ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./С. Смоленский «Год на казачьем посту»

Военный сборник, № 9, Сентябрь, 1872

ВОСПОМИНАНИЯ КАВКАЗЦА
(Из записок юнкера).

ГОД НА КАЗАЧЬЕМ ПОСТУ.

I.

Движение казачьей сотни в Абхазию. — Остановка на реке Амчиш. — Досты. — Переход на реку Хюпсту. — Оборона луны. — Пленный солдат и его рассказы. — Покос из укрепления Бомборы. — Визиты абазинов и взаимные рекомендации. — Покос под горами.


На прибрежье северо-западного Кавказа, хребет гор, упираясь в берег Черного Моря, иногда отвесными скалами, образует для сообщений только узкую песчаную, или покрытую мелким щебнем, полосу земли, от Новороссийска до украин Гагр. Во многих местах, между этими пунктами, горы, постепенно понижаясь, спускаются к морю пологими скатами или террасами, окаймляя долины при устьях рек, которые становятся шире по мере выхода русла из гор и приближения к морскому берегу. От Гагр скаты абхазского хребта начинают понижаться. Здесь между реками Бзыбью (Между Гаграми и Бзыбью, близ реки Жеуадзе, вскоре после войны 1853-1856 годов, поселились два джигетских князя с своими крестьянами, изъявившие желание принять подданство России. Они бросили свои аулы, находившиеся в этом непокорном обществе за мысом Адлер.) и Гализгой, горные ветви отходят иногда от берега верст на шесть и более, оставляя широкие возвышенности, пересеченные неглубокими ущельями, а местами придвигают скалистые отроги к набережной полосе, стесняют ее, и даже выдаются своими обломками в самое море. Расстояние в промежутке устий названных рек, на протяжении 160 верст, было населено абазинским племенем, составлявшим Абхазское владение. За рекой Кодором границы Абхазии [150] удаляются от моря вверх по рекам Охури и Гализге, отделяющих ее от Самурзакани; далее с севера она граничит малопроходимыми ущельями и горными кряжами с Далом и с Цебельдой.

Вслед за покорением восточного Кавказа, начато было постепенное передвижение оттуда частей войск на западные окраины его. По распоряжению кутаисского генерал-губернатора, 3-я сотня донского казачьего полка, расположенного в Кутаисской губернии, была направлена в Абхазию, куда и выступила в июне 1859 года под командой сотника С. П. Апостолова. Маршрут от Кутаиса ей дан на Зугдиды (в Мингрелии), Анаклию (древняя Гераклея), находящуюся над морем, при устье реки Ингура; здесь мы переправились через речку на лодках, пустив лошадей вплавь. От этого последнего пункта до города Сухум-Кале сотня следовала по берегу моря, поросшему местами крупным камышом, вышиной до девяти аршин, где, как и по болотистому прибрежью Мингрелии, приходилось идти близ самой воды по мелкому, круглому щебню, нанесенному горными речками, что чрезвычайно утомляло людей и лошадей. По прибытии в Сухум (в то время военное поселение, носившее название города и место сосредоточения войск в крае), мы получили назначение следовать дальше к бывшему укреплению Бомборы и остановиться там, где будет найдено удобным, по указанию начальника Бзыбского округа.

Был знойный июньский день, когда мы от Сухума потянулись берегом по грудам раскалившегося на солнце щебня; тихий, но удушливый южный ветер с моря делал жар невыносимым. Здесь дорога по берегу считалась также, одной из удобнейших, в обход которой существовали только тропинки, проложенные по лесной и гористой местности, нередко перерезываемой непроходимыми болотами. В этот день нам пришлось пройти около пятидесяти верст до реки Амчиш. Здесь сотня расположилась на узкой долине, тянувшейся по-над руслом реки и примыкавшей другой стороной к отлогостям возвышенности, покрытой густым лесом мелкого орешника; на правой стороне Амчиша, на таком же возвышении, разбросана абхазская деревня между садами винограда, каштанов, черешней, грецких орехов и проч. Хотя, по-видимому, мы и удобно поместились, но положение сотни было далеко незавидное: удаленная от Сухума на пятьдесят верст и от укрепления Пицунды на тридцать, в крае почти непризнававшем русской власти и окруженном обществами непокорных горцев, часто пробиравшихся сюда небольшими партиями на разбой и грабеж, сотня могла подвергнуться [151] первой случайной опасности, при малейшем поводе к беспорядкам в Абхазии. Цель расположить сотни в Бзыбском округе, как кажется, состояла в том, чтобы устранить затруднение по продовольствию лошадей, ибо, по случаю дороговизны сена в окрестностях Сухума, оно нередко доставлялось на судах из Таврической губернии. Впрочем, близ Соуксу и Бомбор трав могло найтись в достаточном количестве, для заготовления фуража сотни.

Несмотря на поздний приход к указанному месту, нас встретила целая толпа жителей соседней деревни, которые несли на продажу сыр, кур и яйца, причем отдавали десяток яиц за полкуруша (21/2 коп.), и старую курицу не дороже двух куруш (10 коп.). На нас тут смотрели как на редкое явление, потому что с оставлением Бомбор, в 1854 году, до нашего прихода, русские почти не появлялись в здешних местах, кроме пунктов занятых после войны: Сухума, Пицунд и Гагр. Но эти укрепления были на таком расстоянии, что малые команды находили небезопасным посылать за чем-либо в этот округ; а между собой пункты эти сообщались посредством паровых судов сухумской морской станции и азовских казачьих барказов. До самой ночи абазины окружали нас; при этом, они не считали за неприличие, при первой встрече с русскими, подойти и осмотреть из какого сукна сделан ваш сюртук, дотронуться до цепочки на часах, или какой-нибудь безделки и даже спрашивали позволения подробно осмотреть вещь, что и делали с детским любопытством.

На следующий день, посетителей явилось больше вчерашнего; тут были и жители других деревень; некоторые из них приходили по делу, т.е. для продажи чего-либо, а остальные так себе, посмотреть на «уруса», тем более, что мы для абазинов были большой диковинкой. Но, вместе с любопытством, выказывалось и неудовольствие по поводу нашего прибытия. Особенно дворянский класс местного населения, как вообще преданный интересам турок, считал наше появление недобрым знаком и относился к нам как-то несочувственно. Посетителями бивуака, конечно были одни мужчины; женщины же если и проходили мимо нас в местечко Гудаута на базар, то всегда под прикрытием конвоя из одного или из двух абазинов.

При всем недоверии к нам дворян, они сначала хотя и редко, однако бывали в лагере и постепенно становились сообщительнее. Зато между крестьянами и так называемыми вольными [152] людьми Абхазии у казаков скоро завязались знакомства и дружба; через неделю после прихода на место, почти каждый казак имел одного или нескольких достов (Дост — слово татарское — значит «знакомый».). Дружба эта основывалась на взаимных подарках: так, за изношенные и негодные ни для какой починки сапоги, или за казакин и прочие принадлежности платья, а также за какую-нибудь пустую металлическую безделку, досты отдаривали своих приятелей курами, яйцами, приносили им сыр, молоко в бурдюках и проч. Если случалось, что абазин не заставал своего доста в лагере, то с терпением ожидал по нескольку часов его возвращения и не продавал принесенного ему подарка; в награду за это он получал от казака стакан спирту, до которого абазины вообще охотники и который, кажется, для многих из них был одной из главных причин побуждавших сводить дружбу с станичниками. Знакомства эти начинались самым оригинальным образом: абазин проходил по лагерю, раскланивался с каким-нибудь встречным казаком; затем следовало несколько пантомимных объяснений, причем горец старался узнать: имеется ли уже у первого дост, а в заключение разговора объявлял: сара-вара дост («Сара», в точности, я, «вара» ты. Фразу «сара-вара дост», приблизительно можно перевести так: «теперь ты и я будем приятелями». Следует заметить, что язык абазинов очень беден оборотами речи.), и на следующий день являлся уже с подарком. Многие из жителей знали по несколько русских слов и с помощью их могли объясняться. В реке Амчиш оказалось много лососей, форели и усачей, с которыми казаки также в скором времени успели свести знакомство, поизготовив удочки из своих проволочных крючков, застегивающих борты казакина.

Местность, которую мы занимали, лежит в котловине, закрытой со всех сторон лесистыми возвышенностями, куда почти не мог проникать охлаждающий зной горный ветер; она показалась нам нездоровою для людей по причине сильных жаров, и, действительно стали появляться лихорадки. Кроме того встретилось другое важное неудобство: на другой же день по приходе нашем, у лошадей сотни открылась сильная течь слюны изо рта с пеной, так что через несколько дней они стали заметно худеть, и хотя затем меньше показывалось слюнотечения, но все-таки не унималось. Когда мы стали спрашивать у жителей о причине этого, они не могли нам дать никакого объяснения, потому вероятно, что скот [153] их, привыкший к местным травам, не болел от них. При осмотре луга отведенного для попасов вверх по течению реки от нашего лагеря, найдено между травой большое количество холодной мяты, разводимой во внутренних губерниях России в садах и огородах. При испытании оказалось, что от нее именно и происходила болезнь у лошадей. Почему тогда же командир сотни обратился к начальству с просьбой о переводе в другое место; но разрешение на это последовало только недели через три, так что мы простояли на Амчише всего около месяца. Переход на новую стоянку сделан был нами назад, по дороге к деревне Соуксу, причем переправились через реку Хюпсту (По абазински Хыбсто — «холодная вода».) верстах в трех от первой, где и остановились.

Новый лагерь расположили недалеко от речки, на левом берегу ее, на небольшой возвышенности с расстилавшейся впереди лощиной, противоположный скат которой, подымавшийся на такое же возвышение, был покрыт густым лесом самшита (Кавказская пальма.) и других пород. Это была лицевая, открытая сторона бивуака. С остальных же трех сторон рос густой, молодой лес, до того спутанный вьющимися растениями, представлявшими что-то в роде кавказских лиан, что для человека он был совершенно непроходим. Только одна пешеходная тропинка через него вела к реке, по которой, впрочем, с трудом можно было проехать и всаднику. Другая перерезывала его по направлению к деревне Соуксу, вверх по течению Хюпсты, по которой и пешему можно было пробираться только с большим трудом. Леса, окружавшие лагерь и тянувшиеся впереди его до Бомбор, между этим укреплением, морем и рекой, были стройны (кроме самшита) и густы; они составляли, в то время, собственность владетеля, почему в них никаких порубок не допускалось. Исключение было сделано только для нас, именно: разрешено рубить для хозяйственных построек и балаганов хворост и колья. От Соуксу мимо нас по лощине и затем через лес, вниз по Хюпсте, шла колесная дорога к морю, которая выходила на берег, почти при устье этой речки, на расстоянии одной версты от бивуака.

В лесу водилось множество диких кабанов, но охотиться там никто не имел права. Охота производилась только во время приездов владетеля, который и убивал свиней, или позволял [154] своим приближенным и приглашенным гостям стрелять по тем из них, на каких он указывал. Абазины даже с ружьем боялись проходить и проезжать по этому урочищу; такого же рода предупреждение было сделано и нам. Жители могли бить старых и ловить молодых свиней, только на правой стороне Хюпсты, куда они переправлялись через реку на попасы, при созревании кукурузы. За убитого же кабана в заповедном лесу они подвергались, по их рассказам, большим штрафам и даже, в некоторых случаях, виновные в нарушении этого запрещения были продаваемы туркам. Может быть, нам рассказывали подобные вещи в видах предупреждения, но что жителям не позволялось в тех местах охотиться, мы сами убедились в том. Нередко случалось, что табуны кабанов и свиней, вместе с молодыми, среди дня преспокойно выходили из лесу, спускаясь в котловинку мимо лагеря, шли к реке, не стесняясь нисколько нашим присутствием. Поросята, которые отличаются от серого цвета старых рядами черных и белых продольных полосок от головы к задней части, игриво бежали за матками, следуя в одну линию один за другим, т.е. в таком порядке, как они ходят по лесным тропам. Появление этих обитателей соседних лесов на лощинке всякий раз портило много крови нашим охотникам; но мы были в таком положении, что затрагивать интересы владетеля и вообще абхазцев, каким бы то ни было образом, было для нас небезопасно. Жители убитых на канашах свиней привозили в лагерь, или звали казаков туда, где и продавали их. Кабанов, весом от семи до девяти пудов, мы покупали не дороже двух, четырех рублей. При поимке поросят, горцы привязывают их шнурком за ноги и волочат по земле к месту продажи, чтобы не оскверниться, прикосновением к нечистому животному.

Все, остальные жизненные продукты, какие только имелись у абазинов, были также дешевы, кроме скота, который мы находили выгоднее брать от сухумских поставщиков из числа пригоняемых ими из Грузии. К тому же тут была и другая причина: подрядчики для войск принимали в уплату ассигнации, а жителям за купленное нужно было платить русскою серебряною монетою, и преимущественно рублями; они не брали даже золота, или принимали полуимпериал за четыре рубля; серебро-мелочь употреблялась только при небольших расчетах. В то время у них, кроме русской, обращалась и турецкая серебряная монета, в небольшом количестве, и [155] много медной, в виде тонких посеребреных, округленных пластинок, с надписями на обеих сторонах в 10 или 20 пара (10 пар составляют пол-куруша; 20 пар куруш, или, по турецки, гуруш; в 5 пар обращалась медная монета, вероятно новейшего чекана, потому что, деланная уже без накладки серебра, имела правильную форму, похожую на нашу копейку последних выпусков.).

В скором времени, после перехода сотни от Амчиша на Хюпсту, начальник Бзыбского округа известил нас, что в Абхазию пробралась партия горцев, которая скрывалась покуда неизвестно где, выжидая благоприятного случая к набегу. Вследствие этого, в лагере были приняты все необходимые меры осторожности: днем ставились пикеты на возвышенных местах, примыкавших к бивуаку, и к пастбищу табуна, а ночью по тропам, расходящимся в лес и к речке; сзади его располагались секреты. Казакам приказано было иметь оружие в постоянной готовности и указаны пункты для занятия их, по первому сигналу тревоги. Лошади с попаса и прежде разбирались на ночь, на коновязи.

Дня три спустя после получения этого сведения, когда уже воинский пыл наш начал понемногу остывать, мы почти успокоились и не ожидали появления хищников, так что даже командир сотни уехал в Сухум, поручив начальство на время своего отсутствия хорунжему Петрову. После расположения секретов на местах, по закате солнца, мы с Петровым вышли из палатки и расположились впереди ряда балаганов, на ковре, под развесистыми ветвями черешни, полусидя, полулежа, около ворковавшего самовара, вполне наслаждаясь летним вечером и предаваясь восточной лени. Мы сбросили с себя плащи, без которых днем невозможно было выйти на солнце, не рискуя быть обожженным сквозь сорочку, против чего мало помогали даже кителя, и сняли сапоги.

Был тихий вечер после знойного июльского дня, когда ночная прохлада, сменяя удушливую атмосферу, разливается живительными струями по воздуху и освежает его. Заря потухала. Западный горизонт становился бледнее; румянец зарницы догорал уже последним своим блеском, быстро погасая. По мере превращения алой полосы западного небосклона в темносиний фон, среди голубого свода, все резче выделялся круглый, золотистый диск луны, уже высоко поднявшийся над землею, и все ярче разливал серебристые, лучи, совершенно заменявшие для нас свечу. Облитые этим полусветом, окрестные полянки и леса принимали какой-то чарующий вид; тут все, и роскошь картины, и мягкая прохлада сумерок, невольно располагали к неге и мечтательности. [156]

В воздухе было тихо и ничто не нарушало однообразного безмолвия ночи; даже не слышно было обычного всплеска моря, а шакалы, на этот раз, приумолкли и не затягивали своих вечерних концертов. Казаки, собравшись кружками между балаганами, вели между собой оживленный разговор; порой слышался дружный хохот, в ответ на остроту какого-нибудь шутника.

