ФОН Прозрачный Новая книга Старая книга Древняя книга
kavkazdoc.me/Историческая литература/Андреев В. «Ермолов и Паскевич»

В. Андреев

Ермолов и Паскевич.

(Статья эта была напечатана в Русском Архиве за 1873 г., и является здесь в более исправленном и дополненном виде. Ред.)

С прибытием на Кавказ, Паскевич, уполномоченный особыми инструкциями, видел уже в Ермолове падающего соперника; однако, на первый раз они встретились любезно. Но Паскевич, конфиденциально снабженный силою, начал предъявлять претензию начальствующего, а Ермолов, несмотря на гнетущие его обстоятельства, не хотел смиренно уступить вверенную ему власть: явились пререкания между главными начальниками в самый важный момент военного времени и местных смут. Сначала раздражительный, увлекающийся подозрительными впечатлениями, Паскевич видел около себя во всем какую-то интригу Ермолова и его близких подчиненных, будто бы не желавших с должною готовностью быть исполнителями его распоряжений. Ермолов, находясь еще под обаянием своего прежнего достоинства и признанной высокой репутации, считал Паскевича как бы случайным временщиком, желавшим возвыситься на его счет. Это соперничество властвующих тяжело отозвалось на подчиненных и в особенности на войско, и без того отягощенное трудами и лишениями начавшейся кампании. Но когда Ермолов пал, восторжествовавший, [198] благородный по душе Паскевич, сознал свою несправедливость и, под явлением чрезвычайных воинских успехов, к концу персидской кампании, сделался добр и милостив, обращаясь с похвалою к тем самым войскам, о которых так дурно прежде относился, к тем начальникам частей, на которых так мало сначала полагался.

В виду этого, не желая опровергать односторонние взгляды Паскевича на войско и состояние дел, им самим после опровергнутые, на положение края, совершенно не подходящего по своему свойству и характеру под мерку тогдашнего строя в России, я, как свидетель и частью участник тогдашних событий, решаюсь сделать некоторые пояснения на донесения Паскевича покойному Императору Николаю Павловичу и другим правительственным лицам (Русская Старина 1872 г., № 5, 6 и 7).

______

Начнем с вещевого довольствия войска, найденного в таком дурном виде Паскевичем. Оно получалось из ставропольской комиссии, куда полковые приемщики из Закавказья с пешими командами отправлялись в сентябре месяце для получения амуниции на следующий год, и часто для пополнения вещей, недобранных еще, по милости комиссии, за прошлое время; в полки же возвращались приемщики, по причине бездорожья зимою и весною в горах, на арбах и больше вьюках в июне и июле месяцах следующего года, т. е. полгода спустя после назначенного срока для довольствия, когда рубахи и сапоги износились в прах, а мундиры были в заплатах, да еще нужно было время для их постройки. Ермоловские протесты по этому предмету были бессильны в Петербурге: тузы-подрядчики [199] и сытые тогдашние комиссионеры не обращали на них внимания. Когда Николай Павлович во время коронации подарил, при перемене формы, всем офицерам армии сукна на обмундировку натурою, то пишущий сии строки получил сукно на сюртук буквально бурого цвета, добротою в роде байки, хотя образчики из комиссариата были высланы порядочные. Из казенных лосинных фабрик лосиные и юфтовые вещи отпускались гадкие, и только при Линдене и С. П. Шипове (генерал-кригс-коммисарах) в тридцатых годах началось довольствие войск лучше.

В сильный разгар разразившейся персидской тревоги амуничные вещи только подвозились в штаб-квартиры; между тем, войска, разбросанные в мелких командах, с работ и разных постов и укреплений, налегке, в чем попало, стремглав спешили к известным пунктам; в виду угрожающей опасности, не только вещами, но и деньгами, некогда было их удовлетворить, по милости запоздалых отпусков из комиссии. Вот и причина найденного Паскевичем жалкого состояния войск при их осмотре во время похода — и Ермолов тут был не виноват. Точно также и при Паскевиче мы возвратились из Персии в дырах и заплатах, не только солдаты, но и офицеры, измерившие в течение года своими шагами каменистые, бесприютные пустыни Персии. Кавказскому войску в то время на роду было написано — ходить в лохмотьях, купить негде, а одежда на работах и в походе по каменистым дебрям и местным густым чащам решительно горела на людях и не выслуживала срока.

