Шапи Казиев


ИМАМ ШАМИЛЬ


Часть V


ЗАЛОЖНИК КАВКАЗА


ПОЧЕТНЫЙ ПЛЕННИК


Солнце клонилось к закату и уже коснулось горных вершин, когда из аула появился небольшой отряд мюридов. Впереди на белом коне ехал Шамиль, которого узнали все, хотя мало кто видел его прежде.

Войска замерли, а затем разразились громогласным "ура!". Со стороны могло показаться, что Шамиль принимает парад царских войск. Но на самом деле это царские войска принимали Шамиля.

Вышедшие навстречу имаму генералы встретили его с почестями. Никто не требовал от Шамиля сдачи оружия и ничем не умалял его достоинства. Его лишь спросили: зачем он так крепко держится за свой кинжал? "Чтобы ненароком не пустить его в ход", — отвечал Шамиль.

Барятинский все еще сидел на камне в березовой роще, когда перед ним предстал Шамиль.

Их окружили генералы, свита наместника, конвойные казаки. Все желали стать свидетелями исторического события. С Шамилем было лишь несколько мюридов, остальные ждали поодаль, готовые броситься на всякого, кто посмел бы оскорбить имама.

Шамиль сохранял спокойствие и гордо смотрел на своего победителя. Он решил биться до последнего или убить себя, если бы кто-нибудь посмел его оскорбить. Стоявший рядом Юнус удрученно глядел в землю и нервно засучивал рукава, будто готовясь к драке.

Барятинский почтительно приветствовал Шамиля и объявил, что теперь решение его участи будет всецело зависеть от государя императора. Шамиль отвечал, что уповает лишь на волю Божью и что единственное желание его — закончить жизнь свою в мире и молитве в святых местах.

Наместник был раздосадован тем, что Шамиль не вышел раньше, когда еще можно было успеть к именинам царя. Теперь же все его выгодные предложения отменялись и Шамилю гарантировалась лишь неприкосновенность его особы и семьи. Но Шамиль все же настоял на гарантиях безопасности и для всех своих сподвижников. Желая поскорее закончить дело, Барятинский согласился.

Лазарев выдал мюридам удостоверения, позволявшие им свободно поселяться в любых аулах.

Когда переписали пленных, оказалось, что среди них нет Байсунгура Беноевского. Бесстрашный наиб сумел пробиться из Гуниба с несколькими мюридами. Он продолжал воевать и поднимал восстания, пока в 1861 году не был схвачен и приговорен к повешению.


БАРЯТИНСКИЙ ТОРЖЕСТВУЕТ


26 августа 1859 года исполнилось ровно три года, как князь Барятинский был назначен наместником и главнокомандующим на Кавказе. Добившись того, чего не сумели сделать все его предшественники почти за полвека, Барятинский мог позволить себе быть милосердным.

Позаботился Барятинский и о том, чтобы запечатлеть выдающееся историческое событие в живописи. Для этого в свите наместника был привезен из Тифлиса немецкий художник Теодор Горшельт. Впрочем, из родного Мюнхена на Кавказ 30-летний художник явился по собственному желанию, влекомый романтическими преданиями о кавказских героях. Множество его работ посвящено было Кавказу, он изображал природу, типы горцев и солдат, батальные сцены, написал "Штурм аула Ведено", но заветная мечта исполнилась только теперь. Барятинский заказал ему огромное полотно "Пленение Шамиля". Горшельт сделал необходимые наброски, и через несколько лет картина была закончена. Это замечательное произведение, психологически достоверно и уважительно представлявшее участников события, вызвало небывалый интерес в Европе. Среди полусотни изображенных на полотне фигур художник поместил и себя, с благоговением снявшего фуражку перед Шамилем. Полотно это выставлялось в разных странах, а затем стало украшением богатой кавказской коллекции Барятинского в его усадьбе в Марьино.

После переговоров с Шамилем Барятинский отбыл в главный лагерь на Кегерских высотах. По пути наместник осыпал золотом войска, проходившие перед ним церемониальным маршем. Для этого он употребил все 10 тысяч рублей, которые были обещаны первому, кто возьмет Шамиля.

Не чуждый артистизма, Барятинский представил, какой вид могут принять в будущем эти события. "Я вообразил себе, — делился он с Милютиным, — как со временем, лет чрез 50, чрез 100, будет представляться, что произошло сегодня; какой это богатый сюжет для исторического романа, для драмы, даже для оперы! Нас всех выведут на сцену, в блестящих костюмах; я буду, конечно, главным героем пьесы, — первый тенор, в латах, в золотой каске с красным плюмажем; вы будете моим наперсником, вторым тенором; Шамиль — basso profundo; позади его неотлучно три верных мюрида — баритоны, а Юнус... это будет buffo cantante ... и так далее".

Прибыв в Ставку, Барятинский долго сидел на краю скалы, обозревая открывавшуюся отсюда панораму. Наместник теперь думал о будущем Кавказа. Он хотел устроить новое правление так, чтобы оно не противоречило традициям горцев и избавило бы на будущее от повторения столь трагических событий, как эта война.

В тот же день, 26 августа, Барятинский издал приказ: "Шамиль взят — поздравляю Кавказскую армию!"

В честь этого события было отчеканено около 150 тысяч серебряных медалей с надписью "За покорение Чечни и Дагестана в 1857, 1858 и 1859".


ПРОЩАНИЕ С КАВКАЗОМ


Шамиля поместили в шатре наместника, который был устлан дорогими коврами и обставлен с необыкновенным комфортом. К Шамилю приставили переводчика и повара-мусульманина, который накрыл стол изысканными фруктами и яствами на золотых блюдах.

На следующий день привезли семью. Затем явились ординарцы Барятинского, подали женам и дочерям имама драгоценные украшения, а Шамилю как личный подарок наместника его собственную дорогую шубу.

Было объявлено, что Шамиль должен будет отправиться в Петербург, чтобы представиться Александру II. Сопровождать имама был назначен адъютант наместника полковник Тромповский с особым конвоем. А в Темир-Хан-Шуре Шамиля ожидала удобная дорожная карета Барятинского, в которой можно было даже спать.

27 августа Шамиля, его семейство и домочадцев отправили в Темир-Хан-Шуру в сопровождении двух эскадронов драгун, двух сотен Дагестанского конного полка и батальона пехоты.


В тот же день в Петербург была послана телеграмма: "Гуниб взят, Шамиль в плену и отправлен в Петербург".

Проститься с имамом выходили целые общества, устилая дорогу коврами. Люди плакали, целовали края его одежды и молили Аллаха сохранить ему жизнь. Были и такие, кто от отчаяния бросался с круч вместе со своими конями.

Отступники возгордились, а простой народ был растерян и думал, что наступает конец света. В назидание одним и в утешение другим ученые говорили:


Не высовывайся! Это дело не для тебя.

Тайны движения небесного свода непостижимы.

Не расспрашивай Аллаха о Его деяниях,

Ибо тот, кто лезет в морскую бездну, погибнет.


В Темир-Хан-Шуру Шамиль и его спутники прибыли 29 августа. Крепость встретила их салютом из пушек и балом в офицерском собрании. В пути имам занемог и несколько дней провел в крепости. Визиты офицеров и жителей Темир-Хан-Шуры совершенно измучили Шамиля. 3 сентября он покинул крепость, оставив там свое семейство. Женщин опекали жены местных начальников. Им беспрерывно делали подарки и шили новые наряды, развлекали и успокаивали насчет их будущности.

В Россию с имамом отправились сын Гази-Магомед и три преданнейших мюрида. Казначей Хаджияв принял на себя еще и обязанности денщика; благочестивый Тауш заведовал духовным "протоколом" и заботился о том, чтобы пища соответствовала требованиям ислама; а Абдула-Магомед заменял сотню имамских телохранителей.

Сопровождал Шамиля и переводчик Исаак Грамов, в надежности которого имам убедился, когда менял княгинь на своего сына.

По пути Шамиля приветствовали делегации от дагестанских городов, а в Чирюрте его даже уговорили сфотографироваться. Дагеротипный портрет Шамиля, сделанный фотографом-энтузиастом командиром драгунского полка графом Ностицем, стал первым реальным изображением знаменитого имама.

5 сентября Шамиль прибыл в Моздок. Здесь его встретил Минай Атаров, побывавший у имама в Ведено. Шамиль остановился в родном доме своей жены Шуайнат. Отец ее к тому времени скончался, и гостя с почетом принимал сын. Дети его развлекали гостя танцами, среди которых был и ставший популярным на всем Кавказе "Танец Шамиля". Танец этот начинался смиренной молитвой, а затем обращался в огненную лезгинку.

7 сентября почетного пленника уже принимал Ставрополь. В роще, у въезда в губернскую столицу, офицерство устроило обед в честь Шамиля. Пленнику отвели квартиру в центре города. Вокруг была выставлена усиленная охрана, защищавшая пленника от любопытствующих, а визитеры допускались лишь по особому разрешению. Город был встревожен слухами, будто 15 тысяч горцев вот-вот нападут на Ставрополь, чтобы отбить Шамиля. В это мало кто верил, но старые казаки, всякое повидавшие на своем веку, задумчиво покручивали усы.

Своими размерами и красотой зданий Ставрополь удивил Шамиля, никогда не видевшего настоящих русских городов. А театральное представление, данное в честь необыкновенного гостя, фейерверк и вечерний бал привели его в задумчивость относительно того, что ждало его в столицах, если такое происходило на окраинах.


ВСТРЕЧА С ИМПЕРАТОРОМ


Следующую неделю имам провел в пути. Порой его охватывали сомнения: не в Сибирь ли везут? Тогда он доставал подаренный бароном Врангелем компас, чтобы убедиться, что дорога ведет на север, а не на восток.