— Выходит, напрасно нас князь предостерегал, — начал хорунжий после долгого молчания, прихлебывая чай из стакана, — горцы наверно не осмелятся сделать на нас нападение: им хорошо известно, что мы себя держим настороже. Украсть что-нибудь у жителей, это их дело.

Не успел он окончить своей речи, как раздалось, где-то в отдалении, по направлению к реке Бзыби, несколько ружейных выстрелов. Стрельба послышалась сначала верстах в двадцати пяти от нас, и с быстротой приближалась к бивауку. Незнакомому с бытом горцев трудно представить себе моментальную скорость, с какой у них пробегают тревоги от одного пункта к другому. Нужно было слышать это, чтобы иметь полное понятие о той электрической быстроте, с которой неслись выстрелы от Бзыби до Кодора и далее, от одного крайнего пункта населения Абхазии к другому. Эхо тихой летней ночи доносило к нам по морскому берегу гул пальбы с самых далеких мест, откуда, перекатываясь с моря в ущелья гор, он глухо замирал там. Не успели мы опомниться, как стрельба, становившаяся все чаще и громче, приняла большие размеры и с такою же поспешностью уходила вдаль, с какой быстротой приближалась к нам. Несмотря на то, что тревога гремела во всем крае и, кажется, пора была бы ей утихнуть, гул ружей ни на минуту не смолкал; даже порой пули, пущенные, вероятно, с ближайших канаш и дворов деревни за Хюпстой, с резким визгом проносились над лагерем. Не на шутку всполошились мы; подобная ружейная музыка для сотни была еще новостью. Казаки, большею частью, были все молодежь, а если и было несколько человек обстреляных, т.е. бывалых в кампаниях, то они уже успели отвыкнуть от бранных тревог, пробыв несколько лет дома и затем на постах в Имеретии.

Странные иногда ощущения бывают у людей в подобные минуты неожиданности. Покуда становились казаки в назначенные для обороны места, драбант (деньщик) Петрова, перед тревогой возившийся около самовара, при первых выстрелах схватил его и, выбросив огонь и воду на ковер, опрометью побежал с ним [157] в лес за цейхгауз, вероятно для того, чтобы скрыть такую драгоценность от хищных взоров горцев, которые, как вообразилось ему в то время, начинали уже грабить лагерь. А сам хорунжий, вместо своих сапог, надел мои, побежал к сотне, оставив меня без сапог, потому что брошенные им для моих ног были тесны.

Тут я счел за лучшее убраться в палатку, где розыскавши свое кремневое ружье, какими тогда еще были вооружены все казачьи войска, и другую пару сапог, вышел на внутреннюю площадку лагеря. Здесь, с Петровым и с сотенным вахмистром, мы составили экстренный военный совет, результатом которого, после короткого совещания была немедленная посылка четырех казаков в Соуксу, к начальнику округа, узнать о действительной причине тревоги и откуда именно нужно ожидать неприятеля.

Стрельба между тем не унималась и слышалась со всех сторон по прежнему, то умолкая на полминуты, то возобновляясь с новой силой. Дикие для непривычного уха крики и завыванья встревоженного населения, сливаясь с грохотом ружейной пальбы, наводили на нас какое-то, не скажу уныние, а тревожное чувство. Разместившись на пунктах, где к тому была надобность, казаки, в строгом молчании и с напряженным вниманием, ожидали что будет дальше. Через несколько времени, от леса послышался голос абхазца, которого казаки вели за руку из секрета; он упирался ногами и не хотел идти в лагерь. Заметив, вероятно, что мы в таком грозно-воинственном настроении, он дрожащим от страха голосом объяснял казакам:

— Моя абаза (я абазин); моя херстиан (я христианин).

— Зачем это абазины так стреляют? — был первый наш вопрос ему.

— Валлага-беллага («Валлага-беллага» — божба по-турецки, большею частью употребляемая жителями Абхазии, в роде русского: ей Богу. Иногда они заменяют это слово абазинским анцвинис, имеющим почти то же значение: от слова анцва —  Бог.), моя херстиан, — продолжал он, не поняв хорошо нашего вопроса и в подтверждение слов своих крестился свободной рукой.

— Мы верим, что ты христианин, да зачем абазин ружьем палит так много?

— А!!! таперь моя знаит! видишь: ведьма кушай, — бормотал он, поднимая руки кверху.

Начади мы все смотреть на небо, куда указывал он для [158] объяснения причины тревоги, но там ничего особенного не могли заметить.

— Ведьма месяц кушай, — пояснял он, указывая на луну. Но как мы ни напрягали зрение, нам все-таки казалось, что луна была в совершенной безопасности. На ясном темно-голубом своде, кроме миллиардов звезд, в это время сверкавших разноцветными огнями, не видно было никакой ведьмы. Между тем, абазин упорно настаивал на своем, объясняя словами и жестами, что жители, стреляя, отстаивают луну от неминуемой гибели.

— Он или помешанный, или притворяется таким — заметил на это один из взводных урядников.

— Ваше благородие, — сказал Петрову другой, — он уж не подослан ли черкесами; не мешало бы нам его арестовать.

Что и было сделано, т.е. отобрано у него цули (Цули — топор у абазинов. Это острое с одной стороны и продолговатое железо, насаженное на длинную ручку; конец острия загнут вперед. Он больше приспособлен для обрубки ветвей с дерев; толстого бревна им почти срубить нельзя; для того употреблялись там турецкие топоры с широким лезвием и с таким же массивным обухом.) и не велено уходить из лагеря, до возвращения посланных из Соуксу.

Но тут кому-то из казаков вспомнилось, что, в начале вечера, луна светила полным кругом, о чем мы совершенно позабыли; теперь же были закрыты почти две трети ее диска. Она имела в это время вид новолуния, когда оканчивается первая четверть и мы тут только поняли, что это было затмение. Этим же и пояснилось, почему пули, пускаемые с соседних за рекой канашей и дворов, пролетали над лагерем: они имели целью луну, или, лучше сказать, темную часть круга ее, погруженного в тень земного шара.

Чем больше выходила луна из тени, тем реже становились выстрелы и наконец прекратились, когда оставалась закрытою четвертая часть ее.

— Разве ведьма боится ваших выстрелов? — спрашивали мы абхазца, который в этот день искал ушедших из дому буйволов и набрел на наши секреты.

— Коли абазин нет пали — отвечал он — ведьма месяц вся кушай и парпал. А коли абазин палить, она немножко кушай и опять пустил.

— А зачем абазины кричат?

— Штоб ведьма страшно был. [159]

— А если солнце так она будет кушать, абазины тоже стреляют? — спросил его опять кто-то из казаков.

— О!! нет, пожалуста... Амур (солнце) большой, его все нет кушай: середина кушай, край остался; край кушай, середка остался; абазин знает эта и нет пали.

К этому времени возвратились и казаки, посланные в Соуксу. Начальника округа застали они среди распоряжений о посылке к нам с уведомлением, чтобы мы не тревожились на выстрелы, причиной которых есть укоренившееся в народе поверье. После, из расспросов, я узнал, что, по понятиям абхазцев, какое-то чудовище нападает на луну с намерением «скушать» ее.

______

Для доставки из сухумского магазина сотне провианта и зернового фуража, к нам заходили два раза в месяц, при отправлении на крейсерство у берегов, военные суда сухумской станции, из постоянно там находившихся одного корвета, двух шхун и одного парового транспорта. О прибытии своем пароходы извещали каждый раз одним или двумя выстрелами еще не доходя до мыса Бомборы, по которым люди и являлись для выгрузки муки и овса.

В то же время, между посетителями нашего бивуака, достами, и являвшимися для сатовки (торговли), приходил иногда к нам пленный солдат. По крайней мере так он называл себя; мы же подозревали в нем беглого. По-русски он говорил бойко, а для рядового из крестьянского и даже купеческого сословия довольно правильно, что он однако старался скрывать, и в разговорах употреблял много простонародных выражений.

Рассказывая о своем незавидном положении у хозяина, дворянина одной из деревень между Хюпстой и Амчишей, пленник просил нас, чтобы во время прибытия парохода дали ему тогда знать. Мы сообщили ему, что приходящие суда всегда извещают о том выстрелами, и предложили воспользоваться первым удобным случаем, пообещав содействовать ему, т.е. предупредив командира судна и попросив о его принятии. Больше этого мы ничего не могли сделать, даже скрывая и то от абазинов, чтобы они не знали о нашем вмешательстве. Но тут встретилось очень важное затруднение: пленник был женат на пленной же самурзаканке и имел от нее уже двоих детей. Ему не хотелось бросить малюток и жену, с которой он хотя и не был венчан, но считал ее законной, как христианку. Эти-то обстоятельства и были причиной, что он в течение пяти лет ни разу не попытался бежать в [160] Сухум или Пицунду — пункты слишком отдаленные от Хюпсты для того чтобы ему можно было скрытно туда пробраться с семьей, без посторонней помощи.

Раз как-то Андрей — так звали пленного — выпивши рюмки две спирту, до которого он был охотник не менее самих абазинов, засиделся у нас больше обыкновенного, и между прочим рассказал, что восемь лет тому назад, служа в одном пехотном полку, расположенном на Лабинской линии, он назначен был в числе других в конвой, сопровождавший оказии от одного укрепления к другому. Во время пути, отставши от команды и переходя овраг, он был схвачен горцами и отведен в землю абадзехов. Много Андрей переменил хозяев, то уходя от одних и попадаясь к другим, то перепродаваясь. Он всегда старался убежать поближе к пунктам занятым русскими, а горцы, поймав, продавали опять в глубину гор, потому что чем дальше от наших границ, тем дороже ценились невольники. Наконец его купил абазин за двадцать коров (У горцев западного Кавказа ценность вещи определялась, большею частью, коровами: одна корова равнялась стоимости десяти овец, или десяти русских серебрянных рублей; десять коров стоили одного жеребца.), и женил на пленнице, вымененной на лошадь в Цебельде. С тех пор, он уже живет на одном месте.

В течение трехлетнего странствования по горам, ему приходилось встречать русских пленных и беглых, живших так долго в неволе, что почти забыли родное наречие, и хотя хорошо понимали русский язык, но с трудом могли объясняться на нем.

— Продали меня по осени в убыхский авул, — продолжал рассказывать Андрей, — авул этот находится неподалеку от моря, за речкой Сочей. В ту пору у другого хозяина, там же, жил беглый казак, с которым я нередко виделся; только я не мог пользоваться такой свободой, как он. Беглыми черкесы всегда больше дорожат, чем пленниками, и меньше над ними имеют надсмотру, от того что они реже нашего брата уходят; разве уж попадется назойливый хозяин, так что не хватит мочи переносить тиранство. Всякого невольника и особенно из беглецов горцы стараются женить и тем отбить охоту от попыток к побегам и привязать к семейной жизни. За женатым окромя хозяев присматривает и жена — даже больше их. Когда привели меня в Вардане, казак уж был женат на пленной лезгинке, работал у хозяина и был спокоен, так что его не стали и [161] подозревать в намерении уйти. Посылали одного на канашу и в лес за дровами без всякого надзора.

В то время стояли на берегу турки с кочермой («Кочерма» — турецкое одномачтовое судно, которое для нагрузок иногда вытаскивается на берег.), для нагрузки кукурузы, вымененной у черкесов на товары. Казак нашел случай переговорить с ними и упрашивал взять его с собою, чтобы доставить к укреплению Гагры. Шкипер согласился только с таким условием, чтобы за это он отдал жену. Тот, разумеется, согласился и без большого труда уговорил лезгинку бежать вместе, обещая ее вывезти в Россию и жить там как с женой. Она тоже согласилась, не подозревая нисколько его хитрости. В одну темную ночь, кочерма была спущена в море, а находившаяся при ней небольшая фелюга («Фелюга» — судно меньшего размера, той же кормы и с одной мачтой на котором турки так же смело пускаются в море, как и на кочермах.) подъехала к условленному месту и забрала их. На рассвете они пристали к берегу в полуверсте от Гагр. Когда казак соскочил с лодки на землю, то же хотела сделать и его временно-обязанная супруга, но турки не допустили ее... Казак от стыда пустился бежать без оглядки к крепости.

— Однако низко с его стороны, так жестоко обмануть бедную женщину, — возразил кто-то из слушателей.

— Что же поделаешь! — отвечал рассказчик, — своя-то рубашка ближе к телу; надобно же было как-нибудь ему уйти, а вывезти ее на родину нельзя — там у него была законная жена и дети. Да притом он знал, что неволя для женщины у турок не так тягостна, как у горцев: там из невольницы она могла сделаться госпожой.

— Что же понудило казака бежать сначала в горы, а затем из гор?

— Он на воровстве где-то попался и судился, ну и бежал из-под арешта... Да как спробовал каково житье у черкесов, то и согласился лучше перенесть наказание, чем томиться в плену у нехристей. Слышно было после, что в Гаграх он во всем сознался и сидел на обвахте, а там и повезли его под конвоем на Кубань, где квартировал полк, в котором он числился. Дальше уж я не знаю, чем это дело кончилось.

Следующей весной, после моего нахождения в убыхах, меня перепродали к джигетам. Там в соседнем к реке Соче [162] авуле, проживал у одного князька пленник, кажется, из артиллеристов, женатый, как и я теперь, на пленной осетинке. Живя у хозяина, он оказал себя знахарем и лекарем от разных болезней и вошел в такую «моду» особенно между марушками, что из дальних мест наезжали за ним, куда он и отправлялся вместе с горцем. Мне не раз приходилось видеть его: малый был шустрый и разбитной, без того он и не сумел бы морочить черкесов разными небылицами и пускать им тумана в глаза своим мнимым чародейством. Но выпадало так, что все ему сходило с рук благополучно; леченья его почти всегда были удачны, а где он угадывал неудачу, то наперед не ручался, что выпользует болезнь и признавал ее неизлечимою. Молва о его знахарстве и познаниях в медицине, расходилась все дальше и больше. У хозяина пленник вошел в такое доверие и милость, что хотя из троих детей его некоторых уже была пора продавать (Между горцами западного Кавказа до того вкоренился обычай продавать детей своих невольников, что Андрей, долго живший между ними, упомянул об этом вкратце, как о вещи самой обыкновенной. На детях горцы выручали затраченный капитал на покупку родителей, кроме работы последних, приносивших хозяевам выгодные проценты.), но хозяин воспитывал их наравне с своими ребятишками. Так, значит, уважал своего невольника! Работой не нудил; что захочет сделать — делает; молиться ему по-своему, по-христианскому обряду, тоже никогда не воспрещал.

Раз присылают за ним — а это было когда я уже находился здесь — из Псхувского общества, или с Ахчипсху, с приглашением к одному именитому князю, из фамилии Моршани, пользовавшемуся большим почетом, даже по ту сторону гор. Княгиня, видишь, т.е. жена этого самого князя, уже лет шесть или семь была замужем, но не имела детей, и наслыхавшись рассказов о чудесах, делаемых русским знахарем, потребовала его к себе. Пленник-то себе на уме: какой бы ему от горцев почет ни был, а все-таки на святую Русь тянет тоска: он вольный человек, а у горцев «гяур» — и больше ничего. Он смекнул конечно, что если ему не уйти теперь, то едва ли скоро предоставится другой удачный случай. Собираясь в путь, проходивший не так далеко от Гагр, он начал убеждать хозяина заехать в крепость, купить там какого-то необходимого снадобья для лекарства, которого у турок, торговавших в прибрежных деревнях, нельзя было достать. Князь сам было вызвался заехать туда и взять нужного зелья, по солдатик успел отклонить его от этого, уверивши, что [163] мог ошибиться в названии и взять не то, что следует. Долго хозяин упорствовал и не соглашался пускать лекаря в крепость, но лекарь так искусно повел дело, что наконец уломал таки горца: тот решился ехать туда с ним. Они вдвоем повернули прямо на Гагры, а остальной конвой из нескольких человек направили той дорогой, где сначала предполагалось всем ехать, с тем, чтобы, проехавши укрепление, проводники поджидали их на указанном месте.

