ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Материалы из русских журналов XIX–XX вв./«Воспоминания о Кавказе 1837 года»

ЖУРНАЛ ДЛЯ ЧТЕНИЯ ВОСПИТАННИКАМ ВОЕННО-УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ
ТОМ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ № 265.
САНКТПЕТЕРБУРГ 1847
В типографии Военно-Учебных Заведений

ВОСПОМИНАНИЕ О КАВКАЗЕ 1837 ГОДА

I.

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ КУБАНЬ. — СОСТАВ ОТРЯДА. — ПРОЩАНИЕ. — ВЫСТУПЛЕНИЕ В ПОХОД. — НОЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ. — ПЕРВАЯ СТЫЧКА.

В Черномории, верстах в пятнадцати от Кубани, в станице М. расположена была батарея, где я служил. Командир батарей был старый Кавказский ветеран, капитан Ш. Георгиевский крест на груди и голова убеленная сединами, заставляли уважать заслуги маститого воина столько же, как и прямые честные правила его.

С нетерпением ждали мы похода за Кубань, [4] и двадцать-первого апреля, на третий день Пасхи, после молебна, выступили в путь. Я помню те минуты благоговения, когда священник, благословляя нас, окроплял святою водою; когда пение святых гимнов разносилось торжественно по воздуху, и солнце так радостно сияло, и орлы так высоко вились над нами!

Помню, как на черных лицах Кавказских воинов, закаленных и солнцем востока и огнем бивуаков, отражалось полное умиление Христианина, и торжественное спокойствие воина, идущего на битву!..

К вечеру того же дня мы переправились через Кубань по мосту из лашкоутов, обороняемому Ольгинским укреплением; там на другом берегу расположились мы лагерем, куда скоро собрался и весь отряд, назначенный для экспедиции.

Этот отряд был не велик: три регулярных полка пехоты, и, помнится полков шесть пеших Черноморских казаков; шестнадцать орудий легкой артиллерии, восемь горных единорогов и столько же маленьких (когорновых) мортирок; так что весь отряд простирался тысяч до девяти. Из кавалерии была только сотня линейных казаков, составлявших охранную стражу начальника нашего, генерал-лейтенанта Вельяминова.

До девятого Мая отряд стоял лагерем, [5] занимаясь ученьями и изредка конвоируя транспорты съестных припасов, отправляемых в наши два укрепления, Абинское и Николаевское, построенные в горах, — первое в двадцати-пяти, а второе верстах в сорока от Кубани.

Наконец девятого мая, в шесть часов утра, мы выступили в экспедицию. Я находился в арьергарде, и потому был свидетелем самых трогательных картин прощания: множество семейств провожало нас; женщины и дети плакали, благословляли мужей своих, отцов и братьев; благословляли их образами, святою водою, молитвами и горькими слезами! Конечно, многие из них предчувствовали, что это было последнее прощание их, последние объятия!..

Какой-то седой старик поднес и ко мне образ Николая Чудотворца, благословил им, и дал приложиться; с благоговением поцеловал я святую икону, и отблагодарив доброго старца, пустился в опасный путь.

Мы не имели с собой повозок, кроме транспортных, назначенных остаться в Геленджике, мимо которого должно было проходить; все же наши припасы помещались на вьюках, собрание которых представляло забавное зрелище: навьюченные лошади, с привязанными на них крикливыми курами и петухами; огромные верблюды, как-будто с целыми домами на спинах; наконец даже смирные коровы, с вьюками, [6] достоянием солдат и денщиков, потом стада разного скота для продовольствия отряда, и все это перемешивалось, шумело, мычало, разбегалось в стороны, словом беспорядок был ужасный, пока все не устроилось по правилам военной дисциплины.

 День выступления нашего был прекрасен: небо чисто, солнце в полном блеске, и воздух напитан благовонием. Отряд шел по широкой степи, где волновалась густая трава, пестрели цветы, и радостно порхало множество птиц и насекомых.

Мы взяли направление прямо к Абинскому укреплению; но на половине пути свернули налево, обогнули густой лес, обитаемый воинственным племенем Шапсугов, которые всегда нападают на наши отряды, проходящие мимо, и пошли вдоль леса к горам.

Прекрасное зрелище представили нам Кавказские горы! Высоко возносились они к небесам, и длинным поясом рисовались на горизонте; а далее, в бледной перспективе, едва заметно оттенялись как будто розовою тенью ледяные великаны! Мы любовались и шли вперед. На этот раз, кажется, Шапсуги обманулись в предположении своем, ожидая нас, как всегда, с другой стороны леса: ни одного выстрела не было из лесу, и только смешанный шум отряда глухо отдавался в нем. [7]

Уже смеркалось; мы были жестоко утомлены и голодом и зноем, и с величайшим удовольствием получили наконец приказание занять показанные позиции для ночлега. Но едва бивуак раскинулся по долине, и запылали огромные костры, как получено приказание быть тотчас готовым к выступлению, двум батальонам пехоты и четырем орудиям артиллерии.


Наш сбор не долог; через четверть часа небольшой отряд был уже в походе, но мы не знали куда идем; командовал нами полковник А. Было ужасно темно; майские ночи востока не схожи с нашими, северными. Отряд шел скоро, но с величайшею осторожностью; нелепо было сохранять совершенную тишину. Этот мрак, эта скрытность, заставляли ожидать чего-то необыкновенного; глубокая тишина в отряде и вокруг, придавала нашему походу какой-то таинственный характер. Наконец мы увидели, что подвигаемся к лесу, мимо которого шли днем; впереди нас ехали проводник Черкес с двумя линейными казаками и начальником отряда. Чем ближе мы подходили к лесу, тем были осторожнее, и тем шли тише. Вдруг далеко в лесу раздался лай собак; это было признаком близкого жилья, и теперь мы ежеминутно ожидали нападения неприятеля. Впереди шло два взвода стрелков и два орудия; и [8] все это молча, тихо; но тут мы как-то наткнулись на стадо скота, который пасся у опушки леса; в темноте мы его не заметили. Испуганные животные рассыпались во все стороны, кинулись в середину нашей колонны, между орудий, и произвели не надолго большой беспорядок в отряде.

Едва мы подошли к опушке леса, и готовились занять ее, как вдруг раздались выстрелы, засвистели пули, и пронзительные «гики» разнеслись по густому лесу, повторяясь во всех направлениях.

С криком «ура!» стрелки бросились в лес и рассыпавшись по опушке, заняли ее.

Тут все замолкло; неприятель не осмелился нападать, не зная сил наших; а мы подвинулись вперед по дороге к реке, через которую нужно было сделать мост для переправы на другой день утром главного отряда, что и было целью нашего ночного похода. Мы стояли спокойно; а едва забрезжилась заря, рота саперов занялась работою, и скоро переправа была совершена.

Рассвело, а неприятель не покушался атаковать нас; изредка только, кое-где, дробился выстрел, и потом эхо снова умолкало, укрываясь вместе с горцами в чаще густого леса.

Между-тем, с рассветом, главный отряд [9] снялся с бивуака и пошел для соединения с нами.

Тут надобно заметить особенность порядка, в котором войска обыкновенно двигаются и сражаются на Кавказе: небольшой авангард (обыкновенно батальон пехоты и два орудия артиллерии) впереди; за ним в известном расстоянии, то есть, на ружейный выстрел, идет главная колонна; потом обоз или вьюки, и наконец арьергард, состоящий также из батальона пехоты и двух орудий артиллерии; все это окружается четырьмя густыми цепями стрелков, переднею, заднею и двумя боковыми: они подкрепляются резервами, идущими возле них, а каждая цепь отстоит от главной колонны на полтора ружейных выстрела.

В таком порядке отряд всегда двигается между гор; и если, (как это почти всегда случается), ущелье так узко, что боковые цепи стрелков, идя по краям его, сближаются с колонною менее чем на полтора ружейных выстрела, тогда они занимают ближайшие горы, чтобы неприятель с них не мог вредить колонне своими выстрелами. Для усиления цепей придаются им трех-фунтовые единороги и маленькие мортирки, а иногда и легкие орудие, если местность дозволяет.

В таком-то порядке и теперь отряд [10] двигался к лесу. Множество Черкесов верхами гарцевало вокруг; но дело не завязывалось, потому, что горцы не охотники меряться с нами на открытом месте; горы и овраги — вот стихии для храбрости их; там они имеют все преимущество над нами в знании местности и в своем умении пользоваться ею.

Скоро однако же колонна начала подходить к лесу, уже занятому нами накануне, и едва авангард приблизился к нему, как сильные залпы из множества ружей дружно встретили его. Надо было выдвинуть отряд артиллерии, и после нескольких картечных выстрелов, засверкал наш штык, грянуло «ура!» и лес был занят вторично.

По мере того, как отряд подвигался, перестрелка усиливалась и скоро сделалась общею в левой цепи и в арьергарде. Ружейные выстрелы дробились по лесу, картечь сыпалась, ядра гудели, деревья с треском валились, и беспрерывное «ура!» смешивалось с пронзительными гиками Черкесов, беспрестанно отвсюду бросавшихся в шашки!

Пять часов сряду огонь не прекращался; едва он утихал в одном месте, как усиливался в другом. Пять часов мы проходили лес, наполненный аулами, которые Черкесы защищали отчаянно. [11]

Между тем зной и дальний переход утомили людей, и потому мы сделали небольшой привал, после которого отряд двинулся к Абинскому укреплению, куда мы пришли уже поздно вечером, и расположились бивуаком.


II.

АБИНСКОЕ УКРЕПЛЕНИЕ. — ПЕРЕХОД ДО УКРЕПЛЕНИЯ НИКОЛАЕВСКОГО. — ПОХОД В ГЕЛЕНДЖИК. — БИВУАК У ГОРЫ НИКО. — ВИД ЧЕРНОГО МОРЯ. — АЛЕКСАНДРИЯ. — ГЕЛЕНДЖИК.


Абинское укрепление стоит у входа в горы, на речке Абине. Это одно из значительнейших, построенных нами в неприятельской стране Кавказа.

Высокие земляные брустверы, увенчанные турами, промежутки которых образуют бойницы, глубокие рвы вокруг, и фасы, хорошо обороненные крепостною артиллериею, стоящею на барбетах и в амбразурах, делают это укрепление неодолимым для горцев, не имеющих здесь артиллерии, и незнакомых с нашими правилами военного искусства.