13 сентября Шамиль прибыл в Харьков. Великолепный город встретил имама салютами, воздушными шарами и бойкими газетами, которые печатали всевозможные курьезы Кавказской войны. Бал в губернском дворянском собрании, спектакли, цирковые представления и прочие пышные увеселения все более убеждали Шамиля, что участь его окажется не столь мрачной, как он предполагал.

В конце концов все слилось в нескончаемое феерическое действо, апофеозом которого стало блистательное явление императора Александра II в ореоле величия и милосердия.

Встреча имама и царя произошла 15 сентября в городке Чугуеве, недалеко от Харькова. Александр обнял Шамиля, подарил ему золотую саблю и сказал: "Я очень рад, что ты наконец в России. Жалею, что это случилось не ранее. Ты раскаиваться не будешь. Я тебя устрою, и мы будем друзьями".

Чугуев был знаменит царскими виноградными садами, богатыми охотничьими угодьями и делавшимися здесь колесными экипажами. Но особенно прославился Чугуев восстанием военных поселенцев в 1819 году. После наполеоновских походов армия была сокращена, а отставленные в запас солдаты поселены на государственную землю. Но постоянные учения и зверская муштра им скоро надоели, чугуевские поселенцы изгнали начальство и захватили землю в собственность. Первое время вооруженных крестьян не трогали, но затем восстание было сурово подавлено самим Аракчеевым — "крестным отцом" военных поселений. Отголоски тех событий слышны в "Тарасе Бульбе" Н. Гоголя и некоторых произведениях художника И. Репина, выросшего в Чугуеве в семье военного поселенца.

Теперь здесь располагались военные лагеря Чугуевского полка, квартировавшего в "образцовом" поселении, построенном по проекту архитектора В. Стасова. Чугуев стал местом грандиозных военных учений, которые царь и посетил в ходе инспекционной поездки на Украину.

В честь императора и Шамиля состоялся военный парад, после которого начались конные состязания. Гази-Магомед не удержался и тоже показал, на что способны горские джигиты. Александр похвалил его удаль, а Шамиль отдал должное участвовавшим в параде сыновьям Александра.

19 сентября Шамиль был уже в Курске. Здесь, кроме встреч по установившемуся протоколу, он посетил Итальянскую оперу. Гази-Магомед был растроган воплями несчастной Элеоноры и отказывался верить, что все это лишь игра и лицедейство.

В Туле Шамилю показали оружейный завод. Количество производимого оружия и особенно действие паровых машин произвели на имама сильное впечатление. Здесь ему подарили отличное ружье и огромный самовар с именной надписью.


В МОСКВЕ


22 сентября 1859 года Шамиль прибыл в Москву. Великолепие города, красота Кремля, размах мостов казались гостям чем-то нереальным. Но более всего поразило Шамиля то, что в Москве, в Татарской слободе, уже много лет существовала мечеть. Мусульмане тепло встретили имама и совершили с ним торжественную молитву.

На следующий день Шамиль посетил А. Ермолова, которому было уже 82 года. Это была знаменательная встреча людей, изменивших историю Кавказа. Шамиль старался держать себя дипломатично, но в конце разговора не смог удержать нахлынувших чувств. Он упрекнул бывшего проконсула Кавказа в том, что тот поссорил народы, которые могли быть добрыми друзьями и надежными союзниками.

Затем Шамиль побывал в Кремле, посетил Оружейную палату и осмотрел другие достопримечательности. Царь-пушка ему особенно понравилась тем, что никогда не стреляла.

Вечером гостей пригласили посмотреть балет "Наяда и рыбак", поставленный модным французским балетмейстером Ж.-Ж. Перро. Представление вызвало у Шамиля искреннее негодование. Он уже привык ко многому, но костюмы балетных артистов и вообще наряды светских дам по-прежнему казались ему происками нечистой силы. Его больше впечатлила огромная люстра, то вспыхивавшая, как солнце, то медленно гаснувшая, как день к вечеру. Гази-Магомед не отрывался от своего бинокля все представление, а после, проезжая через Москву-реку, спрашивал, не та ли это река, в которой исчезла обворожительная нимфа Наяда.


СЕВЕРНАЯ СТОЛИЦА


В Петербург они ехали уже по железной дороге, в специально подготовленном вагоне. Это чудо техники так занимало пленников, что они не сомкнули глаз, пока 26 сентября не прибыли в Северную столицу.

На вокзале именитых пленников встретил почетный караул с военным оркестром.

Н. Чернышевский писал, что к приезду Шамиля "была приготовлена великолепная иллюминация, какой еще никогда не было в Петербурге. Даже та, которую устраивали во время коронации, далеко не так была блистательна, как нынешняя".

Великолепие российской столицы, роскошные приемы во дворцах и добросердечие публики не переставали изумлять гостей.

Газеты уже несколько дней сообщали об ожидаемом прибытии "Наполеона Кавказа" и о том, что "грозный имам обласкан императором, назван другом и щедро одарен". Большей частью в газетах вспоминали события войны и призывали покорить кавказского героя любовью и гостеприимством. Но были и такие, кто радовался, что наконец-то "кавказский лев посажен на цепь", величал Шамиля "варваром" и призывал к суровой расправе над "горским разбойником". В городе только и говорили о Шамиле, его деяниях и будущности Кавказа. Для одних пленение имама было замечательным историческим событием, для других — печальным фактом, знаменующим подавление последнего очага свободы на необъятных просторах империи. Н. Лесков, узнав о пленении имама, примчался в писательский салон с отчаянным возгласом: "Господа! Да как же Россия без Шамиля?!"


ОПЕКУН БОГУСЛАВСКИЙ И ПРИСТАВ РУНОВСКИЙ


С первого и до последнего дня пребывания в России за Шамилем был установлен тайный надзор. Жандармские начальники исправно получали донесения, в которых подробно сообщалось, что, где и когда делал Шамиль. Но официально опекал и всюду сопровождал Шамиля полковник Дмитрий Николаевич Богуславский. Судя по его послужному списку, он имел отношение к тайной военной агентуре, хорошо знал Восток и владел многими языками.

Богуславский родился в 1826 году, происходил из дворян Нижегородской губернии и воспитывался в артиллерийском училище. В 1849 году участвовал в подавлении Венгерского восстания, позже — в обороне Севастополя и осаде крепости Силистрия на Дунае. В 1855 году он уже служил для особых поручений при Главном штабе Южной армии, а затем и старшим адъютантом при дежурном генерале Главного штаба наместника Кавказа. Здесь Богуславский сделал удивительную карьеру. За успешное выполнение особых поручений в 1859 году он был произведен из капитанов сразу в полковники, успел закончить факультет восточных языков Петербургского университета и в 1861 году был причислен к Азиатскому департаменту МИД. В число особых поручений Богуславского входило и его пребывание при Шамиле.

Богуславский устроил гостей в гостинице "Знаменская", которую тут же осадило множество любопытствующих.

В гостиницу, для представления Шамилю, был приглашен штабс-капитан Аполлон Иванович Руновский, назначенный приставом при Шамиле. Руновский еле пробился через толпу, которая не только заполнила окрестности гостиницы, но и захватила ее изнутри.

"Афлон... Афилон", — повторял Шамиль незнакомое имя, вглядываясь в Руновского. На Кавказе он привык, что среди русских очень много Иванов, в Петербурге Шамиля удивило количество представленных ему Николаев, а с Аполлоном он встретился впервые. Чин Руновского тоже был незнаком Шамилю, большей частью имевшему дело с генерал-лейтенантами. Но горская папаха Руновского, долгая служба на Кавказе и то, что семья его оставалась пока еще там, как и семья имама, привели к тому, что Шамиль объявил его "земляком" и заверил всех, что Руновский будет для них хорошим человеком.

Руновский родился в 1823 году и происходил из дворян Воронежской губернии. В 12 лет поступил в кадетский корпус, но 7-летнего курса не закончил и в 17 лет поступил юнкером в Куринский полк на Кавказе. Он сразу оказался в гуще событий, участвовал в экспедициях Граббе и Пассека, а 19 октября 1841 года был ранен в ногу пулей, которая там и осталась.

В марте 1846 года Руновский получил первый офицерский чин прапорщика. В том же году его перевели в знаменитый Тенгинский полк, а в следующем он стал плац-адъютантом крепости Георгиевской. В 1850 году он получил звание подпоручика и должность дивизионного гевальдигера (начальника военной полиции) штаба 19-й пехотной дивизии. Затем Руновский воевал против Магомед-Амина на Западном Кавказе и "за отличие в делах против горцев" был произведен в поручики. В 1854 году Руновский стал смотрителем Грозненского военного госпиталя и был произведен в штабс-капитаны. Но здесь с Руновским приключилась неприятность. Один из его подопечных, оправлявшийся от контузии унтер-офицер, оказался завзятым бузотером. Руновский попробовал его усмирить, пригрозив поставить георгиевского кавалера в караул со шваброй вместо винтовки. Унтер полез в драку. Руновский утихомирил его кулаками и угодил "за рукоприкладство и избиение нижнего чина" под трибунал. Он отделался тремя сутками гауптвахты, да и те ему не пришлось отсиживать, так как Руновский попал под амнистию.

Но скандал все же вынудил его подать в отставку. 1 июня 1857 года Руновский был уволен со службы. В своих мемуарах Руновский об этом инциденте умалчивал, называя причиной своего увольнения "употребление нижних чинов в прислугу для себя и госпитальных чиновников".

Прежние заслуги помогли ему скоро вернуться в строй. Он заведовал Владикавказским и Хасавюртовским военными госпиталями. Здесь у него случились новые знакомства, после которых жизнь его круто переменилась, а в послужном списке появились странные пробелы и недосказанности. Руновский надолго исчез, а в 1859 году, неожиданно для всех, явился в должности пристава при военнопленном Шамиле.