Теперь обратимся к фронтовой части. Кавказские солдаты как при Ермолове (чего прежде не знали в Петербурге), так и при Паскевиче и после (что уже знали [200] хорошо) были только мастера на марши, но не маршировку, и фронтовая экзерциция при Паскевиче нисколько не подвинулась, да и некогда было подвигаться в постоянных походах. На парадах, при занятии Тавриза и после штурма Ахалциха, солдаты в шинелях, офицеры в сюртуках проходили мимо Паскевича (бывшего в мундире, как уже сказано в тексте) колоннами, шагом и строем ермоловских времен, и получали искреннюю благодарность. Дибич, при осмотре войска, выказал более беспристрастия и справедливости; он с похвалою отозвался об офицерах и отдал должную цену соблюдению строгой дисциплины в войске, которое было настолько обучено, что знало свое солдатское дело, хотя без утонченной шагистики, хорошо, как показали результаты персидской и турецкой кампаний. Если некоторые батальоны не умели построиться в каре, как доносил Паскевич, то таких могло быть два-три батальона, разбитых по постам и укреплениям по ротно и даже менее, постоянно конвоировавших оказии и не сводившиеся в батальонный состав по нескольку лет — и это были привыкшие к постоянной перестрелке и переходам солдаты; тогда линейных батальонов не было. Вместе с боевыми подвигами, кавказский солдат был чернорабочий человек при возведении громадных построек и проведении дорог, очень дешево обходившихся казне, так как солдаты получали только по 5 коп. в день без добавки порционов и то не всегда, ибо штаб-квартиры и казармы строились безвозмездно, а офицеры жили за собственный счет. Когда грузинский гренадерский полк, при новом составе гренадерской бригады, переведен был в г. Гори в 1834 году, то он свою штаб-квартиру, выстроенную им без всяких пособий на урочище Мухровани, т. е. пустом месте, должен [201] был передать в артиллерийскую бригаду безденежно.

Но перед началом персидской войны было в моде и каким-то расчетом бросать грязью в кавказского солдата — этого отчужденного от родины, изнывавшего в скуке и лишениях, первоначального подвижника русской военной славы на Кавказе.

Перейдем к оценке, которую Паскевич делает политике и администрации Ермолова. Как солдат, служивший под победоносными знаменами своего полководца, я принадлежу к числу почитателей военной репутации Паскевича, положившего много славы в русскую военную историю; но далеко не поклонник его административной деятельности и еще менее политической. Изучая прилежно военных писателей и поклоняясь военному гению Наполеона I-го, как боевой генерал, он никогда не занимался гражданским и политическим строем общества. И там, где Ермолова трудно было поддеть на удочку, там легко было пустить туману в глаза Паскевичу. Военный Ермолов был добр и снисходителен, при требовании однако ж строгой дисциплины; гнева его все боялись, хотя ограничивался он только, за исключением редких случаев, едкой бранью. Гражданский Ермолов и администратор был требователен и разборчив в чиновниках и, по примеру Цицианова и Тормасова, строг к туземцам; он знал сколько наделало вреда краю и государству управление Гудовича и Ртищева. Оставайся Ермолов долее на Кавказе, много бы пало оригинальных, но не имеющих смысла декораций, украшающих народные представления. Паскевичу же не доставало многого — ермоловской простоты и проницательности, как равно усидчивого труда и той бережливой траты казенных денег, коей отличался Ермолов, доходя нередко до скупости. [202]

Если при зорком управлении Ермолова и могли быть упущения и злоупотребления, довольно значительные по гражданской части, как доносил Паскевич — и которых однако же он и Дибич не нашли, — то при нем они пошли в большей степени. Все факты того времени показывают, с каким подозрительным недоброжелательством смотрели высшие сановники на всю деятельность Ермолова и как желали оправдать все, что он осуждал или преследовал.

Так, подполковник Высоцкий и обер-провиантмейстер корпуса Семиков, судившиеся давно (один за лихоимство и грабежи при управлении ширванским ханством, другой за казнокрадство до сотни тысяч при заготовлении провианта в Саратове для Кавказа), были немедленно освобождены Паскевичем из-под ареста, и дела их брошены без последствий, а Высоцкий пользовался еще некоторым вниманием за доносы на Ермолова и получил в командование батальон. Полковник Реут не пошел бы в ход и не дослужился бы до генеральских чинов за плохие распоряжения в крепости Шуше, будучи частью виновен в гибели 3-х рот при отступлении из Герюс, не говоря уже о поспешном его отступлении в крепость из штаб-квартиры, бросивши казенное и солдатское имущество на разграбление неприятеля.