Быстрая река Абин, протекающая возле самой крепости, снабжает гарнизон вкусною и здоровою водою. Вокруг, на небольшом пространстве, разведены огороды, доставляющие необходимую зелень гарнизону, который не может [12] безопасно удаляться от крепости далее полуверсты; впрочем, эти хозяйственные заведения очень не велики. Гарнизон состоит из одного батальона пехоты, имеющего здесь постоянное пребывание. Казармы для гарнизона деревянные, удобные для помещения.

Эта оседлость показалась нам скучною. В продолжении целого года, изредка только гарнизон видится со своими, Русскими, когда отряд проходит мимо, в экспедицию, или приводит под своим конвоем транспорт со съестными припасами для войск укрепления. Но тамошний гарнизон привык к уединению своему столько же, как и к неприятелю, беспрерывно окружающему крепостные валы.

Здесь вблизи мы видели несколько колодцев черной нефти; а потому можно думать, что между многими предполагаемыми богатствами Кавказских гор, есть и каменный уголь.

Оставя раненых в госпитале укрепления, на другой день рано утром, весь отряд двинулся далее в горы, к другому нашему укреплению, Николаевскому. Узкое ущелье и частые нападения неприятеля на левую цепь нашу, принуждали занимать стрелками все близлежащие боковые горы. Справа они высоки и зелены; обрывы их круты и каменисты: на отлогости же раскинулась серебряною лентою дорога, проложенная нашими войсками для удобности движения. Эта дорога, [13] пролегая по известковому грунту, блестит на солнце, и опушаясь зеленью, придает чрезвычайно красивый вид горе, по которой теперь тянулась цепь стрелков и тихо двигались орудия, отзываясь изредка громкими выстрелами. Слева высилась цепь гор с лесистыми вершинами и с пологостями светлой зелени, где сверкали штыки и блестели орудия. Горцы часто, из засад встречали нас метким ружейным огнем, и бросались в шашки; но штыки и картечь давали всегда перевес нашей силе, и к вечеру отряд остановился на площадке в ущелье, возле небольшого укрепления Николаевского.

Это укрепление еще менее Абинского; здесь всего две роты гарнизона, а вокруг враги еще более хищные, также из племени Шапсугов. Построено оно как и первое, и подобно ему обороняется артиллериею.

Двенадцатого Мая отряд двинулся далее к Черному Морю, куда надо было достигнуть через высокий хребет горы Нако. Здесь природа была прекрасна, величественна. Смотрите на эти горы: одна выше другой, одна великолепнее другой, и как разнообразны!.. Вот самая высокая, с открытым, ясным челом, с важною осанкой; она царствует над всеми; она как будто ближе всех к прекраснейшему небу, [14] как будто радуется, весело красуясь в своей роскошной, светло зеленой одежде! Вот другая... как мрачен ее вид! Она покрыта густым лесом ветхих дубов, и как бы пробуждаясь иногда от дремоты, лениво колышет своими зелеными кудрями. Это вечная, тайная дума на мрачном челе! А это длинное ущелье? С одной стороны крутой обрыв, где картинно извиваются выдавшиеся корни деревьев, растущих на горе, и дико чернеют камни. С другой, высится отлогая гора; на ней, то темно-зеленые купы деревьев, то светлеющие нужной зеленью красивые поляны! Внизу ущелья шумно бежит по камням быстрая речка.

Бивуак наш у подошвы горы Нако был прекрасен. Солнце уже закатывалось и скоро одни лишь самые высокие вершины гор были освещены его лучом.

Они горели золотом, как бы святые кресты на храмах, воздвигнутых рукою Всевышнего в стране, где во мраке ущелий гнездится язычество, с варварством!.. Скоро потухло это величественное сияние, и глубокая тень, раскинувшись по горам, мраком спустилась в ущелья, и какою-то грустью залегла в душу. Тогда на небе замерцали звезды, и явилась новая, таинственная картина.

На площадке, где раскинулся наш бивуак, [15] разбросаны были роскошные дубовые рощи, в тени которых образовались разнообразные группы усталых воинов. Когда смерклось, разлились зарева костров, и темные, высокие горы, занятые нашими войсками, осветились огнями в несколько ярусов! Пламя придавало зелени их прекрасный цвет; ярко печатлелись красивые купы деревьев на мрачных горах, резко рисовавшихся на небе, ясном и величественном.

Смешанный, однообразный гул носился над станом нашим, вместе со столбами густого дыма, вместе с миллионами искр. Изредка только треск свалившегося, подрубленного дерева, и громкий хохот весельчаков солдатов, мгновенно раздавался, и умирал в общем гуле! На высоте одной из гор была поставлена заревая ракета, и когда настал урочный час, высоко взвилась она, ярким огненным столбом блеснула на черной горе, погасла, и стало еще мрачнее! Пушечный выстрел загрохотал, эхо отозвалось ему в далеких ущельях и смолкло. Огни погасли, песни затихли, и только кое-где по горам высоко мелькали молнии ружейных выстрелов.

На утро, с зарею мы выступит в дальнейший путь. Отряд стал подниматься на гору Нако, по узкой, неудобной дороге. Цепи стрелков занимали боковые крутые горы, на которые они должны были беспрерывно взбираться, [16] чтобы спустившись с них, подниматься на другие.

Гора, на которую всходила главная колонна, высилась над бездною, где глубоко шумел ручей, пенясь каскадами, и подмывая ветхие, нависшие над ним дубы; с боков с шумом валились камни, и зацепляясь за деревья, вырывали их и увлекали в бездну. Огромные корни, иссохшие пни и обгорелые, раздробленные дубы, перемешавшись грудами, придавали дикий вид глубокому ущелью, над которым по узкой тропинке тянулся наш отряд.

Наконец мы выбрались на прекрасную дорогу, проделанную нашими войсками вдоль покатости горы; поднялись по ней высоко, и вдруг перед нами развернулось Черное Море. Далеко синело оно, а еще дальше блестящею полосой сливалось с ясным небом. По зеркалу его солнце роскошно сыпало золотые лучи свои!.. Тут не было конца: и взор и мысль терялись в беспредельности, исчезавшей в каком-то необычайном свете и моря и неба...

Отважно над морем высились крутые горы, отражая каменною бронею набеги его волн; отважно неслись над пучиной окриленные корабли и глубоко бороздили взволнованную поверхность моря. То были Русские корабли, и Русский же штык грозно сверкал теперь на вершинах [17] гор, опоясывавших восточный берег Черного моря.

С этой стороны море чаровало душу; с другой, не менее прекрасны были горы: широким амфитеатром разнообразно высились они, красуясь друг перед другом! И тут было как-бы море, на котором горы казались громадными волнами! Удаляясь постепенно, они терялись в светло-розовой дали, едва рисуясь на очаровательной синеве неба. А вблизи, внизу, чернели глубокие ущелья и шумели мрачные дебри!..

Отдохнув на горе, отряд стал спускаться к морю. Левая сторона дороги составляла каменную стену, вышиною сажени в полторы. Этот камень — глинистый шифер: он принадлежит к второзданным породам, и расположен правильными наклонными слоями: поверхность его прикрыта землею, не более как на один фут. Таково образование этой западной отрасли хребта Кавказских Гор.

Таким образом скрытая, на некоторую глубину, покатость горы Нако образовала прекрасную дорогу, как-бы природное шоссе, имеющее с одной стороны стеною самую гору, а с другой камни, сложенные также в виде стены, вышиною фута в два с половиною и толщиною в три.

Из нашего укрепления Александрии, [18] построенного под горою на берегу Черного Моря, куда мы теперь спускались, часто видают Горцев, приходящих толпами дивиться этой горе.

Три четверти часа спускались мы к укреплению Александрии.

Черное Море величественно издали, и великолепно здесь вблизи: поверхность его прекрасного синего цвета, с легким зеленым отливом; от берега на несколько сажен вдаль, при блеске солнца, разливаются и играют в воде все яркие цвета радуги. Когда же легкий ветерок бороздит поверхность ее, то мелкие, разноцветные волны покрывают море ослепительным бриллиянтовым блеском.

Игра цветов на поверхности воды у берега происходит, вероятно, от того, что дно моря, виднеющееся сквозь прозрачную воду, усеяно на некоторое расстояние небольшими разноцветными камнями, из которых иные поросли зеленью (что согласно и с объяснением Араго о различном цвете морской воды).

Едва отряд остановился для отдыха, как уже множество охотников купалось в море, освежая усталые члены.

Еще при спуске с горы виднелось у самого моря укрепление наше — Александрия; теперь мы расположились бивуаком возле него.

Это одно из самых малых укреплений [19] наших на берегу Черного Моря; в нем гарнизон состоит из роты пехоты и нескольких пехотных орудий. Открытая местность вокруг на расстоянии двух верст, обеспечивает гарнизон от нечаянных, скрытных нападений Горцев. И здесь вокруг крепости виднеются мирные труды жильцов ее, следы оседлости, — разведены небольшие огороды. Мелкая речка, текущая возле крепости, доставляет ей здоровую воду.

Александрийская бухта чрезвычайно обширна, вдается широким овалом в берег; но не довольно защищена со стороны моря. Укрепление построено на левой стороне ее.

Хотя климат у Черного моря вообще хорош, но и к нему надо привыкнуть и беречься, потому что временно, то есть осенью, здесь свирепствуют желчные, истребительные лихорадки.

При переходе нашем от последнего бивуака за горою Нако до укрепления Александринского, потеря наша ранеными и убитыми была очень незначительна; потому что на этой дороге вовсе нет аулов, которые обыкновенно защищаются Горцами с большим упорством; притом же этот путь уже очень знаком нашим войскам.

Дорога от Александрии до Геленджика лежит между двух хребтов гор; один из них тянется вдоль по самому берегу, заслоняя море [20] отвесною стеной; изредка раздвинувшись, он позволяет взглянуть на раздольное море, которое тут выказывается чудною картиной в раме гор и неба!

По левую сторону высится другой хребет. От Александрии он начинает расти и против Геленджика высота его весьма значительна, так что часто вершины скрываются в облаках. Эти высокие голые горы, куда упирается взор, составляют чудную противоположность с безграничною гладью моря!