ПЕТЕРБУРГСКИЕ ВСТРЕЧИ


Горожане устроили вокруг гостиницы нечто вроде праздничного гулянья и каждое появление Шамиля встречали громкими криками "идет!" или "едет!".

Газетчики расписывали каждый его шаг и передавали сказанные им слова. Более всего публику занимал вопрос о том, как Шамилю удавалось четверть века бороться с войсками такой могущественной империи. Шамиль отвечал полушутливо: "Я всегда спал на пуховой постели, ел только мед и каждый месяц у меня была новая невеста". Газетчики не верили, что подобная роскошь возможна среди войны, и тогда Шамиль объяснял: "Я всегда ложился спать смертельно усталый, а потому земля и камни, служившие мне постелью, казались пухом. Я ел, лишь сильно проголодавшись, и любая еда казалась мне медом. Я видел своих жен так редко, что они казались мне невестами".

Множество посетителей настаивали на личной встрече с Шамилем. Богуславский отвечал, что без особого разрешения это невозможно, но поток ищущих аудиенции не иссякал. Генералы хотели увидеть имама, с которым долго воевали на Кавказе, но ни разу не встретились, беллетристы собирались писать о нем романы, а один художник даже принес картину, изображавшую, как он полагал, смерть имама Гази-Магомеда под Гимрами. Шамиль принял художника, внимательно рассмотрел портрет и вернул его со словами: "Нет, это не Гази-Магомед". Художник огорчился, но продолжал настаивать, что, по мнению кавказских ветеранов, это есть именно 1-й имам.

Богуславский хорошо знал арабский язык и исламскую культуру. Подружившись с Шамилем, он часто беседовал с ним о тонкостях шариата и особенностях толкования Корана. Это не входило в его обязанности, но было научным увлечением. Богуславский мечтал перевести Коран на русский язык с арабского оригинала.

Много нового о России и местных порядках узнавал от Богуславского и Шамиль. Особенно заинтересовала имама фамилия его опекуна, происходившая от словосочетания "славящий Бога".

После визитов к городским властям Шамиль прогулялся по Невскому проспекту, где осмотрел памятники Петру I и Николаю I. Долго строившийся Исаакиевский собор был только что закончен А. Монферраном, украшен работами К. Брюллова, множеством скульптур и гигантским маятником Фуко, доказывавшим суточное вращение Земли. Архитектурное чудо столь поразило Шамиля, что он чуть было не уронил папаху, когда разглядывал грандиозный купол собора на стометровой высоте. Его спросили: видел ли он что-либо выше и красивее этого? "Конечно, — ответил Шамиль, — звездное небо над родными горами".

На Невском проспекте располагались фотографические ателье Александровского и Деньера, куда Богуславский и пригласил Шамиля для снятия портретов. На этот раз Шамиль чувствовал себя более уверенно, чем в Чирюрте перед объективом Ностица, который сначала показался ему маленькой пушкой, да к тому же вокруг маячили драгуны с обнаженными шашками. У Деньера сфотографировался и Гази-Магомед.

Присланные им позже фотографии в красивых рамках поразили всех сходством с оригиналами. "Вай, имам, имам!" — восторженно цокали языками мюриды, а Шамиль выразил желание послать один портрет своим женам, когда Гази-Магомед поедет за ними в Темир-Хан-Шуру.

Затем Шамиль осмотрел Кунсткамеру с ее диковинками. Черепа Хаджи-Мурада и наиба Идриса заблаговременно убрали из экспозиции, чтобы не вызывать тяжелых воспоминаний.

На следующий день Шамиля привезли в Царское Село. Он был представлен императрице Марии Александровне, которая сделала гостям дорогие подарки. Остановившись у мраморной статуи Христа Спасителя, Шамиль долго смотрел на его страдальческое лицо, а затем сказал Богуславскому: "Он учил вас многому прекрасному". В богатом царскосельском арсенале Шамиль с интересом рассматривал всевозможные воинские принадлежности и был очень удивлен, найдя там одно из своих знамен.

Здесь же имаму было объявлено, что местом его почетной ссылки назначен город Калуга, расположенный в 180 верстах от Москвы.

После аудиенции Шамиля повезли в Кронштадт. Здесь стояли плавучие батареи, являвшие собой начало броненосного флота России, которого так не хватало Николаю I в Крымской войне. На паровом фрегате "Штандарт" имаму особенно понравилась роскошная императорская каюта, хотя он не совсем понимал, как все это грандиозное сооружение могло предоставляться прихотям морской стихии.

Вернувшись в Петербург, Шамиль посетил Инженерный замок. Здесь его торжественно встретили воспитанники, а генерал-майор свиты Его Величества Кауфман демонстрировал Шамилю макеты крепостей, объяснял их устройство и способы обороны. Имам со знанием дела обсуждал модели и сетовал, что у него не было ни сил, ни средств на сооружение подобных твердынь, а иначе бы дело могло обернуться по-другому.

В Военно-топографическом депо Шамиль долго не отходил от рельефной карты Кавказа, указал местоположение родного аула Гимры, а Гуниб нашел слишком маленьким. Там же он впервые увидел глобус Земли, который явно противоречил карте мира, имевшейся в библиотеке имама.

В Петербурге Шамиль вновь посетил балет, куда был приглашен директором Императорских театров Сабуровым. Шамиль с провожатыми разместился в директорской ложе и разглядывал танцоров через театральный бинокль.

Давали балеты "Пери" композитора Поля Дюка и "Катарина", поставленные все тем же Перро. В "Пери" на сцене явился турецкий султан со всем своим гаремом. На экзотические танцы избранных прелестниц Шамиль смотрел со снисходительной улыбкой. Но когда сам султан принимался выражать свои восторги энергичными прыжками и великолепными сальто-мортале, Шамиль негодующе поднимал брови и растерянно косился на своих спутников. Такого позора от высокочтимого лица, хотя бы этот султан был и балетным, он не ожидал. Но вскоре Шамиль отложил бинокль и только иронично улыбался, отнеся безумные пляски султана на счет невежества создателей балета, "кормивших публику грязью".

Балет "Катарина", в котором буйствовали амазонки, шалили разбойники и разрушались мосты, отчасти напоминал кавказские события и понравился Шамилю куда больше.

В поездках Шамиля сопровождал замечательный художник академик живописи Василий Тимм. Он бывал во время военных действий на Кавказе и в Крыму, где создал целую галерею типических образов, жанровых и батальных сцен. Его рисунки были популярны при императорском дворе и украшали альбомы членов правящей династии. Пребыванию Шамиля в Петербурге Тимм посвятил серию литографий, опубликованных затем в периодическом сборнике "Русский художественный листок", который сам же он и издавал.

Посетил Шамиль и учебные заведения, где воспитывался его сын Джамалуддин. Он присутствовал на занятиях, на уроках танцев и в гимнастическом зале, где воспитанники лазали по шведским лестницам и упражнялись в фехтовании.

Императорская публичная библиотека вызвала у Шамиля нескрываемый восторг. Тонкий ценитель книг долго осматривал богатейшее собрание, ходил из зала в зал и с трепетом брал в руки древние манускрипты, среди которых были Кораны и другие книги на арабском языке. Директор библиотеки подарил Шамилю роскошную рукопись Корана XVIII века, чем тронул Шамиля до глубины души. А представленные имаму иностранные издания о нем самом вызвали у Шамиля улыбку помещенными в них портретами, на которых он изображался в самых фантастических образах. В библиотеке осталось несколько автографов Шамиля, один из которых гласил: "Смиренный Шамиль вошел в эту палату 15-го дня месяца раби ал-ула 1276 года хиджры (1 октября 1859 г.)". Здесь же сделал приписку и его сын: "И смиренный Гази-Мухаммед, сын его, был с ним в это время". В другом похожем автографе Шамиль оставил дату своего рождения: "... а родился он в 1212 г.".

Особое место во время пребывания в Петербурге заняли встречи Шамиля со светилом востоковедения членом-корреспондентом Петербургской и многих иностранных академий наук Мирзой Мухаммедом-Али (Александром Касимовичем) Казем-Беком.

Почитая в Шамиле создателя Имамата и большого ученого, Казем-Бек обсуждал с ним вопросы теологии, таинства тариката и особенности кавказского мюридизма. Казем-Бек подарил Шамилю несколько манускриптов и пенсне, которое пришлось Шамилю как нельзя кстати. Их долгие беседы легли в основу книги Казем-Бека "Мюридизм и Шамиль", вскоре опубликованной в журнале "Русское слово". Они остались друзьями, обменивались книгами и вели переписку. Но книгу Казем-Бека Шамиль счел не во всем удачной, хотя профессор и называл Шамиля "героем и создателем героев".

Благородный облик Шамиля, его светские манеры и мудрая рассудительность оставили у петербуржцев самое доброе впечатление. На их традиционный вопрос, что понравилось Шамилю в России больше всего, он отвечал: "Любовь и уважение, которые питают подданные к своему царю". А когда его спрашивали, отчего Шамиль не закончил войну раньше, он говорил: "Я был связан присягой своему народу. Но теперь совесть моя чиста, весь Кавказ, русские и все европейские народы отдадут мне справедливость в том, что я сдался только тогда, когда в горах народ питался травою".

В день отъезда Шамиля из Петербурга публика переместилась со Знаменской площади на вокзал. Экипажи запрудили все улицы, проехать было невозможно и даже пришлось задержать поезд.

Карету Шамиля сопровождали поднятые шляпы и воздушные поцелуи. "Прощайте, Шамиль! Останьтесь с нами! Погостите еще у нас!.." — неслось со всех сторон, пока экипаж Шамиля пробирался к вокзалу.

