Шапи Казиев


ИМАМ ШАМИЛЬ


Часть I


НАКОВАЛЬНЯ ДЛЯ ГЕРОЯ


РОЖДЕНИЕ СЫНА


Дагестан — сердце Кавказа, и этой горной стране, простирающейся от вершин Кавказского хребта до Каспийского моря, история отвела особую роль. Что бы ни происходило между двумя морями, пока высокогорный Дагестан оставался свободным, не был покорен и Кавказ.

Как гласят летописи, "дагестанская страна, населенная многими народами, была источником учения и ученых, родником, откуда выходили храбрецы и добродетели".

Аварский аул Гимры Койсубулинского общества Дагестана славился богатыми садами. Природа подарила гимринцам чудесный уголок земли, укрытый высокими хребтами от холодных ветров. Даже само название аула происходило от аварского слова "тени" — "груша". Они здесь необыкновенно сочные и душистые.

Однажды ночью гимринцев разбудили громкие выстрелы. Вооружаясь на ходу, горцы выбегали из домов, полагая, что на село напал враг. Но оказалось, что это пьяный от счастья кузнец Денгав Магомед палил в небо с плоской крыши своей сакли. Рождение сына — большое событие для горца.

Случилось это 26 июня 1797 года. По хиджре — мусульманскому летосчислению — это был 1-й день месяца мухаррама и Нового 1212 года.

На мавлид — благодарственную молитву собралась вся аульская община — джамаат. Дед Шамиля по обычаю шепнул в правое ухо младенцу особую молитву — азан, а в другое его имя — Али.

Но счастье Денгава и его жены Баху-Меседу было недолгим. Ребенок оказался слабым и болезненным. Сверх того он заразился оспой, от которой тогда умирали даже взрослые. Родители младенца потеряли всякую надежду. Но когда мулла уже готовился читать отходную молитву, над аулом появился белый орел. Люди знали о нем из древних преданий, но никогда не видели. Орел долго кружил над Гимрами, затем камнем упал вниз и вновь взмыл в небо, унося в когтях змею, сползшую с грушевого дерева у сакли Денгава.

Аксакалы расценили это как доброе предзнаменование и посоветовали дать ребенку новое имя. По горским поверьям лишь это радикальное средство могло сбить с толку шайтанов, когда те явятся за душой Али.

Родители так старались спасти сына, что имя ему выбрали редкое, о котором здесь никто и не слышал, — Шамиль. Ко всеобщему изумлению средство оказалось столь действенным, что мальчик стал быстро поправляться и скоро обогнал в развитии своих сверстников.

Позже Шамиль разыскал в книгах историю Пророка Самуила и остался доволен, что его собственное имя более всего походило на имя столь замечательного человека. И судьба судьи народа израильского удивительным образом переплелась с жизнью Шамиля.

Так же как Самуил, которого бесплодная до того Анна "испросила у Бога", обещав посвятить мальчика служению Господу, Шамиль обрел второе рождение и посвятил себя служению Всевышнему.

"Отрок же Самуил более и более приходил в возраст и в благоволение у Господа и у людей", — сказано в Библии (I Цар. II, 26). И народ уповал на Самуила как на очистителя веры и залог спасения народа. Именно так воспринимали миссию Шамиля и свидетели его деяний. Шамиль принял на себя тяжкое бремя очищения веры, изгнания нечестивцев и приготовления народа своего к искреннему служению Всевышнему. Причины обрушившихся на горцев бедствий Шамиль видел во вражде и смутах, раздиравших Дагестан. И Шамиль, как и Пророк Самуил, привнес в этот хаос закон и единение, судил народ свой и с Божьей помощью побеждал сильных противников. Как и Самуилу, ему не удалось окончательно вытравить язычество и направить народ по стезям праведным. Но главное он все же совершил — объединил племена Дагестана в единый народ и тем изменил историю Кавказа.

Теперь имя Шамиль—одно из самых любимых у горцев.


МИР ГОРЦА


В горах много свободы, но мало земли. Поэтому обыденная жизнь здесь соткана из бесконечной борьбы за существование.

Реки прорезают в гранитных горах бездонные каньоны, орлы охотятся за змеями, цветы пробиваются из-под снега, а дороги такие узкие, что двоим не разойтись. Здесь, чтобы построить дом, надо разрушить скалу. Небо так низко над горами, что звезды кажутся россыпью крупных алмазов, а огненные росчерки метеоритов зовут поискать посланца небес за соседней горой. Ослепительные молнии и сокрушительный град, горные обвалы и снежные лавины...

Энергия и фатализм, страсть и упорство составляют основу природного характера горца. Даже одежда горцев схожа с их миром — бурки лесов и белизна папах, как на снежных вершинах Кавказа.

Дух вооруженной демократии, издревле вошедший в кровь и плоть горцев, не допускает и тени зависимости.

В горах все обнажено, как в античной драме. Здесь аулы — амфитеатры, где каждый открыт перед людьми, небом и Всевышним. Здесь скажешь слово — и эхом отзовется вечность. И потому доброе слово здесь дороже золота, а злое — опаснее пули.

М. Лермонтов писал о Кавказе.


Там за добро — добро, и кровь — за кровь,

И ненависть безмерна, как любовь


Горцев считают прирожденными воинами, но сами они не менее воинских доблестей ценят знания, ум и красоту.

В Дагестане издревле неграмотность считалась позором, а книга—высшей ценностью. Образование было общедоступным, а по количеству школ относительно населения горцы превосходили самые просвещенные державы.

Богатые библиотеки украшали скромные сакли горцев, а дагестанские ученые высоко ценились во всем мусульманском мире.

Горцы изучали не только богословие или теологию, но и философию, алгебру, геометрию, логику, стихосложение, составляли медицинские атласы, энциклопедии растений и минералов.

И теперь еще в горах можно увидеть древнейшие на планете наскальные солнечные календари и небесные карты.

Бережно сохранялись традиции гостеприимства и куначества, почитания старших и уважения к женщине, независимости и патриотизма.

Пришелец находил кров и защиту в любом доме.

Женщина могла остановить самую горячую схватку, всего лишь бросив между противниками свой платок. "Хорошо живет тот, у кого жена хорошая, — говорят в горах, — а у кого плохая — плохо".


ЮНОСТЬ ШАМИЛЯ


Денгав, чуть было не лишившийся единственного сына, старался оберегать Шамиля от тяжелой работы. Обычные обязанности горских мальчишек он переложил на дочь и позволял Шамилю лишь раздувать мехи в кузнице или погонять ослов, когда в садах собирали урожай.

Из винограда Денгав, как и многие гимринцы, делал вино. Когда Шамиль подрос и достаточно окреп, Денгав поручил ему давить виноград в деревянных чанах, но Шамиль упорно отказывался, соглашаясь делать любую другую работу, даже самую трудную. Виноделие было весьма прибыльным занятием, так как неподалеку, в Темир-Хан-Шуре, стоял царский гарнизон и хмельные напитки пользовались большим спросом. Со временем Денгав и вовсе забыл свое кузнечное ремесло, зато начал делать еше и араку — виноградную водку. Вскоре и сам он пристрастился к своим веселящим душу произведениям, забросив хозяйство и воспитание детей.

Торговля вынуждала его надолго покидать аул. И Денгав решил отдать сына в медресе при мечети. Он надеялся сделать из него муллу, в полной уверенности, что дело это нетрудное и в будущем весьма выгодное.

Однако смиренного ученика-муталима из Шамиля не получилось. Когда на его старшего друга Магомеда напало сразу несколько парней, маленький еще Шамиль бросился на помощь и дрался так отчаянно, что гимринцы прозвали его львенком.

Гордый мальчишка решил закалить себя, как отец закалял клинки. По ночам, после долгих занятий или переписки очередной богословской рукописи, он пробирался в кузницу и до изнеможения упражнялся с тяжелым отцовским молотом. Разгорячившись, нырял в холодную реку. Переплыв стремительный поток, взбегал на вершину ближайшей горы, сталкивал с нее камень и бросался следом, чтобы догнать и остановить его.

Втайне от всех он уходил в сады, бился кинжалом с воображаемым противником, сбивал стрелами груши с верхушек деревьев и мечтал сразиться с мифическим огнедышащим драконом Аждахой.

Когда выпадал черед пасти сельское стадо, Шамиль гнал его на дальние луга. Там он брал на плечи ягненка и часами носил его, испытывая свои силы. И так продолжалось до тех пор, пока ягненок не превращался в большого барана.

Однажды он вернулся в село в разодранной окровавленной одежде, погоняя отару и неся на плечах убитого волка. Гимринцы не верили, что мальчишка смог убить свирепого хищника. Пошли посмотреть на место схватки. Там лежала еще пара убитых волков.

Матери, опасавшейся за его здоровье, он упрямо твердил: "Аллах дал мне это тело не для того, чтобы я жалел его сегодня, а затем, чтобы оно спасло меня завтра". Он будто предчувствовал, что ему предстоят испытания, каких еще никто не переносил.

Люди поговаривали, что после перемены имени Всевышний очистил сердце Шамиля, как некогда сердце Пророка Мухаммеда, и сделал его святым.

Когда Денгав вернулся из очередного вояжа в Темир-Хан-Шуру, его ждали ошеломляющие новости. Говорили, что Шамиль легко перепрыгивает опасные теснины и арбу вместе с седоком, если встретит ее на узкой дороге, что взбирается за диким медом на самые недоступные скалы, дальше всех бросает тяжелые камни, перерубает кинжалом летящую стрелу, объезжает самых непокорных жеребцов, ловит руками лис и ночует в пещерах, наводящих на остальных смертельный ужас. Что в руках его всегда Коран или кинжал, а чаще всего — и то и другое.

К тому же оказалось, что Шамиль успел побороть всех сверстников и уже задирает взрослых парней, желая помериться с ними силами. А сверх того прославился как виртуозный наездник, на всем скаку попадающий из ружья в подброшенную монету.

В довершение ко всему сельский учитель-мулла объявил Денгаву, что сыну его уготовано великое будущее и... попросил забрать Шамиля из школы, ибо успехи юноши были столь поразительны, что ему впору было не учиться, а учить.

Шамиль уже наизусть знал Коран, и в библиотеке не осталось не прочитанных им книг. А те, в которых рассказывалось о славных героях, он перечитывал снова и снова, стремясь разгадать тайну их величия. Он любил слушать легенды о сказочных богатырях-нартах, об отважных амазонках, которые даже в могилах не расставались со своим оружием и боевыми конями, о подвигах горянки Парту-Патима, поднявшей восстание горцев против кровавого завоевателя Тамерлана.

Преображение Шамиля было чудесным. Денгав не узнавал своего сына. Шамиль превратился в отважного джигита, которому не было равных.

Очень скоро Денгав ощутил это на себе.

Гордость за успехи сына вызвала в отце такой прилив чувств, что он устроил приятелям настоящий пир, на котором вино текло рекой. Увидев, до какого безобразного состояния может опуститься пьяный человек, тем более — родной отец, Шамиль решил положить этому конец.

Для начала Шамиль напомнил ему, почему мусульманам было запрещено употребление вина. Предание гласит, что однажды Пророк Мухаммед направился за город, чтобы предаться молитвам в уединенном месте. Проезжая через пальмовую рощу, он встретил веселое общество, предававшееся неумеренным возлияниям. Пророк отказался от приглашения составить им компанию и направился дальше.

Возвращаясь обратно, он обнаружил, что все эти люди мертвы. Веселый пир обернулся ссорой, в которой они и перебили друг друга.

Опечаленный Пророк воззвал к Богу, прося запретить вино, таящее в себе подобные бедствия. Всевышний услышал молитвы своего любимца и послал к нему ангела Джабраила (Гавриила) с повелением запретить употребление вина, а пьющих объявить врагами общества, способными причинить рано или поздно большое зло.

Однако проповеди Шамиля не приносили желаемого результата. Денгав отвечал, что если бы вино было таким уж греховным, то Нух (Ной) не насаждал бы виноградники после своего спасения на Арарате. Тогда Шамиль прибегнул к более действенному средству, поклявшись на Коране, что убьет себя на глазах отца, если тот не оставит греховной привычки и не перестанет позорить их род. В том, что Шамиль непременно исполнит данное слово, никто не сомневался. И Денгаву ничего не оставалось, как бросить пить. В кузнице снова загорелся огонь, зазвенела наковальня, а в заброшенном винограднике пели птицы, славя щедрость Денгава и сладость виноградной лозы.

Шамиль уже был местной знаменитостью, верховодил в самых рискованных затеях и давал советы старшим, которые звали его решать трудные споры.

Но пытливый ум Шамиля жаждал большего. Вместе со своим другом Магомедом, ставшим впоследствии 1-м имамом Дагестана, они уединялись в пещере и, заткнув уши воском, предавались исступленным молитвам, открывая в священной книге потаенные смыслы и сокровенные знания.

Это, в свою очередь, придавало Шамилю новые силы, и невозможное для остальных становилось для него обычным делом.

Однажды в Гимрах появилась огромная змея, пожиравшая ягнят и домашнюю птицу. Женщины боялись ходить за водой, работать в поле и начали опасаться за своих детей. Но змея укрывалась в реке и мужчины не знали, как с ней справиться.

Старейшины села объявили, что убивший змею получит в награду кинжал в богатой кубачинской оправе. Но смельчаков не находилось.

Шамиль и Магомед наткнулись на чудовище, когда возвращались в село после очередных пещерных бдений. Гигантская змея грелась на речных валунах, сжимая в страшных объятиях удушенного козленка.

Магомед сделал из ремня пращу и метнул в змею камень. Но она лишь лениво подняла голову и вновь улеглась. Друзья сбросили на змею каменную глыбу, но чудовище успело скрыться в реке вместе со своей добычей. Тогда Шамиль зажал в зубах кинжал и бросился в воду.

Вода в речной заводи забурлила и окрасилась в кровавый цвет. Шамиль не появлялся. Магомед бросился на помощь, но не смог отыскать друга. Решив, что дело плохо, Магомед помчался в село звать людей.

Когда встревоженные гимринцы прибежали к реке, Шамиль сидел на валуне, читая благодарственную молитву. Неподалеку валялась отрубленная голова чудовища.

Девушки уже начали засматриваться на не по годам мужественного красавца. Мать просила Всевышнего сохранить Шамиля от опасностей, приближение которых она смутно чувствовала. И только счастливый Денгав гордо восседал на годекане, как бы нехотя соглашаясь с гимринцами, хвалившими его удивительного сына.


СТРАНСТВИЯ МУТАЛИМА


Шамилю шел пятнадцатый год. Магомед был старше его на два года. С тех пор они жили как братья и почти никогда не расставались. Магомед старался удерживать Шамиля от опрометчивых поступков и внушал ему необходимость поиска новых знаний. "У кого нет учителя — у того учитель шайтан", — говорил он.

Стремление к знаниям — одна из главных мусульманских добродетелей. Считается, что если знания спрятаны даже в Китае — искать их нужно и там. Но знаний хватало и в Дагестане.

И вскоре друзья-муталимы, с лепешкой и куском сыра в хурджинах, с чернильницей и пером на поясе, отправились в путь. Они обошли весь Дагестан в поисках новых знаний и учителей.

Дар предвидения (горцы называют это иначе— видение сокрытого), проявившийся в Шамиле еще в детстве, развился в удивлявшую всех способность Шамиля раскрывать недобрые замыслы, чувствовать приближение опасности, совершать, казалось бы, нелогичные поступки, которые оборачивались несомненной пользой. Чтобы проверить, такой ли провидец Шамиль, как о нем говорят, один мулла спрятал под порогом медресе Коран. Все ученики спокойно перешагнули его, и только Шамиль остановился и потребовал убрать то, что спрятано: "А что именно — известно Аллаху, учителю и мне".