Осьмнадцать верст, отделяющие Александрию от Геленджика, мы прошли в несколько часов и, четырнадцатого Мая, в полдень были уже на месте.

Крепость Геленджик есть складочное место провианта и военных припасов, как для отряда, делающего экспедиции, так и для других укреплений построенных на берегу моря.

Обширная бухта, далеко вдающаяся в берег, и замкнутая в море двумя высокими мысами, дающими ей очертание лиры, глубока и безопасна от сильных бурь, часто волнующих Черное море; потому-то эта бухта любима моряками и посещаема ими столько же, как и купеческими судами, доставляющими гарнизону все нужное для жизни, а иногда и для роскоши. Эти посещения оживляют общество отчужденных жителей крепости. [21]

В самом укреплении, кроме казарм, комендантского дома, и нескольких лавок с товарами, есть нечто в роде запасного Адмиралтейства, где хранятся канаты, снасти, паруса, и другие потребности флота. Укрепление построено на левой стороне бухты (смотря с берега); на берегу видна деятельность небольшого приморского города.

Здесь вы встретите и Русского и Турка, и Армянина и Итальянца; сюда приезжают они торговать и запасаться чистою, прохладною водою, из ключей вокруг крепости, и здесь же часто ищут спасения от ужасных бурь на Черном море.

Кругом Геленджика разведены большие огороды, красуются веселые рощи с маленькими садами, пасутся стада, и все как-то заставляет забывать что живешь в стране неприятельской; только вечером, когда поднимается мост, на цепях перекинутый через ров, запрутся ворота, и удвоится стража, вспомнишь, что здесь безопасность и удобства мирной жизни покупаются ценою бдительной осторожности.

Среди громадных гор с одной стороны, и в виду беспредельного моря с другой, Геленджик кажется крошечным гнездом муравьев, толкущихся у берега моря. Дивишься, как бурные волны не зальют его? Как буйные ветры гор не сбросят его в море! Силен человек и среди могучей природы! [22]


III.

ПОХОД. — РЕМОНТИРОВКА. — ЗАНЯТИЕ НОВОГО МЕСТА НА БЕРЕГУ ЧЕРНОГО МОРЯ. — КАРТИНЫ ПРИРОДЫ. — ХАРАКТЕР ВОЙНЫ. — ГОРЦЫ. — ЗАЛОЖЕНИЕ УКРЕПЛЕНИЯ. — ФУРАЖИРОВКА. — ВЫСАДКА. — БИВУАЧНАЯ ЖИЗНЬ.


Запасшись провиантом и зарядами, отряд выступил на другой день утром в дальнейший поход.

Теперь предполагалось занять и укрепить новое удобное место на берегу моря, у речки Пшады.

Берегом моря, как я выше говорил, по причине глубоких обрывов, отряду нельзя идти, и потому должно было углубиться в горы, и пробраться к морю через высокий хребет; места, по которым нам должно было проходить теперь, никому еще не были знакомы и потому, не полагаясь на проводника Черкеса, генерал Вельяминов; для предосторожности, пошел сам с небольшим отрядом вперед, осмотреть дорогу, и узнать, может ли артиллерия пройти через хребет гор? Прочие войска остались бивуакировать на небольшой площадке в ущелье, верстах в двенадцати за Геленджиком. Горцы, сбираясь часто на вершинах гор, оставались пока спокойными зрителями нашего бивуака, который был для них еще нов, но скоро и они ознакомились с ним покороче.

Через сутки, после небольших стычек с неприятелем, Генерал Вельяминов возвратился [23] из своей рекогносцировки, и как дорога для движения артиллерии оказалась неудобною, то большая часть орудий была отправлена обратно в Геленджик, для доставления морем к месту, которое предполагалось занять.

Двадцатого Мая весь отряд выступил в дальнейший путь.

Тут Горцы стали почти беспрерывно провожать нас внезапными нападениями. Искусно пользуясь местностью, вовсе нам незнакомою, она часто из засад встречали нас меткими залпами ружейного огня, или бросалась с шашками в руках на цепи стрелков, с величайшим трудом взбиравшихся на горы. Местность часто не дозволяла действовать артиллерии, которая здесь есть лучшее средство для отражения дерзких нападений Горцев. Но потеря наша была незначительна, когда мы уже добрались до высокой горы Вуордови, через которую должно было переправиться. Позднее время дня и потребность отдыха заставили нас остановиться здесь на ночлег.

С рассветом другого дня отправлен был небольшой отряд, под командою артиллерии полковника Б–ра, для разработки дороги, по которой бы можно было подняться на гору. Знание дела и распорядительность храброго полковника увенчались полным успехом, несмотря на сильное сопротивление Горцев, собравшихся уже в [24] большом числе для защиты своих аулов, во множестве рассеянных по ущелью за горой.

Часов в восемь утра и главный отряд наш двинулся вперед.

До сих пор нам не встречались еще такие дикие и вместе прекрасные места. Здесь рука человека не прикасалась еще к тому, что так дивно устроила сама природа. Здесь природа не игрива, но могущественна, угрюма и величава. Высокие горы или опоясывались густым лесом, или упирались крутыми скалами в ущелье, где шумели быстрые горные ручьи, стремясь то под сводами огромных камней, поросших мхом, то подмывая мохнатые корни дубов. Местами громоздились обломки скал, деревья, раздробленные молнией, и чернели обгорелые пни. Иногда на поляне встречался густой лавр, и взор покоился на его роскошной зелени. То пышною гирляндою вилась эта зелень вокруг молодого стебля своего, то возвышалась стройною, высокою колонной; а подле иссыхал свалившийся от дряхлости вековой дуб, и по нем игриво вился молодой зеленый плющ. Две картины природы являлись здесь: картина разрушения или смерти, и картина полной, сильной, развившейся жизни. Горы высились разнообразно и дико; часто они сдвигались, и мы шли между двух крутых, [25] высоких стен, над которыми взвивались нагорные птицы, плавали облака, или проглядывала голубая узкая полоса неба. Из густых рощ иногда показывались аулы, и на небольших полянах встречались довольно красивые памятники Горцев: крашенные, деревянные навесы на четырех столбах, с резьбою и решетками.

Иногда попадались нам какие-то древние памятники из серого камня, с изображениями, которых нельзя было разобрать: так они почернели и заросли мхом; — это были фигуры то в роде полуразрушенных сфинксов, то похожие на каменных истуканов, так часто встречающихся в степях южных областей России; иногда же встречались гроты, сложенные из огромных камней; но все это ужасно ветхо, все покрыто мхом, из под которого проглядывают века старины. Быть может это памятники Греков или Римлян, которым Кавказ с его Железными Воротами когда-то был очень знаком.

Спустившись с крутой горы в узкое ущелье, отряд остановился ночевать. Горы тотчас были заняты войсками, а вдоль ущелий направлены орудия артиллерии.

По этой дороге мы видели немного аулов и немного обработанных полей; потому что площадки в ущельях были очень малы, а [26] покатости гор или закрывались густым лесом, или подымались слишком круто, не представляя возможности обрабатывать их даже заступами или кирками, которые употребляются Черкесами на горах вместо сохи и плуга. Иногда на зеленых пологостях высоких безлесных гор, виднелись спасавшиеся от нас жены Черкесов, дети и стада; но все это, было так далеко, что не приманивало нас. Двадцать третьего Мая, после жарких стычек с неприятелем, мы заняли место у моря, при впадении в него речки Пшады.

Местоположение Пшадского ущелья очаровательно. Трудно описывать его: можно сказать только вместе с поэтом:

«Вблизи гора,

Вдали гора,

И за горой

Гора с горой!»

Все это только горы, ущелья, рощи и речки; но это однообразие в предметах, очаровательно разнообразится в природе! Здесь все ущелья и отлогости гор обработаны и засеяны ячменем, пшеницей и кукурузой. По обширным засевам можно было судить о большом населении этих мест, и упорное сопротивление Горцев при занятии ущелья, убедило нас в том. Одна из самых высоких и крутых гор, в Пшадском ущелье, была сильно обороняема толпою Горцев, [27] которые собравшись на ней вредили нам метким ружейным огнем. Надо было взять эту гору приступом. Генерал Вельяминов приказал выдвинуть вперед несколько орудий артиллерии и когда меткие выстрелы ее рассеяли неприятеля, батальон Навагинского полка, под командою начальника П–на, с криком «ура!» бросился на штурм горы. Ужасная крутизна и вышина ее чрезвычайно затрудняли пехоту, а Горцы, собравшись опять на вершине и прикрываясь лесом, наносили штурмующим сильное поражение. Несмотря на это, батальон мужественно следовал примеру своего храброго начальника, и скоро на вершине засверкали штыки, и раздалось громкое «ура!» Штыками Горцы были выбиты из лесу на вершине горы, и отряд остановился отдыхать. Гора же, в честь славного штурма, названа по имени полка «Навагинскою Горою».

Нельзя было, не радоваться смотря на местоположение, которое мы заняли! Это была прелестная картина для кисти живописца: здесь опять долина, опять с трех сторон ее высокие горы, с четвертой море, а в самой долине быстрая река, густые рощи, из которых выглядывали аулы, под навесом виноградных лоз и роскошной тени дубов и буков, увитых плющом.

Надо сознаться, что Черкесы умеют выбирать места для своих жилищ; это всегда или [28] красивейшие долины, или самые дикие леса. И то и другое имеет свою прелесть.

Стоило взглянуть на долину с вершины одной из гор: зеленые шалаши, белые палатки, толпы людей, лошадей, и резвые стада живописно пестрили ее! На ней кипела жизнь, вблизи ее волновалось море, дыша какою-то таинственною, своею жизнию; вокруг же стояли безмолвные, громадные горы!..

На другой день разбивался уже лагерь, и скоро выстроились стройные ряды палаток. Окружные горы были заняты войсками, для безопасности от беспрерывных нападений Черкесов, которые и днем и ночью подкрадывались к нам, тревожа ружейными, а иногда и фальконетными выстрелами.