А между тем человек, известный под прозванием Ваньки Каина, о коем даже Дибич отозвался неблагоприятно, сделался приближенным лицом Паскевича и главным переводчиком, именно потому, что Ермолов хотел его несколько раз выслать за разные плутни на житье в Россию и удерживался только из снисхождения к близкому родству его с почтенным князем В. О. Б., — тогда как честный переводчик Аббас-Кули — знаток местных языков и мусульманской литературы, был отдален на второй план, [203] несмотря, что Ванька Каин мог быть только словесным переводчиком. Также плохой репутации, из поляков, провиантский комиссионер Коробчевский (носивший в подражание выражения азиатцев прозвище карапчилы, т. е. вора), бывший при Ермолове в черном теле, сделан был походным обер-провиантмейстером, и в сообществе с Ванькой Каином, при посредстве дежурного штаб-офицера блажного и смешного В—го, нажил значительное богатство в продолжение персидской и турецкой кампаний под не дремлющим надзором интенданта Жуковского, от которого так много ожидали Паскевич и Дибич, — тогда как этот Жуковский, бывший прежде интендантом 2-й армии, был удален от должности и попал под начет по исследованию адъютанта начальника штаба 2-й армии Бурцова. За полезную службу Жуковского на Кавказе, означенный начет был сложен по представлению Паскевича. Бурцов, бывало, с усмешкой нам говорил: «каково мне встречаться с Жуковским? Бывало, он униженно заискивал у меня, а теперь он гордо на меня смотрит, когда его прошу отпустить деньги или вещи в полк».

Не оправдывая Ермолова с юридической точки зрения в его крутых мерах в деле уничтожения ханского грубого невежественного управления (что он однако поставил себе задачею с самого прибытия на Кавказ и заявлял о том правительству), — он может найти посему более снисходительный взгляд и одобрение в глазах политика. Прежде всего пускай укажут нам историки, какое государство, сделавшись могущественным, разрасталось, сплачивалось и поглощало в себе другие народности и политические особи на основании легальной правды и нравственной справедливости; конечно, тень Кавура и здравствующий Бисмарк [204] одобрительно улыбнутся, когда узнают, что далеко ранее их два русских генерала, один — изменнически, безвременно сведенный в могилу, другой — безвременно, политически схороненный, преследовали те же принципы объединения, уничтожая варварских властителей, случайно водворившихся набегами или политическою неурядицею беспрестанных кровавых азиатских смут и хищений, — как они уничтожили после властителей уже несравненно высшего порядка, признанных легально и по договорам. И конечно, улыбка их будет двусмысленна, когда при том же узнают, что бежавший Мехти-Кули-хан карабагский, после окончания персидской войны в 1828 году, без всякого на то повода был вызван из Персии обратно в Карабах.

А между тем, вскоре пожалованный фельдмаршал рассуждал в 1826 году, со слов какого-нибудь Ваньки Каина и других недовольных Ермоловым туземцев: «Честолюбие здешних начальников края дорого стоит России; честолюбие Цицианова, который, с большими способностями, победами и ухищрениями, приобрел под покровительство России четыре провинции — стоит России десятилетней войны; честолюбие нынешнего начальника произвело новую войну — в этом все согласны. Персияне сие утверждают; Аббас-Мирза, к коему я посылал с согласием на его предложение о размене пленных, это утверждает!» Хороши авторитеты!

Да, прочное обладание Грузией и Закавказьем было немыслимо и не стоило тех жертв без полного покорения ханств, с целью обуздать горцев и смирить Персию, постоянно поддерживавшую врагов наших, — и план Екатерины II был разумный в завоевании сначала западного прибрежья Каспия и уже завладения потом Грузией, охраняя ее сначала небольшим отрядом. [205]

Но держась беспристрастия, нельзя не признать справедливости упреков и протеста Паскевича против получения князем Мадатовым в дар от карабагского хана значительного имения, основываясь на документах, напечатанных в «Чтении общества истории и древностей российских», книга 3-я за 1867 год, — мы излагаем вкратце обстоятельства дела.

В представлении своем покойному Императору Александру I, от 31-го мая 1819 года, Ермолов говорит:

«Мехти-хан карабагский вошел ко мне с просьбой, чтобы я позволил генерал-майору князю Мадатову принять от него в дар некоторыеvпоместья, предлагаемые ему, как уроженцу Карабага, его единоземцу, с которым он знаком от самых молодых лет (Это знакомство с молодых лет обратилось скоро однако ж, несмотря на богатый подарок, в ожесточенную вражду с Мадатовым, бывшую причиною бегства хана в Персию. Пр. автора.) прежде нежели выехал он в Россию».