Молва о необыкновенном муталиме летела впереди Шамиля. Однажды, когда он направлялся в отдаленное село, мальчишки решили испытать его силу и устроили засаду, спрятавшись за огромным камнем. Но Шамиль вдруг исчез. Когда мальчишки решили посмотреть, куда он подевался, Шамиль окликнул их с вершины камня: "Я шел к вам учиться, а не драться, а кто хочет помериться со мной силой, пусть заберется сюда". Мальчишки оторопели, потому что этот камень был знаменит тем, что на него не мог взобраться никто. Они с почетом проводили Шамиля до медресе, а на том камне выбили следы его ног и прозвали камнем Шамиля.

Жизнь муталимов была нелегкой. Они вели полунищенское существование, жили в холодных кельях вдали от родного дома, среди разных народов. Досыта они ели только в праздники, когда у горцев принято наделять нуждающихся. Обычной же пищей их были комки толокна, смоченные в воде. Скудные средства к существованию друзья добывали переписыванием Корана и других почитаемых книг. Но никакие трудности не смогли остановить будущих имамов, которые искали знания, как жаждущий ищет в пустыне оазис.

Выдающиеся ученые Саид Араканский, Абдурахман-хаджи Согратлинский, Хаджи-Магомед Ирганайский считали их своими лучшими учениками. К природным талантам юных гимринцев они прибавили свою духовную силу, приобщили к высоким знаниям и открыли им новые пути, о которых большинство других учеников даже не подозревали. Магомед и Шамиль получили лучшее образование из возможного, в совершенстве знали арабский язык, глубоко изучили шариат — исламское законоведение и другие науки.

Позже, когда они уже достаточно созрели для восприятия тариката — суфийского пути к познанию истины, их духовными наставниками стали святой шейх Магомед Ярагинский и потомок Пророка Джамалуддин Казикумухский.

Была у Шамиля и своя тайна. После долгих бдений над книгами, после головокружительных зикров, а порой и во сне — ему представлялось, будто он дошел до края горной страны, за которой начинался новый, пленительной красоты мир. И над разделявшей их бездонной пропастью вдруг появлялся светлый мост. Но как только Шамиль решался ступить на него, мост исчезал и возвращалась реальность. В бесконечных дервишских странствиях Шамилю много раз казалось, что он вот-вот найдет этот чудесный мост. Он шел все дальше, поднимался к самым вершинам Кавказа, он почти уже видел его, но мираж всякий раз ускользал от него, тая в туманной дали.

Он видел аулы, разрушенные завоевателями, и леса надмогильных камней, продаваемых в рабство детей и женщин, вырубленные сады и сожженные поля. Видел крепости, построенные на отнятых у горцев землях. Видел дьявольский оскал кровной мести, губившей целые племена. Видел голод и страдания простых людей. Но видел и несомненную решимость горцев защитить свою родину и свободу, честь и достоинство, веру и справедливость. В горах зрела ненависть к ханам и прочей знати, деспотизм которых покоился на царских штыках и обретал уже невыносимые размеры.

Горы были полны преданиями о деяниях шейха Мансура, о царских генералах, подавлявших восстания на Кавказе.

Но народы гор были разобщены, вера колебалась, знания превращались в отвлеченную науку.

Казалось, будто несокрушимый Голиаф явился погубить Кавказ, не ожидая встретить своего Давида.


ПРОКОНСУЛ И ИМПЕРАТОР


Политический мир был охвачен интригами и беспрерывной переменой интересов. Европейские державы то провоцировали восточные державы к войне против России, то занимались совершенно противоположным. Но разгромив в 1812 году Наполеона, а заодно и Персию, Россия формально включила в свою территорию почти весь Кавказ. Однако это еще не означало полного владычества.

В просвещенных кругах периодически рождались проекты мирного и взаимовыгодного привлечения горцев к жизни под покровительством империи. Предлагались политические меры, способные укрепить позиции России на беспокойном Кавказе. Предрасположены к этому были и сами горцы, не раз спасавшие своих соседей от вторжений восточных завоевателей. Но в эйфории победы над Наполеоном казалось, что подобные задачи проще решать силой оружия.

Окончательное покорение Кавказа было поручено генералу от инфантерии Алексею Ермолову. С его появлением на Кавказе политика России в этом крае приняла новое направление.

Назначенный главноуправляющим в Грузию и командиром Отдельного Кавказского корпуса, Ермолов был с восторгом встречен войсками.

Рано вступивший на военное поприще, Ермолов в 15 лет уже был гвардейским капитаном. В 17 — отличился в Польском походе Суворова. Затем он воевал в Италии против французов, находясь при командующем австрийскими войсками генерале Девисе. Оттуда Ермолов впервые попал на Кавказ, где под началом графа Зубова ходил на Дербент и к Гяндже. В 19 лет он стал майором и лелеял мечту сделаться проконсулом Кавказа, который столь ему полюбился, что Ермолов задумал сделать его спокойным и весьма доходным краем России.

Однако с воцарением Павла судьба Ермолова резко переменилась. Вслед за "попавшим в опалу фельдмаршалом Суворовым тень пала и на Ермолова. За вольнодумство он оказался в Петропавловской крепости, а затем и в ссылке. Новый император Александр I вернул его, но доверил лишь конно-артиллерийскую роту, предоставив Ермолову вновь добывать утерянное "с конца своей шпаги". Ермолова это не смутило и он с лихвой возместил утраченное, отличившись в Аустерлицком сражении 1805 года, после которого карьера его резко пошла в гору. Своими воинскими талантами он заслужил золотую саблю за храбрость, новые чины и высокие награды. Бородинская битва, в которой раненый Ермолов отбил у французов батарею Раевского, сделала его народным героем, о котором Кутузов говорил: "Он рожден командовать армиями".

Ермолова, блистательно закончившего наполеоновскую кампанию взятием Парижа, прочили в военные министры. Однако император указом от 6 апреля 1816 года назначил его главнокомандующим в Грузию, а заодно и чрезвычайным посланником в Персию.

Ермолов явился на Кавказ с грандиозными планами переустройства края, но обнаружил, что со времен зубовских походов здесь мало что изменилось. Русское владычество не выходило за пределы крепостей, а о покое на Кавказе по-прежнему оставалось только мечтать. К тому же Персия требовала назад отнятые провинции, которые ей обещал вернуть Александр I.

Ермолов отправился в Персию, усмотрел слабость шаха и нашел, что возвращать земли вовсе не обязательно. Слава Ермолова, его грозный вид и решительные манеры привели к тому, что шах сам отказался от своих притязаний. Считая этот вопрос решенным, Ермолов принялся за радикальные преобразования на Кавказе.

Началось бурное строительство, повсюду развивались торговля, ремесла, фактории. Для примера хозяйствования на Кавказе были поселены колонисты из Вюртембергского королевства — родины матери императора Марии Федоровны. На европейский лад устраивались курорты на минеральных водах. Виноделие ставилось на промышленную основу. В прикаспийских владениях поощрялось шелководство, ковроделие, добыча марены, зарождалась нефтяная промышленность.

Ермолов чтил великих героев и внимательно изучал их деяния. Порой он представлял себя предводителем аргонавтов, явившихся на Кавказ за золотым руном. В отличие от Ясона Ермолов не собирался возвращаться назад. Но уроки того знаменитого набега Ермолов усвоил прилежно. Зубы дракона, которым царь Колхиды велел Ясону засеять поле, проросли лесом могучих воинов. Но хитроумный аргонавт бросил в их гущу камень, вынудив воинов драться между собой. Тем самым он открыл будущим претендентам на кавказский престол великий секрет, заключавшийся в том, что овладеть Кавказом можно лишь разделив его народы и посеяв между ними вражду.

Для развития края необходимо было спокойствие, и Ермолов взялся наводить его железной рукой. После головокружительных успехов в Европе он не считал нужным принимать в расчет чьи-либо интересы, не сходные с интересами империи. "Кавказ, — считал он, — это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого..."

Не все одобряли действия Ермолова. Один из противников силовых методов Н. Лорер писал: "Огонь и меч не принесут пользы, да и кто дал нам право вносить свои порядки к людям, которые довольствуются своей свободой и собственностью?"

Однако полагая, что единственный закон здесь — сила, Ермолов намеревался раз и навсегда решить "кавказский вопрос". "Хочу, — говорил он, — чтобы имя мое стерегло страхом наши границы крепче цепей и укреплений, чтобы слово мое было для азиатов законом вернее неизбежной смерти".

Свой план действий на Кавказе он представил Александру I. Для начала Ермолов предложил перенести линию укреплений в глубь Дагестана и Чечни.

"Живущим между Тереком и Сунжею злодеям, мирными именующимися, — писал Ермолов императору, — предложу я правила для жизни и некоторые повинности, кои истолкуют им, что они — подданные Вашего императорского величества, а не союзники, как они до сего времени о том мечтают. Если по надлежащему будут они повиноваться, назначу по числу их нужное земли количество, разделив остальную между стесненными казаками и каранагайцами, если же нет — предложу им удалиться и присоединиться к прочим разбойникам, от которых различиствуют они одним только именем, и в сем случае все земли останутся в распоряжении нашем".

Осторожный Александр I колебался. Выпестованный бабкой Екатериной в духе вольтерьянства, он усвоил не только обширные знания, но и либеральный образ мыслей. Даже в суровой атмосфере правления Павла, не терпевшего "умничанья", Александр мечтал даровать России гражданские свободы, грезил конституцией, всенародным просвещением и сокрушением крепостничества.

Убийство отца заговорщиками изменило образ его мыслей. Теперь европейская просвещенность боролась в нем с унаследованной от отца приверженностью к прусскому казарменному порядку, в котором Александр видел верное средство для осуществления своих либеральных мечтаний.

Однако кавказские дела он предпочитал решать мирными способами. "Неоднократные опыты сделали неоспоримым то правило, что не убийством жителей и разорением жилищ возможно водворить спокойствие на линии Кавказской, но ласковым и дружелюбным обхождением с горскими народами... — указывал император. — Нападения заключают в себе по большей части одно намерение воинских начальников на линии производить грабеж и получать себе часть из награбленного скота и другого имущества мнимых неприятелей... Тогда только заслужат начальники на линии особенное благоволение мое, когда будут стараться снискать дружество горских народов ласковым обхождением, спокойным с ними соседством и когда выведут из употребления поиски и вторжения, убийства и грабежи..." Вместе с тем император требовал не забывать о главной линии, которую пояснил в своем рескрипте князю Цицианову еще в 1802 году: "Что касается до горских народов, то едва ли не лучшею, или не коренною политикою нашею существовать должно, дабы отвращать между ними всякое единомыслие".

В период войны с Францией либеральная политика Александра I на Кавказе позволила избежать войны на два фронта. Горцы, откликаясь на дружественные жесты императора, были готовы сражаться и против Наполеона. Формирования добровольцев ожидали лишь приказа, но он так и не был получен. Недоверие к "туземцам" было слишком велико.

Ермолов не желал ждать, он хотел всего и сразу. Когда европейские державы бесцеремонно грабили Африку и Индокитай, он считал естественным прибрать к рукам хотя бы Кавказ. Через посредство своего приятеля — начальника Главного штаба Его Императорского Величества П. Волконского нетерпеливый Ермолов сумел подготовить проект императорского указа, дающий ему карт-бланш для "укрощения хищничеств чеченцев и сопредельных им народов".


НАЧАЛО КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЫ


12 мая 1818 года Ермолов отдал войскам приказ перейти Терек и оттеснить чеченцев от реки. Это вторжение стало началом Кавказской войны, обернувшейся беспримерной трагедией для народов Кавказа и России.

10 июня на реке Сунже близ Ханкальского ущелья, открывающего дорогу в глубь Чечни, была заложена крепость Грозная.

На протесты горцев, что этим нарушаются договор 1781 года и другие соглашения, заключенные народами Кавказа с Россией, Ермолов отвечал, что выполняет волю императора и войны не боится.

Желая утвердиться на Кавказе, придавив его солдатским сапогом, Ермолов наступил на ежа. Горцы без колебаний взялись за оружие, защищая свою свободу, землю, имущество. На помощь чеченцам из Аварии пришли отряды добровольцев. Завязались ожесточенные бои и в Дагестане, где повстанцы разгромили отряд генерал-майора Б. Пестеля.

Заволновались кабардинцы, вспыхнуло восстание в Имеретии. Ермолов понял, что "усмирить" Кавказ в течение полугода, как он обещал Александру I, не удастся. Но отступать было поздно. Проконсул запросил у императора подкреплений. "Государь! — писал Ермолов. — Внешней войны опасаться не можно... Внутренние беспокойства гораздо для нас опаснее! Горские народы примером независимости своей в самых подданных Вашего Императорского Величества порождают дух мятежный и любовь к независимости..."

Императору не оставалось выбора. К тому же сила русского оружия была продемонстрирована миру столь впечатляюще, а к Ермолову так явно благоволила фортуна, что перспектива окончательного овладения Кавказом перевесила все опасения. Тем более что при Александре к империи уже были присоединены Финляндия, Бессарабия, Азербайджан и герцогство Варшавское. А как один из основателей Священного союза, он обязан был пресекать всяческие смуты во избежание новых потрясений наподобие Наполеоновских войн.

На Кавказ были направлены силы даже большие, чем просил Ермолов. Шесть имевших боевой опыт пехотных полков — Апшеронский, Тенгинский, Куринский, Навагинский, Мингрельский и Ширванский пополнили Грузинский корпус, больше теперь походивший на армию.

Ермолов с новой силой принялся осуществлять свои проекты. Захваченные земли заселялись казаками и крестьянами из российских губерний. Но это только еще более ожесточило горцев, которые после разрозненных стычек решили объединиться для решительного отпора. Сопротивление дагестанцев возглавите Ахмед-хан Аварский и Гасан-хан Мехтулинский.

Получив подкрепление, Ермолов двинулся на восставших, в тяжелом бою разгромил Гасан-хана, а ханство его объявил упраздненным и включил в империю.

Аварский хан действовал против ермоловцев с переменным успехом, но в конце концов был оттеснен в горы.

Тем временем чеченцы возобновили набеги на царские крепости. Ермолов бросился в Чечню, уничтожая все на своем пути. Центром восстания был аул Дада-Юрт, вокруг которого разгорелась жаркая битва. Каждую саклю приходилось обстреливать из орудий, а уже затем брать штурмом. Аул был превращен в груду развалин, но сопротивление продолжалось. Женщины — и те бросались на штыки с кинжалами погибших мужчин.

К тому времени дагестанцы подняли новое восстание, центром которого стало село Акуша. Ермолов подавил и его, а затем и ряд других. Побежденные были приведены к присяге и обложены данью. Предводителей казнили или ссылали на каторгу. Та же участь постигла и Казикумухское ханство, владетель которого был низложен.

Свободной в Дагестане оставалась лишь высокогорная Авария, правитель которой пытался поднять на борьбу весь Дагестан, но вновь потерпел поражение.

Ермолов пересек кумыкскую равнину, вышел к морю и заложил на берегу Каспия крепость Бурную, отрезав чеченцев от кумыков и прибрежного Дагестана.