Надо заметить, что у Горцев вообще ружья — винтовки, которые бьют чрезвычайно далеко и так метко, что на расстоянии, где выстрелы наших ружей уже недействительны, — винтовки Горцев наносят еще сильный вред; огонь их бывает убийствен, когда Горцы, засев в закрытом месте, стреляют положив ружья свои на так-называемые подсохи ; но при отступлении выстрелы их также не верны, и потому тут они часто заменяют их шашками, которыми дерутся отчаянно.

Горец не сдается в плен пока жив, а тело убитого всегда обороняют товарищи; но с [29] Русскими штыком не так легко справиться, и потому тела Черкесов нередко попадаются к нам в руки, и тогда, по окончании дела, являются обыкновенно несколько человек парламентеров от Горцев, выкупать тела своих убитых товарищей, предлагая за них или наших пленных или несколько штук рогатого скота... Впрочем, кажется, не одно это благородное чувство причиною такого попечения; вот что еще нам рассказывали: Горец идет на войну с товарищем; они взаимно клянутся защищать друг друга, до последней минуты жизни, и тогда, ежели один из них будет убит, другой доставит тело непременно, или хоть голову убитого к его родне, как доказательство, что он точно погиб; в противном случае оставшийся в живых обязан взять на себя пропитание семейства убитого товарища. Так говорят, не знаю правда ли? Впрочем, у каждого племени Горцев свои обычаи.

Трудна горная война на Кавказе; кроме-того, что войска во время переходов должны беспрерывно взбираться на ужасные крутизны гор, беспрерывно спускаться с них, они должны в то же время обороняться от неприятеля, атакующего отвсюду, и который между-тем бывает часто вовсе невидим. Слышишь беспрерывный свист пуль, видишь убитых и раненых, бросаешься в одну сторону, думая найти там неприятеля и [30] вдруг он поражает тебя совершенно с противной стороны! Такова здесь местность! Не надобно думать также, что тут, как в Европейской войне, места, через которые мы раз прошли, принадлежат уже нам; совсем нет: только то наше, где блестит наш штык; но едва мы сошли с места, как оно опять уже собственность неприятеля, окружающего нас всегда и отвсюду! Точно то же и в местах, занимаемых нашими укреплениями; клочок земли между валов, — наш; но горе тому, кто вздумает выйти из укрепления один, или с малым числом товарищей: не напевы горных птиц будут приветствовать его в этой чудной природе, но свист горских пуль! Черкесы всегда окружают укрепления наши, скрываясь в ближайших рощах, оврагах и ущельях, и стерегут нас как свою добычу. Стада, принадлежащие гарнизону, пасутся всегда под прикрытием пехоты и артиллерии, которые часто имеют сильные стычки с Горцами, пытающимися отбивать стада. Хотя это бывает так же часто, как и нападения на самые укрепления, однако до-сих-пор не было примера, чтобы набеги вполне удавались Черкесам; Горцы всегда терпят сильное поражение от артиллерии, а потому боятся ее более всякого другого оружия, называя пушку длинным ружьем.

Горец легок как серна, и трудно угоняться [31] за ним по гористой местности; он быстро взбирается на гору, еще быстрее сбегает с нее, прыгает через рвы, заряжает в то же время ружье, стреляет, опять бежит; солдат теряет его из виду, и вдруг падает от его пули!

Любопытно видеть ловкость, с которою Горцы обирают тела наших убитых; одна секунда, и на трупе нет ни нитки! В горах Черкесы сражаются пешие; оружие у них отлично хорошо, потому что лошадь, шашка и ружье составляют все желания Горца; все приобретенное им употребляет он на них; и когда раз желание его сбылось, он сгорает нетерпением померяться своею шашкою, похвастать меткостью пули своей и прыткостью коня!

Иногда являются между Горцами и панцырники; они сражаются конные, на голове их шишак с забралом, а на груди стальной панцырь под чекменем. Беспрерывные раздоры между многочисленными племенами Кавказа причиною, что Горцы не могут единодушно сопротивляться нам, и выставить против нас большие силы. Прошли те времена, о которых Плутарх говорит, что «народы Кавказа могли выставлять до шестидесяти тысяч пехоты и до двенадцати тысяч конницы, хотя и худо устроенной. Тогда вооружение их состояло из дротиков и стрел, а латы, щиты и каски из звериной кожи.»

Черкес дорожит каждым выстрелом; [32] порох и свинец трудно достаются ему: большую часть снарядов и оружие, они выменивают от Турков; частью же добывают это и в горах от Чеченцев. Впрочем, кажется некоторые военные припасы переходят к ним и от нас, через Армян торгующих в горах, и вероятно через так называемых «мирных Черкесов», но конечно не в большом количестве (Все это писано в 1837 году.).

Горцы до того дорожат свинцом, что после каждого дела ищут в деревьях пуль, попавших в них, и вырезывают из пней ножами. На обратном пути нашем к Кубани, мы часто встречали в лесах, растущих по горам, обильные следы такой операции. Пули винтовок их вдвое менее наших ружейных пуль.

Горцы чрезвычайно сильны: все они высоки, стройны, красивы, имеют гордую осанку, и какой-то дико-воинственный взгляд. Когда они, бывало, получали от нас тела своих убитых товарищей, то перевязывали их веревками, перекидывали на лошадь, и легко увозили с собой.

Таков характер войны нашей на Кавказе, и характер неприятеля, с которым мы имеем дело. [33]

Теперь возвращаюсь к дальнейшим действиям отряда.

Тотчас по занятии места на берегу моря, близ устья речки Пшады, Генерал Вельяминов приступил к разбивке укрепления. Для этого первоначально истреблены были все окружные леса, на расстоянии пушечного выстрела, чтобы тем лишить горцев возможности скрытно приближаться к крепости. Жаль было смотреть на эти могучие дубы, которых сама железная рука времени щадила целые столетия, и которые теперь падали под нашею железною секирой! Жаль было уничтожать красивые рощи серебристой пальмы, роскошные купы виноградных лоз, и этот приветливый плющ, который так ласково обвивал своими молодыми, свежими стеблями ветхие корни буков и вязов! Но такова участь войны — в ней гибнет жизнь для новой жизни! Разбивку укрепления производил сам Генерал Вельяминов, применяясь к местности, которая заставляла часто давать земляным валам вышину в шестнадцать футов и более, чтобы тем дефилировать укрепление от близлежащих высот; но когда случалось, что и это не обеспечивало гарнизоны от ружейных выстрелов с соседних гор, то строили внутри укрепления высокие кирпичные брандмауэры.

Июня шестого, когда разбивка укрепления была окончена, праздновали заложение его, под [34] именем Новотроицкого укрепления. Шумно пировали мы этот день в стане нашем: прежде всего отслужили молебствие, и в первый еще раз имя Спасителя огласилось здесь в горах, и эхо освятилось им. Гром пушек, разнес далеко в ущелья весть, что Русский здесь, и что победоносный орел его осенил широким крылом своим новое царство.

До десятого Июля мы занимались постройкою укрепления. Работу эту исполняли войска под надзором саперов, которых при отряде было две роты.

Материалы для укрепления получались частью на самом месте, как например: строевой лес и солома для кирпичей; последние делались из соломы вместе с глиною, и употреблялись на разные постройки внутри крепости, на внутреннюю одежду брустверов, и на бойницы на брустверах; прочие материалы, как например доски, доставлялись морем из России.

В то время когда, поочередно, одна часть войска занималась построением крепости, другая содержала караулы на окружающих горах, перестреливаясь беспрерывно с горцами, пытавшимися отвсюду нападать на нас; третья должна была фуражировать.

Фуражировка заключалась в том, что небольшой отряд, — обыкновенно два батальона пехоты и четыре орудия артиллерии, иногда и [35] больше, — отправлялся в горы, забрав с собою половинную часть лошадей всего отряда; там накашивали травы, или засеянного хлеба, и на вьюках привозили в лагерь.

Это было единственное средство к продовольствию лошадей, кроме артиллерийских, которым доставляли морем овес, а иногда и сено. Фуражировка обходилась нам не дешево, потому что горцы, видя уничтожение своих роскошных нив, обработка которых стоила им больших трудов, в особенности по покатостям крутых гор, дрались отчаянно. Не знаю, что после нас осталось горцам для зимнего пропитания. Все хлеба были выкашиваемы, и все плоды обираемы нами; только стада, угнанные заблаговременно дальше в горы, уцелели от разрушений войны. Невзирая на это, воинственные горцы не хотят покориться! Впрочем многие из них, приезжавшие к нам в лагерь, говорили, что они и рады бы передаться нам, но что если другие племена узнают это, то всех их истребят! Этому можно поверить, судя по беспрерывной вражде их между собою, и по воинственности этих племен. Нам случалось проходить по ущельям, занятым аулами и где однакож не было ни души, где нас не встречал ни один выстрел, и только на вершинах самых высоких гор виднелись многочисленные толпы Черкесов, хладнокровно смотревших на нас; [36] разумеется, что и мы были тогда милостивы к жилищам их, и не трогали ничего. Но случалось также, что каждый шаг был упорно оспариваем у нас, и клочок завоеванной земли обходился дорого.

Между-тем как строилось укрепление и производилась фуражировка, получено было известие, что два купеческих Турецких судна с военными припасами пристали десятого Июля к Черкесским берегам; один батальон Тенгинского пехотного полка был посажен на пароход и на корабль и отправлен к показанному месту. Этот небольшой отряд, под командою полковника С–а, сделал удачную высадку, сжег Турецкие купеческие суда; но при отступления потерпел большую потерю. Черкесы собрались в гораздо большем числе чем наш отряд, и с ожесточением преследовали отступавших. Солдаты отстреливались, стоя по пояс в воде, пока не подъехали бомбардирские лодки для перевозки их на пароход. С нашей стороны не было никакого местного прикрытия, а со стороны неприятеля был лес и курганы, из-за которых Черкесы метко пятнали отступавших. Но где же война без потери?

Весела военная бивуачная жизнь! одно только грустно: прощаться с товарищем, который убит в глазах ваших, слышать последние [37] погребальные напевы над его могилою, и не видеть родного, который пришел бы поплакать над ней!