Предки генерал-майора князя Мадатова владели точно немалым имением, но лишились его случаями войны и другими несчастиями, многократно испытанными Карабагом, и хан отдает часть того, что им принадлежало; но после оказалось, что этой частью во сто тысяч десятин владели прежде Шах-Назаровы, а не предки Мадатова, и этого Ермолов не опровергает, а только, между прочим, пишет князю Волконскому от 11-го августа 1821 года, чисто в персидском вкусе: «По возвращении (Шах-Назаровых) в Карабаг, некоторые из них воспользовались имуществом, но не по правам своим, ибо бежавшие их не имеют, но по собственному произволу хана, ибо в ханстве (говорит ниже) может он дать имение кому хочет, беспрекословно и [206] безо всякой ответственности». А из представления Императору Александру I, от 12-го апреля 1820 года, видно, что трактатом с карабагским ханом в 5-м артикуле, 3-й пункт, предоставлены ему только доходы с владений. Между тем бежавшие Шах-Назаровы были не преступники, не изменники, а спасали свою жизнь от гибели варварского разгрома персиянами, бросая свое имущество на расхищение жестокого врага; следовательно, они имели право, когда этот враг-грабитель покорен русским оружием и лишен самовластия (о чем так справедливо хлопотал в других случаях Ермолов), ходатайствовать о возврате своего имущества, когда оно еще передается постороннему лицу, не согласно всем юридическим порядкам и даже, пожалуй, историческим фактам. Ибо, вопреки заявлению (там же) Ермолова, карабагские ханы и мелики могли временно быть самостоятельными, когда бывали в Персии неурядицы в правлении и междоусобия, но это бывало недолго. Еще Шах-Аббас, называемый персиянами великим, более столетия прежде, покорив прикаспийские ханства и самую Грузию, владел ими самовластно, замучил княгиню Кетевану, предоставив грузинским царям, своим вассалам, только титул Вали — наместника; с этим титулом грузинские цари (величавшиеся так у нас по милости переводчиков и незнанию нами политического значения Грузии) дожили до русского владычества. При Надир-шахе и после Ага-Магомет-хане не могло быть места ни феодальному правлению армян в Карабаге, ни самовластью ханов, поставленных персиянами без преемства в потомстве, которое приобреталось только силой или случайностью.

Мелики и ханы, как вообще бывало в Азии, во время смут и переворотов, могли временно никому не подчиняться и захватить земли во владение, но вслед затем тяжело [207] приплатиться жизнью и имуществом при восстановлении порядка и грозной власти в Персии, не терпевшей крупных землевладельцев и особенно христиан, равно не допускавшей родовых титулов и аристократии. Все это, конечно, надобно проверить ориенталистам, но не местным, по национальному пристрастию обыкновенно выдающим легендарные предания за историю, а какому-нибудь кропотливому ученому русскому или немецкому. Когда же русские силою оружия и больших жертв уничтожили власть персиян и туров в Закавказье, территория лежала на большие пространства пустыней, необитаемой целые столетия, тогда многие туземцы стали требовать возвращения прав на такие, давно запустевшие земли, которых персияне и турки за ними никогда не признавали, да ими никто и не интересовался по малолюдству населения и изобилию удобной земли по долинам и предгорьям; древние собственники ее — столетия тлели в могилах, не оставив потомства, сплошь истребленного частыми варварскими нашествиями; на могилах этих в позднейшее время изредка водворялось, хотя одного происхождения, но совершенно чуждое им по родству и узам крова, население, не знавшее даже — кто именно были прежние владельцы той местности, бесследно исчезнувшие с лица земли.

На эти, запустевшие столетиями безлюдные местности, при водворении тишины под владычеством, как уже сказано, русских, явились претенденты с документами очень сомнительного свойства — обыкновенно писанные на лоскутке бумаги за печатью грузинского царя или хана, нигде не засвидетельствованные, ни в какие актовые книги не записанные; вырезка же очень нехитрых печатей ничего не стоила, и подделка фальшивых документов была в большом ходу, что Ермолов строго преследовал, но после стали смотреть [208] снисходительнее; поэтому, пресловутый князь Гокчайский может считаться только подражателем, менее счастливым, задумавшим дело слишком в грандиозных размерах, не по чину и званию.