Во время приездов своих к Гаграм, черкесы всегда лошадей оставляют за укреплением, куда уже идут пешие; в воротах у них часовые отбирают все оружие, и только тогда пускают их внутрь крепости. Также сделали с джигетским князьком и его пленником. Как только они сдали вооружение и, отойдя немного от ворот, поравнялись с обвахтой, лекарь закричал караулу: «братцы, берите черкесина, это мой хозяин, а я его пленник». Солдаты сейчас же выскочили; горец мигом был схвачен, так что не успел хорошенько и прийти в память, как сидел уже в «тегулевке» со связанными руками. Сперваначала джигит отказывался, будто знать не знает и ведать не ведает, откуда взялся человек, который сошелся с ним у ворот крепости и которого он видит только в первый раз. Но под конец допекли таки его: сознался, хотя и стыдно, что поддался на удочку своему рабу, да делать то уж было нечего — неволя не свой брат. По допросу воинского начальника, солдатик подробно объяснил в чем дело, и просил, чтобы бывшего его хозяина, князька, не освобождали до тех пор, покуда семейство последнего не будет доставлено в Гагры.

Горец и тут заупрямился было, и давай запираться, будто невольница не была лекарю женой и дети у нее совсем не его; да затем видит, что делишки-то плохи, не даются ему на обман, послал таки за ними. Посланные привезли известие, что семейства солдата нет, и жена, вероятно сговорившись с ним наперед, бежала с детьми неизвестно куда. А пленник все настаивал на своем, упрашивал начальство не верить им. Почему князька держали под самым строгим караулом, и он, видя, что с ним шутить не намерены, и не с тем принялись за него, чтобы он мог отвиляться разными увертками, да плутовскими изворотами, которые в большом ходу у черкесов между собой и особенно при переговорах с русскими, убедил приезжавших к нему родичей привезти семью бывшего невольника. [164]

Князька тогда выпустили, а знахаря с женой и детьми перевезли в Черноморию.

— А кроме тебя есть еще русские тут?

— Мало теперь; прежде было больше; опасаются покупать; как после войны опять русские позаняли крепости, много уходят. Вот одного недавно привезли в селение на реку Гумисту из гор; кажись, не больше полгода будет тому назад; только не знаю право, куплен ли он, или подарен каким князьком. Этот также порывается уйти, да строго смотрят за ним. А то много и таких, что вовсе не хотят себя признавать за русских: эти все беглые и, большею частью, поляки. Рассказывают, что возле самого Сухума проживает у хозяина один матрос, который почти каждый день носит в город молоко на продажу; ну, он, значит, прижился и не хочет возвратиться на Русь; да, пожалуй, ему и нельзя назваться своим именем, а то предадут суду. Одни только поляки бегают по доброй воле, а русский солдатик так «из-ничево» не побежит, а только как беда над головой разразится, т.е. проштрафится в чем-нибудь, то и дает тягу к черкесам.

После этого, хозяин Андрея, вероятно смекнув, что пленник недаром часто посещает лагерь, стал реже его к нам отпускать, и уже за присмотром. Особенно следили за ним и семейством его, если показывалось какое-либо паровое судно вблизи абхазских берегов. Так нам и не удалось ничем помочь бедняге Андрею, который оставался там еще несколько лет, с женой и детьми, до того времени, когда было сделано энергическое внушение, кому следует, о выпуске абазинами всех русских невольников. Подумаешь — сколько перемен случилось с тех пор!.. Несколько лет спустя, дворяне и князья абхазские, не пожелавшие переселиться в Турцию, уже освобождали, согласно высочайшей воле, своих крестьян от крепостной зависимости.

______

По незначительности плоскости, занимаемой Бзыбским округом, которая в то время была тесно населена, сенокосных мест там почти не существовало; трава и хлеб у жителей могли выростать, как и в Империи, только в огороженых канашах, куда не заходили буйволы и другие домашние животные. Почему, несмотря на плодородие почвы, дающей без всяких удобрительных средств хорошие урожаи хлеба и трав, абхазцы сена могли заготовлять очень немного. Лошади и остальной скот [165] находились на пастьбе, почти в течение всего года, питаясь молодыми побегами леса и подножным кормом. Об отводах покосных полей, как то делалось для казачьих полков в остальных местах Закавказского края, тут не могло быть и помину, и потому канаши для покоса мы должны были нанимать. За одну десятину нужно было заплатить от 25 до 45 рублей и даже дороже. Так, куплена была нами трава в середине укрепления Бомборы, за 200 рублей, занимавшая никак не больше трех или четырех десятин. Хотя по собранным нами сведениям и можно было без найма производить покосы в некоторых ущельях, отстоящих от пограничных селений верст за десять, но там требовалось для этого прикрытие, по крайней мере, батальона пехоты при нескольких орудиях. Там даже и жители не решаются косить трав, потому что, кроме опасности, препятствует тому еще и трудная доставка оттуда сена.

Бомборское укрепление, построенное русскими в 1850 году, в середине полукруга, огибаемого морем (Бомборский мыс), от местечка Гудауты до реки Хюпсты, со времени удаления гарнизона в 1854 году, было занято под посевы хлеба. В версте от крепости, по направлению к этой речке, начиналась владетельская дача леса, в котором располагался наш лагерь. Самое укрепление имело вид неправильного четвероугольника, окопанного со всех сторон канавой в четыре аршина глубины и обнесенного такой же высоты бруствером. На некоторых углах сохранились еще барбеты и апарели; валы были почти целы, рвы мало засыпаны. Во многих местах оставались следы каменных и кирпичных фундаментов от бывших построек, и росло несколько десятков акаций. Несмотря на то, что там было набросано, кроме ядер, кирпич и камни, трава между ними доходила до аршина вышины и до того была густа, что с большим трудом прорезывалась косою. Когда начат был покос внутри крепости, порученный в мое распоряженье, то у меня ежедневно не доставало полведра спирту на угощение достов и новых приятелей, приезжавших знакомиться. Особенно молодежь привлекало любопытство посмотреть, как русские косят. Дворяне почти всегда были с винтовками, из которых они начинают стрелять в цель с раннего возраста, как только в состоянии поднимать винтовку от земли и держать в руках. По случаю недостатка пороха, они с большими затруднениями покупали его от гудаутских турок и мингрельцев. Даже нередко крестьянский мальчик относил в [166] местечко меру кукурузы, или несколько кур, за три-четыре заряда. У абхазцев, как и у горцев других племен, для приобретения названия удальца и джигита, стояло, после воровства, на первом плане искусство стрельбы в цель. Так, между первыми вошло в обычай, чтобы молодежь делала подарки, своим знакомым на новый год, застреленными ими дроздами. Птица тогда только считалась удачно убитою, когда у ней была раздроблена голова; если же пуля попала в другое место, то она не годилась для подарка.

Наши гости нередко стреляли в цель, желая показать нам свое искусство и меткость винтовок. Припоминаю один забавный случай с молодым абазином. Как-то ему вздумалось посмотреть мое ружье, которое, по его понятиям, должно было быть у меня, как у дворянина, далеко лучше казачьих. Я подал ему тульскую гладкоствольную красноложку с кремневым замком, купленную мною с аукционного торга, после, смерти казака, несколько дней тому назад; я до того из нее не сделал ни одного выстрела. За осмотром явилось у абазина желание посмотреть и мое искусство в стрельбе. Поводом к такой просьбе, вероятно, было то обстоятельство, что мое ружье, не вынимавшееся долгое время из чехла, было не в таком опрятном состоянии, в каком горцы держат свое оружие. Абазин был вправе предположить, что я должен быть таким же искусным стрелком. Он не ошибся: будучи плох в прицельной стрельбе и вообще имея в то время поверхностное понятие о стрелковом деле, я отказывался сначала, но его поддерживали другие. Почему, для своего выстрела, я предложил поставить его шапку, а для него целью должна была служить моя фуражка. Горец согласился, но настаивал, чтобы первый выстрел был сделан мной. Покуда я из сумки вынул патрон и зарядил ружье, он в это время повесил свою высокую из бурчатого войлока шапку, с конусообразным верхом, покрытую новым белого сукна башлыком на суке черешни, находившейся от нас на расстоянии двадцати сажен. На успех своего выстрела я вовсе не рассчитывал, а потому небрежно вскинул красноложку на руку и, едва приложившись, не целясь спустил курок. Сверх ожидания и, кажется, благодаря одной случайности, пуля пробила шапку и башлык насквозь, засев в дереве. Послышались дружные крики одобрения со стороны казаков и абхазцев. Это так подействовало на моего противника, что выстрел его из винтовки в мою фуражку, повешенную на том же самом [167] суке, был неудачен: пуля даже не захватила дерева, несмотря на то, что он сначала выпустил заряд на воздух, чтобы положить другой повернее и, затем, поставивши ружье на сошку, целился около минуты. Случай этот так сконфузил абазина, что, схвативши свою продырявленную шапку и башлык, он поспешно удалился и больше не показывался в нашем лагере.

Кроме молодежи нас посещали иногда и пожилые, солидные люди, приезжавшие с предложением купить лошадь, траву, а больше так себе, в роде отдачи визита новым соседям. Между ними был один говоривший довольно хорошо по-русски, так как он находился несколько лет в ссылке в одной из внутренних губерний. Он приезжал с другими, большею частью, в качестве переводчика. Во время приезда, эти господа важно и степенно подходили к нам, прикладывая руки ко лбу и здороваясь:

Муши бзя.

Бзя обыд («Муши бзя» — добрый день; «бзя обыд» — равносильно фразе: «того же и вам желаю».), — отвечали мы.

Иногда они подходили молча; тогда мы уже начинали с ними здороваться по-русски:

— Здравствуйте.

— О!! здраствуй! пожалуста.

— Как ваше здоровье?

— Харошо-пожалуста.

— Садитесь — будем досты.

— Спасибо-пожалуста (Слово «пожалуста» вошло во всеобщее употребление абхазцев, как возле Бомбор, так, и близ других пунктов, занятых нашими войсками. Слово это горцы добавляют в разговорах с русскими почти всегда некстати.).

Ну, и садятся новые и старые досты, поджавши ноги; начинается тихая, чинная речь, пересыпанная восточным красноречием похвал и комплиментов русским вообще и казакам в особенности. Незнакомых кто-нибудь из прежних гостей начинает рекомендовать, а затем и приступают к делу. Мне не раз прежде приходилось слышать о том, что горцы не любят самохвальства и считают большою нескромностью говорить о своем удальстве и о воинских подвигах. Соглашаясь с этим, я добавлю, что скромность горцев имеет лишь условное значение. От горца, действительно, почти никогда не услышишь рассказа о своем подвиге и вообще о самом себе, но зато в его же присутствии приятель начинает рассказывать о нем чуть не в роде того, что «не любо не [168] слушай», и уж непременно добавит, что таких храбрых джигитов и достойных, умных людей, пожалуй, не отыщешь в нескольких обществах и днем с огнем. Тот, в свою очередь, начинает также расточать похвалы первому, и будет вам доказывать, что он честен до совершенства, и что такую редкость благородства трудно найти даже за тридевять земель в тридесятом царстве. Другой, выслушивающий подобные комплименты на свой счет, иногда до того прострет свою скромность, что, перебивая речь оратора, предупредит вас, будто последний слишком уже предан ему и настолько уважает его, что против своего желания несколько преувеличивает похвалы о нем.

Но если из этих двух приятелей, говоривших вам сейчас похвальные спичи один на счет другого, один уехал, то остальной, желая почему-либо заискать ваше расположение, при разговоре не забудет между прочим, будто невзначай, ввернуть словцо: «вы не слишком доверяйте уехавшему, ведь он, меж нами сказать, плут и мошенник большой руки». А потом прибавит: «хотя он и говорил о нем много хорошего, чего тот конечно никогда не заслуживал, то это нужно было так: уехавший злой человек и может отомстить, если не польстить ему». Или же горец заметит, что у них уж такой «адат» (обычай).

При следующей встрече новый дост, если будет иметь к вам какое дело, также не забудет сообщить того же самого о своем приятеле, который оставался, оговорившись, что он явился на тот случай, что вы, как русский человек, не зная их обычаев, легко можете попасться в обман. Мне приходилось слышать не раз и встречать подобные взаимные рекомендации, с выворотом их наизнанку, при сношениях с абхазцами и даже горцами других обществ абазинского племени.

По окончании бомборского покоса, я с командой отправился для того же к одному из местных дворян, имевшему жительство под самыми горами, составлявшими естественную границу Абхазии с землями непокорных горцев. Хотя общества последних и отделялись от границы несколькими каменистыми хребтами и глубокими лесными ущельями, недоступными для поселений, но летом, когда стаивали снега и, следовательно, очищались горные тропинки для свободных проездов, жители пограничных аулов держали себя осторожно, по случаю частых нападений своих хищных соседей в этот период года. Так, во все время пребывания нашего в селении, хозяин,у которого при дворе производился покос, днем занимался [169] работами и распоряжениями по хозяйству; но как только вечерело, он уже не выходил за ворота своей усадьбы и даже по двору ходил ночью не иначе, как с пистолетом в руках со взведенным курком. На ночь он нас всех укладывал спать в деревянном бревенчатом здании, похожем снаружи на русский амбар, а сам ложился в дверях его, имея с собой все вооружение: винтовку, кинжал и пистолет, с которыми ни днем, ни ночью не расставался. Лошадей наших помещали на ночь в другом таком же сарае, где сторожили их тоже два абазина.

Хозяин был средних лет, ловкий и стройный горец, считавшийся одним из отличных джигитов; он знал несколько слов по-русски. Перед окончанием покоса, когда мне нужно было ехать на Хюпсту, он пригласил меня завтракать. Нам был подан отлично приготовленный шашлык, каждый кусок которого, по местному обычаю, запивался плохим вином туземного приговления. Несмотря на порядочный аппетит, я заметил странность вкуса жаркого, о чем и передал хозяину в виде вопроса, что это, вероятно, мясо дикого зверя; но он пресерьезно начал меня уверять, будто это «бык-мясо».

Отправляясь в лагерь, я поручил команду приказному для окончания работ, взяв с собой в конвой двух казаков и проводника абазина, хозяйского же крестьянина, которого звали Ахметкой. Этот последний знал несколько больше своего барина по-русски, и почти всю дорогу болтал без умолку; он, между прочим, рассказывал нам, что отец у него был христианин, но мать, будучи магометанкою, уговорила его не следовать религии отца. Наконец при разговоре спросил меня: «понравился ли мне шашлык, изготовленный из жирного жеребенка, где-то украденного соседом хозяина». Впоследствии я узнал, что мясо молодой лошади у абхазцев считалось одним из лакомых блюд.


II.

Визит влиятельному лицу. — Генерал Кацо-Моргани. — Пицундские высоты. — Рубка леса. — Неудачный поиск контрабанды. — Местечко Гудауты. — Другой пленник. — Джигитовка. — Судебные процесы абазинов. — Пицундский монастырь и храм. — Дожди.— Воровство лошадей.