Смерть не страшна, страшна мысль разлуки. Явления смерти величественны, обряды похорон трогательны; тут не одно настоящее чувство горести стесняет душу, — нет, здесь соединяются все горькие воспоминания прошедшего, и как-будто все скорбные предчувствия, которые когда-нибудь должны осуществиться... Смотрите, как все благовеют перед смертью. Смотрите на тела убитых воинов: — это простые солдаты, но как величественно молчание вокруг них! Какое благоговение во всех окружающих, и какое чудное спокойствие на лицах умерших!.. Не то же ли торжественное благоговение является здесь, перед прахом почти последнего из людей мира, как и в чертогах, перед прахом владыки?.. Люди спускаются одинаково на последнюю степень вещественного мира, и разности мирского значения сравниваются в духовном.

Такие мысли часто приходят в голову, когда над головой открытое небо, а под ногами раскрытая могила, и в нее опущен гроб; но грустные мысли скоро и исчезают. В беспечной прелести военной жизни мы забываем все, и счастливы судьбой своей. Любо вспомнить былое: наши вечерние пиры на Кавказе, после дневных трудов; наши мирные беседы, в прохладе очаровательных ночей востока, когда месяц [38] чудным своим светом озаряет небо, море, горы и небольшой наш стан, и небольшое наше общество, небрежно раскинувшееся на бивуаках на берегу игриво зыблющего моря. Приятно вспомнить, как звуки наших вечерних песен бывало, сливались с ленивыми плесками спокойного моря, ласкавшего берега свои, и разносясь по дали его, исчезали, погнавшись за далеким эхом. Много чувств волновало тогда душу: ум искрился множеством мыслей и взаимная передача их друг другу разнообразила, веселила вечерние беседы наши.


ЖУРНАЛ ДЛЯ ЧТЕНИЯ ВОСПИТАННИКАМ ВОЕННО-УЧЕБНЫХ ЗАВЕДЕНИЙ
ТОМ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ № 266.
САНКТПЕТЕРБУРГ 1847
В типографии Военно-Учебных Заведений

IV.

ДАЛЬНЕЙШИЙ ПОХОД. — РАЗРАБОТКА ДОРОГИ. — СТЫЧКА С НЕПРИЯТЕЛЕМ. — НОЧЛЕГ. — РУССКИЙ СОЛДАТ. — РАНЕНЫЙ ЧЕРНОМОРЕЦ. — ПЕРЕСТРЕЛКА. — ХАРАКТЕР СТРАНЫ. — ЗАНЯТИЕ МЕСТА НА БУЛАНЕ.

Десятого Июля работы Новотроицкого укрепления были окончены, или почти кончены: оставалась только небольшая внутренняя отделка, и построение казарм. Как эта работа могла теперь производиться, под прикрытием валов укрепления, то генерал Вельяминов решился идти дальше, для занятия другого пункта на берегу моря, оставив здесь небольшой отряд, который расположился лагерем вокруг крепости, [120] обезопасив себя от нечаянных нападений Горцев, довольно высокою засекою.

Как ни прекрасно было местоположение у Пшады, и как ни часты были фуражировки наши, занимавшие нас порядочными стычками с неприятелем, но все это наконец прискучило и мы радовались, что выступаем в дальнейший поход, не обещавший впрочем ничего нового.

Итак одиннадцатого Июля, утром, мы снялись с лагеря, отряд потянулся по ущелью, — и скоро вновь воздвигнутое нами укрепление, скрылось за горою...

Поход наш был чрезвычайно приятен: что шаг, то новая картина природы!.. Горы зеленели то разработанною пашнею, то густым лесом: иногда они возвышались амфитеатром, который терялся в дали, иногда спускались крутыми обрывами.

Виноградные лозы вились повсюду, плодовые деревья красовались рощами; тут были и душистые персики, и ароматная айва, и сливы и яблоки, огромные деревья грецких орехов, и все это в величайшим изобилии!.. Здесь природа щедра в своих дарах, и могуча своею силой! Дубы, вязы, тополи и серебристые пальмы удивляли своею величиной!.. К этой картине присоединялись прихотливо извивавшиеся речки; быстро скользя между отлогих берегов, они часто как-будто от испуга прятались под густыми [121] кустами зелени, и потом резво выбегая, плескались и шумели в красивой своей раме!

Горные речки обильны рыбою, которою солдаты наши умеют пользоваться в свое время. Едва, бывало, дадут отдых после перехода, как является множество удочек, закинутых в речку; и когда отряд снова тронется, то часто бывало встретишь в колонии не одного рыболова с доброю связкою превкусной рыбы.

Между-тем зной усиливался, усталость начинала одолевать нас и мы скучали, что не видим неприятеля, однако же беспрерывно ожидая засад его. Скоро ущелье стало суживаться, горы сдвигались, и на отдаленных возвышениях появлялись Горцы, то конными, то пешими толпами. Хотя местность все еще была прекрасна, но для наших военных действий она становилась с каждым шагом труднее и опаснее. Боковые цепи стрелков должны были опять всходить на крутые горы и, спустившись с них продираться сквозь густые леса по оврагам. Все это замедляло поход наш, и мы подвигались очень тихо, приостанавливаясь изредка, чтобы дать время соединиться растянувшемуся отряду нашему; от того-то во весь день мы прошли не более тринадцати верст, и остановились для ночлега на весьма тесной площадке, сжатой горами и лесами, которые мы заняли войском; потому что [122] неприятельские пули стали снова насвистывать нам под уши похоронные свои напевы.

Ночную тишину тревожили изредка ружейные выстрелы по горам, а темный воздух бороздился беспрерывно светлыми перелетными полосами; это были небольшие насекомые, величиною в полдюйма, в виде маленьких черных жучков с крылышками, под которыми все туловище горело фосфорным светом, и так ярко, что положив такого жучка на книгу, можно было очень удобно читать ее в совершенной темноте. Часто случалось нам видеть деревья и кусты, усеянные этими насекомыми, что в темноте представляло прекрасное зрелище; свет насекомых не прекращался, когда до них дотрагивались, как это бывает с фосфором. Умирая, жучки теряли свое свойство светиться.

На другой день нам предстояло перебраться через высокую гору Суемчейаутль, которая замыкала ущелье наше. Тут дороги вовсе не было; узкая тропинка, по которой и верхом едва можно было проехать, взвивалась на высокий хребет вдоль глубокого оврага, грозно черневшего внизу. Надобно было разработать дорогу; для этого Генерал Вельяминов отрядил три батальона пехоты, две роты саперов и четыре орудия артиллерии, опять под командою храброго артиллерии полковника Б–ра. Он двинулся вперед, но с первого шагу неприятель окружил его отвсюду, [123] и метким ружейным огнем стал наносить ему сильный вред. В лесу по узкой тропинке трудно было двигаться артиллерии; но она была лучшим средством для удержания сильных натисков неприятеля, который то стрелял залпом из множества ружей, то с яростью бросался в рукопашный бой; картечь была гибельна для него.

Каждый шаг разрабатываемой дороги обошелся нам не даром; но зато мы двигались по земле, политой кровью неприятеля, претерпевшего большой урон. Распоряжения полковника Б–ра были прекрасны, и скоро главный отряд двинулся по кое-как проделанной дороге. Трудно было взбираться на гору: шесть лошадей и пять-десять человек казаков едва тащили наше легкое шести-фунтовое орудие, и через каждые десять сажень принуждены были отдыхать. Обрывы с боков, пни на дороге, крутые повороты, и большие камни, затрудняли нас столько же, как и самая крутизна горы.

С левой стороны, в расстоянии ружейного выстрела, возвышалась крутая гора, которую следовало занять цепью стрелков; между-тем неприятель везде упорно сопротивлялся, и по мере того как мы подвигались вперед, он сильнее и сильнее налетал на арьергард, бывший под командою Кабардинского полка подполковника З–го. По распоряжению генерала Вельяминова, [124] артиллерия заняла удобные позиции по площадкам гор, и удачно обстреливала все места, где неприятель сбирался, и ту гору, куда всходила левая наша цепь. Тут завязалась сильная перестрелка в лесу, на горе, под горою и в ущельях. Дым облаком стоял между деревьев, и эхо пронзительно стонало в ущельях. Но это мгновение было как бы последним усилием вражды, последним судорожным движением ее, после которого все вдруг затихло... Затихло, но сколько душ отлетело в небо!.. сколько тяжких, страдальческих вздохов пронеслось мимо нас!.. Глубоко отозвались эти вздохи в сердцах, где на время замирало сострадание!

Отдохнув на вершине хребта, мы стали спускаться в долину, которая роскошно расстилалась под нами; хлеба густо волновались на ней: рощи темной и светлой зелени живописно рисовались в разных местах. По вершинам гор красовались высокие кедры, воздух был упоительно душист; но вокруг не видно было живого существа, не видно было человека, который мог бы восхищаться этим и довершать собою прелесть всего. Великолепная природа, как заброшенная сирота, цвела и отцвела здесь в забытии.

Между тем перестрелка, возобновившаяся при спуске нашем с горы, начала стихать, и когда мы сошли в долину, то и совсем затихла. [125] Солнце скрылось, и горы разноцветными шатрами волшебно нарисовались на золотистом небе; скоро стемнело, зажглись костры и бивуак был занимательно разнообразен. Все оживилось. Там кипели котлы с кашей, и вокруг толпились солдаты, с улыбкою аппетита ожидая своей порции; каждое движение пробной ложки кашевара, от котла к устам его и обратно, сопровождалось десятками вопросительных и просительных взглядов. У каждого в руках нетерпеливо вертелась деревянная ложка, и зубы острились на черных сухарях, в ожидании каши. Дальше, у других костров, шумели рассказы весельчаков о дневных подвигах, курились трубки и чистились ружья; местами у огней кипели самовары, суетились денщики, летали пробки и раздавалось чоканье стаканов: — тут угощали друг друга офицеры. Любопытство подстрекнуло меня подойти к одному из костров, вокруг которого собралось человек десяток молодых солдат, слушавших рассказы старика товарища.

— Ну, потешились, брат Иван, — говорил старик усач, молодому рекруту: потешились, смотри-ка как штык мой разрумянился, словно красная девушка под венцом.

«Да и я , дядюшка, на силу отчищу свой; а смотри-ка-сь в стволе-то, словно в трубе насело сажи.»