Шамилю и его сопровождению был предоставлен вагон первого класса, разделенный на две комнаты.

Но публика так плотно обступила вагон, надеясь еще раз увидеть Шамиля, что без риска кого-нибудь задавить трогаться было невозможно. Тогда Шамиль взял стул и сел у открытого окна, благодарно покачивая головой.

Когда поезд наконец тронулся, из публики послышались крики: "Прощайте, Шамиль! Будьте здоровы! Скажите ему, что мы очень любим его!"

Желая поблагодарить за гостеприимство и внимание к своей особе, Шамиль просил передать петербуржцам: "Скажите им, что внимание их... доставляет мне такое удовольствие, какого я не испытывал при получении известия о победе в Дарго в 45-м году и какого не доставляли мне успехи 43-го года в Дагестане!.."


КАВКАЗ ПЕРЕБИРАЕТСЯ В КАЛУГУ


10 октября 1859 года Шамиль прибыл в Калугу.

Он остановился в гостинице Кулона, которая тут же стала местом паломничества калужских обывателей. Ветераны, годами не казавшие носу из своих имений, и те явились в город, влекомые чрезвычайными известиями. Повидать Шамиля приходили и побывавшие у него в плену солдаты. Они кланялись имаму, а когда их спрашивали, отчего они это делают, отвечали: "Так ведь тем пленным и было хорошо, кто у Шамиля жил или где проезжал он. Забижать нас не приказывал, а чуть, бывало, дойдет до него жалоба, сейчас же отнимет пленного и возьмет к себе, да еще, как ни на есть, и накажет обидчика".

— Так он хорош был для вас, для пленных? — удивлялся Руновский.

— Хорош, ваше благородие, одно слово — душа! И дарма, что во Христа не верует, одначе стоющий человек.

Имам сделал визиты к военному начальству и гражданскому губернатору В. Арцимовичу. Они тепло приветствовали почетного пленника и обещали сделать его жизнь в Калуге достойной его славы и подвигов.

Затем Шамиль посетил преосвященного Григория, епископа Калужского и Боровского. В семинарии ему подарили Евангелие на арабском языке.

Шамиль внимательно прочел его, сверяясь с собственными книгами. Затем сказал Руновскому: "Тут много хорошего написано, только многого вы не исполняете". На это Руновский ответил, что мусульмане тоже не все исполняют, что написано в Коране, иначе палачу Шамиля не пришлось бы отрубить столько голов. Но с тем, что Бог у всех один, согласились и Шамиль, и Руновский. Как и с тем, что один у людей и дьявол-искуситель.

Шамиль хотел даже посетить церковную службу, но необходимость снимать папаху при входе в храм сделалась для имама непреодолимым препятствием.

В тот же день Шамилю было выдано его годовое содержание — 10 тысяч рублей серебром, а затем ему показали дом, в котором ему предлагалось поселиться со своим семейством.

Шамилю понравился трехэтажный каменный особняк по Одигитриевской улице. Дом с отдельным флигелем, большим плодоносящим садом, красивым бассейном, теплой баней и вместительными конюшнями был обнесен высоким забором. Но внутреннее устройство дома не отвечало образу жизни имама, и он пожелал его изменить.

Работы были поручены архитектору князю Вадбольскому. Князь отнесся к делу очень серьезно. Прежде чем приступить к работам, он деликатно выяснил потребности Шамиля, характер и предпочтения членов его семьи, а также особенности мусульманского быта.

Сам же дом, принадлежавший вдове майора Сухотина, был выкуплен казной и передан Шамилю.

Древняя Калуга с ее живописными окрестностями напомнила Шамилю Кавказ. Глядя на широкую Оку, за которой поднимались высокие холмы и наливались золотом бескрайние леса, Шамиль улыбался: "Чистая Чечня!"

Но горожане опасались, как бы их тихая Калуга и в самом деле не превратилась в беспокойный Кавказ.

Этому весьма способствовали бойкие газетчики, публикуя сенсационные статьи под заголовками вроде "Наполеон Кавказа взят!" или "Грозный имам в Калуге!". А проворный фотограф Гольдберг даже успел сделать портрет Шамиля и пустить его в продажу, поместив на обороте короткое, но впечатляющее жизнеописание имама.

Публика любопытствовала и беспокоилась. Мнения расходились. Одни уверяли, что Шамиль из простых крестьян, другие доказывали, что он давно уже генералиссимус. Не был ясен и статус Шамиля: если он военнопленный, то почему ему отвели один из лучших домов? И разве он разбойник, если государь его так одаривает? Дамы желали удостовериться, верно ли пишут, что "Шамиль — статный красавец, и из глаз его брызжет огонь, а из уст его сыплются розы". Их также очень волновало семейное положение Шамиля. Им чудилось, что имам явится с большим гаремом и опасно повлияет на калужских мужчин. Ветераны успокаивали их тем, что "жен у Шамиля осталось две, прочие в боях пали". Но то, что вместо гарема в городе появятся воинственные амазонки, волновало дам еще больше.

"Мы, было, и вовсе Кавказ к рукам прибрали, а как поставили они над собой Шамиля, так он утесы свои от солдатского духа и очистил, — просвещали публику ветераны. — А не троньте, говорит, нас. А у нас по-своему. А кто сунется в горы — секир башка! Ну, мы его тогда в кольцо, крепостями обложили, да просеки через леса".

Все сходились на том, что Шамиль — новый Пугачев и как бы тут чего не вышло...

На объяснения местных вольнодумцев насчет того, что Шамиль, хоть и бунтарь, но на чужие земли, а тем более на царский трон не покушался, возражали помещики: "Разве не он ханские фамилии под корень извел? А мужика с дворянином вровень поставил? Податей не платят, рекрутов не дают, власти над собой никакой не ведают! Аккурат — Пугачев! Плаха по нему плачет!"

Вспомнили даже Лжедмитрия II — Тушинского вора, который пытался овладеть Москвой, а затем бежал в Калугу, где и был убит.

Пока публика горячо обсуждала свою будущность в соседстве с "буйными абреками", а купцы подумывали о возможных барышах ввиду ожидавшегося наплыва гостей, полицмейстер твердил одно: "Калуга пока еще русский город! Тут им не Кавказ. Тут сиди смирно!"


За свои пять веков Калуга повидала многое. Она стояла на подступах к Москве и оказывалась участницей многих войн. Особая роль выпала ей в битвах с ханом Батыем и Наполеоном. Когда Кутузов оставил Москву, Калуга стала главной опорой его побед над французами.

Шамиль оказался не первым именитым пленником, жившим в Калуге. Еще при Екатерине здесь несколько лет пробыл епископ Краковский Солтык. После него в Калуге был поселен последний крымский хан Шан-Гирей. Потом хана отпустили в Молдавию, откуда он попал на остров Родос, где был задушен по приказу турецкого султана.

В Калуге был похоронен и султан Малой Киргизской орды Аригази Абдул-Азиз, живший здесь с 1824 по 1833 год на широкую ногу с родными и свитой и умерший от сильной простуды, когда выпил в жару слишком много холодного квасу.

Однако впечатление от прибытия Шамиля затмило все прежние визиты знатных гостей.


"КРАСНЫЙ" ГУБЕРНАТОР


В. Арцимович, назначенный гражданским губернатором Калуги за год до прибытия Шамиля, разделял идеи Александра II о необходимости скорейшего переустройства общества на европейский манер.

Арцимович прослыл большим либералом и деятельно внедрял в сонную калужскую жизнь блага эмансипации. При нем забурлила не только общественная, но и экономическая жизнь. Местные помещики и дворянство, не поспевавшие за реформами губернатора, прозвали его "красным".

Двигателем прогресса стала газета "Калужские губернские ведомости". В ней же, с прибытием в город имама, появилась постоянная колонка "Из дома Шамиля".

Губернатор близко подружился с имамом, и между ними часто случались довольно откровенные беседы. Однажды, когда речь зашла о последних днях войны, Шамиль сказал Арцимовичу: "Я вышел в Гунибе, чтобы спасти свой народ. Я покинул родину, чтобы сохранить ее. Я стал аманатом, чтобы армия царя вернулась в Россию. Они пришли к нам рабами, не по своей воле, но горцы научили их любить и защищать свободу. Если будет на то воля Аллаха, они помогут царю Александру понять, что лучше быть главой свободных людей, чем царем рабов".

Выяснилось, что Арцимович и сам был решительным сторонником отмены крепостничества. Он уверял Шамиля, что к тому же склоняется и Александр, говоривший своим сподвижникам, что "лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу".


ИМАМ И ПРИСТАВ


В октябре 1859 года Гази-Магомед и Богуславский отправились в Дагестан за семейством имама. Они ехали в карете Барятинского, которую пора было вернуть хозяину. На смену этой карете в Калугу прибыла еще более роскошная, подаренная Шамилю Александром II. Украшением царского подарка были две великолепные лошади

Все заботы о Шамиле легли на плечи Руновского. При официальном вступлении Руновского в должность пристава Шамиль первым делом объявил ему: "Прошу вас придерживаться только одного нашего обычая: когда дадите слово в чем-нибудь, держите его, хотя бы надо было для этого умереть. Кто исполняет свое обещание, тот у нас хороший человек, кто его не исполняет, тот дурной, его надо убить".

Руновский отвечал, что это очень хороший обычай. И просил Шамиля посвятить его, насколько возможно, в другие горские обычаи, чтобы ненароком не попасть в неловкое положение.

В своей служебной деятельности Руновский должен был руководствоваться утвержденной Александром II "Инструкцией для пристава при военнопленном Шамиле".