К нашему полку был прикомандирован поручик князь З*, из племени джигетов, который там же, в одном из непокорных аулов этого общества, имел и жительство. Он числился в нашей сотне, и, большею частью, находился дома, приезжая только по делам на Хюпсту, где, пробывши несколько времени, возвращался в Джигетию. Как знающий местный язык, князь часто был нам полезен, почему мы нередко обращались к нему за содействием. Между прочим, сотне нужно было спросить разрешения, или, лучше сказать, заручиться поддержкой одного из влиятельных лиц Абхазии, туземного дворянина, генерал-майора русской службы Кацо-Моргани, чтобы жители не препятствовали рубке леса на пицундских высотах, для постройки зимних помещений в лагере. Поручик князь З* был женат на дочери генерала, бывшей прежде женой старшего его брата, затем доставшейся ему, по мусульманскому закону, после, смерти последнего. В конце, июля, я, в сопровождении З*, отправился к местопребыванию Моргани, находившемуся при выходе реки Хюпсты из гор на волнообразной долине, занимаемой Бзыбским округом и не в далеком расстоянии от места последнего нашего покоса.

Приезд наш был немного невпопад, потому что у хозяина гостило несколько человек горцев, знакомых и родственников его; последние из них были даже с женами и дочерьми. Кацо-Моргани в то время считалось от роду сто четыре года (?)... Он [326] был уважаем не только в Абхазии, но и в непокорных обществах, как имевший там знакомства и родственные связи, обладавший замечательною физическою силою: в свое время он слыл одним из лучших наездников и джигитов. По рассказам, генерал, еще девяноста лет от роду, был грозой для хищнических партий, делал за ними погони и набеги на их аулы. Состоя на службе, он оказывал своим влиянием и личною храбростью немало важных услуг правительству, от которого и получал содержание по чину до самой смерти, последовавшей через четыре года после описываемого случая. Двор его находился на скате полугорья, среди которого, на самом видном месте, стоял дом, турецкой постройка, в два яруса: в нижнем помещалась прислуга и даже конюшня для лошадей, в верхнем жил он сам и часть его семейства. Некоторые из сыновей и внуков старика жили в отдельных бревенчатых саклях в том же дворе, с тою разницей от местных построек, что имели неболышие окна со стеклами. В верхнем ярусе большого дома было также несколько небольших стекол, а с лицевой стороны здания открытый балкон, куда вели двери изнутри комнат. Ход наверх шел через конюшню нижнего яруса; по обеим сторонам ее расположены были жилые помещения для дворни.

При входе нашем в комнату, хозяин с гостями пил чай, Он приветливо раскланялся со мной и взял за руку, когда зять его отрекомендовал меня; затем, сказав мне «садысь», пригласил нас занять место на одном из низких диванов, расставленных около стен. На таких же диванах и табуретах с короткими ножками, помещались и остальные, бывшие там, особы мужеского пола. При дальнейших наших разговорах я заметил, что в слове «садысь» заключался весь лексикон знания генералом русского языка; он даже ни разу не произнес употребительнейшего между абазинами: «пожалуста».

Кацо-Моргани на вид совсем не казался столетним старцем, и хотя был полноват, однако добрый и веселый старик. На нем был надет ситцевый турецкий халат, а на голове шапочка красного сукна, что-то в роде фески, только без кисти. Чай распивали из блюдечек и стаканов русского и турецкого изделий, с пресными пшеничными лепешками, приготовленными на масле. Разговоры горцев были чинны, но, против обыкновения, громки, требовала глухота хозяина, вследствие повреждения от ран слуховых органов. Говорил всегда один, остальные выслушивая [327] со вниманием, молча разглаживали бороды; когда первый кончал речь, начинал говорить другой. Некоторые части разговора З* передавал мне. Горцы иногда и сами обращались ко мне, а как, при содействии переводчика, в разговоры трудно пускаться, то мы обменивались лишь несколькими словами. При подобной церемонной и монотонной беседе, на непонятном для меня языке, мне скоро наскучило сидеть, почему я, при первом же удобном случае, после чаю, передал просьбу генералу о деле, по которому приехал; он обещал свое содействие и предложил, по обычаю, с дороги отдохнуть.

Меня провели в комнату отдельную от общей кунацкой, где, между прочим, лежал на кровати черкес, раненый в руку во время пути сюда и, кажется, при каком-то набеге или воровстве. Он знал кое-какие русские слова и также завел разговор со мной, причем объяснил, что не раз бывал на Лабинской линии и дальше в укреплениях и в казачьих станицах. Рана его, по-видимому, была уже в безопасном положении и предвиделся благоприятный исход болезни.

Вскоре после моего прихода, разговор наш с больным был прерван появлением в дверях нескольких молодых женщин и девушек. Последние, в числе которых были две из гор, вошли даже в комнату и остановились. Причиной их бесцеремонного визита, конечно, был я, хотя любопытство это было немного неуместно, потому что они, выстроившись в ряд, рассматривали меня с невозмутимым хладнокровием, как будто пришли поглядеть на какого зверя. Несмотря на столь наивный осмотр, я старался скрыть свое смущение и будто не обращал на них внимания.

Горец, заметив мое неловкое положение, вздумал им отплатить тем же. Он сказал им на своем гортанном жаргоне несколько слов, от которых на щеках девушек вспыхнул мгновенный румянец; вслед затем они со смехом скрылись; женщины тоже с улыбками отошли от дверей. Спустя несколько времени, они опять появились у дверей, но уже стояли группой к одной стороне, завели между собой разговор и, по-видимому, стали меньше смотреть на меня. В свою очередь, и я начал их рассматривать. Почти все они были стройны и красивы, а одна девушка и замужняя женщина из семейства хозяина могли назваться замечательными красавицами, с важными русыми локонами, спускавшимися на плечи. Как те, так и другие были одеты в платья похожие на те, какие носят у нас женщины среднего [328] сословия, с добавлением только на кофтах и платьях дутых металлических пуговиц.

Я решил, что не следует досадовать на девушек, никогда не видевших русских; любопытство их было понятно и следовательно, извинительно; они, по обычаям своего народа, нисколько не стесняясь, начали осмотр «урус апцера», как называли меня во всех деревнях округа, будто какую редкость. Наконец я оправился от первых впечатлений, заговорил с горцем и даже с ними, вздумал было пуститься в любезности, насказать им комплементов, но тут, к несчастью, раненый подробно перевел мне свою прежнюю фразу к девушкам, о содержании которой я только догадывался. Я опять стал в тупик и отложил все попытки объяснений с горянками из боязни, что переводчик преднамеренно начнет извращать мои слова на ту же тему.

Фраза, сказанная больным, была такого содержания, какого не услышишь даже между нашими крестьянами, говорящими в присутствии женского пола. Между тем, у горцев, как у низшего класа, так у дворянского и княжеского, в разговоре мужчин с женщинами и даже с девушками допускается слишком большая вольность непечатных выражений. С посторонними женщинами знакомого семейства они не считают приличным говорить о чем-нибудь серьезном, кроме рассказов о каких-нибудь сплетнях, или отпускают площадные шутки, касающиеся известных супружеских отношений, даже без всяких двухсмысленностей, называя вещи их собственными именами. Женщины не остаются в долгу и отшучиваются тем же. Впрочем, нужно сказать, что нравы абазинского племени, в этом отношении, стоят выше мингрельского и имеретинского, от которых известный французский путешественник Шарден приходил в отчаяние за двести лет до наших времен.

После ужина, приготовленного по местному обычаю, из соусов и шашлыков, генерал оставил нас ночевать. Мы приехали в лагерь на другой день.

По окончании покосов, сотнею начата была рубка леса на урочище, называемом «Пицундские высоты». Местность эта тянется от реки Амчиши к укреплению Пицундам вдоль морского берега, в который упираются стены серого камня, со слоями желтого и бурого песчаника, понижаясь иногда от 120 до 50 сажен. В нескольких местах, между выдающимися островечными ребрами камней, извивались тропинки, сообщавшие [329] прибрежье с возвышенностями. Местами отвесные каменные глыбы, выдвинутые углами в море, совершенно перерезывали набережную полосу, так что здесь нужно было обходить их, что возможно только в тихую погоду и при самом небольшом морском прибое; при сильных же волнениях всякое сообщение по этому пути прекращается. Высоты покрыты густым вековым лесом дубов, сосен, елей, грабов и проч. На стенах обрывов, на небольших выдающихся террасах, зеленеет тощая растительность и порой печально склоняет ветви над пропастью какая-нибудь уродливая и хилая сосна или елка. Деревья вырастают из расщелин и трещин стен, или на грядах камней, слоями выходящих с отвесного спуска, где, по недостатку почвы, питающей корни, они не могут иметь правильного развития.

При устье Амчиши, была в то время лавочка с товарами, и здесь же турками производились постройки кочерм и фелюг из лесов урочища.

Деревья мы рубили на возвышенностях и сбрасывали их оттуда на берег, причем почти на половину они разбивались при падении на щебень и камни. Но труднее всего была доставка леса от места порубки к лагерю. О колесной дороге не могло быть и помину; дуб и сосна тонули даже на морской воде, особенно молодое дерево этих видов, почему до устья Хюпсты они перетаскивались берегом по воде, что представляло немало затруднений во время прибоев и дождей, когда невозможно было обходить врезавшихся в море скал и переправляться через Амчишу и Хюпсту. Остальные брусья мы сплавляли небольшими плотами на буксире азовского барказа, прикомандированного к нам для доставки строиительных материалов от места порубки к нашей пристани.

Сперва начата была постройка конюшни, цейхгауза, а также перестройка балаганов и кухни для сотни; барак для людей, по недостатку мастеровых и позднему времени года, строить было невозможно. Да и начальством не дано было к тому никаких инструментов и денежных средств на покупку гвоздей и проч. Постройки производились своими рабочими. Так как время сближалось к осени, то нужно было подумать и о себе: зимой в палатке жить не приходилось, для чего вырыта была четырехугольная, продолговатая яма в 172 аршина глубины, над которой поставлена наша палатка с двойным полотном, имевшая одинаковую форму с ямой. Вход был с западной стороны, а с восточной устроена кирпичная печка; над палаткой, на четырех столбах, [330] сделан драничный навес, для защиты от дождя. На следующую весну мы имели уже возможность из этого же навеса смастерить комнату с тремя окнами, хотя и без потолка.

______

В августе, в один из дней, когда начальник сотни был в Сухуме, а мы с командиром барказа, сотником Ч-м, целый день скучали в лагере, где никого не видно было, и когда даже абазины, по случаю наступавшей уборки хлеба, редко стали приходить, донцы и азовцы отдыхали после вчерашних трудов. Часть последних, впрочем, была на берегу, возле своего пресловутого судна, покоившегося также на прибрежном песке. Вечером приехал в лагерь мингрелец из Гудауты с известием, что в шести верстах ниже этого местечка, при устье одной из мелких горных речек, в наступающую ночь должна быть разгружена кочерма с контрабандным товаром. С получением такого сведения, старый сотник засуетился не на шутку; тотчас же приказал он своей команде готовиться спускать барказ на воду и ставить мачты.

Биография этого офицера замечательна: он был уроженец юго-западных русских губерний, из шляхтичей и, по достижении известного возраста, отдан в рекруты. Во время турецкой войны 1828 года, Ч-в служил уже вахмистром кавалерского полка. Попавши нечаянно в плен к туркам, он бежал за Дунай, к некрасовцам и запорожцам, откуда вместе с последними, вышел в Россию по окончании войны, и поселился с выходцами на указанной им земле, между Бердянским и Мариупольским уездами, на берегу Азовского моря, от имени которого они и названы «азовскими казаками» (Азовские казаки с 1864 года переселены в Черноморию, почему и вошли в состав Кубанского казачьего войска.). Начав вновь службу назаком и только через пятнадцать лет произведенный в урядники, Ч-в почти столько же лет пробыл до производства в офицеры. Во время первого нашего знакомства с ним, сотник имел от роду 82 года, и, несмотря на столь почтенный возраст, был еще бодр, с веселым и сообщительным характером. Это был прототип запорожца с лысой головой, с густыми, косматыми бровями и с полуаршинными седыми бакенбардами.

В состав десанта, отправлявшегося на поиски, приняли и меня. Через час после получения известия о предполагавшейся к [331] выгрузке контрабанды, барказ уже огибал Бомборский мыс, тихо скользя по ровной поверхности вод, испещренных легкой зыбью. Ночь была тихая; море, всегда шумное и суетливое даже при штиле, успокоилось в это время и, кроме однообразного плеска прибоя, мягко ударявшегося о щебень берега, и ровных взмахов весел, ничего слышно не было. Убаюкиваемый плавною качкою лодки, медленно накренявшейся на обе стороны от движений гребцов, я начал дремать, бессознательно смотря на отражавшуюся в воде светло-синюю лазурь, усеянную бесчисленными группами звезд. Когда мы удалялись от устья Хюпсты, было около девяти часов вечера. Барказ шел на веслах, без парусов, из предосторожности не быть замеченным при проходе местечка.

Проехав Гудауты, мы были встречены свежим ветерком, почему подняли паруса; но, несмотря на то, подвигались вперед медленно, потому что вырывавшийся из лежащего впереди ущелья ветер дул нам почти навстречу; приходилось лавировать, а веслами не действовать, чтобы неслышно было их ударов по воде. Приближаясь к указанному месту выгрузки, барказ готовился к нападению: паруса были убраны, ружья заряжены, примкнуты штыки, а орудия заряжены картечью. С напряженным вниманием, молча, смотрели мы вперед. Вот, наконец, показались в темноте и очертания устья речки... Два десятка нетерпеливых взглядов впились туда, стараясь, сквозь полумрак ночи, скорее увидеть судно с богатой добычей... Но как мы ни присматривались, там ничего и никого не было: на берегу царила та же тишина; только зыбь хлестала по прибрежным камням, все так же мерно и однообразно.

Повернув назад, мы пустились в обратный путь и шли придерживаясь твердой земли. Не успели пройти и 200 сажен после поворота, как на берегу засверкали огоньки и послышалось несколько винтовочных выстрелов. Из провизжавших над нашими головами пуль, одна задела свернутый парус и мачту. Барказ поворотил в море и до самой Гудауты держался от берегов на почтительном расстоянии, куда не могли достигать выстрелы абазинов. Сделанный по нас залп был пущен с пикета контрабандистов.

Выйдя из лодки в местечке, мы остановились ночевать в квартире таможенного чиновника, бывшего в это время по делам в Сухуме. Утром нами было получено подробное сведение о [332] выгруженных товарах. Оказалось, что азовцы устье одной речки приняли за другое; место же выгрузки лежало на версту далее.

Гудаута лежит при устье незначительного горного протока и отстоит от селения Соуксу в трех верстах, и почти настолько же от Бомборского мыса и укрепления Бомборы. Собственно местечко составляет одна улица, застроенная с обеих сторон рядами деревянных лавок; позади некоторых из них пристроены жилые дома. Улица начиналась почти от самого мора и упиралась в лес, тянувшейся к Соуксу. Лес покрывал все абхазское прибрежье, прерываясь только кое-где небольшими безлесными полянками. На самом видном месте, над берегом, красовалась турецкая кофейня, а напротив ее мечеть, с деревянным минаретом. Жители Гудауты, турки и мингрельцы, занимались торговыми оборотами и спекуляциями, эксплуатируя туземцев. Торговля велась, конечно, мелочная; англо-турецкие товары променивались на местные произведения: воск, кожи, сушеные фрукты, пальмовое и ореховое дерево и особенно кукурузу, вывозившуюся тогда из Абхазии в значительном количестве. Кроме мелочных безделушек и грубых английских читы (ситца) и бязей, порядочного нельзя было ничего найти; хорошие товары не привозились по неимению потребителей.