В 1822 году настал черед Кабарды, которая издавна поддерживала с Россией союзнические отношения. Но общее неспокойствие на Кавказе и недовольство новыми порядками вызывали волнения и здесь. Восставшие перекрывали сообщение по Военно-Грузинской дороге и испытывали набегами прочность завоеваний Ермолова. Чтобы обезопасить дорогу и ограничить возможность новых покушений, Ермолов возвел крепости у выходов из неприступных ущелий и поселил в них сильные гарнизоны.

На занятых землях Ермолов чувствовал себя полным хозяином. Склонившимся перед ним ханам он раздавал новые владения, а земли мятежников объявлял собственностью казны, жаловал поместья своим генералам и вывозил из края все, что могло сгодиться в России.

Обуздав было горцев Восточного Кавказа, Ермолов столкнулся с новой проблемой. Черкесы Западного Кавказа не оставляли надежд сохранить свою независимость. Карательные экспедиции Ермолова в Закубанские горы не приносили ожидаемого спокойствия. Черкесы продолжали сопротивляться, и неизбежность большой войны делалась все более очевидной.


БЕЙБУЛАТ


Новое крупное восстание вспыхнуло в Чечне в 1825 году. Руководил им популярный в народе старшина Бейбулат Таймиев, выступивший с призывом к священной войне — газавату. Бейбулат уже много лет доставлял царским войскам множество неприятностей. С партиями своих приверженцев он поднимал восстания, дерзко нападал на крепости и гарнизоны, попадал в плен, снова уходил в горы, опять воевал. Авторитет Бейбулата был столь высок, что Ермолов еще в 1816 году вел с ним переговоры, пытаясь склонить на свою сторону.

На призыв Бейбулата собрались отряды из Чечни и Дагестана. Горцы занимали одно укрепление за другим, осадили Герзель-аул. Несколько дней продолжался ожесточенный бой, но подоспевшие отряды генералов Д. Лисаневича и Н. Грекова вынудили горцев отступить.

После этого в Герзель-аул были вызваны более 300 чеченских и дагестанских старшин, на которых Лисаневич обрушился с бранью и упреками. В довершение он велел всех обезоружить, что для горцев считается крайним позором. В ответ чеченский мулла свалил Грекова, а затем и Лисаневича ударами кинжала. В разгоревшейся затем схватке все горцы были перебиты.

Однако это лишь разожгло пламя восстания с новой силой. Ермолов, лечившийся тогда в Тифлисе, был вынужден спешно явиться в Чечню и собрать все силы в мощный кулак.

Чтобы уменьшить потери и получить доступ к неприступным аулам восставших, Ермолов ввел новую тактику — вырубку лесов. Просеки рубились шириной на ружейный выстрел в обе стороны.

Тем временем Бейбулат двинулся на крепость Грозную, но попал в засаду и отступил в горы. Разгневанный Ермолов устремился за ним, круша по пути аулы и выжигая поля. Но ни эта, ни следующая экспедиция Ермолова не принесли желаемого результата. Бейбулат продолжал партизанскую войну. Он появлялся в самых неожиданных местах, устраивал засады и наносил противнику ощутимые удары.

Бейбулат был не только отважным предводителем, но и человеком государственного ума, старавшимся ввести в горах закон и порядок, справедливое и равноправное пользование землей, призывавшим соплеменников жить по правде и совести.

Погиб Бейбулат в 1831 году. Был ли причиной его гибели тайный заговор или это была кровная месть, так до сих пор и неясно.


ЦАРИ И МЯТЕЖНИКИ


Императора Александра больше заботила мировая политика. Он полагал, что может стать пастырем человечества и утвердить в отношениях между народами христианские принципы любви и ненасилия.

В Польше он учредил народный сейм, в Финляндии желал ввести конституцию. И вместе со своим ближайшим советником графом Сперанским замысливал неслыханные реформы, имевшие целью радикальное переустройство России на прогрессивный лад — с политическими и гражданскими свободами, с решительным искоренением мздоимства, произвола и прочих пороков, губивших российское общество.

Укоренившаяся в просвещенных умах идея "революции сверху" выглядела весьма привлекательной, но Александра считали человеком нерешительным и неспособным произвести революцию на деле. А повсеместное распространение либерализма, прогрессивных взглядов, масонских лож и тайных обществ, вынашивавших еще более радикальные планы, только все запутывало.

Бескрайняя страна была будто околдована злыми чарами. И самые благие начинания превращались на ее просторах в свою противоположность. А тут еще вечно беспокойный Кавказ...

Неожиданная кончина императора 19 ноября 1825 года в Таганроге повлекла за собой грандиозные события.

Наследником считался старший сын Александра великий князь Константин, который женился на польке и жил в Варшаве. Однако оказалось, что он еще 14 января 1822 года отказался от своего права на престол в пользу брата Николая. Соответствующий манифест императора Александра от 16 августа 1823 года хранился у митрополита Филарета, но известно о нем было немногим.

Не знал об этом и Николай Павлович, хотя теперь он был законным наследником престола. Он не только сам присягнул императору Константину, но и привел к присяге весь столичный гарнизон. Даже когда выяснилось, что он поспешил и волей покойного государя ему надлежит стать новым императором, Николай стоял на своем и просил брата срочно прибыть в Петербург. Последовал новый решительный отказ Константина, и Николаю ничего не оставалось, как самому взойти на престол.

Манифест был обнародован 14 декабря.

В этом смутном междуцарствии офицеры — члены тайных обществ решили покончить с самодержавием и подняли в Петербурге восстание. Они вывели на Сенатскую площадь свои полки и потребовали "Константина и конституции", имея в виду если и сохранить монархию, то лишь конституционную, как в Польше.

Ни митрополит, ни великий князь Михаил не смогли образумить восставших. Когда же губернатор Петербурга — доблестный генерал Милорадович был смертельно ранен поручиком Каховским, Николай приказал дать залп из картечи.

Назначенный декабристами в диктаторы князь С. Трубецкой так и не появился, а остальные были рассеяны огнем.

Расследование заговора было поручено начальнику Главного штаба генералу И. Дибичу, который начал массовые аресты по всей России.


ГРИБОЕДОВ


Волны репрессий докатились до Кавказа. И среди прочих унесли бы в бездну каторги Александра Грибоедова, если бы не гигантская фигура Ермолова, заслонившая будущего классика от почти настигшей его беды.

Грибоедову шел тридцатый год. Его комедия "Горе от ума" была широко известна и строжайше запрещена и вполне могла бы служить нравственным манифестом декабристов. Декабристы были среди ближайших друзей Грибоедова, но в их фантастических проектах мгновенного превращения державы в общество всеобщего благоденствия Грибоедов находил лишь горький комизм пустого мечтательства.

Грибоедов возвращался в Тегеран, где он служил в русском посольстве. По долгу службы ему приходилось часто бывать в Тифлисе, где он и сблизился с Ермоловым. Грибоедову пришлось принять участие и в походах против кавказских горцев. Свои противоречивые впечатления он передал в "Путевых записках": "...Об Ермолове мы говорили... Нет, не при нем здесь быть бунту. Надо видеть и слышать, когда он собирает здешних или по ту сторону Кавказа кабардинских и прочих князей... как он пугает грубое воображение слушателей палками, виселицами, всякого рода казнями, пожарами; это на словах, а на деле тоже смиряет оружием ослушников, вешает, жжет их села — что же делать? — По законам я не оправдываю иных его самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии, — здесь ребенок хватается за нож..."

Испытывая все большее отвращение к войне и насилию, Грибоедов по-своему осмыслил идеи Ермолова о переустройстве кавказской жизни. В предлагавшихся им "проектах" он доказывал необходимость культурного воздействия на горцев в целях их свободного развития в лоне империи и обоюдной пользы.

Идей Грибоедова Ермолов не разделял, но любил его за беспощадные сатирические образы, в которых узнавал своих недругов. Узнав, что Грибоедова велено арестовать, как ближайшего сподвижника декабристов, Ермолов предупредил его об опасности. Грибоедов едва успел избавиться от компрометирующих его писем и прочих свидетельств неблагонадежности, как был схвачен.

В следственной комиссии к нему отнеслись на удивление благосклонно. Видимо, комедия его пришлась по вкусу не только либералам из литературных салонов. Помогло Грибоедову и то, что в суде принимал участие генерал-адъютант И. Паскевич, женатый на кузине Грибоедова. Генерал пользовался особым доверием императора: когда Паскевич командовал дивизией, великие князья Николай и Михаил командовали ее бригадами.


НИЗВЕРЖЕНИЕ ЕРМОЛОВА


Тем временем персидская армия вновь вторглась в Закавказье. Намеревавшиеся вернуть утраченное, персы в результате лишились еще большего. Но поначалу успех был на их стороне. Ермолов был растерян. Неудачные действия его привели к тому, что персы, пройдя Армению, подступали уже к границам Грузии.

Император был в гневе, который был усилен подозрениями в связях Ермолова с декабристами.

Командовать войсками в войне против шаха Николай послал И. Паскевича. Формально он должен был воевать под началом Ермолова, но мог при необходимости и отстранить его от дел, на что имел тайные полномочия. Паскевич также обязан был докладывать государю свое мнение о действиях Ермолова, но предпочел доносам битвы с неприятелем. Генерал он был опытный, добывший славу в сражениях Отечественной войны и заграничных походах. Паскевич бросился навстречу персам и разбил их под Елисаветполем. Затем взял Эривань. За эти подвиги государь пожаловал ему графский титул и приставку к фамилии — "Эриванский".

Ермолов чувствовал себя обойденным. Между генералами возникли трения, переросшие в открытое противостояние. В столицу полетели рапорты со взаимными обвинениями. В 1827 году для расследования возникших противоречий на Кавказ был послан генерал Дибич, только что завершивший процесс по делу декабристов.

Помирить генералов Дибичу не удалось, но расследование он произвел столь тщательно, что получил по возвращении графский титул. Ермолов подал в отставку. Паскевич заступил на его место.


КАВКАЗ ПРИ ПАСКЕВИЧЕ


Назначив генерала И. Паскевича главнокомандующим на Кавказе, император Николай I велел ему "усмирить навсегда горские народы или истребить непокорных".

Паскевич взялся за дело основательно. Для начала он заново разделил Кавказ на несколько частей.

1. Собственно Грузия (шесть уездов).

2. Пять "татарских" дистанций.

3. Семь провинций: Карабахская, Шекинская, Ширванская, Бакинская, Кубинская, Дербентская и Ахалцыхская.

4. Четыре области: Армянская (из провинций Эриванской и Нахичеванской), Имеретия, Мингрелия и Гурия.

5. Ханство Талышинское.

6. Земли разных горских народов вдоль Главного Кавказского хребта и земля Джарского вольного общества, из которого была образована Джаро-Белоканская область (Закатальский округ).

Сверх того, под надзором царских чиновников управлялись собственными владетелями: Абхазия и Сванетия, а в Дагестане — шамхальство Тарковское и ханства Казикумухское, Аварское и Мехтулинское.

Однако начавшаяся война с Турцией вынудила Паскевича этим ограничиться и перейти на самом Кавказе к "пассивной обороне". Он больше воевал с турками, решившими заместить персов в кавказских делах Паскевич воевал успешно, взял Карс и Эрзерум, а в довершение дела заставил турок подписать Андрианопольский мир, после чего был произведен в генерал-фельдмаршалы.

Пока он воевал, административные дела пришли в полное расстройство, так как гражданские начальники вели дела по собственному усмотрению

"Везде учреждения временные; странная смесь российского образа правления с грузинским и мусульманским, — доносил Паскевич в своем рапорте императору. — Нет единства ни в формах управления, ни в законах, ни в финансовой системе. От сего происходит, кроме запутанностей и неудобств, еще другой немаловажный вред. Народ, видя одни временные распоряжения, приучается сомневаться в прочности нашего правления и не доверять самым благодетельным мерам правительства".

При всей своей воинственности Паскевич считал гражданское управление горцами делом более надежным, чем военное: "Управление гражданское скорее умягчит нравы и вернее приучит к познанию взаимных отношений, общественных обязанностей и законов". Он предлагал повсюду ввести единые российские законы и образ управления: "Находясь под покровительством одних законов, пользуясь одинаковыми преимуществами, они менее будут отчуждены от прочих частей государства; между тем как ныне, старые обычаи, образ прежнего управления и тот же порядок — все напоминает им отдельное их существование и различие от россиян"


ОБНОВИТЕЛИ ВЕРЫ


Странствия то сводили Шамиля и Магомеда, то вновь разводили их пути. Оставаясь близкими друзьями, они шли к знаниям разными тропами, полагая, что таким образом постигнут больше. И всюду Шамиль слышал о необыкновенных дарованиях Магомеда, а тот — об удивительном ученом Шамиле. Встречаясь, они делились постигнутым, жарко спорили и вновь расходились.

Но однажды, вернувшись в Гимры, Шамиль нашел своего друга в весьма возбужденном состоянии Магомед уже целый месяц маялся от нетерпения, желая посвятить Шамиля в свои отнюдь не отшельнические намерения.

Убедившись, что знаний в Дагестане — целые горы, а веры, добра и справедливости становится все меньше, что родники истины высыхают, не успев утолить черствеющие души, Магомед вознамерился расчистить благодатные источники, чтобы спасти гибнущий в грехах и невежестве народ.

Магомеду не пришлось долго убеждать друга, который давно уже был готов к подобному повороту дела. Тем более что беды и нашествия, обрушившиеся на Дагестан, оба считали наказанием Аллаха за ослабление веры.

Божественная воля, избравшая Магомеда своим орудием, преобразила доселе кроткого алима в яростного обновителя веры.

Первым делом Магомед обрушился на адаты — древние горские обычаи, которые не только противоречили шариату — мусульманскому праву, но и были главным препятствием к объединению горцев. Как писал хронист аль-Карахи: "На протяжении последних веков дагестанцы считались мусульманами. У них, однако, не имелось людей, призывающих к проведению в жизнь исламских решений и запрещающих мерзкие с точки зрения мусульманства поступки".

Адаты в каждом обществе, ханстве, а порой и в каждом ауле были свои. Кровная месть, опустошавшая целые области, тоже была адатом, хотя шариат запрещает кровомщение против кого-либо, кроме самого убийцы. Похищение невест, работорговля, земельные междоусобицы, всевозможные насилия и притеснения — множество давно прогнивших обычаев толкали Дагестан в хаос беззакония. В феодальных владениях, на глазах царских властей, процветало варварство: ханы сбрасывали неугодных со скал, выменивали дочерей провинившихся крестьян на лошадей, выкалывали глаза, отрезали уши, пытали людей каленым железом и обливали кипящим маслом. Царские генералы тоже не особенно церемонились, когда речь шла о наказании непокорных.

И все же адаты были для горцев привычны и понятны, а шариат, как закон для праведников, казался делом слишком обременительным.

Одни лишь проповеди, даже самые пламенные, неспособны были вернуть горцев на путь истинный. И молодые адепты не замедлили присовокупить к ним самые решительные действия.

Для наглядности они решили испытать гимринского муллу. Когда горцы собрались на годекане обсудить последние новости, Шамиль сообщил мулле, что его бык забодал корову Шамиля, и поинтересовался, что мулла даст ему в возмещение убытка. Мулла ответил, что ничего не даст, так как, по адату, не может отвечать за глупое животное. Тогда в спор вступил Магомед, сказав, что Шамиль все перепутал, и это корову муллы забодал бык Шамиля. Мулла переполошился и начал убеждать собравшихся, что ошибся и что, по адату, с Шамиля причитается компенсация.