В ней говорилось:

1. Пристав и его помощник, в качестве лиц, которым правительство вверяет надзор за Шамилем, должны в этом звании быть советниками и руководителями его, ограждать от всего, что могло бы отягощать его положение, и в уважительных просьбах быть за него ходатаями.

2. Присмотр за Шамилем и его семейством должен быть постоянный, но для него не стеснительный.

3. Шамилю и его сыновьям дозволяются беспрепятственно прогулки: пешком, в экипажах и верхом, как в городе, так и за чертою оного, не далее, однако, как за 30 верст в окружности. Он и сыновья могут свободно посещать театры и собрания, как публичные, так и частные, держать своих собственных лошадей верховых и упряжных. При выездах Шамиля или сыновей в гости и в публичные собрания, при прогулках за город и в особенности при прогулках верхом его должен непременно сопровождать пристав или помощник, принимая со своей стороны должную предосторожность, но под благовидным предлогом. При прогулках же в город сопутствование Шамиля и его сыновей предоставляется собственному усмотрению пристава.

4. Допускать к Шамилю свободно как русских подданных, так и иностранцев, заботясь только о том, чтобы подобные посещения не беспокоили его. При посещениях посторонних лиц присутствовать непременно приставу или его помощнику и переводчику. Магометан и вообще лиц сего исповедания с Кавказа допускать только в таком случае, когда они будут иметь на то дозволение от главнокомандующего Кавказской армией. Вообще наблюдать, чтобы Шамиль и его семейство не могли иметь каких-либо подозрительных сношений.

5. Для объяснений с Шамилем назначаются два переводчика, один по найму собственно для переговоров в домашнем быту, а другой с правом действительной службы, для верной передачи разговора и мыслей Шамиля о предметах, не касающихся обыкновенного домашнего разговора. Оба переводчика подчиняются приставу и должны исполнять его поручения.

6. Все письма, которые будут получаться в Калуге на имя Шамиля или его семейства, пристав обязан доставлять через начальника губернии в Петербург к военному министру, равно и письма, которые от Шамиля или его семейства будут посылаемы на Кавказ, должны быть тем же путем доставлены в Петербург.

7. Пристав и его помощник не должны без нужды обременять своим присутствием Шамиля, в особенности не препятствовать ему в исполнении всех религиозных обрядов и привычек домашней жизни.

8. Пристав должен заботиться о том, чтобы по возможности сблизиться с Шамилем и приобрести его доверие.

9. Пристав обязан принимать из уездного казначейства за каждые три месяца вперед по 2500 р. с., в счет 10 т. р. всемилостивейше назначенных на содержание Шамиля, и тотчас же деньги эти вручать полностью самому Шамилю, под собственную его расписку, которая должна служить квитанцией в исправном доставлении ему означенных денег и быть предоставлена начальнику губернии для хранения при делах канцелярии. Пристав отнюдь не должен вмешиваться в расходы Шамиля и вообще ни в какие хозяйственные или семейные его распоряжения, как скоро они не заключают в себе ничего противного нашим законам. Но если по знанию языка или местных цен он найдет возможным быть полезным Шамилю своим советом или предупреждением, то должен пользоваться этими случаями, чтобы расположить к себе пленника.

10. Пристав должен иметь в виду, что Шамиль для Кавказа лицо весьма замечательное, а потому должен стараться из разговоров с ним и рассказов его знакомиться со всеми событиями войны на Кавказе, с планами, которыми руководился Шамиль, и с средствами, к которым прибегал для упрочения и поддержания своей власти. Также и о нравах, обычаях, торговле и образе правления племен, бывших ему подвластных. Разговор о подобных предметах должен быть вносим в дневник, ведение которого поручается приставу секретным образом. По истечении каждого месяца этот дневник должен быть представлен дежурному генералу Главного штаба Его Императорского Величества.

11. Пристав должен по возможности стараться исполнять просьбы и желания Шамиля, если к тому не встретится особых препятствий или если это во власти пристава. Все же, что будет превышать его власть, представлять начальнику губернии на разрешение. Те желания и просьбы Шамиля, которых не вправе будет разрешить и начальник губернии, должны быть излагаемы письменно для представления военному министру.

12. Пристав и его помощник помещаются в том же доме, который будет нанят для Шамиля, но если это окажется неудобным, то в таком случае должен быть помещен по возможности один пристав.

13. Содержание для пристава, его помощника и переводчиков отпускается от военного ведомства, деньги же на наем дома для Шамиля и отопление оного отпускаются из государственного казначейства, по требованию начальника губернии.

14. О всех случаях, инструкцией не предвиденных и представляющих какое-либо затруднение в разрешении, пристав представляет начальнику губернии.

15. Высший надзор за исполнением всего в инструкции определенного поручается начальнику губернии с тем, чтобы обстоятельства, заслуживающие особенного внимания или требующие особого разрешения, были представлены военному министру.


Это наставление Руновский трактовал в самом либеральном духе, а дневник вел с первых же дней знакомства с Шамилем. Обладавший живым умом и литературными способностями, Руновский записывал в дневник свои впечатления воспоминания имама о войне, его рассказы из истории Кавказа и множество любопытных сведений из жизни Шамиля и его семейства.

В самом начале дневника Руновский выражал противоречивые чувства, связанные с его новым назначением: "Жить с Шамилем! заботиться о нем!.. Когда это приходило мне в голову?.. Напротив, я хорошо помню, что за время долгой моей службы на Кавказе не один раз подумывал я о том, как-то будет заботиться Шамиль обо мне, когда случайности войны сделают меня его пленником?.. Просторна или тесна будет та яма, в которую меня засадят?.. Не раз случалось также мне видеть и сны подобного содержания... то были сны страшные, страшные до того, что, несмотря на всю приятность пробуждения и на сознание, что "то был сон", я невольно начинал, на всякий случай, перебирать в уме средства к освобождению своему из будущего плена..."

Когда Руновский осторожно поделился своими воспоминаниями с Шамилем, тот согласился, что такова была обычная участь пленных, за исключением грузинских княгинь. Видя, как его принимают в России, что люди не желают ему зла, и особенно после того, как ему пересказали книгу Вердеревского "Плен у Шамиля", имам пожалел, что содержал своих пленных совсем иначе.

Вскоре Шамиль написал письмо своему наибу в Черкесии Магомед-Амину.

"От бедного раба Аллаха — писца, пленника Шамиля сыну его Мухаммадамину. Мир вам, милость Аллаха Всевышнего и Его благословение. Аминь!

А затем. По воле Всемогущего и Всеведующего я попал в руки неверных — поистине, предопределенного не избежать и предосторожность не предотвратит предопределенного Аллахом. Однако не пришлось злорадствовать моим недругам и завистникам, которые явились причиной моего пленения — напротив, мне оказали почет и уважение в такой степени, что не увидевший своими глазами не поверит. Великий император определил мне тысячу туманов ежегодно, поселил меня в городе Калуге, большой город вблизи Москвы, в просторном, высоком доме с коврами и всем необходимым. Так что мне просторно и очень удобно. Потом я здесь столкнулся со слухом, распространенным среди них о том, что пленные в твоем вилайате находятся в тяжелом положении и испытывают нужду. Я не поверил этому и все же послал тебе это письмо, испросив разрешение у губернатора уведомить тебя об этом. Если это ложь, то это и есть мое желание, а если нет, то необходимо тебе пленных содержать так, чтобы на тебя не пало порицание.

Затем я отправил 26 раби ал-аввал 1276 года сына моего Газимухаммада, чтобы он привез мое семейство с сыном нашим Мухаммадашафи, и пребываю в ожидании их приезда. И все.

Писано в Калуге 26 раби ас-сани 1276 г. (22 ноября 1859 г.).

Я не скрепляю своей печатью это письмо потому, что печать моя осталась в руках Амирхана, который изменил мне. Возможно, Газимухаммад сам привезет ее".


БЕЗ ШАМИЛЯ ВОЙНА НЕ ВОЙНА


Письма этого Магомед-Амин не получил, потому что уже прекратил борьбу и "замирился". Решив, что война без Шамиля — уже не война, наиб решил последовать путем своего имама.

После окончания Крымской войны положение Магомед-Амина на Западном Кавказе значительно осложнилось. Чарторыйский пытался организовать помощь Магомед-Амину, призывая Пальмерстона не скупиться. Англичане и французы соглашались помочь, но требовали, чтобы Магомед-Амин повел своих воинов в Крым, на помощь союзникам. В ответ Магомед-Амин предлагал сначала высадить на берегах Черкесии сильный десант союзников. Турки начали опасаться, что Черкесия останется в руках Магомед-Амина и его новых друзей, и предприняли усилия, чтобы вновь привести к власти послушного им князя Сефер-бея. Когда разногласия приняли острый характер, обе стороны, а также влиятельные люди Черкесии были приглашены на переговоры в Варну. Но договориться ни до чего не удалось. Используя покровительство Порты, Сефер-бей добился раскола движения в Черкесии. Возможно, это стало заслугой его главного советника полковника Бандье, венгра, который впоследствии оказался русским агентом. Верными Магомед-Амину оставались польские легионеры во главе с Т. Лапинским.

В 1857 году Магомед-Амин отправился в паломничество в Мекку. По пути, в Стамбуле, он надеялся встретиться с английским посланником и искать помощи, но был арестован турецкими властями, а затем выслан в Дамаск. Не желая оставаться в изоляции от своего народа и не добившись от турецких властей разрешения вернуться в Черкесию, Магомед-Амин предпринял побег. Несколько месяцев наиб с несколькими друзьями пробирался по владениям Порты, не находя пути домой. Им не раз приходилось отбиваться от кочевников, разбойничьих ватаг и брошенных на их поиски отрядов. В конце концов они вышли к Черному морю. Взамен на все их имущество, включая лошадей, контрабандисты доставили их к берегам Черкесии.