Все вообще предметы торговли доставлялись посредством контрабанды, и на деньги все можно было купить недорого; вдвое дороже обходились товары жителям при меновой покупке. По словам турок, из Англии товары в Порту ввозились беспошлинно; точно так же и вывоз оттуда всего, что только имело английское клеймо, к берегам непокорных горцев и абхазского владения отпускалось без таможенных оплат. Хотя в то время в Гудауте и находился дистанционный чиновник, подведомственный сухум-кальской карантинно-таможенной конторе, даже с двумя пешими гвардионами, или надзирателями, вооруженными тесаками, но это, конечно, ничего не помогало охранению берегов, на расстоянии семидесяти верст (от Сухума до Пицунды), от ввоза беспошлинных товаров. Надзор ограничивался тем, что, если подходило к местечку контрабандное судно, то они упрашивали шкипера отойти хотя на полверсты и там разгружаться, после чего товары ввозились на арбах, что не так резко бросалось в глаза. Без сомнения, это делалось в видах ограждения служащих от ответственности по закону. Воспрепятствовать же ввозу контрабанды не могла никакая сила при тогдашнем положении дел в [333] вся Абхазия могла восстать поголовно против этой меры. Если барказ и хотел сделать попытку напасть на контрабандное судно, то жители не могли его преследовать; с отбитым же призом, и даже с кочермой на буксире, он имел возможность свободно отступать в Сухум или в Гагры.

Несмотря на то, что правительство платило значительную субсидию за недопущение в порты абхазского владения беспошлинных товаров, они ввозились тогда по всему протяжению его берегов (кроме Сухум-Кале) беспрепятственно.

На утро, Ч-в, встретившись с знакомыми мингрельцами, начал раскупоривать одну за другой бутылки портеру и эля, которые в Гудауте продавались не дороже 30 копеек за каждую, в чем конечно, участвовал и я. Казаки тоже подгуляли; день был базарный и народ с самого утра толпами входил в местечко. Случилось так, что пришел туда и пленный солдат, проживавший у хозяина в деревне на реке Гумисте; встретившись с казаками он приглашен был в кружок, где распивался английский ром продававшийся также недорого.

Было уже одиннадцать часов дня, когда сотник обратился ко мне за советом: не взять ли пленного на барказ, чтобы увезти в Сухум, о чем тот упрашивал его и казаков. Это был тот самый солдат, о котором нам рассказывал Андрей. Я старался отклонить исполнение этого намерения, представляя всю несообразность подобного поступка при таком стечении абхазцев, находя более удобным, условясь с ним назначить пункт, где вечером можно было бы взять его секретным образом. Решиться же брать пленного в виду огромного скопища абазинов, было больше чем рискованно: тут можно было наверное рассчитывать на неминуемую неприятность. К несчастью, когда командир барказа ушел от меня, подкутившая команда настаивала на том, что бы сейчас увезти «хрещеного человека», избавив его от рабства «у поганой веры», на что Ч-в и решился. Барказ уже был спущен и сходня с него на берег брошена, когда подходили туда азовцы, окружившие пленного.

Заметив намерение казаков, несколько человек абазинов заступили им дорогу. Мгновенно послышались завыванья, обыкновенные условные сигналы, которыми абазины передают известия на большие расстояния: всякий заслышавший этот шакало-подобный вой, посылал его тем же порядком дальше. Тревога распространилась не только в местечке, но сейчас же [334] отозвалась и в соседних деревнях. Когда казаки хотели продолжать путь, десятка два всадников присоединились к пешим, стали также поперек дороги и настоятельно требовали, чтобы казаки убирались на барказ сами, оставив пленного. Стоявший уже у руля сотник, смекнув, что дело-то выходит дрянь, сошел на берег, чтобы отдать приказание команде оставить солдата в покое; но казаки были от него заслонены все больше и больше выроставшею толпой, в которой, кроме действовавших лиц, много было и любопытных. К счастью, урядник не терял хладнокровия и удерживал порывы подпивших казаков, готовых схватиться за шашки, между тем как абазины повынимали уже из за поясов пистолеты и ружья из чехлов. С каждой минутой скопище росло; сбегались пешие и конные; тех и других набралось до 150 человек; плотнее окружив азовцев, они направили на них свое оружие. Некоторые пустили уже в ход и нагайки; но с казаков, как они сами говорили после, «и хмель соскочил»: они бы рады были выйти из блокадного состояния, но и им одним не давали пропуска к лодке.

Я стоял поодаль и смотрел на готовившуюся разыграться траги-комедию, затеянную так некстати; однако помочь беде было трудно. Заметив между всадниками некоторых из своих достов и знакомых из Соуксу и других деревень, я решился на попытку отвратить опасность. Подойдя к ним, я старался знаками и жестами объяснить, что казаки это хотели сделать спьяна, а потому упрашивал их, уже через переводчика-мингрельца, пустить азовцев, отобрав пленного, если последнего не хотят отдать им. Посредничество мое приняло благоприятный оборот: абхазцы начали между собой вести переговоры и решились выпустить казаков; пленник же, еще ранее моего вмешательства, был захвачен абхазцами. Команда бросилась к барказу и отчалила от берега.

Когда я взглянул на море после того, как увезли пленника, барказ, раскинув оба паруса, быстро шел вдоль берегов и начинал уже огибать мыс Бомборы. Поспешное удаление лодки было очень кстати: отходя от Гудауты, казаки перекинулись несколькими перебранками с абхазцами, с приправой угроз; обе стороны были недалеки от того, чтобы схватиться за оружие и начать между собой перестрелку; тем больше, что азовцы чувствовали себя на своей стихии. Я боялся, чтобы приготовленная для контрабандистов картечь, не была отправлена в местечко, [335] а потому, покуда барказ не отошел подальше, я стоял на берегу и делал знаки уходить скорее.

14-го августа, мы с С. П. и несколькими казаками отправились в укрепление Пицунды, где имелось в виду купить сена и отослать туда на зимовку часть лошадей. С Хюпсты мы выехали с начальником Бзыбского округа, которым в то время был брат владетеля, любимый и уважаемый народом за справедливость князь К. Шервашидзе. Он около двух месяцев был где-то в отсутствии, и теперь, возвратившись к своему месту, ехал по делам в один из пограничных аулов при реке Бзыби. Вследствие этого, нас сопровождала пестрая, шумная свита, состоявшая из целой толпы конных и даже пеших абазинов. Первые из них почти во весь путь джигитовали, причем один схватывал с себя шапку и подбрасывал кверху; другие в это время успевали вынимать из чехлов ружья или из-за поясов пистолеты, стреляли в шапку и она падала, пронизанная пулями, что делалось при полном карьере. Бросали также шапки и другие вещи на дорогу, а задние на скаку поднимали их, и затем, подбрасывая вверх, вынимали ружья, делали выстрел, не допуская вещи до земли. Вообще абазины показывали много ловкости, живости движений и смелости.

По дороге мы останавливались близ каждого, находившегося по пути селения, усаживаясь под каким-нибудь развесистым деревом, где производился начальником округа суд и расправа по местным обычаям. Всякий, имевший просьбу, выходил навстречу ему и, преклонив колено, целовал полу чохи или рукав одежды князя (если проситель был дворянин), и затем начинал передавать содержание своей жалобы. Все разборы делались устно, причем, опросивши обиженного и обидчика, когда он был тут, приступалось к допросу наличных свидетелей. Шумных словопрений не было; всякий из допрошенных говорил только тогда, когда его спрашивали. Выслушав обе стороны, князь произносил свое решение, и наблюдение его, при важных случаях, поручал моураву деревни, или одному из почетных дворян, близких к жительству тяжущихся. Таких остановок мы имели две, продолжавшихся более двух часов каждая. Но за потерю времени нас вознаграждало зрелище судебных процессов по адату (по обычаю), творившихся несколько столетий царями и владетелями Закавказья, чего впоследствии негде уже было увидеть. Последнее из бывших самостоятельных владений этого края, абхазское, в то время доживало свои последние дни. Тут мне еще в первый раз бросилась в глаза одна [336] характеристическая особенность туземцев: жалобщик, или ответчик, после целования полы, по приглашению князя садился обыкновенно против него на землю, и когда начинал говорить, то отыскивал руками около себя какую-нибудь тонкую палочку и во все время объяснения обламывал ее небольшими частями, бросая их на землю. Если не случаюсь близко такого прутика, то срывался стебелек травы и постепенно ощипывались с него листья, или раздроблялся понемногу ствол. Почти тем же были заняты присутствовавшие слушатели, из числа окружающей князя свиты. Замечательно, что все народные сходки бывают на открытом воздухе, где абхазцы никогда не говорят стоя, а сначала садятся на землю поджав ноги, или на приготовленных для того скамейках под деревьями, и затем начинают рассуждать о деле. Порядочные люди считают за неприличие говорить о чем-нибудь серьезном между собой, не усевшись.

Навстречу начальнику округа, по дороге из деревень, выезжали дворяне и присоединялись к нашему поезду. Миновав последнее селение на правой стороне Амчиши, мы вступили в небольшое ущелье, отделяющее пицундские высоты от гор. В некоторых местах углубление это имело вид широких ложбин и котловин, покрытых густым, высоким папоротником, среди которого разбросано множество дерев: ореха, каштана, черешни, фурмы и других, спутанных вьющимися лозами винограда. Флора Абхазии, как и флора Имеретии и Мингрелии, изобилует множеством фруктовых дерев, название которых перечислять считаю неудобным. По выезде из ущелья, мы отделились из свиты князя и направились к Пицунде, куда оставалось около трех верст, а он поехал к Бзыби в одно из селений князей Иналиповых (Иналипа). Это была единственная княжеская фамилия в Абхазии, кроме владетельной; отношения ее к последней были на правах вассалов и владетели только в редких случаях вмешивались в дела их. Деревни, принадлежавшие Иналиповым, отделялись от Абхазии пицундскими высотами, занимая полосу от этого пункта до реки Бзыби, пограничного пункта владения; с остальных двух сторон, участок их примыкал к ближайшим отрогам абхазских гор и к морю. Близ берегов моря, там же расположено укрепление Пицунда и деревушка, когда-то принадлежавшая монастырю.

Пицунда окружена ровною, открытою местностью, на которой изредка виднеются сосны, разбросанные по всей площади пристающей к морю, на расстоянии от одной до двух верст, [337] начиная от юго-запада к юго-востоку, где выдается небольшой мыс идущий с устья Бзыби до лесистых высот. Стены крепости сложены из серого камня, вышиной до семи аршин, и образуют четыреугольник, с небольшими неровностями и выдающимися угловатостями на профилях, служившие прежде оградой греческому монастырю. Нужно полагать, что постройка этой ограды относится к периоду времени до употребления огнестрельного оружия: для обороны стен не сделано никаких отверстий, и только по занятии монастыря русскими подняты были на всех четырех углах барбеты и пробиты амбразуры для орудий. По всему протяжению стен устроены, также на столбах, банкеты для стрелков. Саженях в 150 от ограды видны остатки стен древнего, довольно обширного города. На юго-восток от главных ворот, к берегу моря, ведет шоссированная дорога, по сторонам которой проложена дорожка для пешеходов, усыпанная щебнем и обсаженная рядами лип и акаций. Шоссе оканчивается у небольшой кирпичной башни, занимаемой пикетом из Пицунды. Тут же выстроен был азовский казачий пост, где находилась постоянная команда при офицере, с барказом. От укрепления, по направлению к реке Бзыби, лежит довольное глубокое, изобильное рыбой озеро, что можно считать своего рода редкостью на закавказском берегу Черного моря, где, кроме болота Палеостома (при устье Риона), от Новороссийска до поста Св. Николая (граница с Турцией) озер на всем протяжении почти нет, исключая незначительных болотистых плесов, образовавшихся в устьях некоторых ручейков, фарватеры которых засыпаются щебнем во время морских прибоев.

Гарнизон укрепления состоял из третьей линейной роты кавказского линейного № 33 батальона.

О времени печального занятия Пицунды греческими поселенцами не встречается прямых исторических сведений. Можно думать, что пункт этот, командующий окружающею населенною равниною, при устье одной из значительнейших рек в крае, не мог оставаться не занятым промышленными эллинами еще при первой их колонизации в Закавказье. Не подлежит сомнению и то, что греки во время оно эксплуатировали туземное население в самых широких размерах. По свидетельству греческих писателей, закавказские их колонии процветали богатством и довольством вследствие торговых сношений с жителями края; но историки не упоминают о том, обогащались ли последние от торговли с культурными народами. Несмотря на короткий срок владычества [338] римлян на берегах Черного моря, остатки каналов, дорог и развалины других сооружений до сих пор свидетельствуют, что римляне желали внести начатки цивилизации между полудикими обитателями гор. Эксплоатация турок, сменивших византийцев, производилась еще обширнее: турки стали наполнять невольничьи рынки в Константинополе и в других местах живым товаром, в особенности женщинами, вывозимыми с абхазских берегов. Только в 1831 году был занят нашими войсками Пицундский монастырь. Это укрепление было оставлено гарнизоном 21-го апреля 1854 года, по случаю войны с турками, на стороне которых стояло туземное население, подстрекаемое агентами Порты и соседними горцами. После этого десантный корпус Омера-паши занимал все важнейшие пункты Абхазии до окончания войны; он удалился 5-го мая 1856 года, а Пицунда снова была занята русскими в 1857 году.

Следующее утро, 15-го августа, был ротный праздник гарнизона, почему были отслужены часы в древнем храме.

Церковь эта замечательна по своей обширности и прочности; она построена во имя Божьей Матери, в царствование императора Юстиниана (в VI веке). Во время нашего посещения, внутренность этого здания служила складом провианта; вся нижняя часть его была занята кулями муки и крупы, сложенными по-ярусно между внутренними колоннами, поддерживающими широкие своды. Только в одном юго-восточном углу, не занятом мешкамн, стояло несколько ротных икон с медным ставником и с привешенной лампадкой. Алтарь был также занят складом амуничных вещей, во втором этаже задней части церкви, где прежде, вероятно, были приделы, помещалось лазаретное отделение. Корпус храма еще хорошо сохранился, кроме самых незначительных повреждений; даже виднелись остатки фресков византийской живописи на сводах главного купола и на стенах его. На правой стороне, к стене, находится гробница Сб. Иоанна Златоустого, где, по местному преданию, несколько времени покоились его мощи, до перенесения их в Константинополь (Св. Иоанн Златоуст, патриарх константинопольский, сосланный во вторичное заточение в Малую Азию при императоре Аркадии, по неудовольствию царицы Евдокии, которая, с помощью ариан, успела обвинить его в Оригеновой ереси, был отправлен затем, сначала сухим путем, а потом морем, в Пицунду. О чем в Четьи-Мансах повествуется (13-го ноября) так: «Да прогнан будет (т.е. Иоанн) в место пусто, нарицаемое Плориунт, лежащее при брезе Понтийского моря, в соседах варваров буих» (стр. 379, на обороте). По греческим сказаниям, он умер на море, не доехав до места, близ приморского города Коман, и в нем погребен в 407 году по Рождестве Христове. Но в каком месте существовал этот город, ясных указаний нет. Закавказские же предания местом смерти Златоустого указывают Пспырту, откуда мощи его доставлены в Пицунду. Через тридцать лет, по греческим же историкам, они были перевезены в Константинополь.). [339]

О возобновлении храма существовало предположение, которое и утверждено было правительством впоследствии. Мера эта должна иметь важное влияние на восстановление православия в ближайших селениях, где многие жители еще не совсем утратили христианство, или, по крайней мере, не считали себя мусульманами.