Гимринцы сначала рассмеялись, а затем заспорили — что же для них лучше: адаты, которые позволяют судить и так и этак, или шариат — единый закон для всех.

Спор был готов перерасти в стычку, но Магомед легко объяснил горцам их заблуждения и нарисовал такую пленительную картину всенародного счастья, ожидавшего горцев, если те станут жить по вере и справедливости, что решено было безотлагательно ввести в Гимрах священный шариат, а неправедного муллу удалить из общества вместе со списками богомерзких адатов.

Родители Шамиля, надеясь удержать сына от опасных увлечений и новых странствий, решили его женить. Шамиль был завидным женихом, и невесту нашли быстро, здесь же — в Гимрах. Скоро справили и свадьбу. Шамиль женился не по влечению сердца, а лишь по настоянию родителей, что в горах было обычным делом. Через месяц, убедившись, что дело распространения шариата имеет мало общего с размеренной семейной жизнью, Шамиль со своей женой развелся.

Прослышав о новшествах, в Гимры поспешили соседи, приглашая ввести шариат и у них. По такому случаю Магомед написал "Блистательное доказательство отступничества старшин Дагестана". В этом страстном трактате он обрушился на приверженцев адата:


"Нормы обычного права — собрания трудов поклонников сатаны.

...Как же можно жить в доме, где не имеет отдыха сердце, где власть Аллаха неприемлема?

Где святой ислам отрицают, а крайний невежда выносит приговоры беспомощному человеку?

Где презреннейший считается славным, а развратный — справедливым, где мусульманство превращено в невесть что?

...Все эти люди разбрелись к нынешнему времени из-за бедствий и вражды.

Их беспокоят свое положение и свои дела, а не исполнение заповедей Аллаха, запрет осужденного исламом и верный путь.

Из-за своего характера и грехов они раздробились и ими стали править неверные и враги.

Я выражаю соболезнование горцам и другим в связи со страшной бедой, поразившей их головы.

И говорю, что если вы не предпочтете покорность своему Господу, то да будьте рабами мучителей".


Это воззвание стало манифестом вспыхнувшей в горах духовной революции.

Магомед обходил аул за аулом, призывая людей оставить адаты и принять шариат, по которому все люди должны быть свободны и независимы, и жить, как братья. По словам очевидцев, проповеди Магомеда "будили в душе человека бурю".

Шариат распространялся, как очистительный ливень, сметая недовольных мулл, лицемерных старшин и терявшую влияние знать.

Аслан-хан Казикумухский вызвал Магомеда к себе и стал упрекать, что он подбивает народ к непослушанию: "Кто ты такой, чем ты гордишься, не тем ли, что умеешь изъясняться на арабском языке?" — "Я-то горжусь, что я ученый, а вот вы чем гордитесь? — отвечал гость. — Сегодня вы на троне, а завтра можете оказаться в аду". Объяснив хану, что ему следует делать и как себя вести, если он правоверный мусульманин, Магомед обернулся к нему спиной и начал обуваться. Ханский сын, изумленный неслыханной дерзостью, воскликнул: "Моему отцу наговорили такое, что собаке не говорят! Если бы он не был ученым, я отрубил бы ему голову!" Выходя из дома, Магомед бросил через плечо: "Отрубил бы, если бы Аллах позволил".

Горячие приверженцы нового учения сравнивали Магомеда с самим Пророком. Люди переставали платить налоги и подати, наказывали отступников, возвращались к истинной вере. Брожения и бунты охватывали уже подвластные царским властям области.

Опасаясь за свою власть, Шамхал Тарковский — крупнейший владетель Дагестана — пригласил Магомеда для введения шариата в Тарки — столицу шамхальства на берегу Каспия. Явившись к шамхалу, Магомед заявил: "Не знания должны идти за человеком, а человек за знаниями". Поведение и речи богоугодника так поразили шамхала, что он обещал незамедлительно ввести в своих владениях шариат и непременно обратиться из грозного владыки в смиренного праведника. Но вместо этого, едва придя в себя от наваждения, Тарковский бросился в Темир-Хан-Шуру и потребовал от царских властей положить конец успехам проповедников.

Власти, однако, не придали этому особого значения, полагая, что шариатисты могут быть даже полезны в смысле обуздания ханов, дикие нравы которых возбуждали у населения ненависть к властям.

Зато силу нового учения хорошо понял почитаемый в горах ученый Саид Араканский. Он написал своим бывшим ученикам письма, в которых требовал оставить опасные проповеди и вернуться к ученым занятиям. В ответ Магомед и Шамиль призвали его поддержать их в деле введения шариата и сплочения горцев для освободительной борьбы, пока царские войска, расправившись с восставшими чеченцами и жителями Южного Дагестана, не принялись за высокогорные аулы, которым уже некого будет звать на помощь.

Араканский не соглашался, полагая, что дело это безнадежное и непосильное. Тогда Магомед обратился к его многочисленным ученикам: "Эй, вы, ищущие знаний! Как бы ваши аулы не превратились в пепелища, пока вы сделаетесь большими учеными! Саид может дать вам только то, что имеет! А он — нищий! Иначе бы ему не понадобилось царское жалованье!"

Уязвленный Араканский собрал своих сторонников и открыто выступил против Магомеда. Но было уже слишком поздно. Приверженцы шариата явились в Араканы и разогнали отступников. Саид бежал к шамхалу Тарковскому, сказав, что его кусает щенок, которого он сам выкормил. Саид любил хорошее вино, и в Араканах его оказалось достаточно, чтобы исполнить волю Магомеда: дом бывшего учителя был залит вином доверху, пока не рухнул. Ручейки с дьявольским зельем текли по аулу несколько дней, а захмелевшие ослы и домашняя птица изрядно повеселили араканцев.


ЗОЛОТАЯ ЦЕПЬ


Ислам принесли на Кавказ арабы. Это произошло еще в VII веке, во времена стремительных завоеваний Халифата. Арабы построили в Дербенте первую мечеть, существующую и поныне. Считается, что главным проповедником ислама в Дагестане был шейх и полководец Абу-Муслим, похороненный в Хунзахе — столице Аварского ханства. Арабы ушли, но ислам остался, постепенно вытесняя древние языческие культы.

К началу XIX века наибольшее распространение получила здесь суннитская ветвь ислама, на которой ярко расцвело несколько суфийских тарикатов. Поначалу это были элитарные братства (ордена), открывавшие своим немногочисленным адептам тайные пути к духовному совершенству и постижению божественной истины.

Плоды же этих, казалось бы, отвлеченных эзотерических занятий имели уже совсем иное свойство и вошли в историю Кавказа под именем мюридизма.

Накшбандийский тарикат (путь, метод), названный по имени своего основателя Бахауддина Накшбанда ("Чеканщика"), сформировался еще в XIV веке в далекой Бухаре. Пройдя путь от ученика и бродячего дервиша до суфийского шейха, Накшбанд был причислен к святым и стал новым звеном "Золотой цепи" (Силсила), восходившей к самому Пророку.

Духовное руководство орденом осуществляли шейхи, которые затем передавали его своему преемнику, становившемуся новым звеном цепи.. Послушниками или учениками шейхов были тарикатские мюриды. Этот институт тоже претерпел на Кавказе значительные изменения, и наряду с тарикатскими появились имамские мюриды — нечто вроде гвардии из отборных воинов. Они же были и безотказным механизмом, приводившим в движение огромные массы людей, когда вожди поднимали знамя газавата — борьбы за веру и независимость. И тогда суфизм из утонченных занятий для посвященных превращался в грозное орудие общенародной борьбы. Простых людей привлекал демократизм суфизма, проповедовавшего свободу и равенство, чистоту веры и шариат как единый для всех закон. В некоторых странах тарикатские шейхи пользовались таким огромным влиянием, что даже приходили к власти, считая ее необходимым средством для установления в грсударстве истинной веры, общественной гармонии и справедливости. Суфии бродили по миру смиренными миссионерами ислама. Были среди них и дервиши, распространявшие мудрость в самых разных обличьях, как знаменитый Ходжа Насреддин. Когда же приходилось воевать, именно суфии, наделенные тайной духовной силой, оказывались самыми лучшими и бесстрашными воинами.


В 1830 году, победно завершив войну с турками, фельдмаршал Паскевич вернулся на Кавказ, покорение которого считал уже делом внутренним. Но даже беглое ознакомление с положением дел вызвало в нем чрезвычайные опасения.

Тревожные признаки грядущей бури разглядел еще его предшественник Ермолов, когда в 1820 году столкнулся с сильным противодействием мусульманских проповедников в завоеванном Ширванском ханстве.

В начальный период наместничества Ермолова кугбом — главой накшбандийского тариката — был шейх Халид-Шах из Сулеймании. Его опорой на Кавказе был Исмаил ал-Ширвани, носивший титул "вершина веры". С упорными приверженцами Исмаила-эфенди и столкнулись царские войска в Ширване. У Исмаила было много мюридов — учеников, которые звали народ к открытому неповиновению и подавали в этом наглядный пример. Чуждое владычество было для них еще более неприемлемо, чем ханский произвол. Чувствуя, что дела могут принять самое опасное направление, и подозревая в этом происки иностранных эмиссаров, Ермолов употребил самые решительные меры для водворения в крае спокойствия и порядка. Часть приверженцев шейха была сослана, а остальные изгнаны из края. Сам шейх был вынужден эмигрировать в Турцию.

Однако задача была не столь проста, чтобы ее можно было решить таким грубым способом. Эхо ширванских событий разнеслось по дагестанским ущельям и пробудило к энергичным действиям сторонников шариата. "Умиротворив" Ширван, Ермолов лишь ускорил пробуждение Дагестана.

Дар предвидения — только малая доля из необычайных свойств, присущих суфийским шейхам. И еще задолго до того Исмаил, окинув духовным взором пределы Кавказа, обнаружил в дагестанском селе Яраг источник света, способный озарить заблудшим истинный путь. Сияние это исходило от ученого праведника Магомеда Ярагинского (Мухаммада Эфенди ал-Яраги).


ШЕЙХ МАГОМЕД ЯРАГИНСКИЙ


Ярагинский родился в 1777 году (1191 год — по хиджре) в семье ученого-богослова. С детства проявив необычайную тягу к знаниям, он очень скоро стал известным алимом, постигшим разнообразные науки. В Дагестане ему не было равных в знании Корана. Глубина его проникновения в сокровенные знания привлекла к Ярагинскому множество учеников. Его сравнивали с благоухающим садом роз, слова его — с чудесным нектаром. Искавшие счастья и истины находили их в обществе учителя, который был кроток с учениками и суров с теми, кто отступал от веры ради бренных земных благ.

Шейх Исмаил велел своему ближайшему последователю — Хасс Магомеду отправиться в Дагестан и стать одним из простых учеников Ярагинского. Хасс Магомед несколько лет изучал у Ярагинского богословие, а затем исчез, так и не открыв учителю свои истинные намерения. Сообщив Исмаилу-эфенди о необыкновенных дарованиях и духовной чистоте Ярагинского, он вскоре вернулся в Дагестан, открылся учителю и передал ему приглашение шейха прибыть в Ширван. Ярагинский немедля отправился к светилу веры и принял у него посвящение в тарикат. Обсуждая состояние уммы (мусульманского сообщества), они пришли к выводу, что ислам в Дагестане находится в крайнем упадке, а народ гибнет в пучине безбожия.

Вернувшись на родину, Ярагинский стал ревностно проповедовать тарикат. Шариат был фундаментом нового учения, и Ярагинский прилагал все силы к восстановлению чистоты веры.

Удаляясь в Турцию, Исмаил рукоположил в шейхи накшбандийского тариката Хасс Магомеда, а Ярагинского возвел в звание мюршида (наставника), сделав его главой последователей Накшбандийского тариката в Дагестане. Молитвы Ярагинского, ставшего вскоре шейхом и новым звеном цепи, творили чудеса: слепые и увечные исцелялись, несчастные обретали душевный покой. Существует предание, что четырехмесячный мальчик, когда его позвал шейх, подошел к нему и повторил за Ярагинским суру из Корана. Шейх умел читать в людских сердцах, предсказывать будущее. Прежде чем открыть ученикам завесу истинного знания, он их испытывал. Одним из правил было долгое уединение в подземных кельях. Муталимы молились и постились, пока их способность восприятия не обновлялась совершенно, тогда только они становились способными учиться, и это был лишь первой шаг к постижению тариката.

Ярагинского считали символом совершенства и животворящим источником благочестия. Он был скромен и воздержан до аскетизма, но обладал духовными сокровищами, достаточными для всего народа. Его наукой была любовь к Богу. Его практикой—любовь к ближнему, превращавшая грешника в образец благочестия. Он говорил: "Ислам означает открыть свое сердце Богу и не причинять зла ближнему".

Он призывал народ к покаянию и первым подал пример, отказавшись от традиционно причитавшейся ему доли заката — налога, который "очищает" имущество мусульман и передается мечети для распределения нуждающимся. Теперь закат полностью отдавался на помощь беднякам, содержание медресе и другие богоугодные дела.

Ярагинский поначалу проповедовал ненасильственный, духовный газават против дьявольской порчи в людских душах. К нему стекались люди, жаждавшие ошутить на себе его чудесную силу. Стремительно росло число учеников, становившихся преданными мюридами Ярагинского.

Тарикатисты, вооружившись деревянными мечами, шли по селам, призывая людей покаяться и вернуться к истинной вере. Но видя, что одни лишь мирные средства неспособны изменить ситуацию, Ярагинский все более склонялся к необходимости заменить деревянные мечи настоящими. Духовный газават за очищение веры стремительно преображался в газават политический.

Ермолов, распознав в мирных тарикатистах весьма серьезную угрозу своему владычеству, велел и здесь пресечь брожения, а зачинщика доставить к нему в резиденцию. Местный правитель Аслан-хан принародно оскорбил шейха, но вскоре горько пожалел о случившемся и просил шейха простить его. Шейх предрек хану, что он нужен царю, пока тот не овладел горами, но если это случится, то хана выбросят "как ненужную ветошь". Хан призадумался, щедро наградил шейха, но все же просил его распустить учеников и прекратить опасные проповеди, иначе он вынужден будет арестовать шейха и отправить его к Ермолову.

Но вместо покорности и смирения шейх объявил: "Мусульманин не может быть ничьим рабом или подданным и никому не должен платить подати, даже мусульманину. Кто мусульманин, тот должен быть свободным человеком, и между всеми мусульманами должно быть равенство".

Призывая горцев к борьбе, он произнес слова, ставшие исторической вехой в судьбе горцев Кавказа: "Находясь под властью неверных или чьей бы то ни было, все ваши намазы, уроки, все странствования в Мекку, ваш брак и все ваши дети — незаконны".

В своих молитвах шейх взывал: "О, Аллах, ты посылал Пророку сподвижников, пошли же мне имамов, чтобы наставить народ на верный путь и поддерживать его с помощью шейхов Золотой цепи".


СЕИД ДЖАМАЛУДДИН КАЗИКУМУХСКИЙ


Потомков рода Пророка величают титулом Сеид. Самым почитаемым Сеидом в Дагестане был Джамалуддин Казикумухский.

Люди верили, что в нем отразилась благодать Пророка, наделившая Джамалуддина необычайной духовной силой и "океаном знаний". Предания о явленных им чудесах живы в горах до сих пор.