Горцы встретили Магомед-Амина с радостью. И хотя положение на Западном Кавказе изменилось не в его пользу, наиб еще три года продолжал сопротивление. Многократное усиление царских войск, раскол и отход от движения ряда обществ делали борьбу горцев все более безнадежной.

Когда стало известно, что Шамиль оказался в плену, Магомед-Амин объявил, что согласен вести с царским командованием переговоры о мире. На встрече 20 ноября 1859 года с генералом Филипсоном Магомед-Амин выговорил ряд условий, закреплявших результаты проведенных им преобразований, и принял на себя обязательства, обещавшие спокойствие новым властям. После заключения мирного соглашения он прибыл в Ставрополь, через который еще недавно проезжал Шамиль. Затем Магомед-Амин отправился в Тифлис для встречи с Барятинским, от которого добился амнистии для своих сподвижников, прекративших войну. Из Тифлиса, вместе с абадзехскими князьями, он отправился в Петербург. Здесь делегация была принята с почетом, Магомед-Амин получил полное прощение и даже солидную пожизненную пенсию.


ПРОКЛАМАЦИИ БАРЯТИНСКОГО


Но война на этом не закончилась. Восстания, хотя и меньшего масштаба, продолжались в разных уголках Кавказа. Это очень беспокоило императора, желавшего поскорее закрыть "кавказскую бездну", продолжавшую поглощать огромные финансовые средства, необходимые для намечавшихся в государстве реформ.

В своей записке "О Кавказе" Александр II отдавал должное заслугам Барятинского и выражал надежду на скорое и окончательное умиротворение горцев.

Для закрепления успеха император предлагал ввести справедливую администрацию на занятых территориях, твердо укрепиться на стратегических рубежах и устроить хорошие дороги.

Вместе с тем он требовал принять меры к решительному сокращению войск и расходов на их содержание. Государственная казна находилась в крайне стесненном состоянии и не могла гарантировать дальнейшее обеспечение армии по всем статьям. Предлагалось находить средства на самом Кавказе, что было делом крайне затруднительным.

Желая убедить горцев прекратить сопротивление и сложить оружие, главнокомандующий Кавказской армией Барятинский обратился к ним с прокламациями от имени императора. В одной из них, обращенной к чеченскому народу, говорилось о дарованном императором прощении за враждебные действия, кровь и убытки. Барятинский писал, что "все случившееся в продолжение этой бедственной для народа войны должно быть забыто навсегда". В подтверждение этого наместник сообщал, что "отныне его императорское величество, распространяя на вас свою благость и попечения, наравне с другими своими подданными, дарует вам следующие милости:

Каждый из вас может свободно отправлять свою веру и никто не будет вам препятствовать исполнять обряды ее.

От вас никогда не будут требовать рекрут и никогда не обратят вас в казаков".

Чеченскому народу Барятинский обещал вернуть в вечное владение все земли и леса, которыми народ владел до 1839 года, исключая земли, занятые теперь укреплениями и ставшие собственностью казны.

"Правители, поставленные над вами, будут управлять вами по адату и шариату, — писал Барятинский. — А суд и расправа будут отправляться в народных судах, составленных из лучших людей, которые будут избираемы вами и назначаемы в должности с согласия ваших начальников".

Народ также освобождался на пять лет от податей и предоставления людей для службы в милиции, но обязывался поддерживать в исправном состоянии дороги, не давать зарастать просекам и предоставлять за плату подводы для войск. Горцам также вменялось "преследовать, ловить и выдавать преступников и беглых, не скрывая их ни под каким предлогом".

Многое в прокламации Барятинского напоминало законы, введенные Шамилем, а на обычае кровомщения, который имаму так и не удалось вытравить окончательно, наместник остановился особо: "Каждый из вас, совершивший убийство вследствие канлы, будет судим по русским законам и подвергнут наказанию по определению суда".

Еще раз пообещав, что отныне "ваша вера, ваша собственность и ваши обычаи остаются неприкосновенными", Барятинский строго предупреждал, что "если бы за сим явились между вами злонамеренные люди, которые стали бы тревожить народ ложными и превратными толками, то они подвергнутся самому строгому наказанию, без малейшей пощады".

Чтобы поскорее выветрить из горцев дух мюридизма, власти запретили всем, кроме мекканских пилигримов, носить чалмы на папахах.


"ЛЮБИТЕ ВРАГОВ ВАШИХ..."


Искренним уважением и тактичностью Руновский сумел завоевать расположение имама, личность которого интересовала его не только в служебном, но и в человеческом отношении.

При каждом удобном случае Руновский просил Шамиля рассказать о том или ином случае, о быте и традициях горцев. Когда возникало разночтение относительно какого-то события войны, Руновский высказывал свою версию, основанную на имевшихся документах или показаниях очевидцев, а Шамиль излагал дело со своей точки зрения. Если имам чувствовал, что его доводы недостаточно убедили собеседника, то обычно говорил: "Спроси не меня, спроси врагов моих, так ли было дело".

Руновский, опасавшийся попасть в плен к Шамилю на Кавказе, стал его пленником в Калуге, когда увидел в нем явление необыкновенное. И дневник Руновского стал признанием этого добровольного плена.

"Это целый триумф! — писал пристав. — Немногие победители возбуждали в своих соотечественниках такое участие и такую жажду видеть их и изучить их черты, как возбуждал все это Шамиль в тех, кого во всю свою жизнь он считал заклятыми своими врагами. Не служит ли это доказательством того, что знаменитый наш пленник совсем не та дикая, разбойничья личность, которая не заслуживает, по мнению некоторых, не только уважения, но и сострадания? Не следует ли видеть в этом жадном любопытстве публики, в этом лихорадочном чувстве, написанном на лице каждого, кто ожидает выхода Шамиля откуда бы то ни было, не следует ли во всем этом видеть — не простое любопытство, а именно дань уважения к той личности, в которой уже признан: и хороший администратор, и умный, даже очень умный человек, одаренный от природы сильным характером и железною волею? И если последние два качества обращались иногда в жестокость, столь непонятную и непростительную для нашего христианского цивилизованного взгляда на вещи, то нужно только вспомнить, что она очень обыкновенна по понятиям горцев, ожесточенных, сверх того, полуторавековою борьбою с нами и не находивших, между кудрявыми догматами ислама, нашего христианского догмата: "любите врагов ваших".

Любите врагов ваших!.. Какая прекрасная задача! Но как-то мы ее решаем? Что до меня, то грешный человек: хоть и стараюсь я быть порядочным христианином, а, надо признаться, не больно много полюбливаю я врагов своих, невзирая даже и на то, что между ними попадаются люди с большими достоинствами...

Шамиль был предводителем народа, который так долго ведет с нами войну, и притом войну народную; а кто не знает, что такое народная война? Но вы ее не знаете, господа, потому что из ваших теплых кабинетов, откуда вы мечете на Шамиля ваши громы, не совсем рельефно обозначаются многие мелочные подробности народных войн, а некоторые даже совсем не заметны. Однако вы читали или слышали о них из разных рассказов, о войне, например, гверильясов (искаж. герилья — испанские партизаны, воевавшие с Наполеоном в 1805—1813 годах после капитуляции армии и бегства короля. Среди предводителей народной войны было много монахов. После десанта англичан в Гибралтаре Наполеон был вынужден вывести войска из Испании для борьбы против коалиции во главе с Россией. — Ш.К.), да хоть бы о войне приснопамятного двенадцатого года. Как же вам показались эти подробности? Обвиняли ли вы беспощадно предводителей гверильясов или наших партизанов Давыдова, Фигнера и проч.? А ведь те и другие воспитаны в духе христианской религии и считаются в числе народов если не образованных, то, по меньшей мере, просвещенных. А горцы? Какая великая разница! Вы только посмотрите на то, что делается с ними в жизни: не успеет горец родиться, крестная его мать-природа кладет ему на зубок все свое достояние: дикость, угрюмость и, подчас, величественность. Все это, впоследствии, неизбежно должно отразиться в характере взрослого человека, а стало быть и во всех его действиях... Следует ли, после этого, назвать Шамиля разбойником, руководившимся в своих действиях дикими инстинктами хищного животного? или же он, действительно, герой своей страны, честно исполнивший свои обязанности, требуемые духом народа, нравами и обычаями его родины?.."


АХУЛЬГО НА ОДИГИТРИЕВСКОЙ УЛИЦЕ


Дом почетного пленника был вскоре благоустроен на кавказский манер, и Шамиль не замедлил в нем поселиться. Все в нем было хорошо, только посуду и столовые приборы из серебра с позолотой Шамиль, как противник роскоши, попросил заменить на более простые.

Верхний третий этаж поступил в распоряжение Шамиля и его жен. Из шести комнат, разделенных коридором, две предназначались Шуайнат, две — Загидат, еще одна была превращена в кабинет и молельню Шамиля. Убранство кабинета Шамиль дополнил лишь книгами и буркой, на которую становился во время молитвы. Последняя комната отводилась для общих собраний семьи. Позже, за свою неприступность, этаж Шамиля получил название "Ахульго".

Бельэтаж предназначался Гази-Магомеду и Каримат. Это был самый "европейский" этаж, с просторными комнатами и большими окнами. Князь Вадбольский прослышал, что Каримат была не чужда светским понятиям о комфорте, и меблировал ее комнаты соответствующим образом, в отличие от других этажей, где мебель была самая простая, а украшением служили только часы и зеркала в женских комнатах. Здесь же была просторная кунацкая — комната для приема гостей. Позже гостей стали принимать во флигеле, чтобы не смущать обитавших в доме женщин.

В первом этаже, посреди которого стоял старинный изразцовый камин, должен был разместиться Магомед-Шапи с женой Аминат. Ему было тогда всего 20 лет, жена была еще моложе. Их первенец умер, и жена готовилась произвести на свет другого. Родившегося уже в Калуге сына назвали Магомед-Западом.

