водой ездили из аула через два дня; я ездил туда раза три. Кормили недостаточно: давали лепешку фунта в 11/2 на целый день, изредка плов.

«В песках мы прожили месяца два, как прошел слух, что нас хотят выкупить; тут стали нас лучше кормить. Слух стал сбываться. Приехал к нам в аул Тыкма-сардар и, должно быть, выкупил меня у хозяина, так как взял с собою и привез в свой аул, где был наш пленный канонир Пантюшин. [346] В ауле Тыкма-сардара меня расковали, и здесь а пробыл дней около 20. Тыкма-сардар сообщил мне, что, как только прибудет письмо из Чата, то меня тотчас же выпустят. У сардара меня кормили хорошо; давали баранину, плов, верблюжье молоко — всего вволю. Работал мало; принесешь, бывало, дров — и шабаш, да раза два гонял верблюдов на водопой. Наконец, должно быть пришла записка, которую ожидал Тыкма-сардар, потому что сын его Акбер-хан повел нас в землю гокланов. Мы шли пешком, босые, под снегом и дождем, много терпели от холода. У гокланов мы прожили 18 дней, в ожидании того, пока Акбер-хан ездил в Чат и вел там переговоры с нашим начальством. На девятнадцатый день нашего пребывания у гокланов от Акбер-хана приехал туркмен из Чата, посадил нас на лошадей и повез на русскую землю. С этим туркменом штабс-капитан Гаитинов прислал нам: пальто, сапоги, рубашки, штаны, чаю и сахару. Мы ехали всю ночь: перед светом остановились на отдых; потом поехали дальше и в полдень прибыли в один туркменский аул; здесь опять отдыхали, хорошо пообедали; опять тронулись в путь, ехали до самого вечера, отдохнули, выспались и, на другой день, утром, часов в 9, пришли в Чат. Тут вышел нам навстречу весь лагерь. Сын Тыкма-сардара также встретил и повел нас к приставу Ягубову, которому и сдал нас. Я был как следует, в форме; на Пантюшине также была форменная одежда, за исключением шапки; я свою шапку сохранил в течете шестимесячного плена. Мы прибыли в Чат 15-го марта. Отсюда меня послали в Красноводск на поправку. В Красноводске я пробыл до 15-го июня и потом прибыл в Чекишляр».

Затем Цивашев добавил следующее:

«Посевов в Кара-кала очень мало: сеют только около крепости пшеницу и джугуру. Своего хлеба недостаточно, а потому его покупают в Хиве и у гокланов. Иные туркмены говорят, что, с приходом русских, будут драться, а другие — что изъявят покорность. В Кара-кала было три пленных персиянина, содержавшихся вечно в цепях. В ауле Тыкма-сардара было только две пленных женщины; из них одна у сардара, горбатая, служила в качестве няньки. Женщины ходят без оков. Горбатая пленница постоянно приносила мне пищу. Бывало принесет, сядет рядом и потаенно толкует, чтобы я надеялся на Бога. Я несколько раз [347] советовал ей убежать, но она мне отвечала, что не знает, куда бежать».