Он обладал ораторским искусством, знал множество наук и языков, в том числе и русский, что было в горах большой редкостью. Когда он читал Коран, который знал наизусть, горцев очаровывал его чудесный голос, а чтецы перенимали особый стиль наставника. Ученики со всего Кавказа приходили к нему за знаниями, но получали от Джамалуддина больше, чем могла дать наука. Они сами становились источниками знаний и благочестия.

Аслан-хан Казикумухский, гордый тем, что Джамалуддин согласился быть его секретарем, осыпал его почестями и щедрыми дарами, тем более что Джамалуддин предсказал хану рождение сына.

Когда хану сообщили, что Ермолов рассержен новыми проповедями шейха Ярагинского, он послал к нему Джамалуддина, чтобы ученый уговорил ученого не гневить царские власти.

Но путь Джамалуддина сопровождало столько необъяснимых явлений, что, явившись к Ярагинскому, он пожелал лишь одного — принять от него тарикат. Ему даже не пришлось просить об этом шейха, Ярагинский и без того знал, что творится в его душе и какая судьба его ждет. Он посвятил Джамалуддина в тарикат и сделал его своим ближайшим последователем. А затем они вместе посетили шейха Исмаила аш-Ширвани, который открыл им обоим новые тайные знания, необходимые для обучения и развития последователей.

Когда Джамалуддин вернулся в Кази-Кумух, он раздал людям все свои богатства и объявил хану, что отказывается от должности секретаря, ибо "не желает быть соучастником грехов и злодеяний". Хан попытался наказать Джамалуддина, но натолкнулся на невидимую силу, которая едва не погубила его самого.

Своим ученикам, число которых увеличивалось с каждым днем, Джамалуддин начал проповедовать шариат, который был начальной ступенью тариката и превращал верующих в людей свободных, равных и справедливых.


ГИБЕЛЬ ДИПЛОМАТА


Когда освобожденный из-под следствия Грибоедов вернулся к своим обязанностям, Ермолова в Тифлисе уже не было. Замещавший его Паскевич принял Грибоедова радушно. Война с Персией переместилась с полей сражений в дипломатическую сферу, и приезд Грибоедова был очень кстати.

Наголову разбитые персы вынуждены были подписать весьма выгодный для России Туркманчайский договор. Условия договора во многом стали заслугой Грибоедова.

После столь успешного предприятия Грибоедов обрел и семейное счастье. Внезапно вспыхнувшая любовь к прелестной 16-летней княгине Нине Чавчавадзе привела к пышной свадьбе.

Но счастье молодых было недолгим. Персы, лишившись обширных владений на Кавказе, не желали еще сверх того платить огромную контрибуцию. Добиться выполнения унизительных для шаха условий в Тегеран был послан Грибоедов.

Его дерзкое поведение и твердые требования возбудили при дворе шаха такую ненависть, что призывы к расправе над русскими слышались даже на базарных площадях.

30 января 1829 года многотысячная толпа ринулась громить русское посольство. Почти все сотрудники посольства были убиты. Грибоедов погиб с саблей в руке, до конца исполняя служебный долг.

Улаживать дипломатический скандал шах послал в Петербург своего сына. В возмещение пролитой крови он привез императору знаменитый алмаз "Шах" — главную драгоценность шахской сокровищницы. Некогда этот великолепный алмаз, обрамленный множеством рубинов и изумрудов, украшал трон Великих Моголов. Затем стал трофеем Надир-шаха. Теперь он сияет в коллекции Алмазного фонда в Кремле.

Убитый Грибоедов был привезен в Тифлис и похоронен в монастыре Святого Давида. Вдова поставила Грибоедову памятник, на котором начертано: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русских, но для чего пережила тебя любовь моя".


ПУШКИН НА КАВКАЗЕ


На скорбном пути арбу с телом покойного Грибоедова встретил его великий тезка Александр Пушкин. Непонятно, как он оказался один в такой опасной глуши, но в своих путевых заметках он написал: "Два вола, впряженные в арбу, поднимались на крутую дорогу. Несколько грузин сопровождали арбу. — Откуда вы? — спросил я их. — Из Тегерана. — Что вы везете? — Грибоеда. — Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге, перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия..." Было ли это фактом или плодом гениального воображения, уже не так важно, потому что для истории ценно и то и другое.

Это было второе посещение Кавказа А. Пушкиным. Впервые он оказался здесь летом 1820 года: 21-летний поэт был отправлен в ссылку в Екатеринослав за написание "возмутительных" стихов. Попечитель южных колонистов генерал Н. Инзов, в канцелярии которого Пушкин должен был служить, предоставил поэту полную свободу. Бурная жизнь, которой предался Пушкин, не проходила бесследно. Однажды он тяжело простудился и лежал в горячке. Проезжавшая из Петербурга на Кавказ семья генерал-аншефа Н. Раевского пригласила Пушкина отправиться с ними на минеральные воды, которые тогда входили в моду. Путешествие произвело на поэта неизгладимое впечатление. "Суди, был ли я счастлив, — писал он брату Льву, — свободная беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался — счастливое полуденное небо; прелестные край; природа, удовлетворяющая воображение; горы, сады, море". В Гурзуфе Пушкин начал писать "Кавказского пленника", посвятив его Н. Раевскому-младшему, тому самому, который в 11 лет вместе с отцом и старшим братом ходил в атаку на французов.

Герой поэмы, искавший свободы и нашедший плен, был созвучен эпохе и самому Пушкину. Романтическая история любви русского пленника и молодой черкешенки, описание тогда еще никому не ведомого экзотического горного края очаровали публику и принесли поэме шумный успех. Но эпилог поэмы вызвал и критические отзывы. Автор славил в нем завоевателей Кавказа: "пылкого Цицианова", генерала Котляревского, Ермолова ("Поникни снежною главой, смирись, Кавказ: идет Ермолов!"), "На негодующий Кавказ поднялся наш орел двуглавый...".

П. Вяземский писал А. Тургеневу: "Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герои Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он, "как черная зараза, губил, ничтожил племена?" От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если бы мы просвещали племена, то было бы что воспеть. Поэзия — не союзница палачей".

И вот теперь, весной 1829 года, отставной чиновник X класса А. Пушкин вновь отправился на Кавказ. Но это был уже не восторженный юноша, а знаменитый поэт, переживший две ссылки и имевший непростые отношения с императором. Поэту не позволяли выезжать из столицы, но он решился бежать на Кавказ — в мир живых страстей и деятельных натур. "Тоска непроизвольная гнала меня из Москвы", — признавался Пушкин в письме брату.

По пути поэт посетил А. Ермолова. Отставной проконсул принял гостя в черкеске, в кабинете, увешанном кавказским оружием. Реальный облик "грозы Кавказа" разительно отличался от нарисованного воображением поэта: "Лицо круглое, огненные серые глаза, седые волосы дыбом... Он, по-видимому, нетерпеливо сносит свое бездействие". Победы Паскевича Ермолов ни во что ни ставил. А свое отстранение считал державной ошибкой.

Еще более разительно контрастировало с идиллиями "Кавказского пленника" реальное положение дел в крае: "Ни мира, ни процветания под сенью "двуглавого орла" не наблюдается! — писал Пушкин в своих заметках. — Более того, путешествовать по Кавказу небезопасно... Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги".

Во время путешествия Пушкин живо интересовался нравами и бытом народов Кавказа, размышлял о средствах, могущих поселить в крае мир и процветание, "когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся".

Тифлис встретил Пушкина праздником, устроенным русской и грузинской молодежью в честь своего кумира.

Шла война с Турцией, и Отдельный Кавказский корпус уже вступил на территорию Турецкой Армении. "Желание видеть войну и сторону мало известную побудило меня просить у его светлости графа Паскевича-Эриванского позволения приехать в армию, — писал Пушкин. — Таким образом видел я блистательный поход, увенчанный взятием Арзрума". Пушкин участвовал в перестрелке с турками и даже пытался в одиночку атаковать отступающих янычар.

Плодом путешествия Пушкина стали "Путешествие в Арзрум" и стихотворения "Кавказ", "Обвал", "Делибаш", "Монастырь на Казбеке", "На холмах Грузии...".

Побег поэта на Кавказ привел в ярость Николая I, который устроил разнос Бенкендорфу, "прозевавшему" Пушкина.

В обстановку эйфории, охватившей российское общество в связи с победами на Юге, трезвый взгляд Пушкина на кавказскую политику явно не вписывался. Булгаринская "Северная пчела" обвинила Пушкина в отсутствии патриотизма. "Вестник Европы" обрушился на "певунов, не воспевших нашего оружия".

Полностью очерк "Путешествие в Арзрум" увидел свет лишь в 1836 году в первом номере основанного А. Пушкиным журнала "Современник". Произошло это всего за год до трагической дуэли поэта с Ж. Ш. Дантесом.


ПЕРВЫЙ ИМАМ


Тем временем в свободной еще Аварии Магомед и Шамиль разворачивали свою борьбу за введение шариата. Борясь с отступниками-горцами, они все чаще натыкались на царские штыки. И становилось все более очевидно, что шариат нуждается в острых кинжалах.

Однако Джамалудцин Казикумухский, в чье ведение входило распространение тариката в нагорном Дагестане, считал невозможной борьбу с заведомо более сильным противником. Он верил, что дети единого Бога смогут уладить дело миром, исходя из любви к ближнему и других священных для ислама и христианства заповедей.

Предпочитая мирное распространение шариата, он пригласил к себе Магомеда и Шамиля, надеясь умерить их пыл и предостеречь от больших неприятностей. Шамиль, прежде учившийся у Джамалуддина, воспринял приглашение как великую честь. Он глубоко почитал Джамалуддина, называя его "учителем учителей". Но Магомед считал тарикатистов слишком мирными и ехать к Джамалуддину не торопился. Шамиль с трудом убедил друга посетить великого учителя.

Магомед согласился, дабы проверить, действительно ли Джамалудцин обладает теми сверхъестественными способностями, о которых шла слава по всему Дагестану, но с условием, что выдаст себя за обычного посетителя.

Вскоре они прибыли в Кази-Кумух — столицу одноименного ханства. Как только они переступили порог дома Джамалуддина, Магомед почувствовал, что ему открылся иной мир. Первым делом учитель назвал его по имени и пригласил сесть на почетное место рядом с собой. Затем он уединился с Магомедом и Шамилем для особого общения. Он будто читал в их душах и открывал потаенные уголки их сердец. Встреча с учителем обернулась посвящением Магомеда и Шамиля в тарикат.

Это произвело в них необыкновенные перемены. Воинственные вожди шариатистов обратились в смиренных послушников, для которых молитвы стали средством более привлекательным, чем битвы.

С тем они и вернулись. Магомеда будто подменили. Вместо кинжалов он вновь взялся за проповеди, что мало соответствовало темпераменту его последователей. Они полагали, что волчьи аппетиты ханов и прочей знати можно укротить лишь силой, а вовсе не чудодейственными молитвами. Вскоре люди стали расходиться по домам, а первоначальные успехи шариатистов обращались в пыль.

Но Магомед недолго оставался в плену очарования Джамалуддина. Он уже колебался между тягой к постижению пленительных высот тариката и стремлением к решительному искоренению адатов. В конце концов он объявил Шамилю: "Что бы там ни говорили Ярагинский с Джамалуддином о тарикате, на какой бы манер мы с тобой ни молились и каких бы чудес ни делали, а с одним тарикатом мы не спасемся: без газавата не быть нам в царствии небесном... Давай, Шамиль, газават делать".

Деятельность шариатистов развернулась с новой силой. К началу 1830 года большинство обществ нагорного Дагестана признало шариат, росло его влияние и в других областях. И лишь Аварское ханство, располагавшееся в самом сердце горного Дагестана, не спешило менять свои порядки, всецело полагаясь на силу войск кавказского главнокомандующего.

В феврале 1830 года Магомед с 8-тысячным отрядом сподвижников уже стоял у стен Хунзаха — столицы Аварского ханства, владетелей которого Магомед считал главными виновниками падения веры и порчи общественных нравов.

Аварский ханский дом был одним из самых древних и почитаемых в Дагестане. Владения его распространялись далеко за пределы Аварии. Но события начала XIX века, особенно в период правления Ермолова, нанесли ханству непоправимый урон и породили в нем раскол. Султан-Ахмед-хан, упорно сопротивлявшийся войскам Ермолова, умер в 1823 году, оставив вдову и малолетних сыновей. Объявленный наследником престола Нуцал-хан Ермоловым признан не был. Вместо него был назначен Сурхай-хан — родственник аварских ханов. В результате ханство разделилось. Но большей частью все же управлял молодой Нуцал-хан, вернее его мать, которая по малолетству сына вынуждена была взять на себя ханские заботы. Впрочем, Баху-бика, вдова хана, справлялась с ролью регентши довольно успешно. Народ уважал ее за мудрость и необычайную храбрость. Конь, обнаженная сабля и винтовка были ей знакомы не хуже, чем самому отчаянному джигиту. В делах государственных она была тверда, в делах житейских — великодушна.

Отдавшись под покровительство России, Хунзах стал довольно спокойным местом. "Я возьму, бывало, книжку, — вспоминал участник тех событий, — и пойду гулять по полям хунзахским, как будто в Малороссии по собственным поместьям... Встречающиеся аварцы приветствовали меня "салам алейкум", как будто своего земляка".

Магомед предложил ханше принять шариат, объявив: "Аллаху было угодно очистить и возвеличить веру! Мы лишь смиренные исполнители его воли!" Хунзах ответил огнем.

Шариатистов было мало, но они были уверены, что лучше один истинно верующий, чем сто колеблющихся. Началась битва. Был уже захвачен ханский дворец, но тут смелая ханша поднялась на крышу, сорвала с головы платок и закричала: "Мужчины Хунзаха! Оденьте платки, а папахи отдайте женщинам! Вы их недостойны!" Хунзахцы воспряли духом и нанесли нападавшим жестокое поражение.

За эту победу Николай I пожаловал ханству знамя с гербом Российской империи. Ханша потребовала от царских властей подавить восстание и прислать в Хунзах сильное войско для удержания населения в покорности.

Чтобы покончить с шариатистами, Паскевич направил к Гимрам сильный отряд. После демонстрационного артиллерийского обстрела гимринцам было велено изгнать Магомеда и выдать аманатов (заложников).

Магомед и его последователи ушли из аула и начали строить невдалеке от него каменную башню. Оборонительные башни были традиционным сооружением на Кавказе. Они строились различных форм и размеров. Бывало, что целый род помещался в одной башне, каждый этаж которой имел свое предназначение. Иногда башни строились для бежавшего кровника его родственниками. Обычно башня служила для защиты всего аула, но были и аулы, состоявшие из одних башен.

Когда башня под Гимрами была закончена, Магомед сказал Шамилю: "Они еще придут на меня. И я погибну на этом месте". Позже это предвидение сбылось.

Полагая, что с мятежниками покончено, командующий отправил императору успокоительное донесение. Однако, сомневаясь в искоренении самой идеи восстания, Паскевич присовокупил: "Несомненная цель нового учения заключается в том, чтобы отторгнуть от нас все дагестанские племена и соединить их под одно общее теократическое правление".

Опечаленный Джамалуддин велел Магомеду "оставить такой образ действий, если он называется его мюридом в тарикате". Однако Магомед не собирался опускать руки. Под Хунзахом он потерпел поражение, но в народном мнении он одержал победу, дерзнув пошатнуть главную опору отступников в Дагестане.

Шамиль убеждал Магомеда, что для развертывания всенародной борьбы нужно нечто большее, чем убежденность в своей правоте и кинжалы. Размышления о случившемся и сомнения в правильности своих действий привели Магомеда к светилу тариката Магомеду Ярагинскому: "Аллах велит воевать против неверных, а Джамалуддин запрещает нам это. Что делать?"