В убранстве дома, в соответствии с желанием Шамиля, властвовал зеленый цвет.

Содержание всего этого "калужского Кавказа" взяла на себя государственная казна.


НА НОВОМ МЕСТЕ


Пообвыкшись, Шамиль начал выезжать в город и ближе знакомиться с первыми лицами Калуги.

Местное начальство и способы управления губернией очень интересовали имама. С помощью Руновского он примерял местные власти к системе, которую сам создал в Имамате. Так в Калуге появились эмиры, наибы, кади, мазуны, мухтасибы и даже мюриды. Однако полного соответствия найти не удавалось по причине имевшихся в России сословий, которые Шамиль на Кавказе давно упразднил. В представлении горцев сословия эти представляли из себя следующую иерархию: внизу помещался безропотный мужик, не имевший никаких прав и одни лишь обязанности, выше мужика находился мещанин — нечто среднее между мужиком и господином, далее шли купцы, затем дворяне, выше дворян были князья (эмиры), над которыми уже никого не было кроме царя.

Предводитель калужского дворянства действительный статский советник Щукин сделался у Шамиля уллу-беком — главным беком. С ним, в отличие от горских дворян, Шамиль очень подружился. В первое свое знакомство с Шамилем Щукин приветствовал его словами: "Мы чтим в тебе героя, мы радуемся, видя тебя среди нас, потому что это даст тебе возможность узнать и полюбить нас, несмотря на то, что еще не так давно ты видел в нас своих врагов".

Шамиль ценил в людях великодушие и старался отвечать добром на добро. К тому же выяснилось, что предводитель дворянства знал покойного сына Шамиля Джамалуддина, с которым служил в одном уланском полку сын Щукина. Из уллу-бека Шамиль произвел его в кунаки и даже явился на перевыборы предводителя, чтобы лично убедиться, что Щукин никем не обижен и избран на новый срок.

Щукин часто приглашал Шамиля к себе домой. Дети сначала прятались от грозного на вид гостя, но очень скоро полюбили его и бросались к нему, как к доброму знакомому. Шамиль с удовольствием усаживал их на свои колени, угощал и даже позволял потрогать кинжал.

Делались визиты и к самому Шамилю. Множество гостей прибывали в Калугу, чтобы повидать знаменитого имама. А офицеры, попадавшие сюда по службе или в отпуск, должны были представляться Шамилю в обязательном порядке.

Шамиль принимал визитеров в кунацкой. Став посреди комнаты, он говорил всем: "Салам", после чего Руновский представлял каждого по имени, фамилии и чину. Шамиль пожимал каждому руку, отвечал на поклон кивком и переходил к следующему гостю. Заметив на груди офицера орден, Шамиль интересовался, за какое дело он был получен, и если оказывалось, что орден получен на Кавказе, то Шамиль улыбался такому гостю особенно тепло, а руку жал до хруста в пальцах.

После церемонии гостей приглашали садиться и начиналась беседа.

Все это время позади имама молча со скрещенными на груди руками стояли мюриды в богатых черкесках и при парадном оружии.


ПРИСТАВ РАЗВЛЕКАЕТ ШАМИЛЯ


Долгое отсутствие собственного семейства настраивало Шамиля на печальный лад. Он много молился и подолгу укрывался в своем кабинете, читая книги, которые ему присылали из Петербурга.

Стараясь облегчить тяжесть разлуки, Руновский купил орган. Шамиль с удовольствием слушал музыку и особенно лезгинку, которую Руновский подобрал с помощью Хаджиява и Грамова. Хаджияв был растроган до того, что по секрету показал Руновскому свою главную драгоценность — музыкальную шкатулку, обнаружение которой в горах могло стоить ему головы. Хаджияв сообщил приставу, что музыку в горах любят все, но что она слишком приятна и способна отвлечь горцев от бранных дел, а потому Шамиль ее запретил.

Когда в Калугу прибыл на гастроли цирк Слейзака и К°, Руновский уговорил Шамиля посетить представление.

Более всего горцам понравилось искусство вольтижировщиков, исполнявших диковинные акробатические упражнения на скачущих по кругу лошадях. Когда же в дело вступали дамы, Хаджияв только цокал языком от восторга и изумления.

Удивила Шамиля и ловкость эквилибриста, который то, лежа на спине, жонглировал ногами множеством предметов, то держал на подбородке шест, на котором его сын делал различные фигуры, то вращал тарелки на длинных жердях.

А ученая собака, умевшая играть в карты и даже считать, особенно понравилась бывшему казначею.

Фокусник Франсуа Кери имел большой успех и вызвался устроить представление в доме Шамиля. Гастролер убеждал Руновского, что в 1857 году развлекал русские войска в Дагестане, но не имел счастья видеть имама.

Первый же трюк Кери кончился его разоблачением. Шамиль отобрал у него "волшебную" коробочку, обнаружил в ней двойное дно и назвал магию Кери обманом. Зато другие фокусы имели громкий успех. Особенно был потрясен Хаджияв, который крепко зажал в руке рубль, а когда разжал кулак, то из него выскочил букет из петушиных перьев.

В заключение Кери поинтересовался, что бы сделал Шамиль, если бы фокусник явился развлекать мюридов в Ведено, о чем якобы Кери просил даже генерал-адъютанта Орбелиани. На это Шамиль ответил: "Пусть благодарит Бога, что князь не отпустил, я бы непременно казнил обманщика".


ПРИЕЗД СЕМЬИ


Утром 5 января 1860 года Шамиль был в приподнятом настроении и сообщил, что видел во сне, как открываются ворота его дома. Кроме того, его посетило предчувствие, которое никогда его не обманывало. Способность ощущать приближение важных событий появилась у Шамиля еще в юности, и люди считали это верным знаком Божьего благоволения. И действительно, в тот день в Калугу прибыло семейство Шамиля. Конный поезд состоял из трех тарантасов, двух фургонов и нескольких перекладных, на которых везли вещи. Для экипажей потребовалось 30 лошадей, и вся эта кавалькада едва уместилась во дворе.

Шамиль встречал свое семейство, стоя у окна своего кабинета, и с трудом различал родные лица сквозь сильную метель. Горский этикет не позволял ему спуститься вниз, хотя сердце его давно было там. Хаджияву было велено не скупиться и одарить ямщиков золотом.

В Калугу приехали сын Шамиля Гази-Магомед; сын Магомед-Шапи с женой Аминат; жена Загидат с дочерьми Нажабат и Баху-Меседу; жена Шуайнат с дочерью Сапият; дочь Шамиля Написат с мужем Абдурахманом и шестимесячной дочерью Маазат; дочь Шамиля Патимат с мужем Абдурахимом; мюрид Джамалуддин, которого привели в Калугу слухи о лишениях и истязаниях, которым якобы подвергается Шамиль; Хайрулла, афганский дервиш, живший у Шамиля в Ведено; Дибир-Магома, переводчик; Вали-Кыз, "экономка" семьи; Халун, родственница Шамиля и нянька его детей с сыном Омаром; а также Паризат и Муси, исполнявшие обязанности служанок.

С третьей женой Аминат, не сумевшей поладить с Загидат, Шамиль развелся еще в Ведено.

Гази-Магомед приехал без жены Каримат. Отец ее Даниял-бек отправил дочь в Элису сразу после взятия Гуниба и употреблял все возможности, чтобы не отпускать Каримат в дом Шамиля. Но Гази-Магомед собирался добиться возвращения своей жены, которую очень любил и которая не зря считалась "розой Кавказа".

Сначала сыновья, затем жены и дочери являлись к Шамилю, целовали его руку и становились у стены, ожидая повелений главы семейства. После недолгих расспросов Шамиль велел им совершить намаз, а затем располагаться в своих комнатах и отдыхать с дороги.

Дом Шамиля всем очень понравился, и всем в нем нашлось место.

В связи с прибытием семьи годовое содержание Шамиля было увеличено еще на 5 тысяч рублей. Заметив, что это не произвело на Шамиля особого впечатления, Руновский сказал Шамилю, что прибавка весьма кстати, имея в виду потребности его взрослых сыновей. Шамиль искренне удивился и ответил: "Ты видишь мою жизнь, я довольствуюсь малым, я могу довольствоваться еще меньшим: я буду доволен и тогда, когда у меня ничего не будет. Дети мои должны добывать себе хлеб сами, так же, как я его добывал. Для них это будет гораздо легче, нежели это было для меня, потому что я оставляю им такое наследство, какого не получил сам: они дети Шамиля".

С приездом семьи Шамиль очень переменился, ласкал маленьких детей, расспрашивал о родственниках, оставленных в Дагестане, и обещал, что теперь все будет хорошо.

Загидат быстро освоилась на новом месте и принялась устраивать жизнь домочадцев по давно принятым правилам. Ей это легко удавалось, но когда она вспоминала о потерянном под Гунибом имуществе, то приходила в печальную задумчивость. Впрочем, только она и сумела сберечь кое-какие драгоценности, не доверив их провожатым и спрятав в складках своей одежды.

Шуайнат, напротив, благодарила судьбу за наступивший покой и возможность видеть Шамиля каждый день. Она втайне считала, что обрела больше, чем потерял Кавказ.


ВОЛШЕБНЫЙ МЕЧ АЛИ


Руновский нанял в дом двух поваров-татар. Мюрид Тауш, как всегда собственноручно, зарезал живность по мусульманскому обряду и только затем отдал ее на кухню. Он же дегустировал все готовые блюда. Тауш руководствовался простыми критериями дозволенного (халал) и недозволенного (харам). Большое подозрение вызвал у него квас. Попробовав напиток, он нашел, что хотя это и не водка-арака, но сильно напоминает бузу. Таким образом, харамный квас был навсегда изгнан из меню.