Из взятых вместе с Цивашевым в плен, мастеровому Зимину удалось бежать от текинцев и благополучно добраться до своей батареи. Штабс-капитан Гаитинов, отбиравшей от Зимина показания, тотчас же, по возвращении его из плена, обязательно передал мне записанный, со слов вернувшегося, рассказ о его пребывании в оазисе и о его бегстве. Привожу это показание: «Отправленные за фуражем, мы, шесть человек при трех верблюдах, отстали от товарищей с тем, чтобы нарвать травы поближе, почему и взяли влево от товарищей и киргиз. Нарвавши травы, начали вязать вязки с тем, чтобы навьючить и возвращаться домой. В это самое время наскочили на нас из-за бугра, совершение неожиданно, пять человек на отличных конях, вооруженные ружьями, пистолетами и шашками. Направив на нас, почти в упор, ружья, они погнали нас бегом, причем били нагайками; уставши, я приостановился дух перевести; тогда один текинец налетел на меня и хотел снести мне голову; я увернулся: Бог спас меня, а Макаров был послабее меня и, бежавши, совсем устал; тогда текинец подскакал к нему и одним ударом шашки снес голову бедняги; нас же пятерых посадили сначала на верблюдов, потом, сзади себя, на лошадей и так везли рысью, до вечера; как стемнело, мы переправились через Атрек, верстах в 40 от лагеря, и нас повезли в горы. Хотя боязно было, а я запримечал всю дорогу до малости: думаю — понадобится. Наутро текинцы остановились и начали печь чуреки, курили кальян, угощая и нас. Я начал уговаривать товарищей, чтобы, выбравши время, броситься разом по моей команде на злодеев, придушить их, и, воспользовавшись оружием, зарезать их. Двое — Петин и Пантюшин — соглашались, но Мягкий и Цивашев отказывались, не надеясь на свои силы. Долго я уговаривал, но напрасно; тогда я сказал: значит и мне, старику, пропадать за вас, и отдался на волю Божью!

«Еще раз проезжая скалами, я уговаривал броситься в скалистые щели, где конные не могли нас преследовать; но опять не все соглашались. На другой день, к вечеру, нас довезли до большого аула с крепостью, который недалеко от той горы, где мы, стоя в Ходжем-кала, видели горящие костры (Кара-кала). Здесь мы переночевали, и утром нас вывели за аул, на курган, сняли с нас сапоги, мундиры, обрезали погоны и пуговицы. Мы думали, [348] что хотят нас казнить, и начали молиться Богу; но, разделив наши вещи, меня, Пантюшина и Мягкого повезли в аул, а Цивашева и Петина — в Кизил-Арват. Трех наших верблюдов текинцы продали, в Кара-кала. Когда нас привезли в аул, где протекает маленький ручей и есть крепостца (по описанию Зимина, это должно быть Беурма), то разделили по кибиткам тех текинцев, к которым мы попали; все на нас напустились и начали издеваться: малые и большие, старики и женщины смеялись над нами, плевали в лицо, тыкали пальцами в глаза; затем начали допытываться: как расположен отряд, много ли русских? Я рассказывал, насколько мог объясняться; текинцы догадались, что мы артиллеристы, спрашивали, как заряжают орудия; я балагур, ваше благородие, взял палку от джугуры, да и ну показывать, как банят орудия, да, для шутки, чтобы забавнее было — по старому: потешил текинцев, и они стали меньше меня обижать, только уж больно надоели, заставляя показывать приемы. На другой день, по приходе в аул, один молодой текинец попросил меня у моего хозяина, чтобы молотить джугуру. Он начал меня расспрашивать, как нас взяли, есть ли у меня дети. Он говорил немного по-русски, а я по ихнему знал несколько слов; когда я сказал, что у меня трое детей, текинец заплакал, — есть, видно, и между ними добрые люди, ваше благородие. Он начал советовать мне бежать, так как иначе все равно казнят; приказал своей жене, чтобы она меня хорошенько кормила, и мне добрая женщина давала баранину три раза в день. На ночь меня отводили к моему хозяину. Нас заставляли принять их веру; мы отказывались. Тогда нас хотели казнить, причем знаками показывали, что хотят отрезать нам пальцы, нос и уши; но на это некоторые не соглашались и нас уводили обратно. Молодой текинец сказал, чтобы я бежал ночью, указав скалу, где я должен переждать день, а затем идти с Богом. Он же говорил мне, что все гокланы и текинцы, которые приезжают к русским в лагерь, не заслуживают доверия, и, возвращаясь, передают обо всем текинцам. Выбравши одну тайную ночь, я, когда хозяева заснули, помолился Богу и тихонько вышел из аула, пройдя который, я побежал и взобрался на указанную скалу, где и спрятался в щели. Наутро я слышал, как в ауле поднялась тревога, и скоро множество всадников показалось по горам, разыскивая меня; я сидел ни жив, ни мертв. К вечеру текинцы ушли в аул; я вылез из щели и пошел далее, упал со скалы, и, разбившись, лежал без памяти, а потом [349] оправившись, пошел далее. Пищи я не принимал уже третий день. На четвертый день, идя горами, недалеко от дороги, по которой меня вели, набрел я на сложенную кучу пшеницы, которой немного и поел. На четвертую ночь я видел, лежа под кустом, как мимо меня погнали верблюдов человека четыре; я подумал, что это верблюды, отбитые в отряде, так как мне было известно, что текинцы, в числе коих был и мой хозяин, пошли к нам за добычей. Дойдя, на пятый вечер, к Атреку, я увидел двух текинцев, которые, повидимому, искали меня. Я спустился к Атреку и лег в воду, под нависшую ветлу; выждав, я переправился через Атрек и пошел по горам к тому месту, откуда меня взяли; силы стали мне отказывать; шел я медленно, останавливаясь часто отдохнуть. Завидев лагерь, я обрадовался и лег отдохнуть, а к вечеру доплелся до реки и закричал о помощи. В этот день я прошел всего верст восемь».