Тогдашний комитет министров понял несообразность представления Ермолова и при рассмотрение нашел к утверждению его следующие препятствия: 1-е — что ханы не могут располагать имениями, к ханствам их принадлежащими, иначе, как в пользу только наследников, коих и самое утверждение зависит от Высочайшей власти; 2-е — что чиновникам, в российской службе находящимся, неприлично пользоваться подобными от ханов подарками.

Комитету министров, особенно Нессельроде, знавшему подробности дела от Шах-Назаровых, казалось, конечно, странным, что ушедшему за двадцать лет назад из Карабага бедным юношей Мадатову, возвратившемуся теперь генералом, хан предлагает, во имя старого знакомства с молодых лет, принять большое имение, и где-же — в Карабаге, в благодатной местности, которую персияне официально назвали Гюлистаном, страною роз! (Нельзя не удивляться, как мог Ермолов, знавший восток, писать в представлении Императору Александру I подобные фразы. Выезд Мадатова в Россию, конечно, было бегство, как и Шах-Назаровых, чего, пользовавшиеся ласками ханов армяне, не делали; и какого рода могло быть «знакомство» у самовластного, гордого хана, с приниженным, порабощенным молодым христианином, на которого он мог смотреть только небрежно и с грубыми замашками. Прим. автора.) Недаром Паскевич и после само правительство отнеслись недоверчиво к такому громадному подарку. Ведь при всех качествах храброго генерала, князя Мадатова, игравшего, впрочем, всегда второстепенную роль, нельзя еще его причислить к стае [209] старых наполеоновских маршалов, наделенных богатствами и титулами, или сравнить с нашими славными Багратионами и Милорадовичами.

Да, это дело было Ахилессовой пятою Ермолова, в которую язва, вероятно, получена от традиции потемкинской эпохи, коей он был в юности свидетелем.

Вся история бегства Мехти-кули-хана карабагского и ссора его с племянником — согласна с истиною в донесениях Паскевича, за исключением попытки отравления. Хана сначала поссорили с племянником и после выстрела в последнего, хана застращали Сибирью за покушение на жизнь русской службы полковника и, чтобы дешево его сбыть с рук, дали возможность, как прежде ширванскому хану, бежать в Персию; а Джафар-кули-агу, собственно потерпевшего в этом деле, сослали на житье в Симбирск, вопреки всякой справедливости, где он жил однако порядочно и посещал нередко общество.

Надобно припомнить, между прочим, что Карабаг был в 1812 году еще спорною областью между воюющими, и только в 1813 году гюлистанским миром присоединен к России — следовательно, Джафар-кули-ага не мог быть обвиняем в измене, удалившись тогда в Персию и действуя против нас враждебно, по праву еще продолжавшейся войны.

Судьба, так щедро благодетельствовавшая князю Мадатову с юности до самого конца жизни, возведя его из неизвестного выходца карабагского на некоторую известность русского генерала, доставив особенною случайностью богатство, наконец, по смерти украшает титулом знаменитости, в ущерб лаврам, действительно, известного полководца. Сохраняя должное уважение к княгине Мадатовой, мы при этом случае, нисколько не удивляемся, что она, благоговея к [210] памяти своего мужа, желает его выставить в блестящем свете; но странно, что она находит отголосок в серьезном журнале, посвященном историческим материалам. Беспристрастная же история будет судить иначе — и отдаст каждому только должное, без преувеличиваний. В кавказской войне десятки второстепенных русских генералов проявили свою энергическую деятельность и мужество, нисколько не менее князя Мадатова, но все-таки не достигли знаменитости, хотя история о них отзовется с похвалою. Многочисленность подвигов и принесенных жертв задергивают туманом перед потомством отдельные личности подвижников; но генерала Мадатова хотят выделить из этой стаи кавказских орлов и посадить повыше! Между тем как он в продолжение десяти лет командовал, кажется, в двух непродолжительных экспедициях (не помним, за неимением под рукой материалов), а более жил в Тифлисе (где выстроил прекрасный дом) или Карабаге. Ермолов же обыкновенно в серьезных и продолжительных походах распоряжался сам, и когда не позволяли дела, посылал подручных генералов, но давал им дядьку — начальника штаба Вельяминова 2-го, и его внушения принимались за ермоловские, коим остерегались противоречить. После Вельяминова 2-го, только генерал-майор Греков 1-й пользовался особенным доверием Ермолова и занимал пост в Чечне, далеко опаснее и важнее карабахского. А о нем провозгласители знаменитостей молчат, несмотря что Ермолов, сожалея о его гибели от кинжала, не нашел кому вверить пост после уважаемого им покойника, и сам временно занял его место.