— Да и было отчего, признаться, затопили мы [126] бусурманской аул на славу! Пускай, проклятые тушат!

«Добро бы осталось кому, прибавил молодой рекрут.»

— А что, братцы, жарко было? — сказал я подойдя к солдатам.

«Не што, ваше благородие, теперь небойсь, и бусурман узнал Русскую баньку.»

«Ну, что, Мартынов, сколько перебил Черкесов? — сказал я, обратись к заслуженному ветерану.»

— А кто их знает, ваше благородие, считать не считал, а сердечный-то попритупился, — прибавил он, указывая на штык: да это не впервые, ваше благородие; точил я его и в Туречине, и под Персиянином, да вот Господь привел послужить и здесь батюшке-царю!

«Учи, брат, учи молодежь меняться с Черкесами пулями, и отнимать у них шашки, да винтовки.»

— Да, ваше благородие, этот парень хоть куда: не уступит и нашему брату-старику; хоть на губах-то молоко не обсохло, да за то на штыке его редко высохнет бусурманская кровь.

— Тревога, братцы, тревога! — кричал молодой солдат, подбегая к костру, где я стоял: каша ушла, каша ушла! [127]

— К ложкам, ребята! — вскрикнул усач, и вся толпа бросилась к костру, где варился ужин.

Кто не восхищался такою веселостью Русского солдата? — Среди стольких трудов, стольких беспрерывных опасностей, он всегда одинаково бодр и весел: усталость не долго мучит его.

Отсюда я пошел пересказать все слышанное мною товарищам, собравшимся у другого огня, в ожидании чая.

— Прекрасно, прекрасно! — закричали офицеры, выслушав меня: пьем за здоровье Русского солдата! И скоро последние бутылки Кахетинского вина были осушены.

«Молчание, господа, молчание, — сказал С–в, подавая шумной молодежи знак к тишине. Мы заметно имеем какое-то предубеждение к Черноморским казакам, но выслушайте случай, который, конечно, заставит вас переменить свое мнение.»

— Ну, ну, ораторствуй милый С–в: мы готовы слушать тебя.

«Вот что случилось, в один из наших переходов: я находился в арьергарде, — и было уже поздно, когда отряд остановился ночевать; мы, арьергардные, пришли на место еще позднее, и едва расположились на бивуаке, как урядник одного из черноморских пеших [128] полков явился к командиру нашему, сказать, что он недосчитался шести человек казаков, несших одного раненого, и просил послать за ними одну роту солдат, уверяя, что казаки отстали где-нибудь недалеко. Просьба урядника была уважена, и я получил приказание отправиться с своею ротою отыскивать пропавших. Были уже сумерки, и потому я шел очень тихо и осторожно, засылая оклик изредка или свистом, или негромким криком: «казак!» «казак!» Скоро мы спустились в глубокое ущелье, и при наступившей темноте с трудом пробирались сквозь густой лес, часто падая в овраги, и скатываясь с крутизны гор; но при всем том стараясь сохранить всевозможную тишину. Скоро мы услышали вблизи разговор. Опасаясь попасть в засаду Горцев, я приказал роте остановиться, подвинулся сам на несколько шагов вперед, и, вслушиваясь, распознал наконец слова болезненного голоса, который говорил своим малороссийским наречием: «Оставьте меня братцы; бросьте, да сами спасайтесь. Черкесы близко: заберут нас всех, и вам не оборонить меня; я уже плохой слуга: бегите, братцы бегите!»

— Нет, Ганусь, — отвечало несколько голосов: уж умереть так вмести умрем, а не покинем тебя, беднягу. Видно, Божья воля такова братцы, нарвите-ка листьев под изголовье Гануся.

«Глубокий вздох больного был [129] единственным ответом на великодушие товарищей. Я же, удостоверясь что это были наши пропавшие казаки, стал кричать им вполголоса: «Казак!» «казак!»

— Ратуйте, когда Бога любите, — радостно отозвались мне казаки.

«Скоро мы были возле них. Они сидели вокруг раненого, покрыв его своими шинелями, и с решимостью ждали судьбы своей. Радость их при виде нас выразилась слезами; они плакали, целуя раненого товарища, лежавшего на носилках, и долго не могли отвечать на мои вопросы: наконец один, оправясь, сказал: — Виноваты, ваше благородие: когда отряд спускался вон с той горы, мы хотели пройти спокойнее и пошли не по дороге, а напрямик с горы, да попали в овраг, и заблудились! Мы кричали, да где тут услыхать! а Ганусь тяжело ранен; вот мы и остались здесь при нем: не покинуть же было раненого товарища.

«Рассказ этот глубоко тронул меня, я не отвечал казакам ни слова, но забрав всех их с собой, тотчас возвратился на бивуак наш.»

— Ура! — закричали все слушатели С–ва: жаль только, что нечем выпить во славу Черноморцев.

Тут разговор смешался, пошли рассказы, хохот, и все труды протекшего дня были забыты, а о наступающем никто и не думал. [130] Удовлетворив требование желудка, бывшего целый день в испытании, всякий сбирался отдыхать. Мало-по-малу все утихло, огни загасли, и ночь торжествовала в глубокой тишине.

Еще роса обильно покрывала землю, и туманы носились облаками, скрывая горы, или совсем, или закрывая только вершины их; а в стане нашем уже все было на ногах, и войска под ружьем.

Между тем впереди, по левую сторону ущелья на невысокой цепи гор, покрытой лесом, сбирались неприятели; толпа за толпой появлялись они на возвышениях, и скрывались в лесу. Это заставило нас быть осторожными; силы неприятеля казались значительными и видно было, что он собрался упорно защищать обширные аулы, расположенные у подошвы горы, на берегу небольшой речки.

Авангард двинулся вперед, имея в цепи два легких орудия артиллерии; за ним вытянулся и весь отряд. Когда мы прошли версты полторы, ущелье так стеснилось, что надобно было занять левую гору, на которой, как мы видели прежде, собрался неприятель; без этой предосторожности с нашей стороны он мог бы сильно вредить нам, прикрываясь лесом.

Неприятель не допускал стрелков взбираться на гору, поражая их двойным огнем из лесу с покатости горы, и из аула у подошвы ее. [131] Тогда двум легким орудиям приказано было выдвинуться вперед, чтобы обстреливать лес, а один горный единорог был послан на подкрепление в цепь. Тут завязалось упорное дело; в то время, как стрелки взбирались на гору, батальон пехоты с криком ура! штурмовал аул, а артиллерия очищала лес и гору. Скоро густой дым от зажженного аула взвился выше гор, на которых уже отдыхали усталые победители — Русские штыки! Неприятель бросился назад, но там был встречен зашедшими ему в тыл батальоном пехоты и двумя орудиями артиллерии, и вынужден скрыться дальше в горах.

Эта дело задержало нас до часу пополудни, и было последним на переходе нашем от Пшады к Вулану, куда мы и прибыли в тот же день, часов в шесть вечера.

По этой дороге нам встречалось множество обширных аулов, хорошо, даже красиво выстроенных; это уже были не простые мазанки горцев, соседей наших у Кубани, но правильно, чисто выстроенные бревенчатые избы, где, впрочем, кроме скамеек и кое-какой деревянной утвари, мы ничего не нашли. Иногда только в амбарах отыскивали пшеницу в зернах, и кое-где листовой табак. Все покатости гор, удобные для хлебопашества, были засеяны просом и другими хлебами. По долинам ущелья [132] разнообразились огороды, и обильно созревали всякие плоды и ягоды; между последними в особенности замечателен так называемый кизиль, крупная, продолговатая, красного цвета ягода, растущая на высоких кустарниках; прохладительный, кисловатый вкус ее очень приятен.

Разумеется, что всему этому доставалось от нас не хуже чем аулам; каждое плодовое дерево было точно так же штурмовано, имея своею единственною и всегда тщетною обороною незрелость! Каждый виноградник получал очень печальную наружность после наших радостных приветов.

Обилие здешних трудов показывало обилие рук, то есть большое народонаселение. В богатых аулах встречались хорошо устроенные кузницы, и одна из них была особенно примечательна обширностью своею и тем, что находилась у подошвы горы, богатой железною рудою. Тут устроены были горны, и стояло несколько отличнейших, чугунных, больших точил, что заставляет предполагать в здешних Горцах знание какого-нибудь искусства; вероятно, они делают оружие. К сожалению, здесь нам не удалось взять в плен ни одного Черкеса, и потому не у кого было расспросить о нравах и промышленности здешних племен.

Помню, как поодаль языческих памятников виднелись иногда и деревянные кресты. Отрадно [133] было видеть в стране варварства этот символ веры православной, воздвигнутый рукою Христианина, и пощаженный рукою язычника, для понятий которого не многое священно, но священ прах усопшего, даже врага его — христианина! С другой стороны, грустно было подумать, что этот простой, но величавый по мысли, памятник стоит над могилой какого-нибудь пленника, а может быть и беглеца: до сих пор нога Европейца едва-ли была здесь.

Местность на Вулане не очень красива: здесь природа как-то угрюмее, чем в соседних местах: ущелье, которое мы заняли, не широко, обнесено высокими крутыми горами, с густым лесом дубов, вязов и кедров; посредине долины небольшое возвышение господствует над ущельем; с одного конца с полверсты не доходит оно до берега моря, с другого тянется далеко в глубь ущелья, и, понижаясь постепенно, наконец сливается с долиною, замкнутою остроконечными высокими горами. Это возвышение было покрыто густым мелким кустарником, между которым виднелся каменный памятник, с деревянным навесом; мы по необходимости уничтожили его вместе с кустарником и лесом на долине, когда начали строить укрепление. По краям ущелья текут две речки; одна из них, Вулан, довольно широка и глубока; названия другой не припомню; но она очень [134] незначительна. У Вулана, так же как и у Пшады, почти вовсе нет бухты; море едва только вдается в берег, но как там, так и здесь, устья рек впадающих в него глубоки, и удобны для пристанища купеческих судов.


V.

УКРЕПЛЕНИЕ НА ВУЛАНЕ. — БУРЯ. — ЗНОЙ. — КЛИМАТ.