Против восточной части церкви, впереди алтаря, сохранился колодезь, в который, по преданию, была проведена вода глиняными трубами, из далекой местности. В настоящее время проводник этот засорен, почему и неизвестно откуда взято начало его: с реки ли Бзыби по выходе ее из гор, или же от горных ключей ближайшего отрога. Кроме храма, никаких древних зданий внутри стен укрепления не уцелело; по всей вероятности, при занятии монастыря, они были в полуразрушенном состоянии и разобраны при постройках ротных бараков и других хозяйственных строений. Близ южной стены ограды монастыря, против западного входа в церковь, еще стояли обломки кирпичного двух-этажного дома русской постройки, сожженного абазинами после выхода гарнизона из укрепления в 1854 году.

Нам, между прочим, говорили, что у бывшего воинского начальника Пицунды, капитана В-ва, доброго и гостеприимного старика, подражавшего, в последнем отношении, местным обычаям, имелась рукопись собранных им народных преданий о монастыре, равно и подробное описание всех замечательных развалин, сохранившихся от разрушения рукой времени и от невежества населения. Очень жаль, если этим запискам не будет суждено появиться в печати; они могли бы быть полезны для археологических указаний, и, без сомнения, заключают в себе хотя и отрывочные, но важные сведения о существовании Пицунды до ее упадка.

______

С наступлением осени, начались сырые, пасмурные дни. Дожди в тех местах почти всегда начинаются легким, прозрачным туманом, который сначала, в виде мглы окутывая вершины соседних гор, спускается к подножиям их, постепенно закрывая ущелья и долины. Туманы продолжаются иногда по двое суток и больше, становясь все плотнее, так, что в десяти [340] шагах нельзя ничего видеть. Водянистые пары, медленно соединяясь в капли, переходят сначала в мелкий, а затем и в крупный дождь. Иногда нескольких часов довольно для того, чтобы туман превратился в самый сильный ливень. Зимой и в осеннее время, нередко по целым месяцам, продолжается такая погода. В этот год подобные дожди, начавшись 2-го сентября, кончились только 31-го числа ночью, когда небо совершенно очистилось от туч. На следующее утро, 1-го октября, как только над морем показался и стал величаво выплывать из-за горизонта блестящий шар солнца, вся сотня вышла из балаганов смотреть, будто на какое небывалое зрелище, потому что целых тридцать дней мы не только не видели солнца, но даже лишены были удовольствия глядеть и на обыкновенное пасмурное небо, покрытое мелкими стаями перистых облаков, группами перебегавших по светло-синему своду. Во весь этот месяц над нами носилась густая, непроницаемая пелена тумана, сыпавшего микроскопически мелкие водяные брызги, то переходившие в дождь, то снова обращавшиеся в пыль испарений.

Ночи в такие периоды бывают до того темны, что всякое движение без фонаря может делаться только ощупью; бывает именно такая темь, которая по меткому русскому выражению объясняется словами: «не видно ни зги».

Рыхлая и отчасти болотистая почва всего восточного прибрежья Черного моря при продолжительных ливнях до того пропитывается водой, что на каждых десяти шагах ровной площади открываются родники. Идти в эту пору через пашни почти невозможно; если же проходить по месту, где плуг давно дотрагивался до земли, или через непаханные совсем поля, то под тяжестью человека почва значительно опускается, образуя углубления, откуда вода, прорываясь сквозь оболочку, заливает ноги. Даже несколько дней спустя, после подобных дождей, ключи не иссякают, и при переходе по твердому грунту поверхность его оседает под ногами, а кругом с шипением вырываются водянистые пузыри. Если бы на это время снять верхний слой земли, связанный корнями трав, то под ним образовалось бы непроходимое болото. Почва и зимой глубоко пропитывается водой не только в местах низменных, но почти то же самое бывает и на скатах и возвышенностях, до границ предела лесной растительности. Впрочем, и выше этой черты земля; столько же рыхла; но там дождей [341] бывает меньше, сравнительно с местностями мало поднятыми над уровнем моря.

Во время сильных ливней в течение осени и зимы, два раза появлялись родники в нашей землянке, которая стояла на возвышенности, имевшей покатости на обе стороны, сверху была защищена драничной кровлей над палаткой, а вокруг обрыта канавой по водоскату навеса, чтобы под него не могла проходить вода. При открытии этих подземных фонтанов, на расстоянии аршина и даже более от поверхности земли, большого труда стоило нам забить их.

Можно себе представить, как нам весело было сидеть в балаганах, окруженных лесами, почвой насквозь пропитавшейся водой и небом несколько недель сряду покрытым плотными, влажными слоями туманов, при безостановочном дожде. Выйдем, бывало, из землянки, отмеряем раза два взад и вперед площадку, между рядами балаганов, залитых со всех сторон водой и грязью, в середине которых помещались казаки на высоко вымощеных нарах, а затем отправимся к речке посмотреть, как она пенится, будто рассердившись на непогоду, ревет и прыгает по каменистому ложу, разбивая свои грязные каскады о подводные рифы и камни, возвращаемся в яму, прикрытую палаткой, слушать нескончаемую музыку глухого рева моря.

В одну из угрюмых декабрьских ночей, С. П. не было в лагере, откуда он сутками раньше отправился в Пицунду для осмотра лошадей, находившихся там с командой на зимовке. Я же, натопивши палатку, лежал на своей койке и читал какой-то занимательный роман в «Отечественных Записках», взятых нами из сухумской клубной библиотеки. Было около часа пополуночи, когда я, кончивши чтение, бросил книгу на полку и погасил свечу. Не прошло и десяти минут, после того как я улегся, против дверей землянки раздался оклик часового: кто идет?

Часовой шагал от конюшни, где помещались две лошади, командира сотни и моя, к цейхгаузу, расположенному шагах в десяти от навеса над палаткой; таким образом, оборачиваясь взад и вперед, он проходил не в далеком расстоянии от выхода из нашей землянки. В случае сильного дождя, он становился под навес цейхгауза, в таком месте, откуда бы ему видна была и конюшня. Возвращаясь к последнему зданию, он наткнулся на кого-то выезжавшего из дверей его на лошади.

Почти в самый момент первого оклика, послышался быстрый [342] лошадиный топот, и только через несколько секунд сделан был выстрел: запрятанное от дождя в чехол ружье не могло быть вовремя употреблено в дело. Покуда встревоженные казаки выбежали из своих конурок, вор, укравший, как оказалось после, двух лошадей Апостолова, успел уже ускакать. Повсему видно было что вор был знаком с местностью.

Через полгода после этого случая, мы узнали, что злодей почти с вечера терпеливо сидел близ бивуака до часа пополуночи, выжидая покуда в палатке погаснет огонь, откуда конюшня находилась не больше как в трех саженях. Вслед затем он пробрался к цейхгаузу и, воспользовавшись временем, когда часовой повернулся идти от дверей конюшни, проскользнул в нее, отвязал лошадей и поминай как звали.

Я с намерением упомянул об этом происшествии, чтобы указать на ловкость и рискованную смелость абазинов в конокрадстве, которое не считается у них за порок или за что-либо предосудительное, а, напротив, они им гордятся, как удалью и молодечеством.

На другой день дождь шел по обыкновению и с своими обычными видоизменениями. Море, всегда неспокойное, в этот день разбушевалось как-то особенно. Около полудня среди бурного ропота его, послышался с подветра резкий, но отдаленный пушечный выстрел, почему несколько человек, в числе их и я, тотчас же отправились к устью Хюпсты. Не успели мы выйти из лесу, как выстрел повторился уже невдалеке: то были сигналы азовского барказа, который, извещая о своем намерении подойти к пристани, требовал от нас помощи. Едва мы добежали туда, как лодка, несшаяся до тридцати узлов в час, была уже в расстоянии нескольких десятков сажен от берега, но не могла пристать; паруса, конечно, уже были спущены. Серые валы грозно и высоко поднимали хребты и, шипя и пенясь, ударялись о прибрежные камни. Как только показались мы из лесу, был сброшен причал с барказа; но он, увлекаемый от берега отходившим валом, чуть не утащил схватившихся за веревку шесть человек в клокотавший бурун. Несколько раз азовцы пытались вновь сбросить веревку, однако не могли подойти к берегу близко, потому что с каждой минутой ветер крепчал и волнение усиливалось. Мы только тут заметили, что на лодке был С. П., который, по приглашению начальника команды, [343] отправлявшегося в Сухум, стал на нее с намерением сойти на берег при устье Хюпсты. Быстро усиливавшийся шторм помешал тому.

Наконец, близ самого берега держаться было уже невозможно: барказу грозила опасность разбиться о щебень дна на мели, или опрокинуться. Он отошел от берега сажен на полтораста и хотя оттуда кричали нам, что мы уже больше не нужны, однако за шумом нельзя было ничего слышать: море до того буянило и ревело, что даже стоявшему на берегу рядом нужно было чуть не кричать под ухо. Особенно замечательное зрелище представлялось на баре Хюпсты, где с стремительным напором ее вод встречались широкие, шумно рокотавшие шквалы и, борясь между собою, вздымались на изумительную высоту. Казалось, обе стороны не хотели уступать одна другой; но победа оставалась на стороне сильнейшего: следовавшие рядами одна за другой гряды шторма подавляли своею тяжестью бешеную быстроту реки, и схватившиеся буруны с оглушительным воем обрушивались вниз. За баром, из-за грязно-седых грив, покрытых клубящейся пеной, порой выпрыгивал барказ и опять скрывался в них. Общий вид бушующей стихии представлялся нам в виде кипящего гигантского котла, валуны которого, клокоча, то опускали лодку вниз, то подбрасывали ее снова на свои вершины, качая как щепку и показывая на поверхности то борт, то корму. Порой скрывались за гребнями волн даже невысокие ее мачты, наклонявшихся чуть не горизонтально на обе стороны, делая размах почти на третью часть круга. Каждый раз, как лодка опускалась совсем с снастями, ниже ближайших к нам валов, мы невольно вздрагивали. Но гребцы работали с большою энергиею и отошли почти на полверсты от берега, так что через несколько минут могли совсем выбраться из прибрежных шквалов, буянивших с каким-то неистовством, и самых опасных даже для таких мелких судов как азовский барказ.

Отойдя от берега лодка могла считать себя почти вне опасности: волнение было тише и удары гребней его, следовавших в известном порядке, ровнее. Как только выбрались азовцы на место, в котором, по выражению их, «можно было взять ветер», тотчас же подняли четверть паруса на самой нижней части мачты, и направили курс к Бомборскому мысу. Тут они стали, хотя и медленно, двигаться вперед. По мере того, как судно приближалось к мысу, мы следовали берегом, предполагая, что за углом его можно будет ему пристать, где прибой, судя по [344] направлению ветра, должен быть значительно слабее. Поровнявшись с этим последним пунктом, судно сделало поворот под ветер, который ему тут был совершенно попутный, т.е. «в распашную», и пошло в ход быстрее. Нам оставалось всего сажен сто до оконечности мыса, когда барказ зашел за него. Но, выйдя туда, мы увидели, что он, поднявши почти весь парус, был уже от нас верстах в четырех и, спустя четверть часа, скрылся совершенно из глаз. Через час барказ входил в сухумский рейд.


III.

Получение писем из дома. — «Засидки». — Пасха в Соуксу. — Древний храм. Религиозность абазинов. — Засада на устье Хюпсты. — Блокада лагеря. — Трагическое окончание драмы по воровству лошадей.


Зима медленно тянулась со своими бесконечными дождями; день за днем следовала сырая, пасмурная погода, которая разнообразилась только тем, что в течение суток совершалось несколько перемен: дождь из крупного делался мелким и наоборот, а затем превращался в густой туман. Казалось, что над нами постоянно носилась плотная, серая масса испарений, беспрестанно разряжавшаяся мокротой в разных видах. Скучно и однообразно проходило время; даже мало стало слышно песен, шумных и веселых разговоров казаков; весь лагерь будто гармонировал с окружающею атмосферою и казался словно в трауре. Сидят станичники, от утра до вечера согнувшись по балаганам, занимаясь починкой обуви, платья; наконец и то все переделано, и они, забившись где-нибудь в угол конюшни, по целым дням режутся в карты: в «фильку» и в «свои козыри».

Но вот, в один день, помнится, был какой-то праздник; воротилась команда, посылавшаяся в Сухум за покупками для артели сала и прочего; с нею вместе приехал на Хюпсту и духанщик-мингрелец из местечка Гудауты. Заметив, что последний вел какие-то переговоры с казаками, я спросил о причине его появления; мне сказали, будто и у него тоже куплены продукты, и что он прибыл за получением денег от артельщика.

С торговцем в местечко отправились два казака, которые к вечеру привезли в лагерь целый бурдюк фруктовой водки и бочонок рому, бывших, как я узнал после, настоящею причиной переговоров с мингрельцем. Дневальный объяснил мне, что многие из них получили письма из дома и, в знак [345] события, вздумали «погулять». Они прислали дневального в роде депутата, с «покорнейшею просьбицей» моего на то, «начальницкова разрешения» как старшего в сотне, за отсутствием командира ее.

Вскоре затем послышались веселые песни, давно не оглашавшие окрестных лесов,стоявших вокруг нашего скучного бивуака; это так напугало беспокойных соседей лагеря — шакалов, собравшихся с гор на зиму в эти места в большом количестве, что, даже несколько дней спустя после того, их воя не слышно было близко. Несмотря на дождь, песни становились веселей и, наконец, дело дошло до пляски: отделывался, конечно во всевозможных видах, наш национальный «трепак». Заметно было общее оживление; одни пели, плясали, а другие, не принимавшие участия в том и другом, просто смотрели на них; каждый будто сбросил с себя суровую будничную обстановку и веселился по своему. Шумный говор, замечания и остроты толпы на пляшущих, порой громкий смех и крики одобрения какому-нибудь отчаянно фокусному «коленцу» танцоров, доносились до меня, что благодетельно подействовало на состояние моего духа. Я бросил книгу, перечитывавшуюся — за неимением других — чуть не в третий раз, и вышел под навес, откуда мне хорошо виден был собравшийся кружок.

Между тем как все веселилось, пело, шутило, смеялось и глазело, приказный Караваев ходил поодаль от балаганов с небрежно наброшенною на плечи шинелью, с непокрытой головой и казался угрюмым, или озадаченным чем-то. Меня это больше, чем удивило. Было чему, впрочем, и удивляться: он у нас во всей сотне слыл за первого весельчака и балагура, а между песенниками считался запевалой. Идет дневальный мимо, я его останавливаю.

— Скажи, пожалуйста, что сделалось с Караваевым, что он так сегодня невесел?

— Письмо из дому получил.

— И, вероятно, не радостное?

— Так точно.

— Отец помер?

— Нет, хуже.

— Ну, так жена?

— Нет, и не то.

— Так случилось дома приращение семейства?

— Нет, ищо похуже таво. [346]

— Да что же такое, наконец?

— Вышла замуж!

— Кто же? его жена?

— Так точно.

Дневальный ушел, а я воротился в землянку.

Перед наступлением сумерек, по заведенному порядку, сменялись все караулы; новым дневальным, «за приказаниями», явился Караваев. По окончании распоряжений о постановке на ночь часовых и секретов, я спросил у него о письме, полученном из дома.

— Чаво, поделаешь, сударь, — ответил он со вздохом и как то уныло, — отец пишет, што баба (жена), «вышла замуж в станицу Терновскую».

Признаться, меня это озадачило; я положительно был уверен, что старый дневальный вздумал пошутить на его счет: между тем он и сам говорил то же самое.

— Уж не загулялась ли бабенка, а тебе может только так написали об этом.

— Да это бы ищо собака ее возьми!.. Беда не так велика...

Об том я и думать бы позабыл... не она первая, да не она и

последняя... А вот што она сделала!.. покору (пороку) будет мне на весь век.

— Да не ошибка ли это в письме? Ведь этого быть не может...

— Никак нет: письмо перечитывали все; там так явственно говорится, даже за кого вышла и где венчалась.

— Дети были у вас?

— Сынишка один восьми лет, да его родитель не дал; он с ним остался.