Убедившись в чистоте души и праведности намерений Магомеда, шейх разрешил его сомнения: "Повеления Божьи мы должны исполнять прежде людских". И открыл ему, что Джамалуддин лишь испытывал — истинно ли он достоин принять на себя миссию очистителя веры и освободителя страны.

Видя в Магомеде воплощение своих надежд и считая, что "отшельников-мюридов можно найти много: хорошие же военачальники и народные предводители слишком редки", Ярагинский наделил его духовной силой, восходящей к самому Пророку, и благословил на борьбу.

Обращаясь ко всем своим последователям, Ярагинский велел: "Ступайте на свою родину, соберите народ. Вооружитесь и идите на газават".

Молва о том, что Магомед получил разрешение шейха на газават, всколыхнула весь Дагестан. Число последователей Магомеда стало неудержимо расти.

Царские власти решили положить конец деятельности шейха. Он был арестован и отправлен в Тифлис. Но, в очередной раз явив свою необыкновенную силу, шейх легко избавился от пут и укрылся в Табасаране. Вскоре затем он появился в Аварии, обеспечивая духовную поддержку ширящегося восстания.

В том же 1830 году в аварском ауле Унцукуль состоялся съезд представителей народов Дагестана. Ярагинский выступил с пламенной речью о необходимости совместной борьбы против завоевателей и их вассалов. По его предложению Магомед был избран имамом — верховным правителем Дагестана. К его имени теперь добавлялось "Гази" — воитель за веру. Шейх наставлял избранника: "Не будь поводырем слепых, но стань предводителем зрячих".

Принимая имамское звание, Гази-Магомед воззвал: "Душа горца соткана из веры и свободы. Такими уж создал нас Всевышний. Но нет веры под властью неверных. Вставайте же на священную войну, братья! Газават изменникам! Газават предателям! Газават всем, кто посягает на нашу свободу!"

Во время подготовки и проведения съезда в Унцукуле Шамиль, по обычаю, остановился в доме кунака своего отца — известного лекаря Абдул-Азиза. Осмотрев раны, полученные Шамилем в Хунзахском деле, лекарь нашел их не опасными, но требующими покоя и лечения. Шамиль вежливо отказался, ссылаясь на нехватку времени. Тогда Абдул-Азиз приготовил снадобья, которые могли бы хоть немного заменить более радикальные средства. Однако Шамиль забывал их пить, поглощенный более интересными делами. Но вскоре он стал замечать, что вместо кефира или бульона, подаваемого дочерью Абдул-Азиза другим гостям, в его чаше оказывались настои целебных трав. Он стал наблюдать за Патимат — дочерью лекаря, пытаясь понять, как ей удается сделать это незаметно для других. Он так и не раскрыл эту маленькую загадку, зато иное таинство — любовь — овладело им с неодолимой силой. Очарованный красавицей Патимат, он уже начал подумывать о более серьезном и долгом лечении в доме Абдул-Азиза. Почувствовав, что это сладкое наваждение способно серьезно помешать его бурной деятельности как ближайшего сподвижника имама, Шамиль решил не отказываться ни от одного, ни от другого. Выход был один — жениться. Родители Шамиля несказанно обрадовались, узнав о намерении сына. Они все еще надеялись, что семейная жизнь умерит в Шамиле пыл общественного переустройства. Денгав устроил пышную по горским меркам свадьбу, созвав на нее множество гостей. Но Шамиль и Гази-Магомед сумели и ее превратить в народный сход для пропаганды своих идей.


РОЗЕН СМЕНЯЕТ ПАСКЕВИЧА


В апреле 1831 года Паскевич был срочно отозван с Кавказа и послан в Польшу заменить Дибича. Генерал успел отличиться на Балканах, получил к графскому титулу приставку "Забалканский" и в должности главнокомандующего подавлял польское восстание, но, не доведя дела до конца, умер от холеры.

Дибича настигла волна эпидемии, вспыхнувшей в "аракчеевских" военных поселениях и приведшей к "холерным бунтам". Уверенные, что смертельный мор наслан "их благородиями" докторами для истребления отслуживших свое солдат, поселяне убивали военных врачей, громили и жгли лазареты, поднимали бунты и ударялись в бега.

Печальную участь Дибича разделил и великий князь Константин, надеявшийся укрыться в Польше от беспокойной российской жизни, но не сумевший отгородиться от эпидемии.

Паскевич довершил успехи Дибича, взял Варшаву, навел повсюду жесткий порядок, сильно пошатнувшийся после либеральных экспериментов Александра I, получил титул светлейшего князя Варшавского и должность наместника Царства Польского. Восстание было разгромлено окончательно. Главари и зачинщики сурово наказаны, а их соратники сосланы в Сибирь и на Кавказ. Многие повстанцы бежали во Францию и Турцию, где образовали правительство в изгнании и употребляли все силы на организацию новых восстаний. Изгнанники сочувствовали освободительному движению горцев, часть из них, как и множество сосланных на Кавказ, оказалась позже в рядах армии горцев.

Вместо Паскевича командиром Отдельного Кавказского корпуса, главноуправляющим гражданской частью и пограничными делами был назначен барон генерал от инфантерии Григорий Розен.

Изучив положение дел на Кавказе, Розен счел идеи Паскевича о введении гражданского управления делом несбыточным и решил вернуться к управлению военному.

Административное деление тоже претерпело изменения: теперь край был разделен на две главные части: западную — под названием Грузино-Имеретинской губернии, и восточную — названную Каспийской областью.


ПОХОДЫ ГАЗИ-МАГОМЕДА


При Розене были начаты широкомасштабные военные действия против отрядов имама по всему Дагестану.

Собрав сильный отряд мюридов, Гази-Магомед спустился на плоскость и построил укрепление в урочище Чумескент. Отсюда он призвал народы Дагестана объединиться для совместной борьбы за свободу и независимость. Главным его советником и военным командиром стал Шамиль. Первые стычки с регулярными царскими войсками принесли горцам первые победы. Гази-Магомед взял Параул — резиденцию шамхала Тарковского. 25 мая 1831 года он осадил крепость Бурную. Но взрыв порохового погреба, унесший сотни жизней, и прибытие царских подкреплений вынудили Гази-Магомеда отступить.

Мощи царских войск имам противопоставил свое нововведение — тактику стремительных малых походов. Неожиданно для всех он совершил бросок в Чечню, где с отрядом своего сторонника Ших-Абдуллы осадил Внезапную — одну из главных царских крепостей на Кавказе. Горцы отвели от крепости воду и держали блокаду, отбивая вылазки осажденных. Только прибытие 7-тысячного отряда генерала Г. Эммануэля спасло осажденных. Эммануэль преследовал Гази-Магомеда, разрушая по пути аулы, но попал в окружение и был разбит при отступлении в Ауховских лесах. Сам генерал был ранен и вскоре покинул Кавказ.

Гази-Магомед тем временем атаковал укрепления на Кумыкской плоскости, поджигал нефтяные колодцы вокруг Грозной и рассылал эмиссаров, чтобы поднять на борьбу горцев Кабарды, Черкесии и Осетии.

В августе 1831 года Гази-Магомед совершил рейд на юг и осадил Дербент. На помощь дербентскому гарнизону двинулся генерал Коханов.

В ответ Гази-Магомед совершил стремительный переход через горы, прорвал Кавказскую пограничную линию и захватил крепость Кизляр. Среди прочих трофеев горцы увезли в горы много железа, которого им так не хватало для изготовления оружия.

Прорыв линии вызвал чрезвычайное неудовольствие Николая I.

Для решительного натиска на восставших было решено усилить Кавказский корпус частями, освободившимися после подавления восстания в Польше. Но привычная тактика не давала в горах желаемого результата. Значительно уступая отрядам Розена по численности, горцы превосходили их в маневренности и умении использовать местность. Поддерживало их и население. На помощь имаму прибывали все новые партии вооруженных горцев. В ряды восставших вставали не только простые горцы, бывшие рабы или крепостные, но и известные в народе люди.

Одним из первых поддержал имама Гамзат-бек Гоцатлинский, происходивший из рода аварских беков — чанка (рожденный от брака с женщиной простого происхождения). В первом походе на Хунзах Гамзат-бек был среди главных сподвижников Гази-Магомеда. Когда джаро-белоканцы, жившие за Кавказским хребтом, восстали и призвали на помощь имама, он направил к ним Гамзат-бека с отрядом мюридов. Гамзат-бек действовал весьма удачно и захватил четыре пушки. Ему удалось сдержать двигавшиеся с юга на Дагестан царские войска и даже угрожать царской администрации в Грузии. Но рано наступившая зима засыпала снегом горные перевалы и сделала невозможным его возвращение. Надеясь выиграть время, Гамзат-бек вступил в переговоры и явился в крепость Закатаны. Однако генерал Стрекалов задержал его под предлогом, что такие переговоры может вести лишь главнокомандующий, и отправил Гамзат-бека под усиленной охраной в Тифлис, где он и был арестован. Через несколько месяцев за пленного вступился Аслан-хан Казикумухский. Гамзат-бека отпустили, но оставили в заложниках его племянника. Хан с почестями принял Гамзат-бека, на которого имел свои виды. С его помощью он надеялся отомстить хунзахской ханше Баху-бике, которая оскорбила Аслан-хана, отдав обещанную его сыну дочь в дом шамхала Тарковского.

Гамзат-бек некоторое время жил у себя в Гоцатле. Когда же пришла весть, что племянник его бежал, но, пробираясь в Дагестан, замерз на одном из перевалов Кавказского хребта, Гамзат-бек вновь включился в борьбу на стороне Гази-Магомеда.


ПЫЛАЮЩИЙ КАВКАЗ


В начале 1832 года восстания охватили Чечню, Джаро-Белоканы и Закаталы. Гази-Магомед укрепился в Чечне, откуда совершал нападения на укрепления пограничной линии. Вскоре его отряды уже угрожали крепостям Грозная и Владикавказ. При атаке на последнюю в коня имама попало ядро. Гази-Магомед был тяжело контужен. Когда спросили, кто будет после него, Гази-Магомед, ссылаясь на виденный сон, ответил: "Шамиль. Он будет долговечнее меня и успеет сделать гораздо больше благодеяний для мусульман". Это никого не удивило, потому что Шамиль был не только ближайшим сподвижником имама, признанным ученым, талантливым военачальником и выдающимся организатором, но давно уже стал и народным любимцем.

В том же году Розен предпринял большой поход против имама. Соединившись на реке Ассе с отрядом генерала А. Вельяминова, он прошел с запада на восток всю Чечню, разоряя восставшие села и беря штурмом укрепления горцев, но добраться до имама так и не смог. Тогда Розен решил сменить тактику, вернулся в Темир-Хан-Шуру и оттуда снарядил крупную экспедицию к Гимрам — родине имама.

Как Розен и предполагал, Гази-Магомед не замедлил явиться к родному очагу. Он даже велел бросить большой обоз с трофеями, который сдерживал движение отряда. "У хорошего воина карманы должны быть пусты, — считал он. — Наша награда у Аллаха". Прибыв к Гимрам на несколько дней раньше неприятеля, имам принялся спешно укреплять подступы к аулу. Теснина была перегорожена каменными стенами, на уступах скал были устроены каменные завалы. Гимры являли собой неприступную крепость и горцы полагали, что проникнуть сюда может лишь дождь.

В ауле остались только те, кто способен был держать в руках оружие. Старики красили хной седые бороды, чтобы издали походить на молодых джигитов. Семьи и имущество гимринцев были переправлены в другие аулы. Жена Шамиля Патимат, с годовалым сыном Джамалуддином, названным Шамилем в честь своего учителя, укрылась в Унцукуле, в доме отца. Там же укрылась и жена Гази-Магомеда — дочь шейха Ярагинского.

10 октября 1832 года войска Розена подступили к Гимрам. Сквозь туман и гололедицу, теряя на крутых горных тропах людей, лошадей и пушки, передовой отряд Вельяминова сумел подняться на окружающие Гимры высоты со значительными силами.

Имаму было предложено сдаться. Когда он отказался, начался тяжелый штурм. С окружающих высот беспрерывно палили пушки. Мюриды отразили множество атак, но силы были слишком неравны. После ожесточенного боя Гимры были взяты.

Отряд Гамзат-бека шел на подмогу имаму, но был атакован из засады и не смог помочь осажденным.


ГИМРИНСКАЯ БАШНЯ


Гази-Магомед и Шамиль с немногими уцелевшими мюридами решили защищаться до последней возможности и засели в башне, построенной после хунзахской битвы, у которой Гази-Магомед предсказал свою гибель.

Войска Розена обстреливали башню со всех сторон, а смельчаки взобрались на крышу, пробили в ней дыры и бросали внутрь горящие фитили, пытаясь выкурить мюридов. Горцы отстреливались, пока их оружие не пришло в негодность. Вельяминов велел подтащить пушки прямо к башне и расстреливал ее почти в упор. Когда двери были разбиты, Гази-Магомед засучил рукава, подоткнул за пояс полы черкески и улыбнулся, потрясая саблей: "Кажется, сила не изменила еще молодцу. Встретимся перед судом Всевышнего!" Имам окинул друзей прощальным взглядом и бросился из башни на осаждавших. Увидев, как частокол штыков пронзил имама, Шамиль воскликнул: "Райские гурии посещают мучеников раньше, чем их покидают души. Возможно, они уже ожидают нас вместе с нашим имамом!" Шамиль изготовился к прыжку, но прежде выбросил из башни седло. В суматохе солдаты начали стрелять по нему и колоть штыками. Тогда Шамиль разбежался и выскочил из башни с такой нечеловеческой силой, что оказался позади кольца солдат. Сверху бросили тяжелый камень, который разбил Шамилю плечо, но он сумел зарубить оказавшегося на пути солдата и бросился бежать. Стоявшие вдоль ущелья солдаты не стреляли, потрясенные такой дерзостью и опасаясь попасть в своих. Один все же вскинул ружье, но Шамиль увернулся от пули и раскроил ему череп. Тогда другой сделал выпад и всадил штык в грудь Шамиля. Казалось, все было кончено. Но Шамиль схватился за штык, притянул к себе солдата и свалил его ударом сабли. Затем вырвал штык из груди и вновь побежал. Вслед затрещали запоздалые выстрелы, а на пути его встал офицер. Шамиль выбил шашку из его рук, офицер стал защищаться буркой, но Шамиль изловчился и проткнул противника саблей. Потом Шамиль пробежал еще немного, но силы стали покидать его. Услышав приближающиеся шаги, он обернулся, чтобы нанести последний удар. Но оказалось, что Шамиля догонял юный гимринский муэдзин, который выпрыгнул из башни вслед за ним и остался невредимым, так как осаждавшие были отвлечены Шамилем. Юноша подставил обессилевшему Шамилю плечо, они сделали несколько шагов и бросились в пропасть.

Когда солдаты добрались до края пропасти, открывшаяся перед ними картина была столь ужасной, что дальнейшее преследование представлялось уже бессмысленным. Один из солдат бросил в темную бездну камень, чтобы по звуку определить ее глубину, но отклика так и не дождался. Лишь клекот орлов нарушал воцарившуюся после битвы тишину.