Лагерь наш расположился в долине по обеим сторонам возвышения, на котором предполагалось выстроить укрепление; окружные горы заняты были отдельными постами, и когда густой лес на них и на долине был срублен, двадцать-девятого Июля, при обычном торжестве, заложили укрепление Михайловское. Разбивку его делал по прежнему сам Генерал Вельяминов. Это укрепление довольно обширно; стоя на возвышении, оно командует над долиною, и хотя удалено несколько от берега моря, но хорошо обстреливает его огнем артиллерии. Против каждого из двух ущелий, Пшадского и Джубского, на которые как бы разветвляется ущелье, теперь занятое нами, укрепление имеет бастион, сильно вооруженный артиллериею. Здесь предполагалось поместить один батальон гарнизона. Из укрепления к речке при подошве возвышения проведен излучинами ход, прикрытый [135] насыпями, обороняемыми артиллерией с валов укрепления, для того чтобы гарнизон мог безопасно пользоваться водою.

В версте с небольшим от места, где строилось укрепление и на продолжении того же возвышения, расположен был особенным лагерем батальон пехоты и два орудия артиллерии; он составлял наш охранный передовой пост, и обнесенный отвсюду высокою засекою, обеспечивал от нечаянных нападений Горцев, тревоживших нас и днем и ночью. Но и этот лагерь оборонялся еще орудиями с боковых гор, занятых нами. Чтобы отучить Черкесов от ночных нападений, высылали обыкновенно в сумерки небольшие караулы, которые скрытно занимали разные места впереди лагеря; и таким образом часто случалось, что Горцы, подкрадываясь к нам ночью, натыкались на эти «секреты», и были перестрелены и переколоты. Несколько таких неудач значительно укротили дерзость их, и лагерь наш был уже реже тревожим.

Здесь по прежнему, во время построения крепости, мы пускались на фуражировки для лошадей отряда. По прежнему беспрерывные стычки днем, и частые перестрелки ночью, занимали все наше время.

В свободные часы войско занималось [136] ученьями, приготовляясь к Царскому смотру, которого все с нетерпением ожидали.

Таким образом прошло время до первого Сентября, когда кончены были работы на укреплении. Во все это время, погода совершенно благоприятствовала нам; она была постоянно хороша, за исключением нескольких дождливых дней, необходимых впрочем для растительности. Один только раз жестокая буря нанесла нам сильный вред.

Еще с утра, в тот день, набегали облака; изредка гремел гром, и перепадал крупный дождь. В полдень небо задвинулось темными тучами с каким-то медным отливом: ветра еще не было, но море уже всколыхалось, и как будто какой-то глухой гул носился в воздухе. Скоро однако ветер взвыл, море вспенилось, застонало, ударил гром, хлынул дождь, блеснула молния, удар удвоился, повторился, разнесся по ущельям, и новые удары за ударами, нагоняя друг друга, наполняли воздух треском и молниями. Дождь усилился, и казалось, что вместе с крупным градом он спешил залить пожары молний. Лес гнулся и трещал; палатки, то летели в воздух, то увлекались реками воды, стремившейся с окружных гор. Весь лагерь был затоплен, все плыло: и лошади, и палатки, и столы, и балаганы! Люди кричали, суетились, — а ветер выл, море бушевало, [137] грозно вздымая мутные, черные волны свои, открывая под ними еще чернейшие бездны, куда стремились одна за другою змеистые молнии. Это была ужасная буря, какой здесь никто из старых Кавказцев и не припомнит! Небольшие речки, которые за полчаса еще так кротко бежали между зеленых кустов, разлились теперь сажень на пятнадцать, и шипели как разъяренные змеи! Лагерь казался Архипелагом, где на возвышениях, как на малых островках, виднелись уцелевшие палатки, полуразрушенные зеленые балаганы, и собравшиеся в пестрые толпы люди, лошади, верблюды и стада. Буря продолжалась четверть часа, и мгновенно затихла. Облака разошлись, как гости после пира; солнце радостно засияло; но море еще долго шумело, долго колыхалось, хотя ни один листок на дереве уже не шелохнулся — так стало спокойно в воздухе!

Бури между гор быстро настают и быстро проходят. Скоро вода в реках начала спадать и лагерь приходил в порядок. Но солнце уже великолепно закатилось, спокойно погрузясь в шумные волны Черного Моря, а ночь застигла нас еще полусухими; еще не все палатки стояли на местах, и вообще следы бури резко обозначались в нашем лагере.

Климат на Черном Море роскошен; бывают жары, но во все время экспедиции нашей, [138] я помню только три или четыре дня нестерпимо знойных. Тогда в воздухе было так тихо, так спокойно, что все казалось как бы мертвым: море, как будто растопленный, застывший океан золота, не шелохнувшись блестело на солнце; палящее небо перловым куполом нависло над землею, где как будто все окаменело! Никакой ветерок, никакая птичка не рассекали воздуха; и каждый листок дерева, преклонясь к земле, как бы искал укрыться от зноя!.. Но таких несносных дней было немного; большею частью дневной жар освежался ветром или с гор или с моря: а закат солнца и месячный ночи были всегда очаровательны. Бывало, когда солнце скатится в море светлым шаром, день как будто уснет спокойным сном праведника, в выси затеплятся миллионы звезд, и легкий свет их спустится на землю слабым мерцанием, как тихое благословение небес. Величав месяц, когда всплывает он над широким морем. Пространство между небом и землею наполняется тогда роскошным его светом: море, серебрясь, тихо колеблется; как будто старец, оно спокойно дышит на лоне своем, и легкие струи, как седины, развеваются под ветром, а небо отражается в глуби его, как в душе, величием и покоем. Что-то таинственное совершается тогда в природе! Она как будто внемлет чьему-то [139] голосу, как будто мыслит и безмолвствует!.. Зато как ужасна бывает темнота, когда нет месяца на небе! пословица — ни зги не видно, выразит это лучше всякого описания. Здесь нет наших прекрасных северных ночей, когда заря, неутухая на горизонте, обегает запад, север и восток, как будто преследуя ночь и не давая ей распахнуть темные крылья свои над севером. В девять часов вечера здесь всегда уже темно, и если на небе луна не полная, то свет ее чрезвычайно слаб, а вся остальная часть тускло, но хорошо виднеется в полутени. Несносно только кваканье тысячи лягушек, и разногласное жужжание бесчисленного множества насекомых; они как-будто ждут заката солнца и с сумерками начинают свои нестерпимые концерты! Вообще здесь их ужасно много, встречаются даже и тарантулы; но в особенности много небольших змей (несколько длиннее аршина) и черепах; из последних мы пробовали иногда варить суп, но он был очень не хорош, благодаря или безвкусным черепахам, или безыскусным поварам.

Из Вулан был также послан небольшой десант, сжечь одно из Турецких судов, приставшее к Черкесским берегам; экспедиция выполнена удачно и весь груз, из оружия и разной рухляди, потоплен.

До второго Сентября, однообразно текли день [140] за днем. Фуражировки, а в отплату за них нападения Горцев на лагерь наш, не переставали. С каждым днем крепостные валы возвышались, и мы радостно видели приближение конца наших трудов. Купанье в море, и полковая музыка по вечерам, составляли все наше развлечение, и когда наконец первого Сентября все палатки были сняты, все балаганы разрушены, мы праздновали последний вечер бивуаков на Вулане: под открытым небом громкие песни веселили души наши, огромные костры по горам утешали глаза, и было уже поздно, когда все затихло, все уснуло, в ожидании завтрашнего похода обратно в Геленджик.


VI.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПШАЛУ. — СТЫЧКИ С НЕПРИЯТЕЛЕМ. — ПОЖАРЫ. — БИВУАК. — КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ. — СМЕРТОНОСНАЯ ГОРА.


Заря едва лишь занималась, месяц только что стал бледнеть, и звезды, как бы в испуге спешили прятаться в какой то чудный полусвет, как громкие барабаны разбудили нас, и через полчаса длинный строй солдат тянулся уже по горам справа и слева, а ущелье покрылось колоннами войска и множеством вьюков. Версты три мы шли мирно, и почти ни один выстрел Горцев не тревожил нас; но когда стали поворачивать налево по узкой, [141] неудобной дороге, обрывавшейся в речку, за которою в переднем плане возвышались небольшие горки, покрытые кустарниками, то здесь Горцы ждали нас в засаде, и здесь началась продолжительная и сильная перестрелка, с которою мы шли до самого перевала Суемчейуатль. По мере движения отряда вперед, вся сила неприятеля обращалась, как всегда, на арьергард, прикрывавший наше отступление; там находился батальон храброго Кабардинского егерского полка. Из-за кустов Черкесы бросались на него в шашки; их встречали штыки; из оврагов сыпались на нас сильные залпы; но те же штыки выгоняли оттуда Горцев, а ядра и картечь провожали их дальше в горы.

Левая цепь шла спокойнее; только изредка раздавшийся выстрел замирал в боковом пустом ущелье, и, пуля, просвистав между деревьев, обрывала зеленые листья дубов и серебристых пальм, единственных своих жертв; иногда же испуганный орел, шумным взмахом крыла отвечал на визг пули. Все это не мешало однако любоваться изредка прелестью мест, по которым мы шли; они были уже знакомы нам; но горы так расположены, что с каждою переменою места, являются в новом виде.

Мы шли, а за нами возникали пожары; густой дым, взвившись высоко столбом, распадался в широкие снопы, падавшие на темя [142] великанов гор: там пылали зажженные нами аулы. Страшно было взглянуть назад! Далеко чернел густой дым, обвивая и поглощая горы; пламя, прорезаясь сквозь него, сверкало огненными молниями, в дыму мелькали ружейные и пушечные выстрелы, а в ущельях раздавался гул и треск.

Когда мы подошли к перевалу Суемчейуатль, то вся перестрелка, все атаки Горцев обратились на левую цепь стрелков. Тут мы стали взбираться по знакомой нам узкой, крутой тропинке на высокую гору. Черкесы встретили нас одним залпом из сотни ружей, и более не оборонялись: они, кажется, рады были дать нам спуститься скорее за гору.