Если второстепенные подчиненные генералы будут выставляться главными виновниками побед в ущерб их [211] главнокомандующим, тогда придется лишить лавров многих полководцев и надобно переделывать военную историю. В таком случае и в шамхорском сражении успех победы надобно бы приписать полковнику Шабельскому (известному генералу) блистательной атакой с нижегородскими драгунами (слава которых началась с этого дня), сбившими и совершенно поразившими неприятеля, а распоряжение боем — генералу Вельяминову, — но история весьма справедливо отнесла честь шамхорской победы князю Мадатову, — не говоря уже об умном, мужественном Вельяминове, которого совсем стушевывают; под Елизаветполем столько же способствовали успеху, как и князь Мадатов, командиры полков ширванского — Греков 2-й, и грузинского — граф Симонич, своею блистательной храбростью и самоотвержением: первый убит, нанося решительный удар в штыки, прорвавший центр неприятельской силы, второй тяжело ранен, вовремя поддержав его при последовавшем натиске огромного полчища персиян; но Паскевич все-таки справедливо остается героем дня, как славный вождь и человек несомненной решительности и мужества — конечно, не уступая в них князю Мадатову.

Княгиня Мадатова, желая озарить ореолом славы память своего мужа, бросает в сообщенных сведениях свет на некоторые факты против своего желания: 1-е — что Ермолов не имел в виду, чтобы Паскевич, посланный к Елизаветполю на усиление князя Мадатова, разбил Абасс-Мирзу, как о том дал предписание. Ибо, что можно подумать в таком случае о Вельяминове, — который был не простым начальником штаба, а одна дума, одно пожелание с своим начальником, другом Ермоловым, знавший все его заветные тайны — когда Паскевич, в виду наступающего со [212] всеми силами неприятеля, делает войску маневры для предстоящего немедленного боя, — Вельяминов, несмотря на изменившиеся обстоятельства, говорит, по старому, бесцеремонно Мадатову, разделяющему военные планы Паскевича: «тешьтесь, князь, чтобы после не отвечать»; значит, ходившие тогда слухи, что Паскевич дал под Елизаветполем сражение вопреки намерениям Ермолова — имеют основание; 2-е обвинение Мадатова — в уклонении его снабжать продовольствием действующие войска, есть уже не придирчивость предубежденного, раздражительного Паскевича, а законное обвинение. Если князь Мадатов не возгнушался в мирное время быть поставщиком провианта в 42-й егерский полк в Карабаге, где он был главным начальником, и в полк, на который он имел влияние по местному его расположению, когда конкурентов-поставщиков всегда можно было найти и провиантские комиссионеры могли свободно распоряжаться, — то князь Мадатов не должен был обижаться, что Паскевич поручает ему озаботиться приисканием продовольствия в такое тяжелое, критическое время, когда сражающееся войско в нем нуждается, а край в восстании и обыкновенным путем ничего достать нельзя. Это не значит — делать его провиантмейстером — как важно говорит Мадатов, когда сам заявлял, что он имеет большое влияние на жителей, следовательно, должен знать лично влиятельных туземцев, к которым можно было обратиться и с лаской, и с угрозой; не священным ли долгом было с его стороны употребить все старание — помочь в крайней нужде войску? Тут каждый генерал, по долгу службы, должен быть провиантмейстером, когда других средств не предвидится, — и 3-е — в письме к Мадатову, Ермолов, восхваляя его полезную, отличную службу, сожалеет о прискорбном случае, что прах родителей [213] его выброшен из могилы взбунтовавшимися жителями; между тем известно, что азиаты не тревожат на кладбище могил давно усопших, а только разрывают недавно схороненных после сражения с целью ограбления — значит, велика была ненависть у местных жителей к деятельности князя Мадатова!

В. Андреев.

____________


Текст воспроизведен по изданию:
«Кавказский сборник издаваемый по указанию его Императорского Высочества Главнокомандующего Кавказскою Армиею.»
Том 1, Тифлис, 1876

© Текст — Андреев В.
© Scan — Thietmar. vostlit.info
© OCR — Трофимов С. 2010; A.U.L. 2012
© Сетевая версия — A.U.L. 10.2012. kavkazdoc.me
© Тифлис, 1876