Во всеподданнейшем рапорте барона Розена из лагеря при селе Гимры от 25 октября 1832 года говорилось: "...Неустрашимость, мужество и усердие войск вашего и.в. начальству моему всемилостивейше вверенных, преодолев все преграды самой природой в огромном виде устроенные и руками с достаточным военным соображением укрепленные, несмотря на суровость горного климата, провели их, чрез непроходимые доселе хребты и ущелья Кавказа, до неприступной Гимри, соделавшейся с 1829 г. гнездилищем всех замыслов и восстаний дагестанцев, чеченцев и других горских племен, руководимых Кази-муллою, известным своими злодеяниями, хитростью, изуверством и смелою военною предприимчивостью. ...Погибель Кази-муллы, взятие Гимров и покорение койсубулинцев, служа разительным примером для всего Кавказа, обещают ныне спокойствие в Горном Дагестане".

Тело имама принесли на аульскую площадь. Гази-Магомед лежал, умиротворенно улыбаясь. Одной рукой он сжимал бороду, другая указывала на небо, туда, где была теперь его душа—в божественных пределах, недосягаемых для пуль и штыков.

Опасаясь паломничества на могилу имама, его похоронили подальше от Гимров — в Тарках.

Гази-Магомед хотел лишь одного — постичь прекрасную сущность Создателя. Мечтал преобразить свою несчастную родину, откинув завесу людских заблуждений и несовершенств. Он искал путь чистый и верный. Но стоило ему поделиться своей мечтой с другими, как вспыхнули на его пути ненависть, вражда и война.

Гази-Магомед прожил недолгую жизнь, но в памяти потомков он остался великим имамом, заложившим краеугольный камень единения горских народов.


БОГ ВОЗРОДИЛ ЕГО ИЗ МЕРТВЫХ


Очнувшись, Шамиль увидел себя лежащим в скальной расщелине среди зарослей шиповника. Колючий кустарник и спас их, уцепившись за одежду, когда они катились вниз. Увидев рядом муэдзина, который отделался ушибами и царапинами, Шамиль сказал ему: "Оставь мертвого. Я уж не жилец этого мира. Твои заботы не спасут меня от Божьего предопределения. Гяуры знают цену нашим шкурам и не оставят нас в покое. Спасайся, пока есть возможность". Шамиль был уверен, что Всевышний вот-вот призовет его душу и что хлопоты муэдзина способны лишь погубить его самого. Не договорив, Шамиль закрыл глаза и скоро уже лишился последних признаков жизни. Полученных им ран хватило бы на несколько человек, чтобы отправить их к праотцам. Так прошел весь день, и лишь слабое угасающее дыхание еще связывало Шамиля с бренной жизнью. Муэдзин отер лицо Шамиля и стал читать отходную молитву.

Белый орел кружил над умирающим Шамилем, и клекот его вторил муэдзину. Шамиль очнулся. Обращаясь к пораженному муэдзину, он спросил: "Не пропустил ли я вечернюю молитву?" Шамиля стошнило кровью, но дышать стало легче. Превозмогая слабость, он начал омовение. За неимением воды он совершил его растертой в порошок землей.

Закончив молитву, гимринцы пошли по едва заметным козьим тропинкам в сторону соседнего аула Унцукуль. Но скоро силы вновь оставили Шамиля, он упал на камни и пролежал без сознания до утра. Холодный ночной воздух проникал в его легкие через открытую рану. "Ах, какой Божьей благодатью была в ту ночь моя рана! — вспоминал позже Шамиль. — Она умеряла мой жар, она освежала все мое раскаленное нутро".

Утром Шамиль почувствовал себя лучше, и они отправились дальше.

Унцукульцы, опасаясь возмездия, не решились принять Шамиля. Но законы гостеприимства не позволяли им оставаться вовсе безучастными. Тем более что никто не сомневался в его скорой смерти. Они помогли его тестю Абдул-Азизу спрятать Шамиля в молельне, скрытой в садах за аулом. Вскоре и Патимат с младенцем на руках перебралась в это временное пристанище. Лекарь, удивляясь, что Шамиль остался жив после таких страшных ран, приготовил турунды из целебных трав и мазь из смеси меда, воска, масла и древесной смолы.

Почти месяц Шамиль находился между жизнью и смертью. Когда Шамиль приходил в себя, он видел заботливую жену и забавного сына, понимал, что не может оставить их, и это помогало ему превозмогать боль и бороться за жизнь, которая теперь принадлежала не только ему. Не зря он так упорно тренировал свое тело в молодости, теперь оно возвращало ему долги. Преданность жены и искусство Абдул-Азиза тоже делали свое дело. И Шамиль начал понемногу поправляться.

Вскоре он вернулся в Гимры. В селе он увидел много такого, что вынужден был упрекнуть земляков: "Неужели вы думаете, что с уходом Гази-Магомеда ушел в тот мир и шариат?" Когда оказалось, что одних слов недостаточно для возвращения отступников на путь истинный, Шамиль решил восстановить шариат силой. Отступников было много, но Шамиля это не смутило. Застав их сборище в купальне, где они весело обсуждали, как вышвырнут из Гимров оставшихся мюридов, Шамиль бросился на них с обнаженным кинжалом: "А ну, неверные собаки, посмотрим, кто над кем потешится: вы ли над мюридами или мюриды над вами!" Толпа в ужасе разбежалась, а вслед ей полетел забытый бубен. Устрашился и назначенный царскими властями старшина Гимров, который не посмел препятствовать Шамилю.

Когда гимринцы собрались в мечеть на праздничную молитву по случаю Курбан-байрама, Шамиль объявил им: "Гимринцы! Вы, кажется, думаете, что с Гази-Магомедом погибло и святое дело, за которое мы так ревностно боролись? Но я докажу, что вы ошибаетесь. Клянусь вот этой мечетью, клянусь и всеми находившимися в ней Божьими книгами, что я подниму святую веру на подобающую ей высоту. Желающие изменить шариату пусть объявят себя теперь же. Я хочу посмотреть на этих молодцов и полюбоваться их храбростью!"

Шариат в Гимрах был восстановлен, а старшина, потерявший всяческое уважение, бежал из аула.

В горах разнеслись слухи о воскрешении Шамиля. Люди верили, что Бог возродил его из мертвых, чтобы он спас живых.


ВТОРОЙ ИМАМ


Но Розену казалось, что в горах все застыло. В Петербург полетели победные реляции. Розен великодушно простил гимринцев, не забыв, однако, обложить их штрафом. Спокойствие, наступившее в Дагестане, внушало главнокомандующему надежды на окончательное успокоение края. Мятежный мюридизм то ли был сломлен, то ли укрылся в недоступных аулах, то ли его вовсе не было...

Но это был обманчивый покой снежной лавины, ждущей лишь рокового толчка.

Тем временем, не желая оставлять народ без пастыря, шейх Ярагинский призвал к себе ближайших сподвижников покойного имама, чтобы подготовить избрание нового предводителя. Все сошлись во мнении, что лучшим преемником Гази-Магомеда мог бы стать Шамиль. Но, учитывая его состояние, в имамы теперь прочили Гамзат-бека.

Вскоре все общества Дагестана получили приглашение шейха прислать представителей в аул Корода для важнейшего совещания. Когда посланцы собрались в кородинской мечети, шейх объявил, что им предстоит избрать нового имама. С тем, что им должен стать Гамзат-бек, соглашались не все, но тут было оглашено письмо самого Шамиля: "...Для поддержания ислама нужно единодушие. Кто бы ни был предводителем мюридов, внушите народу повиноваться ему покуда. Да не будут наши горцы подобны собакам, которые грызутся из-за кости властолюбия, тогда как кость эта может быть похищена неверными. Соединимся новыми силами, призвав Аллаха на помощь и избрав одного для исполнения его воли. Так делали наши отцы, первые мусульмане. Мир вам".

Чаша весов окончательно склонилась в пользу Гамзат-бека.

После торжественной молитвы Гамзат-бек обратился к народу: "Мудрые сподвижники тариката, почетные старшины храбрых обществ! Гази-Магомед молится за нас на небесах. Он не умер, он святой, он в раю, и прелестные гурии услаждают новую жизнь его! Из вас, правоверные мусульмане, может всякий быть вместе с ним, если будете следовать его примеру. Он свято исполнял тарикат, первый объявил газават и погиб с оружием в руках, защищая родину. Будем ли к нему не признательны, уменьшим ли ревность к исполнению тариката, ослабнем ли духом после смерти Гази-Магомеда, когда он во всяком деле будет помогать нам, оставляя на время битвы гурий и рай из любви к нам? Мы не будем его видеть, но он будет показываться гяурам во время боя на белом коне в зеленой одежде, и все мюриды, с ним погибшие, окружат его на белых конях. Меч его будет сокрушителен, и гяуры, объятые ужасом, будут искать спасение в бегстве".

Избрание состоялось, и воодушевленные приверженцы нового имама отправились готовить народ к грядущим битвам.


Гамзат-бек был человеком ученым, отважным и веселым. Он любил жизнь, но считал, что судьба предначертана свыше и противиться ей не желал. В молодости он прославился грандиозными пирами и всевозможными увеселениями, он любил музыку и танцы, он хотел сделать жизнь прекрасной и получить от нее все, что она способна была предложить умному юноше из богатого и знатного рода. Пресытившись праздностью, он окунулся в познание наук, надеясь найти в них способы расширить границы бытия. Отец определил его к знаменитому ученому Нур-Магомеду из Хунзаха. Помня о заслугах отца Гамзата — отважного военачальника Алискендер-бека, ханша поселила Гамзата в своем доме. Здесь Гамзат и увидел, как наивны были его прежние представления о полноте жизни и как необъятны возможности власть предержащих. На родине, в Гоцатле он был первым, здесь же он был всего лишь одним из свиты могущественных аварских ханов. Природные дарования показались ему ничтожными по сравнению с властью, которая иным достается без особых трудов — по наследству. Он понимал, что власть — тяжкое бремя, но бремя это всегда кажется сладостным. А когда в горах стремительно возвысился простой крестьянин из Гимров Гази-Магомед, приводивший в трепет великих ханов, Гамзат почувствовал, что замкнутый круг наследственных монархий вот-вот разомкнется. Что судьба предлагает народу и ему редкую возможность изменить свою тягостную участь. Мир менялся на глазах. Казавшееся вековечным и неколебимым легко рушилось от новых веяний, а народ будто просыпался от тягостного сна. Идеи реформатора совпали с надеждами Гамзата. И он решительно ступил на это тернистое, но столь увлекательное поприще, уверенный, что его способности позволят ему занять достойное место в этом мире.

Гази-Магомед сумел проложить новый путь во мраке кавказской истории. Дела и слова его не ушли в песок и дали сильные всходы. Оставалось взрастить их и довершить начатое.

Вскоре Гамзат получил письмо от матери покойного Гази-Магомеда. Она поздравляла Гамзата и сообщала, что готова передать ему, как преемнику Гази-Магомеда, хранившуюся у нее имамскую казну (байт-аль-маль), содержавшую деньги и драгоценности, которые употреблялись на военные издержки.

Получив имамское наследство, Гамзат не замедлил подкрепить свои страстные проповеди вполне ощутимым содержанием. На призыв нового имама стали стекаться мюриды. Простые горцы, воспламененные его речами, грезившие отомстить за погибших родственников и разоренные аулы, тоже собирались к Гамзату. Беглые русские солдаты и офицеры находили у Гамзата убежище и защиту, становились его верными сподвижниками. Поляки, оплакивая униженную родину, тоже переходили к горцам. Вскоре они уже составили почетный эскорт имама и были у него военными советниками. Гамзат не скупился, наделяя своих приверженцев оружием, конями и властью. Власть Гамзата распространялась незаметно, но быстро. Общества, не желавшие присоединяться к Гамзату добровольно, покорялись силой. Впрочем, слава его предшественника и личная неустрашимость Гамзата обезоруживали противников задолго до появления имамских мюридов.

Действуя "для Бога, а не для себя", стремительно и решительно, вдохновляя, убеждая и наказывая, Гамзат значительно расширил границы влияния шариата.

В апреле 1833 года у Шамиля родился второй сын. Он назвал его Гази-Магомедом в честь покойного друга. Немного оправившись от ран, Шамиль поспешил к Гамзату.

Горцы встретили своего любимца ликованием и оглушительным салютом. Заняв свою прежнюю должность "военного министра", Шамиль сделался самым ревностным сподвижником нового имама. Результатом его первого похода в колеблющиеся общества стали признание ими власти Гамзата и пополнение его армии отборными воинами.


КРУШЕНИЕ АВАРСКОГО ХАНСТВА


Не прошло и полутора лет со дня гибели Гази-Магомеда, как все переменилось. В нагорном Дагестане одно лишь Аварское ханство не признавало власти Гамзата и готовилось к неминуемой схватке.

Забеспокоились и другие владетели, чьи земли располагались в предгорьях и находились под покровительством царских властей. Они хорошо знали, с какой быстротой пламя восстаний в горах перекидывается на их феодальные вотчины, где всегда много недовольных, а власть и без того зыбка и ненадежна.

Надеясь, что мятежников еще можно остановить, шамхал Тарковский и Ахмед-хан Мехтулинский, имевшие звания генерал-майоров русской службы, в союзе с Акушинским кадием Асланом составили военный союз против Гамзат-бека. Акушинский кадий обладал в своем обществе светской властью, в отличие от обычных кади, которые обладали только властью духовной. Объединенные силы союза, заручившись поддержкой царских властей, стремительно двинулись к Гоцатлю — родине и резиденции Гамзат-бека. Но на пути к нему, у аула Гергебиль, их уже поджидали отряды имама. Предводительствуемые Гамзатом, повстанцы наголову разбили пришельцев, захватили богатые трофеи и со славой возвратились в Гоцатль.

Окрыленный успехом и энергично побуждаемый Шамилем, имам задумал сделать то, что не удалось в свое время Гази-Магомеду — овладеть последним оплотом отступников в горах — Аварским ханством. Однако предприятие это было делом не простым. И даже перевес в силе не мог быть залогом успеха в борьбе с почитаемым в горах ханским домом. Существовали и другие препятствия. Отец Гамзата был предан покойному аварскому хану. Гамзат сам жил в ханском доме, когда учился в Хунзахе. В этом же доме ему отказали, когда он хотел посвататься к ханской дочери и войти в родственные отношения. Когда генерал Розен разбил горцев в Гимрах и потребовал от ханши выдачи Гамзата, Баху-бика могла легко это сделать, но отказала, заявив, что, по соображениям горцев, это не очень удобно, тем более что Гамзат был лицом духовным. В августе 1834 года имам обложил Хунзах.

Его мюриды старались склонить подданных ханства к шариату. Окрестные села приняли сторону Гамзата. Ханша надеялась на помощь Аслан-хана Казикумухского, но он отказал ей, помня старую обиду.

Мюриды начали роптать, недовольные медлительностью Гамзата. К тому же им не хватало еды. А те, которые надеялись на добычу в богатом Хунзахе, стали понемногу покидать лагерь. Видя, как редеет войско, Шамиль убеждал Гамзата начать решительные действия.

Но имам, все еще надеясь на мирный исход дела, вступил с ханшей в переговоры. Посланцы Гамзат-бека предложили ханше принять шариат и действовать заодно с имамом за освобождение от иноземного владычества по примеру ее отца и мужа.

Не Дождавшись ни от кого помощи, Баху-бика поняла, что, согласившись на условия, вернее — ультиматум Гамзата, она потеряет не только лицо, но и ханство. Отвергнув же их, она потеряла бы и голову. Не зная, как поступить, она собрала своих ученых. Но это мало помогло делу. Оставалась одна надежда — послать к имаму его бывшего учителя кадия Хунзаха Нур-Магомеда.