Трудность подъема увеличилась носилками раненых, и потому мы шли тихо, а арьергард между тем оборонялся от упорных нападений неприятеля. С горы виднелась далекая равнина, где предполагался наш ночлег, а когда мы сошли вниз на площадку и остановились на время, чтобы стянуть отряд, солнце уже спускалось за горы, набрасывая на них пурпуровый и фиолетовый отблеск: небо пышно золотилось. Скоро небольшая площадка покрылась ранеными, которых несли на носилках, сплетенных из ветвей. Тускло отражался в мутных взорах страдальцев блестящий закат солнца! И для скольких из них это солнце закатилось в [143] последний раз! За зарей его унесся и последний вздох жизни, увенчанный победным венком!

Через полчаса отряд потянулся по широкому ущелью, с боков которого у подошвы гор красовались в густых рощах обширные аулы; одна минута и эти аулы превратились в огненные стены, а скоро и в пепел! Зрелище было великолепно: багровое зарево пожара спорило с золотым заревом заката солнца, и с серебристым отсветом запада, где уже всплывал полный месяц! Три света, соединясь в один, невыразимый, набрасывали на предметы какой-то волшебный колорит, с которым нас еще не ознакомил ни один живописец!

Скоро один только голубоватый свет месяца уныло указывал нам путь! Зарево еще алело; выстрелы но Черкесские выстрелы уже смолкли и мы остановились ночевать при повороте в Пшадское ущелье.

Бивуак при полном лунном свете, это что-то необыкновенное. Чудесно было между высоких гор это широкое поле, усеянное людьми, палатками и кострами, над которыми вился дым, и переливался нужный свет луны! Какая противуположность между этою суетою, движением и говором здесь на земле, в глубоком ущелье, — и тем торжественным безмолвием, которое господствовало на высоте небес. Внизу рисовалась вся наша бурная земная жизнь, а там, в [144] выси — все тихое блаженство мира духовного! Душа удрученная земною скорбью, с благоговением возносилась туда!..

На другой день, третьего Сентября, рано утром, мы двинулись дальше. День был жаркий, солнце грело нас сверху, а пожары с боков. Черкесы нападали редко, и этот переход был для нас прогулкою по прекрасному саду, где плоды были приятною прохладою от сильного дневного зноя. В три часа пополудни мы были у нашей крепости, на Пшаде, где оставался небольшой отряд для окончательной отделки крепости; теперь надобно было взять этот отряд с собой, и чтоб дать ему время собраться, мы остановились здесь на дневку.

Пятого Сентября предполагалось выступить в дальнейший поход: но несчастный случай на море, у берегов Пшады, задержал нас.

Еще накануне пошел дождь и поднялся сильный ветер; к вечеру мы уже совершенно промокли, и на бивуаке нашем огни едва-едва могли гореть, слабо обогревая нас, вымокших и продрогших. Ночью с четвертого на пятое число, ветер усилился, поднялся ужасный ураган и море застонало! Близ берега стоял купеческий корабль и пароход; последний успел уйти в море; но первому это не удалось и он [145] держался на якорях которые беспрестанно срывало. Наконец все канаты якорей были порваны, и тогда шкипер решился попытаться уйти в море; но едва один парус был поднят, как сильный шквал рванул корабль и волны помчали его к берегу. Гибель неизбежна, а помощи ждать неоткуда; была уже полночь и ужасная тьма только изредка прорезывалась каким-нибудь лучом месяца, украдкой проскользавшим между черных туч. Дождь ливмя лил, затушая огни, кое-где искрившиеся в караулах; на бивуаке все спали или дрогли, промокши до костей.

Но вдруг в одно из тех мгновений тишины, которые иногда во время бури минутно настают и минутно исчезают, когда один шумный порыв ветра нагнав другой, — отразится, и замолкнет, как великан изумленный внезапною преградой, в одно из таких мгновений раздался пушечный выстрел на море и послышался звон колокола: все встрепенулось в лагере и через минуту батальон пехоты спасал уже утопавших. Корабль несло к берегу с неимоверною быстротою: то вскидывало его на пенящиеся валы, то бросало в глубь, и часто виднелись одни только верхи мачт, и слышались вопли погибавших. Сильный порыв ветра сорвал кормчего и сбросил в море. Вдруг вспенившаяся громада воды взвилась к верху, [146] подняв высоко на хребте своем корабль — и со стоном рухнула! Корабль выкинутый на мель, судорожно бился, подмываемый волнами, хлеставшими через него! Отчаянные вопли: «спасите! спасите!» плачевно неслись с корабля и несчастные простирали руки и к небу и к людям! Но небо задвинулось черными тучами, а люди были бессильны подать помощь: корабль был еще далек от берега! Блеснувши мгновенно, месяц печально осветил эту ужасную картину и, как-бы испугавшись, скрылся снова в облаках; ветер взвыл еще сильнее, и новая волна обрушась на корабль затопила несчастных. Вопли их стихли!.. Но тут судно придвинуло волнами ближе к берегу и помощь была уже возможна: успели прицепить канаты, и почти все пассажиры были спасены.

То же случилось и с другим кораблем, шедшим мимо, и занесенными сюда бурею. Хорошо что эти берега были уже заняты нами: в противном случае, если бы корабли и спаслись от гибели в море, то не спаслись бы от хищных рук Горцев. Наутро разгрузили разбитые суда и разобрали их на дрова, что задержало нас целые сутки, так, что мы выступили из Пшады уже шестого Сентября утром.

Этот переход был несносен: дождь, не переставая ни на минуту, промочил нас до костей; перестрелки почти не было, и [147] местоположение было скучно однообразно; на горы нависли дождевые облака, а ущелья наполнялись мглою. В шесть часов вечера мы остановились ночевать, и заря следующего дня встретила нас с веселою улыбкою, обещавшею прекрасный день. Это было необходимо нам, чтобы обсохнуть и легче перебраться через высокий перевал Вуордовие. Мы опять увидели здешнюю дикую природу, опять проходили между сдвинувшихся громад; и любовались чудною горою, которая носит название «Смертоносной Горы» и рисуется высоко на небе своею грозною, мохнатою вершиною.

Назавтра мы радостно увидели Геленджик, и расположились лагерем вблизи от него.


VII.

ЛАГЕРЬ ПОД ГЕЛЕНДЖИКОМ. — ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗА КУБАНЬ.


 Между тем поднялся ужасный, холодный ветер с гор! Шестеро суток сряду дул он с неимоверною силою: все палатки в лагере были сорваны и мы жили под открытым небом, при сильном холоде. Нельзя было разводить огней, чтобы варить пишу, нельзя было держаться на ногах и ходить без палки: ветер валил с ног и при неосторожности мог бы увлечь в море, а оно так сильно, так грозно пенилось и волновалось! Даже в самой крепости не было возможности топить печей: ветер не выпускал дыма из [148] труб и тушил огонь. Таким образом мы все постились и дрогли. Оставалось одно средство: разводить огонь у самой подошвы высоких гор перед морем и, конечно, кто мог, тот пользовался этим.

Двадцать-первого Сентября случилось невнятное происшествие: вдруг загорелся Геленджик, и несмотря на все усилия войск утушить пожар, вся сторона лежащая у моря, выгорела дотла.

Через два дня мы выступили из Геленджика к Кубани. Скучная заря встретила нас в тот день; густой туман стоял над лагерем, над морем, и горами. Хотя мы шли теперь на родину, домой, но как-то грустно было проститься с здешнею красавицей природой! И кто же из нас не полюбил ее? в какой душе она не пробуждала высоких чувств, высоких мыслей? Кто без восторга встречал ее, и без сожаления расставался с нею? Она всегда питает душу, как вера питает Христианина! Она — храм Мира, где славится Господь!

Пасмурно было при нашем пробуждении, и только на одно мгновение раздвинулись туманы, солнце блеснуло над высокою горою, и золотой луч его скользнул в беспредельность моря. Это была минутная улыбка, снова скрывшаяся под густыми завесами облаков, нависших на темя гор. [149]

Было чудно тихо на море; оно гладко синело вблизи и угрюмо чернело вдали, отражая в себе темное небо.

Тут далеко белел одинокий парус, как отшельник в пустыне, и вкруг него все было мрачно, безжизненно, молчаливо... Тихо, тихо колыхался он, как-будто манил к себе, в свой обманчиво мирный приют. А здесь, вблизи, поверх темной глади морской, реяли белые чайки; то высоко взвивались они, то быстро спускались и коснувшись воды серебряным крылом своим, отлетали далеко и только круги на воде красиво разбегались и исчезали. Над горами тихо плыли облака, по одному пути с нами, и широкая радуга, спустившись с них, одним концом упиралась в море.

Сколько чувств волновало душу, сколько мыслей толпилось в голове! Казалось, в этой картине природы я читал всю жизнь, все былое и все грядущее...

Таково было прощание наше с Черным Морем. Мы еще раз взглянули на него с вершины горы Нако, куда пришли вечером того же дня. О! тут оно было великолепно в беспредельности своей, ослепительно в блеске солнца, спускавшегося в него золотым щитом, которым как будто задвигался день!

«Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной [150]

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой!

Поздно ночью, спустившись за гору Нако, остановились мы на бивуаке. Здесь природа также уже поняла врага своего — осень. Деревья желтели и воздух был уже не тот, и небо не так ясно; но здесь тем и кончится; суровых зим тут нет, и осень почти то же лето, только без яркой зелени, да и та не совершенно исчезает на полях.

Во весь поход от Геленджика до Кубани, неприятель вовсе не беспокоил нас. Изредка только Черкесы показывались за нами, занимая нас удальством своим; это были так называемые джигиты, то есть, удалые наездники; изредка они пускали вслед нам прощальные пули, мы отвечали им тем же; но, кажется, с обеих сторон это делалось только из удальства.

За то во всю дорогу гремели песни и бубны, и все радовалось возвращению домой.

Переночевав двадцать-девятого Сентября у Кубани, возле Ольгинского укрепления, тридцатого, при барабанном бое и музыке, войска перешли через мост на Кубани и разошлись по квартирам, с воспоминанием подвигов своих на восточных берегах Эвксинского Понта.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
«Воспоминания о Кавказе 1837 года».
«Журнал для чтения воспитанника военно-учебных заведений», №№ 265, 266 1847 г.

© Текст — ?
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — A.U.L. 2012
© Сетевая версия — A.U.L. 06.2012. kavkazdoc.me
© ЖЧВВУЗ, 1847