Много испытал бедный Зимин в эти шесть дней: голод, жажду, страх за свою участь — страшное утомление, томительную безызвестность ожидавшей его участи. Его Высочество денежно вознаградил Зимина, пожаловав ему 25 рублей; офицеры отряда сделали между собою складчину и дали ему еще 50 р.

Вообще же текинцы, как я уже говорил выше, нагнали такого страха на своих соседей, что те, разумеется, не смеют и носа сунуть в их оазис, вследствие чего даже на самой границе Ахала, в Бендесене, все-таки ничего нельзя было узнать о том, что творилось в этой воинственной земле, во время нашего к ней приближения, и только Тыкма-сардар и был источником тех сведений, что текинцы, оставив ближайшие к нам аулы, решились, собравшись в Геок-тепе, защищаться до последней крайности.

По наружному виду и по одежде текинцы ничем не отличаются от иомудов и гокланов. У них такие же громадные, конусообразные, бараньи папахи, толстые ваточные халаты, широкие, толстого белого холста, шаровары и кожаная обувь, в роде наших лаптей. У бока большинства из них привешена, на кожаной портупее, кривая, однообразного образца, узкая, тяжелая, острая, как бритва, с сильным изгибом, выкованная из дамаскированной стали, сабля, с роговою ручкою и в деревянных, покрытых кожею, ножнах. За спиною у большинства тяжелые старинные ружья, зачастую фитильные, с неизбежною приделанною у дула на шарнире подставкою, с которой они, в большинстве случаев, и стреляют, хотя и с близкой дистанции, зато с большею меткостью. За поясом [350] у каждого короткий узкий нож — необходимая принадлежность каждого туркмена, — принадлежность, употребляемая и для защиты, и для мирных хозяйственных потребностей. Сверх того, у некоторых к стремени седла приделан кожаный бушмат, из которого торчит бамбуковая пика с железным наконечником, под которым развевается что-то в роде шерстяных кистей; пики эти иногда доходят до безобразной длины, чем и отличаются от куртинских. Привычка стрелять не с плеча, а с сошек, так вкоренилась у текинцев, что даже к попавшим в их руки, во время экспедиции 1879 года, нашим берданкам, в нескольких вершках от дула, приделана ими подставка, как можно судить по присланному, в 1880 году, образцу берданки, отнятой во время одного из набегов у одного из текинцев. В этом ружье оказались следующие переделки: в нескольких вершках от дула приделана изящной работы серебряная скоба, под которой, на шарнире, двигается деревянная, двухзубая вилка. Прежняя ложа снята, а вместо него приделано узкое азиатское с перехватом и выгибом и серебряными украшениями; замок с затвором и спусковой скобой остался нетронутым.

А. Ржевусский

(продолжение следует)

____________


Текст воспроизведен по изданию:
А. Ржевусский. «От Тифлиса до Денгиль-Тепе»
«Военный сборник», №№ 6–10, 1884

© Текст — Ржевусский А.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2009
© Сетевая версия — A.U.L. 12.2012. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1884