— А матери у тебя разве нет?

— Родительница недавно померла.

— Женушку твою, конечно, суду предадут, да и тем достанется кто венчал ее от живого мужа — начал я утешать Караваева. — Нет-ли тут какого недоразумения? не сообщил ли по ошибке полк о смерти твоей, вместо кого другого? В таком случае, если ты только пожелаешь, то второй брак может быть расторгнут, и ее тебе могут возвратить, ты мож...

— Да она, сударь, вышла за церковного; из наших-то никто не возьмет замужнюю жену — перебил меня Караваев.

Слово «церковный» объяснило мне сразу все: я совершенно незнал, что Караваев был старовер (раскольник), а браки их не признаются законными; следовательно, жена его, принявши [347] православие, имела право выйти за кого ей было угодно и перевенчаться не в байраке где-нибудь, импровизированным попом-бродягою, а в церкви и по православным обрядам.

Зимой, от нечего-делать, казаки ходили на «засидки» в соседние леса, где почти всегда убивали шакалов и барсуков. Появлялись иногда и кабаны, будто бы дешево купленные у абазинов; только нам как-то не верилось, потому что жители не могли стрелять свиней зимой, что позволялось делать только летом, на кукурузных полях. Но как, впрочем, не было особой надобности доискиваться причин, откуда кабаны именно взялись, то мы о том много и не расспрашивали. При этом я хочу немного воротиться назад, чтобы рассказать одну попытку нашу поохотиться в заповедной владетельной пуще.

Это было еще в ту пору лета, когда золотистые стволы кукурузы сгибались под тяжестью созревавших плодов, когда на канаши, за Хюпстой, каждую ночь переправлялись через реку целые табуны свиней полакомиться сочным и вкусным зерном. По пробитым из лесу тропам было видно, что переправа их находилась в нескольких местах, начиная от бивуака до моря. Каменистое ложе Хюпсты, на всем этом протяжении, раскинулось довольно широко, и русло постоянно меняло направление своего течения, приближаясь то к одной стороне ложбины, то к другой, или извиваясь по ней зигзагами. С обеих сторон реки, по камням, росло много верб со срубленными вершинами, почему они имели вид пней от полуторы до двух сажен вышиной, с множеством молодых веток и побегов наверху.

Позиция засады была осмотрена заранее, и хотя от сотни держали в секрете предполагаемую охоту, о чем знали только человека четыре казаков, но все догадывались, что формировавшаяся экспедиция предназначалась на кабанов. С. П., почти против моего желания, уговорил меня принять участие в засаде. Решившись идти, я начал готовиться; ружье еще днем было заряжено новым патроном, причем положена в него лишняя пуля; обитый кремень заменен свежим. Как только сумерки стали спускаться над Хюпстой, мы тихонько пробирались уже по камням ее ложа. Главный охотник, казак Смирнов, назначал каждому из нас по пути вербы, на которых мы и усаживались из предосторожности, чтобы не поранил зверь, бросившись на выстрел; кроме того, здесь было и удобнее сидеть под прикрытием ветвей. При звездном [348] небе хорошо виднелись тропинки, пробитые по сероватому, крупному щебню, смешанному с закругленным речным камнем.

Нам строго-настрого было приказано табаку не курить, не разговаривать и вообще не производить шуму; с дерева не слезать без крайней к тому необходимости, и, сверх всего этого, не спать. Сидеть мне пришлось на молодых прутьях вербы, поверх гибких веток пня; там можно было расположиться с некоторым комфортом и даже, оперевшись спиной на сук дерева, спокойно задремать, без всякого опасения, во время сна, смерять расстояние от вершины пня до камней. Но встречалось другое неудобство: не было видно за густой листвой звериной тропы при выходе ее из лесу, на которой я мог осмотреть кабанов только тогда, когда они выйдут против дерева, а до того лишь по звуку топота можно было слышать о их приближении. Но делать было нечего: волей-неволей, а нужно было помириться с этим препятствием. Мне только оставалось направить ружье на сакму («Сакма», слово употребляемое казаками, происходит от татарского и означает «след».) и ожидать, что мною и сделано.

Было уже, пожалуй, часов больше десяти вечера, когда мы уселись по местам. Все смолкло. При малейшем шуме ветерка по лесу, или при перелете птицы с одного дерева на другое, я наводил дуло ружья на тропинку и с нетерпением ожидал, когда шайка неосторожных зверей будет проходить мимо вербы, не подозревая залога. Я даже мысленно воображал их осторожную, уваловатую походку, и как, выйдя из опушки леса, вожак начнет останавливаться и, подымая к верху морду, будет втягивать воздух широкими ноздрями... В этот момент, пользуясь приостановкой зверя, я навожу на него смертноносное дуло и спускаю курок; блестит выстрел, потрясая воздух и нарушая тишину безмолвной ночи... пуля попадает в цель, т.е. прямо в голову, и бедный кабан, с глухими стонами, валится на окровавленный щебень. Нет — рассуждал я дальше — сначала лучше бить в зад, пропустив шайку пройти вербу, потому что если убить против дерева, то остальные бросятся назад и могут всполошить другие табуны, а в первом случае шайка должна убежать за Хюпсту. Да и на запах свежей крови не пойдут следующие вожаки, если она будет недалеко от выхода из пущи. Выстрелов, положим, вепри не боятся; абазины каждую ночь пугают их на канашах, чтобы не подходили, но табуны смелых зверей [349] все-таки пробираются в кукурузу. Второго затем можно бить уже когда выйдет против места засады; третий поневоле набежит при возвращении стада из-за реки, где на день им невозможно будет оставаться, а другой путь отступления для них лежал через деревню, пройдя которую они могли переправиться выше нашего бивуака. Я, конечно, не очень крепко надеялся, что кабаны будут выходить из леса именно в таком порядке, как я предположил, но все-таки думал: «авось Бог не без милости, а казак не без счастья» (Казачья народная пословица.): хоть одного спугаю, лишь бы нарезался только. Время, между тем, проходило медленно; по крайней мере так казалось мне, а зверя нет как нет...

Ничего не может быть томительнее напрасных ожиданий при таких случаях. Только тут я понял справедливость поговорки: «терпение охотника». Сначала я досадовал, зачем послушался и пошел на «засидки», и даже погружался в какое-то забытье: мне снилась палатка с мягким тюфяком на нарах, набитым самым лучшим степным сеном, и с седельной подушкой под головами, набитой бельем. Но чуть только что шелохнется в кустах, как я возвращался к прозаической действительности, и, вздрагивая, сжимал крепче в руках ружье и всматривался в дорожку. Я даже досадовал на этот шум, зачем он разгонял мои приятные грезы. Не знаю, долго ли я пробыл в таком состоянии...

Наконец чувствую, что кто-то меня дергает снизу за полу шинели. Уставив, по обыкновению, дуло ствола на тропу, я открываю глаза и вижу, что уж светает, а под вербой стоит казак и будит меня. Дело было так: часа в два ночи все ушли не убивши ничего, и когда, на оклик возле моей вербы не услышав ответа, сочли, что я удалился раньше, продолжали путь к лагерю; но, не найдя меня в лагере, послали розыск. Это было около трех часов и уже начинался день.

Неудачу охоты взваливали на ветер, который дул, как и всегда здесь по ночам, с гор, следовательно, от реки к лесу, что и попрепятствовало чуткому зверю, почуявшему присутствие человека, пуститься на свои обычные ночные прогулки. Далее часть неудачи С. П. отделял на мою долю, будто бы я неспокойно сидел на вербе, в чем, конечно, я не был виноват, и если мог производить шум, пугавший кабанов, то разве до тех пор, пока не спал.

В конце января и начале февраля дожди перестали и недель [350] около трех продолжались теплые, солнечные дни. За это время, по лужайкам и полянам, обнаженным от лесу, показалась яркая зелень; зацвели желтые и белые подснежники; даже начали показываться бабочки. Мы сочли это несомненным признаком весны. Но не тут то было: с половины февраля начались снова непрерывные дожди, выпадавшие уже иногда вперемежку с мокрым снегом, сейчас же, конечно, и таявшим, что и продолжалось почти до апреля. Начало весны, в этот год, было холодное и дождливое.

Первый день праздника Пасхи встречен был нами в церкви деревни Соуксу, во дворе владетеля, замечательной по своей древности. Здание это построено из дикого серого камня, с узкими, но высокими окнами, поднятыми от земли на значительное расстояние; так, что внутри его, при самом светлом, солнечном дне, расстилается полумрак, набрасывающий на украшения храма и живопись угрюмый колорит. Внутренние стены испещрены греческою живописью, не отличающеюся, впрочем, тщательностью отделки и изяществом; во многих местах она уже полиняла от времени, или отлетела вместе с штукатуркою. Вообще, обстановка церкви бедна, иконостас ветх, хотя иконы напоминают уже грузинскую живопись. От середины каменного помоста к правым дверям положены три надгробные плиты с греческими надписями: это место погребения членов прежней владетельной фамилии Абхазии.

О времени сооружения храма не сохранилось никаких исторических указаний или народных преданий, но оно, вероятно, относится к первым векам после введения христианства в крае. На одной из стен начерчено по-гречески подробное описание явления кометы в апреле 1066 года, при Баграте IV, царе абхазском и карталинском, показавшейся в великую субботу. Надписи над иконами иконостаса сделаны по-грузински, а над изображениями по стенам и в середине купола по-гречески. Служба производилась на старо-грузинском языке, священником отцом Иванэ (Иоанном) из абхазцев, окончившим курс в тифлисской семинарии, однако не знающим по-русски ни слова.

Утреня началась, как бывает и у нас, часов в двенадцать ночи. Церковь на этот раз была наполнена народом. Посещая храм несколько раз прежде в праздничные дни, я почти всегда встречал там, кроме немногих мингрельцев из Гудауты, только одних женщин. Теперь, за исключением женского пола, было множество мужчин, которых едва вмещала довольно [351] просторная внутренность храма. Последние были одеты в свое обыкновенное платье и, как всегда, с полным вооружением. Высокие, опушенные мохнатым барашком, шапки, или из бурчатого войлока, с надетыми на них башлыками, не снимались и в церкви, потому что они, кроме как у семейного очага, никогда не покидают бритых голов абазинов. Во время утренней службы и литургии, почти каждый абхазец держал в руках горевшую свечу, от двух до двух с половиною аршин длины. Свечи скатаны просто из полотна, с наложенным тонким слоем воска, и горят наподобие факелов. Как только накоплялся на свече нагар, абхазцы преспокойно опускали горевший край их на каменные плиты пола и оттирали от них ногой нагоревшее полотно, отчего свечи не гасли. На серьезных лицах горцев, стоявших и смотревших на богослужение, можно было заметить, что они пришли скорее из любопытства, или просто по привычке посещать храм в этот день чем для молитвы.

Соуксинцы все вообще считают себя христианами, хотя потому только, что придерживаются понемногу всего, т.е. православной веры, языческой и мусульманской. О религии вообще имеются у них весьма смутные понятия. Нет сомнения, что в период наплыва турецких миссионеров, распространявших между жителями Кавказа исламизм, они не сделались совершенно последователями Магомета потому только, что там имела постоянную резиденцию владетельная фамилия Шервашидзе, которая исповедывала восточное православие, как находившаяся посредством браков в родственных связях с владетелями и царями христианской Грузии, не поколебимо отстаивавшей свою народность и веру отцов против фанатизма турок. К тому же времени нужно отнести и упадок христианства во всем крае; да и в Соуксу оно сохранилось лишь в немногих наружных обрядах. Абхазское простонародье других деревень, придерживающееся магометанской веры, отличается от христиан только названием мусульман и тем, что не кладет на себе креста, как это делают первые; но они почти не имеют никакого понятия об обрядах и постах, завещанных кораном. Даже, в сущности, те и другие придерживаются, большею частью, язычества: делают жертвоприношения птиц и других домашних животных своим божествам по кузням и священным рощам, при выгоне на пастьбу скота, или при начале сеяния и сбора хлеба в поле и т.п.

Во время рамазана, совпадавшего в то время с началом нашего великого поста, гудаутские турки по целым дням постились, [352] или, лучше сказать, спали, потому что днем нельзя было ничего есть, и они, проспавши до появления первой вечерней звезды ели всю ночь и даже пьянствовали втихомолку, а с наступлением утра снова принимались спать. Абхазцы в посте не принимали участия только когда раздался фальконетный выстрел в Гудауте, которым последователи Магомета возвещали правоверному миру окончание поста и начало байрама, при появлении следующего за рамазаном новолуния, и жителями Абхазии было сделано несколько сотен ружейных выстрелов, о чем мы, конечно, были заранее предупреждены.

Из абазинов действительными последователями исламизма можно было считать только дворян; но и они еще не совсем отстали от исполнения некоторых языческих и даже христианских обрядов. Так, например, на другой день пасхи, мальчики, дети помещиков соседних деревень за Хюпстой, приносили к нам окрашенные яйца; в числе мальчиков был сын нашего соседа Званбая, считавшегося во всем Бзыбском округе за самого набожного последователя корана. На вопрос: для чего это? молодые абазины ответили, что у них с давних пор существует обычай окрашивать яйца в этот день и дарить знакомым. Абхазские христиане не едят свинины и гнушаются мясом этого животного так же, как и магометане.

Некоторые из соуксинских крестьян говорили мне, что у них есть дети крещенные по-русски, причем восприемниками были из Бомбор фельдфебеля, унтер-офицеры и их жены; большею частью, впрочем, восприемную мать заменяла родная при крещении, когда детям было уже пять, десять и нередко пятнадцать лет. На вопросы мои: крестят ли они и теперь своих новорожденных у священника, почти всегда слышался наивный ответ, что русских кумовьев нет, а из жителей никто не согласится быть восприемниками, по неимению на то у них обычая. Абазины считают, конечно, будто бы это все равно: они сами, как и деды и отцы их, не крестились по уставу церкви, а для того, чтобы быть христианином достаточно одного названия и умения осенить себя крестом. Не существует у них также обряда венчания, не совершаются и другие таинства, установленные христианскою церковью. Сватаются они почти так же, как то делается в Грузии. После пиршества — причем совершается, согласно адату, только гражданский акт брака — двое помолвленных становятся мужем и женой, до тех пор, покуда им вздумается жить вместе. Разводы [353] бывают нередки, хотя всегда почти зависят от мужей. Бывали случаи, что расходившиеся супруги вступали снова во второй брак между собой. Насильственные разводы дворян, даже и крестьян, женатых на девушках равного с ними звания, без предварительного в том с последнею соглашения, и женитьба на другой редки, потому что это неминуемо влечет за собой канлы со стороны родственников обиженной, особенно в последнем случае, т.е. если разошедшийся с женой брал себе другую супругу.

Жителей в Соуксу считалось тогда до 2000 ружей (Население своих деревень абхазцы считают числом ружей, т.е. людей, могущих, с ружьем в руках, стать в случае надобности на защиту селения; тут, конечно, считается весь мужеский пол, способный носить оружие от 15 до 65 лет, т.е. и те которые, при переходах за черту своего поземельного участка, не могли принимать участия в походе.), которые составляли собственность владетеля, за исключением немногих дворян. Последнее сословие хотя и платило владетельской семье установленные налоги, но не обязано было посылать своих крестьян на работы в пользу фамилии Шервашидзе и доставлять продукты на ее содержание.