В сопровождении почтенных старцев кадий прибыл в лагерь Гамзата и попытался уговорить его отойти от Хунзаха. Он также сообщил, что ханша согласна ввести в своих владениях шариат и готова принять от Гамзата ученого для его истолкования. Но газават решительно отвергает, считая его делом безнадежным ввиду несоизмеримости сил. Вместе с тем ханша обещала не поддерживать царских генералов, если Гамзат вступит с ними в войну.

Гамзат-бек ответил, что пришлет проповедника шариата только если ханша, в подтверждение своих добрых намерений, отдаст ему в аманаты младшего сына Булач-хана. Скрепя сердце Баху-бика послала в лагерь Гамзата своего сына в сопровождении почетных людей. Имам принял их с почестями, отправил Булач-хана в свою резиденцию в Гоцатле, а сам отступил на несколько верст от Хунзаха.

На следующий день к ханше явился новый посланец Гамзата, приглашая двух других ее сыновей явиться к имаму для переговоров о судьбе ханского дома и будущем Аварии. Ханша почувствовала неладное, но ей не оставалось выбора. Отправляя к Гамзату своих сыновей Абу-Нуцал хана и Умма-хана в сопровождении свиты из двухсот хунзахских удальцов, ханша поручила своему надежному нукеру и тайную миссию.

Гамзат принял молодых ханов с почестями и пригласил в свой шатер. Тем временем тайный посланец ханши разыскал Шамиля и передал ее слова: "Ты пользуешься у Гамзата неограниченным доверием, имеешь на него сильное влияние. Отвлеки его от Хунзаха на плоскость против шамхала и получишь в награду две тысячи рублей".

Это стало роковой ошибкой ханши. Возмущенный ее лицемерием, Шамиль сообщил обо всем Гамзату. Тогда имам, желая окончательно убедиться в намерениях ханши, послал Шамиля в Хунзах с требованием немедленно разрушить все оборонительные башни и другие сооружения. Выслушав Шамиля, ханша пришла в отчаяние, но исполнять требование отказалась. Хунзах пришел в движение. Ханше советовали первой напасть на лагерь Гамзата, чтобы попытаться спасти молодых ханов.

Когда Шамиль вернулся, стало ясно, что дело принимает самый опасный оборот. Ханы и свита попытались вернуться в Хунзах, но мюриды им этого не позволили. Ханы решили пробиться силой. Завязалась яростная схватка, в которой с обеих сторон погибло немало горцев. Ханы бились с отчаянием обреченных, проявили чудеса мужества, но в конце концов били убиты. Шамиль был ранен. Среди убитых оказался и родной брат Гамзата.

Пылая мщением, Гамзат-бек ворвался в Хунзах и захватил ханский дворец. Но дом оказался пуст и разграблен. Имам велел хунзахцам немедленно вернуть ханское добро и казну, угрожая мародерам неминуемой расправой. Возвращенным добром наполнили десяток арб и отправили в Гоцатль, но затем вернули, так как Гамзат решил перенести свою резиденцию в ханский дворец.

Вскоре были найдены бежавшие в соседний аул Баху-бика, ее свекровь Кистаман, беременная жена убитого Нуцал-хана и Сурхай-хан — владелец части ханства.

Представ перед Гамзатом, лишившим ее детей и ханства, Баху-бика в последний раз выказала силу своего духа. Она поздравила победителя и посоветовала ему запить хлеб, который он ел в ее доме, кровью ее сыновей.

На следующее утро ханша и Сурхай-хан были казнены. Гамзат знал, что это не понравится ни хунзахцам, ни его самым преданным мюридам. Но отступать было некуда — слишком сильно было влияние ханского дома и слишком опасны были колебания горцев между ханами и имамом.

Из древнего рода аварских ханов в живых остались лишь старая Кистаман, беременная вдова Нуцал-хана и малолетний Булач-хан, содержавшийся под охраной в Гоцатле.

Шамиль советовал имаму не оставаться в ханском доме. Он считал, что Гамзату лучше вернуться домой и предаться посту и молитвам, прося у Всевышнего прощения за пролитую кровь. Зная преданность хунзахцев погибшим ханам, Шамиль считал, что только время может сгладить нанесенный им урон.


ПРАВЛЕНИЕ ГАМЗАТ-БЕКА


Весть об истреблении ханского дома и утверждении в Аварии власти Гамзата всколыхнула весь Дагестан.

Ждали его новых действий. И Гамзат не замедлил обнаружить свои намерения. План его состоял в том, чтобы овладеть всем горным краем, взять Дербент, Тарки и вытеснить царские войска из Дагестана.

Пока владетели размышляли о трагической судьбе аварских ханов, Гамзат со своими войсками уже подступил к вольным обществам Акуша и Цудахар, лежавшим на пути к Дербенту. Эти богатые и сильные общества, управляемые избранными кадиями, в свое время испытали на себе методы Ермолова и с тех пор находились в нейтральном состоянии, формально подчиняясь царскому командованию, но с условием, что русские войска не входили бы в их земли.

Гамзат потребовал пропустить его к Дербенту. Кадии, сохраняя нейтралитет, отказали. Когда же Гамзат попытался пройти их земли силой, то встретил дружный отпор. По иронии судьбы и те и другие были вольными горцами, которые боролись за свою независимость и свободу.

Потерпев неожиданное поражение, Гамзат был вынужден вернуться в Хунзах. Однако воинственный дух его не был поколеблен. Военные приготовления к новым кампаниям не прекращались ни на день. Повсеместно набирались новые воины, закупались порох и свинец, по всему Дагестану и за его пределы рассылались эмиссары, побуждавшие различные племена к совместным выступлениям. Гамзат приступил также к некоторым государственным переустройствам подвластных ему областей: назначались наибы (губернаторы), создавалась основа регулярной армии, приводились в порядок налогообложение и финансы. Укрепление шариата сопровождалось публичными наказаниями закоренелых отступников. К примеру те, у кого находили вино, получали сорок палочных ударов и надолго сажались в яму. С них еще брался штраф за каждый день под арестом.

Шамиль убеждал Гамзата, что мюридам нужно дать отдохнуть, наделив их заслуженной долей ханских богатств. Они не могли вернуться к своим семьям ни с чем после долгих походов.

Но вместо всего этого Гамзат взялся расширять хунзахскую мечеть, включив в нее часть разрушенного ханского дворца.

Тогда Шамиль со своим отрядом вернулся в Гимры. Там он занялся исправлением нравов своих соплеменников и дальнейшим распространением шариата.

Гамзат понимал, что спокойная жизнь в Хунзахе, в окружении враждебных владений, не может продолжаться вечно. Кто-то должен был победить. Понимали это и дагестанские владетели. Царское командование на Кавказе было завалено тревожными депешами.

Аслан-хан Казнкумухский, прежде покровительствовавший Гамзату, теперь писал барону Розену: "...Почитавшиеся искони веков первейшими во всем Дагестане дома, наш и Нуцал-хана, уже за таковых больше не признаются: большая половина дагестанских народов приняла сторону Гамзат-бека и через то собралось к нему войско 30 тыс. чел., с коим не трудно было ему овладеть Хунзахом и, призвав к себе сыновей Баху-бики, умертвить их".

Но Гамзат и без того уже успел обратить на себя внимание кавказского начальства. Решено было послать против повстанцев сильную экспедицию, чтобы положить конец предприятиям имама и вернуть аварский трон законным его владельцам. Отряд генерал-майора Ланского из 13 батальонов пехоты, 30 полевых и 10 горных орудий, 500 донских и 400 линейных казаков должен был выступить в горы из крепости Темир-Хан-Шура.

В предписании Розена Ланскому говорилось: "...По взятии Хунзаха и постановлении там правителя обласкайте аварцев; распоряжениями вашими и дисциплиной войск вселите в них выгодное об нас мнение; тем же, кои будут держаться стороны Гамзата, угрожайте наказанием, и если найдутся таковых целые селения, то истребите оных совершенно".

Желая окончательно обезопасить свои владения от посягательств шариатистов, к экспедиции присоединились шамхал Тарковский, Ахмед-хан Мехтулинский и другие дагестанские владетели. Кадии Акушинский и Цудахарский, желая отомстить за недавние покушения Гамзат-бека, выразили готовность не только пропустить войска через свои земли, но даже снабжать их продовольствием и фуражом, а сверх того предоставить свою милицию.


МЕСТЬ ХУНЗАХЦЕВ


Гамзат-бек продолжал энергичные приготовления к новым походам. Желая успокоить хунзахцев и привлечь их на свою сторону, Гамзат устраивал всевозможные праздники, состязания и соколиные охоты.

Постепенно хунзахцы разделились на явных приверженцев и тайных противников имама, возбуждаемых к мщению обычаем кровной мести. Среди этих последних и созрел заговор, одним из главных вдохновителей которого был Хаджи-Мурад, сын Гитино-Магомеда, павшего в сражении с имамом Гази-Магомедом, и молочный брат погибших ханов. Тот самый Хаджи-Мурад, который позже стал героем Кавказской войны и повести Л. Толстого. Замысел заговорщиков был весьма рискованным и почти не имел шансов, если бы не крайний фатализм Гамзат-бека..

Хотя заговорщики и пригрозили женам, что разведутся с ними, если те не сохранят в тайне услышанное, о заговоре стало известно. Было даже известно, что покушение на имама состоится в священную пятницу в хунзахской мечети. Были перечислены по именам все заговорщики. Самые надежные мюриды клялись на Коране, подтверждая верность сведений о заговоре. Однако на имама это не возымело никакого действия. "Можете ли вы остановить ангелов, если они придут за моею душой? — спросил их Гамзат-бек. — Что определено Аллахом, того не избегнем, и если завтра назначено умереть мне, то завтрашний день — день моей смерти". Уступая просьбам мюридов, он лишь приказал, чтобы никто не входил в мечеть в бурках, дабы можно было отличить вооруженных заговорщиков.

Фатализм Гамзата, его уверенность в своей счастливой судьбе перешли все пределы.

В пятницу, 19 сентября 1834 года, заслышав призыв муэдзина, он, как и все правоверные, направился в мечеть. Когда Гамзат-бек, сопровождаемый двумя вооруженными мюридами, вошел, людей в бурках в мечети оказалось множество. Один из них — Осман, брат Хаджи-Мурада, встал с ковра и, подавая знак, воскликнул: "Мусульмане! Что же вы не встаете, когда великий имам пришел в вашу мечеть?"

Кругом поднялись заговорщики и, достав из-под одежды пистолеты, начали стрелять в Гамзат-бека. Мюриды стали отстреливаться. Но роковые выстрелы уже нашли свою жертву. Падая, сраженный Гамзат-бек лишь успел поднять полу бурки, чтобы не испачкать ковры мечети своей кровью.

Рядом упал Осман, убитый мюридом Гамзат-бека. Уцелевшие мюриды засели в ханском дворце. Тогда Хаджи-Мурад велел поджечь дом. Спасшихся из огня схватили и сбросили в пропасть, открывающую свои страшные объятия сразу за Хунзахом.

В народных песнях говорится, что кровь в Хунзахе не высыхала три дня. Мечеть была осквернена злодеянием, и люди долго обходили ее стороной.

Изгнав мюридов, хунзахцы ввели в ханский дворец старую ханшу Кистаман, а Хаджи-Мурада выбрали своим старшиной.

Тело Гамзат-бека три дня пролежало у мечети и лишь затем было погребено на хунзахском кладбище.


БЕЗ ИМАМА


Шамиль узнал о случившемся в Гимрах. Спешно собрав своих приверженцев, он двинулся на Хунзах, намереваясь наказать преступников. Но там уже образовалась сильная партия во главе с Хаджи-Мурадом. Их решимость защищаться и известия о начатых против горцев походах царских войск сделали невозможным длительную осаду. Удрученный гибелью имама, Шамиль велел сбросить в реку последнего отпрыска ханского дома — Булач-хана. Существует и иное предание, согласно которому Булач-хан утонул, когда соревновался с гоцатлинскими мальчишками в том, кто скорее переплывет бурную реку Аварское Койсу.

Отряд Ланского еще не был до конца сформирован. Но следуя указаниям Розена, для демонстрации силы и устрашения горцев, он предпринял стремительный набег на Гимры, которые считались источником всех мятежных замыслов.

После жаркой схватки Гимры были взяты, дома сожжены, а сады окрест вырублены. Явившийся на помощь Шамиль атаковал отряд Ланского и вынудил его отступить.

Через несколько дней после возвращения из Гимров генерал Ланской скончался от желтухи. На его место заступил ученик Ермолова полковник Клюке фон Клюгенау, хорошо знавший особенности войны в горах.

Чтобы восстановить Аварский трон и покарать мюридов, отряд Клюгенау спешно двинулся в горы. Испортившаяся погода и дурные дороги сильно замедляли движение, но привыкшие ко всему солдаты уже через десять дней подступили к Гергебилю, располагавшемуся у подножия Хунзахского плато. Здесь наступавших уже поджидали мюриды.

Шамиль решил сначала отбить наступление Клюгенау, а с оставшимися в тылу хунзахцами разделаться позже.

Штурм Гергебиля обещал во многом повторить ужасы первой битвы в Гимрах. Увидев, с какой силой придется иметь дело, часть жителей явилась с изъявлением покорности. Но имамские гвардейцы сдаваться отказались и засели в своих домах. Отстреливаясь от осадивших их егерей, они пели, восхваляя имамов. Мюриды не переставали петь даже тогда, когда дома их уже были объяты пламенем.

Шамиль отступил к Гоцатлю, решив дать здесь решительный бой.

После взятия Гергебиля Клюгенау получил неожиданную весть: вдова Нуцал-хана родила сына, который теперь был законным и единственным наследником аварского престола. Наследнику требовался опекун, которым был назначен Аслан-хан Казикумухский. Если хан действительно помышлял об овладении Аварским ханством, когда вызволял из тифлисского плена Гамзат-бека, то план его увенчался совершенным успехом.

Он вступил в Аварию с небольшим отрядом, отдельно от Клюгенау, демонстрируя горцам, что желает лишь успокоения и порядка и что готов посредничать между непримиримыми мюридами и царским командованием. Миссия его была успешной. Недоволен был лишь Хаджи-Мурад, предчувствуя потерю своей власти в Хунзахе.

Клюгенау тяжело и долго штурмовал Гоцатль, державшийся, пока в нем оставались люди, способные поднять кинжал. После упорного сопротивления поредевшие отряды Шамиля ушли дальше в горы.

Заняв Гоцатль, Клюгенау намеревался двинуться дальше на Хунзах. Но вскоре оттуда явилась депутация с заверениями верноподданности. Затем прибыл и Аслан-хан Казикумухский вместе со старейшинами нескольких обществ Аварии, которых он успел расположить к себе щедрыми обещаниями. Хунзахцы также объявили, что готовы принять Аслан-хана Казикумухского в качестве временного управляющего ханством, пока не подрастет законный наследник. К тому же они резонно опасались, что приход в Хунзах царских войск грозит новыми стычками с партиями мюридов.

Сочтя, что цель экспедиции вполне достигнута, Клюгенау вернулся в Темир-Хан-Шуру и принялся возводить там мощную крепость — форпост царских войск у ворот в нагорный Дагестан. Не забыл он и своих союзников, выхлопотав кадиям и старшинам почетные собольи шубы, по 100 рублей серебром, а сверх того — императорскую "похвальную грамоту с переводом оной на арабский язык".

__________