Древняя столица Абхазии лежит верстах в трех от моря и почти в таком же расстоянии от Бомбор, на верхней оконечности долины, носящей название упраздненного укрепления, именно в том месте, где долина эта суживается рекой Хюпстой и ручьем Гудаута, и постепенно поднимаясь, к селению, оканчивается за ним, примыкая к холмистой, волнообразной возвышенности. Соуксу было прежде укреплено, и хотя в последнее время постоянное местопребывание старшего из князей Шервашидзе находилось в торговом местечке Очемчиры, лежащем на берегу моря в пятидесяти верстах за Сухумом, т.е. между устьями рек Ингура и Кодора, населенном, как и Гудаута, мингрельцами и турками; но и здесь был его двор (усадьба) с большим, полуразрушенным каменным домом в два этажа. Там же, кроме небольшого деревянного домика и церкви, расположенных с северной стороны подворья, на середине обширной дворовой площади, разбросано несколько развесистых, колоссальных дерев чинара и ореха, и стояла конюшня, срубленная из толстых каштановых бревен, прикрытая дранью (Стенам этого последнего здания и дома пришлось быть свидетелями печального происшествия, бывшего во время беспорядков в крае в 1865 году, после удаления владетеля в Россию, что происходило так: В начале инсурекции, командующий войсками в Абхазии Кониар, прибывши в Соуксу, собрал местное дворянство с целью предупредить начинавшееся восстание; но лишь только он вышел к ним и начал увещевать их, как немедленно был убит из пистолета. Той же участи подверглись бывшие с ним адъютант и свита. Офицер с конвоем, находившийся в это время на дворе, отступил окруженный толпою в конюшню, где с голодными, полуизраненными казаками, держался около трех суток, покуда не прибыл из Сухума пароход с десантом и освободил их. Убийство Кониара было сигналом общего восстания абазинов, напавших на Сухум и выжегших большую часть города.). [354]

Население бывшей резиденции владетелей вообще, земледельческое, но занималось отчасти и садоводством; почему вид ее издали представляется сплошной массой леса, в котором решительно не видно никаких построек. Тогда только замечаешь село, когда въедешь в его улицы. Сады преимущественно виноградные, но много было в них и фруктовых дерев; кроме того, почти все переулки, улицы и площади его покрыты тенью орехов, каштанов, с виноградными лозами, вьющимися на них до пятнадцати и двадцати аршин вышины и больше. Виноделие находившееся в последнее время в упадке, в период занятия русскими Бомбор имело значительное развитие; разные сорта напитков приготовлялись усовершенствованным способом и далеко преносходили вина, выделанные обыкновенным туземным способом. Вино, под названием «бомборского», славилось не только по всей черноморской береговой линии, но и в других местах кавказского прибрежья. Жители частью занимались вывозкою самшита (кавказская пальма) из гор и продажей его и орехового дерева, туркам.

Мужской костюм в Соуксу, как и в других местах Абхазии, почти ничем не отличается от одежды других горных племен; только крестьяне, а частью и небогатые дворяне, носят шапки не из бараньего меха, с суконным верхом, а войлочные, приготовляемые так же, как и бурки; они делаются косматыми, с острыми, конусообразными верхами. Сверх такой шапки, всякий сколько-нибудь считающий себя порядочным человеком, ни зимой, ни летом не снимает башлыка. Узкие брюки домашнего сукна, приготовляемого довольно недурно и прочно, и чоха с газырями для патронов, надеваемая сверх бумажного, шерстяного и даже шелкового на вате бешмета, с вечно-оборванными рукавами черкески, составляет весь наряд абхазца. С крепкими рукавами, даже и в новом верхнем платье, трудно встретить горца; они всегда обрываются из подражания моде, в знак того, что хозяин их имеет притязание на звание джигита. Только дорогое оружие, с богатою насечкою, да серебро блестящей отделки на ножнах кинжала, шашки [355] и ремнях пояса отличают лихого наездника или достаточного человека от бедняка. Зато женский костюм в Соуксу разнится от других деревень: только дворянки и зажиточный класс вольных людей в остальных местах владения носят такие же длинные, ситцевые или шерстяные, платья, из-под которых не видно шальвар. Как девушки, так и замужние женщины накрывают головы небольшими бумажными или шелковыми платками. Они похожи в этом наряде на мещанок городов и местечек южной и средней России.

Одежду беднейшего сословия женщин остального населения Абхазии составляет, сверх бязевой короткой сорочки, ситцевый ватный бешмет с длинною талиею и с полами, достигающими до колен из под которых выходят, до безобразия, широкие шальвары, заменяющие юбки. Нижние концы их завязываются под коленами, почему подвернутые края опускаются до самой земли, так что закрывают постоянно разутые ноги хотя и обезображенных костюмом, но довольно красивых абазинок.

Вероятно, по причине широких шальвар, между женщинами богатых классов Абхазии вошло в обыкновение носить подножки. Это плоские колодки во всю длину и ширину подошвы, с подделанными на концах их подставками, опирающимися в землю, во всю ширину первых и до двух вершков вышины; сверх такой подножки прикрепляется широкий ремень, куда и поддевается нога. Для женщины привилегированного сословия считается высшим бонтоном медленная походка с перевалом, т.е. какой ногой ей нужно ступить, то плечо у ней и должно подаваться вперед. Девушки и женщины дворянского и крестьянского происхождения, при встречах с своими мужчинами или русскими, не закрывают и не отворачиваются, как то делают татарки, армянки и в некоторых местах, грузинки.

______

С наступлением весны, после периода дождей, когда горные реки вступили в берега, возобновились хищнические наезды черкесов на абхазские деревни, поодиночке и шайками.

В половине апреля, начальник округа сообщил об одной партии джигетов, скрывавшейся за Бзыбью, и ожидавшей только удобного случая, чтобы переправиться через реку. Вследствие этого ночные караулы были увеличены; нас даже предупредили, что горцы имеют намерение пробраться мимо лагеря к небольшой деревушке, или просто хуторку, расположенному в несколько дворов [356] в лесу против Бомбор, между этим укреплением и Гудаутой, чтобы захватить там детей обоего пола для продажи, и что шайке едва ли вздумается напасть на сотню; но что, во всяком случае, осторожность с нашей стороны была бы нелишнею. В вечер предполагавшагося набега, жители селения Соуксу, в числе около пятидесяти лучших стрелков отправились на тропу, где, по расчету, партия хищников должна была проезжать. Переправа пути через Хюпсту лежала над самым берегом моря; в этом пункте и расположилась засада.

Наши пикеты и секреты вокруг сотни, еще в начале сумерек, заняли свои места. Был теплый, тихий весенний вечер, так что, кроме однообразного шума прибоя, периодически ударявшего волнами о берега, совершенно ничего не было слышно; только шакалы порой затягивали, за речкой или возле нас в лесу, свои обычные вечерние песни. Часов около девяти, мы с С. П. сидели в комнатке, устроенной из бывшего навеса над палаткой, рассуждая о том: могут или нет горцы напасть на нас. Между тем была подана закуска. Вдруг послышались два, быстро следовавшие один за другим, залпа, и вместе с ними крики нескольких испуганных голосов. Затем все смолкло. Казаки бросились к оружию и через полминуты были уже заняты места, назначенные им на случай тревоги. Сколько мы ни прислушивались безмолвие не нарушалось; волны по-прежнему одномерно хлестали на щебень берегов и чуть доходил до слуха отдаленный, будто в воздухе носящийся, глухой шум вечно-деятельной стихии.

Через полчаса послышались против нас веселые голоса соуксинцев, возвращавшихся с засады в дома. Они сообщили нам лишь то, что по тропинке, переправилась было через реку конная партия горцев, человек в сорок, но что, после сделанных ими двух залпов, хищники успели только подобрать убитых и раненых и, быстро поворотив за Хюпсту, скрылись. Они, как пешие, не могли, да и не имели надобности преследовать злоумышленников. Кроме того, жители Соуксу, вероятно, знали, что проводниками горцев были абхазцы от Бзыби или Амчиши, без чего первые не могли бы пробираться во внутренние селения округа. Вот почему благодаря удачно занятому пункту на переправе, соуксинцы, сделав свое дело, весело возвращались домой.

Ночь прошла спокойно; мы были уверены что горцы, нежданно наткнувшись на засаду, не отважатся на новую попытку [357] переправиться через Хюпсту в другом месте; тем больше, что о прогулке их по Абхазии знали и всюду могли ожидать их появления. Но радость наша, по поводу миновавшей опасности, была непродолжительна.

Едва взошло солнце следующего дня, как пешие и конные абазины начали переправляться через речку и подходить к нам; часа через два их набралось человек до шестисот, положительно окруживших лагерь. Сначала мы не понимали в чем дело; но предводители движения, дворяне из-за Амчишты и деревень за Хюпстой, в том числе несколько наших достов, скоро вывели нас из недоумения, хотя начали издалека. Они заговорили с нами о том, что им не нравится наша стоянка между их деревнями, так как мы могли бы стоять в Сухуме или в Пицунде, как и прочие войска; дальше они стали делать предположения, что, вероятно, сотня поставлена здесь не без цели, что недаром говорят, будто их (абазинов) хотятъ сделать русскими, брать в солдаты, принуждать брить бороду, а волоса на голове стричь и, наконец, заставить их марушек ходить без шадьвар, что для женщины, конечно, последнее дело, ибо без шальвар для нее стыд и позор показаться на мир Божий. Рассуждения эти предлагались нам скорее тоном вопросов, и были последствием распространяемых между абазинами нелепых толков турками, которые постоянно старались поддерживать между ними неприязнь к русским и усилить расположение к Турции. В этом они часто успевали, и всякий абхазский простолюдин говорил о Турции, как о земле обетованной, где побывать горцу считалось одним из величайших благ земных, причем муллы обещали каждому в загробной жизни, за один такой подвиг, на половину отверстыми двери магометова рая. О России же они имели понятие, как о крае бедном, неудобном и даже не вознаграждающем труда земледельцев. Иначе они и не объясняли занятия края, как желанием русского правительства утвердить свою власть в земле их, в виду крайней бедности нашего отечества, или теснотой населения.

На предлагаемые нам вопросы мы отвечали, что это вздор и нелепость, о которой даже не стоит труда и рассуждать, что русским все равно, будут ли их марушки щеголять в шальварах или без оных. При этом мы объявили, что в солдаты абазины решительно не годятся, потому что не могут есть свиного сала, без чего в походах армии нельзя обойтись. [358]

На подобный вздор, конечно, нам приходилось и отвечать почти таким же вздором, хотя и большого труда стоило разубедить наших гостей в нелепости слухов. Словом, мы старались успокоить их чем могли. Наконец они объявили и самую главную цель своего прибытия, потребовав уже прямо от нас объяснения: по какому случаю казаки вздумали делать засаду и стрелять по горцам, потому что они ехали не мимо нашего бивуака и, следовательно, не наше дело было выходить к морю и сторожить дороги. Абазины прибавили, что после этого и им самим нельзя нигде будет проехать по своей земле. Дальше они сказали, что за горцев им еще нет большого дела вступаться; но вчерашними выстрелами, сделанными по шайке, будто бы казаками, ранен один из влиятельных дворян за рекой Амчишей из фамилии Чебулархау, бывший коноводом хищников, и потому, по местному обычаю кровомщения, мы должны им выдать людей, выпаливших в засаде по партии. Все наши уверения, что залпы сделаны не нами, были напрасны.

Причиной недоразумения были соуксинцы, которые, узнав, что в числе раненых находится абхазский дворянин, распустили слухи, будто бы выстрелы по хишиикам сделаны казаками, устроившими завал на устье Хюпсты. Им, конечно, хотелось свалить беду на нас, для избежания, в случае смерти раненого, канлы со стороны его родственников, которой, в таком случае, подвергались все участвовавшие в засаде. Сваливая свою вину на казаков, они, однако, не предполагали, чтобы это могло кончиться такой выходкой. Положение наше было не совсем безопасно: при малейшей резкости наших ответов, толпа, окружившая лагерь, могла употребить против сотни оружие... Поэтому мы старались убедить абазинов, что казакам нет надобности охранять их деревни, на что нам и от начальства не дано никакого права, да и кроме того, по своей малочисленности, мы едва ли были бы в состоянии себя защищать.

Покуда мы толковали с абазинами, толпа все прибывала, становилась шумнее и требовала выдачи виновных головой. Подобный случай, пожалуй, мог бы кончиться для нас и дурно, если бы не узнали о том в Соуксу, откуда сейчас же явилось человек триста хорошо вооруженных пехотинцев, которые и объявили осаждавшим, что не казаки, а они сделали залп по горцам, и потому требовали удаления собрания за речку, пригрозив, что, в противном случае, они, как христиане, обязаны защищать сотню, [359] тем больше, что сотня и расположена на их земле. Убежденные абазины начали расходиться.

В мае месяце 1860 года я уехал из лагеря на Хюпсте в Сухум. Вскоре после моего отъезда, там разыгралось печальное окончание дела по воровству лошадей.

Еще в марте С. П. заплатил лазутчику 60 рублей серебром, чтобы тот указал воров. Оказалось, что лошади выведены из конюшни тринадцатилетним мальчиком, сыном нашего соседа, жившего не больше, как в полуверсте от бивуака за Хюпстой, и переданы горцам из племени джигетов. Вор, между прочим, считался в числе моих достов, что и было причиной, почему не захвачена в числе украденных и моя лошадь. Тогда же было сообщено гагринскому воинскому начальнику о задержании горцев, которым переданы кони, в случае проезда их через укрепление, ибо другого пути для них в Абхазию, кроме этого пункта, не было. Виновные, действительно, скоро после того проезжая Гагры, были задержаны; но, просидевши недели две под арестом, как не сознавшиеся в преступлении и по недостатку улик, были освобождены. И вот, в одно прекрасное утро, выждавши когда почти вся сотня уехала в Соуксу за сеном, а в лагере оставалось лишь несколько человек слабых, горцы являются туда с десятком вооруженных всадников. Сначала они подъехали к ходившим по площадке впереди домика С. П. и войсковому старшине Николаю Ивановичу М-ну, принявшему месяц назад от первого сотню, и, остановившись, начали с ними разговор — спросили, не нужно ли купить сена, показывая вид, будто принадлежат к числу жителей Абхазии. Затем, разом вынувши ружья и даже пистолеты, горцы начали стрелять. Первый выстрел был сделан по Апостолову, почти в упор, но, по счастливой случайности, оказался промах; вероятно, из пистолета выкатилась пуля, потому что от пыжа загорелся китель на его груди. Когда офицеры бросились уходить, Апостолов побежал не в домик, где для защиты было готовое оружие и стены, а мимо, в ряды балаганов, чтобы встревожить оставшихся казаков, почему следующими выстрелами ему перебили ногу, обе кости пониже колена у берца. Джигеты быстро удалились; несколько пуль, посланных казаками вслед злодеям, не причинили им никакого вреда. Раненый пролежал многие месяцы в гагринском лазарете, и только года через два мог ходить без помощи костыля. По уверению опытного медика, лечившего его в укреплении, он остался жив, [360] благодаря лишь тому, что ему сделана была первая перевязка лекарем-горцем. А злодей, по недостатку улик, и после того свободно проезжал через Гагры в Абхазию, на воровство и грабеж.

Несколько раз, форменно и частно, просили нового начальника Бзыбского округа, поступившего зимой вместо князя К. Шервашидзе, о взыскании денег с отца вора, на удовлетворение зе украденных лошадей; но все обещания по этому предмету остались неисполненными. Вора наказало само Провидение: года через два после этого случая, он был убит в одной из соседних абхазских деревень, на каком-то новом воровстве.


20-го октября 1871 г.

Хутор Нижне-Герасимов.

С. Смоленский.

(Продолжение будет).

____________


Текст воспроизведен по изданию:
С. Смоленский. «Воспоминания Кавказца. Год на казачьем посту.»
«Военный сборник», № 9, 1872

© Текст — Смоленский С.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2012
© Сетевая версия — A.U.L. 10.2012. kavkazdoc.me
© Военный сборник, 1872