Тем не менее ужин был подан весьма изысканный. Но Шамиль ел только кукурузный хинкал, который приготовила Шуайнат из привезенной с собой муки.

Когда Шамиль бывал в гостях и на приемах, то старался не есть мясо, потому что не был уверен в том, что животное зарезано по мусульманскому обычаю. Зато рыбные блюда он ел с удовольствием и без всяких опасений. Дозволенность рыбы, как выяснил Руновский, основана была на убеждении, что всякая рыба давно уже зарезана рукой мусульманина.

Легенда гласила, что Али — зять Пророка Мухаммеда, кроме великих своих достоинств, обладал мечом, выкованным из железа, которое Авраам нашел на том месте, где стоит священная Кааба. На клинке его была надпись: "Нет ни у кого меча, как у Али, и никогда не будет". Меч Али был так гибок, что его можно было свернуть на манер чалмы. А в бою он мог удлиняться так, что одним взмахом снимал по 40 голов, хотя бы они и были дальше полета стрелы. Благодаря чудесной силе своего меча, храбрый Али один покорял крепости и разбивал несметные войска. Когда же он почувствовал, что дни его сочтены, то не рискнул оставить кому-либо столь опасное оружие, способное в дурных руках принести великие бедствия. Он велел бросить меч в море. Но слуга решил припрятать чудесный меч для своих надобностей. Когда слуга объявил, что меч уже на дне моря, Али спросил его, не случилось ли чего с морем, пока меч опускался на дно. Услышав, что ничего особенного не произошло, Али понял, что слуга лжет, и велел сделать то, что ему было приказано. Это повторилось несколько раз, пока перепуганный слуга не счел за лучшее исполнить повеление Али. Тогда море стало красным от крови, а на поверхности показались все живущие в нем рыбы. Оказалось, что меч Али всем им отрезал до половины головы, но они остались живы и с тех пор известны людям в новом своем виде. Они рождаются готовыми к употреблению, с уже перерезанным по мусульманским обычаям горлом.


БИБЛИОТЕКА ШАМИЛЯ


Из множества подарков, присланных имаму, самыми дорогими для него были книги, прибывшие в огромных обшитых коврами тюках. Барятинский велел разыскать разграбленную библиотеку имама и отослал в Калугу все, что удалось найти. Но книги, которую больше всего хотел вернуть Шамиль, среди них не оказалось. Эта книга, в которой была подробно изложена вся жизнь Шамиля, была написана им самим, сыном его Гази-Магомедом и некоторыми близкими имаму учеными. Судьба этой книги осталась неизвестной.

Как оказалось, в долгой дороге путники не теряли времени даром. Ко всеобщему удивлению, зять Шамиля Абдурахим успел выучиться читать и писать по-русски у сопровождавшего поезд фельдъегеря. Точно так же усвоили русскую грамоту Абдурахман и Омар. Их примеру, уже в Калуге, стремительно последовал Магомед-Шапи, одолевший грамоту в три дня и доказавший это большим письмом своему знакомому в Темир-Хан-Шуру. Гази-Магомед грамоту не изучал, но тоже сносно изъяснялся по-русски.

Способности членов семейства Шамиля к учебе и влечение их к новым знаниям навели Руновского на мысль открыть в доме школьный класс. Однако все случилось само собой, дом наполнился газетами и журналами, а переводчик требовался лишь Шамилю, желавшему, чтобы слова его точно переводились и правильно понимались.

Руновский немного знал кумыкский язык, который, как тюркское наречие, был в большом ходу на Кавказе и на котором Шамиль общался с переводчиком и местными татарами. Но когда Шамиль переходил на родной аварский язык, понять что-либо было невозможно. И Руновский начал понемногу учиться аварскому, в чем ему с удовольствием помогал мюрид Хаджияв. Но вскоре выяснилось, что язык аварцев, за исключением некоторых привнесенных в него арабских или тюркских слов, недоступен в произношении не только европейцу, но и многим горцам. Хаджияв только смеялся над мучениями Руновского и успокаивал его тем, что язык у них такой легкий, что по-аварски в горах говорят даже дети. В этом, собственно, и был секрет аварского языка, на котором надо говорить с детства или уже не говорить никогда.


ПОЕЗДКИ ЗА ГОРОД


Жизнь семьи Шамиля не ограничивалась домом. Руновский сообщил имаму, что он волен посещать любые места в окрестностях города, но не далее 30 верст. Горцы поняли это так, что далее 30 верст начинается Сибирь, но пристав развеял их опасения. Ехать можно было и дальше, следовало только получить разрешение от начальства.

Начались поездки, которые убедили горцев, что и в обозначенных пределах можно найти много интересного.

Для начала Руновский повез Шамиля смотреть полотняный завод. Но оказалось, что полотна здесь давно не делают, а вместо этого разводят множество певчих птиц, которых продают по всей России. Шамилю зачем-то показали медный пятак, подаренный когда-то Пушкиным местной крестьянке, продали пару канареек, которых имам тут же отпустил на волю, и просили приезжать еще.

Зато на бумагоделательной фабрике действительно было на что посмотреть. Огромные котлы переваривали всевозможное тряпье, которое затем размельчалось на мельницах, снова варилось и наконец превращалось сложными механизмами в стопки готовых к употреблению бумажных листов.

На сахароделательном заводе горцев встретило то же нагромождение котлов, канатов, огромных колес и мельниц.

Владелец завода Жуков встречал гостей хлебом-солью, а затем показал, как получается сахар.

Превращение свеклы в густой сироп и выварка из него сахара нисколько гостей не удивили. Но отбеливание сахара посредством муки из жженых свиных костей привело правоверных мусульман в ужас. Сообразив, что именно так расстроило горцев, Руновский постарался исправить конфуз. Поддержанный Жуковым, он сказал, что свиные кости употребляются для очистки сахара весьма редко, когда не хватает других. Но Шамиля это не успокоило, и с тех пор в доме его вместо сахара стали употреблять мед.

Возможно из опасения сделать другие неприятные открытия Шамиль перестал посещать предприятия. Следующий визит он сделал в воинскую часть, чтобы узнать, как живут русские солдаты. Устроенный быт их и чистота в казармах вызвали одобрение имама, который не мог предложить того же своим воинам на Кавказе.

Часто он навещал и госпитали, в одном из которых Шамиль обнаружил раненого горца и дал ему денег.

Помощь, добрые советы и ходатайства об облегчении участи пленных и ссыльных горцев сделались для Шамиля обычным делом. Видел он и результаты своих усилий: двое ссыльных горцев свободно жили и работали в Калуге, завели свои дома и даже получали государственное содержание.

Временами Шамиль выходил к Одигитриевской церкви, что стояла невдалеке от его дома, и раздавал деньги нищим. Руновский пытался предостеречь его от излишней щедрости, но Шамиль продолжал одаривать калек и убогих, которые теперь топтались и у ворот его дома. Когда желающих получить что-то от Шамиля стало слишком много, обязанность раздавать деньги была возложена на Хаджиява. Он делал это так усердно, что чуть ли не гонялся за каждым, кто казался ему нуждающимся в его благодеянии. Застав Хаджиява за этим занятием, Руновский показал, куда уплывали его подаяния. Хаджияв был несказанно изумлен, когда увидел, как только что облагодетельствованный субъект направился прямо в заведение с надписью "Питейный дом". Казначей убеждал Руновского, что давал деньги не на водку, но с тех пор старался подавать меньше и только убедившись, что помогает нуждающемуся в хлебе насущном.


ИСЦЕЛЕНИЕ ДОЧЕРИ


Четырехлетняя дочь Шамиля Баху-Меседу, названная в честь его матери, страдала искривлением ног. Еще в Ведено она упала с лестницы, и теперь носки ее ног были загнуты внутрь и мешали ходить. Опасаясь, что дело само собой уже не поправится, Шамиль призвал докторов. Те сошлись во мнении, что помочь может только операция. Баху-Меседу — "мюрид под чадрой", как прозвал ее Руновский, была готова терпеть любую боль, если велит отец.

Руновский, проникнутый к Шамилю искренней человеческой симпатией, решил сделать для него доброе дело. Он отправился в столицу и привез оттуда врача Людвига Кржижановского. Осмотрев девочку, врач наложил ей гипс. Домочадцы мало верили в выздоровление Баху-Меседу, но горячо за нее молились. Врач часто менял гипс, каждый раз изменяя положение стоп, и его старания привели к неожиданному результату. Ноги Баху-Меседу понемногу выправились и пришли почти в нормальное положение. Шамиль на радостях подарил врачу тысячу рублей и кинжал, который сначала предлагал Кржижановскому для хирургических манипуляций.


МАГОМЕД-ШАПИ ПОСТУПАЕТ НА СЛУЖБУ


Молодой и честолюбивый Магомед-Шапи давно уже тяготился своим бездействием в калужской тиши. В отличие от отца и брата он не успел прославиться военными подвигами и одолевал Руновского вопросами, не ожидается ли какой новой войны, в которой он желал принять самое деятельное участие. Когда же открылась возможность поступить в императорский конвой, он бросился к отцу за разрешением.

Вдохновленный грандиозными переменами в России, Шамиль согласился отпустить сына к царю.

8 апреля 1861 года Магомед-Шапи был принят на службу корнетом лейб-гвардии Кавказского эскадрона Собственного Его Императорского Величества конвоя. Вскоре он отбыл в Петербург, где и поселился со своей женой Аминат.


ВИЗИТ "ВТОРОГО ШАМИЛЯ"


В конце апреля 1860 года Шамиль получил радостное известие: наиб Магомед-Амин, находившийся в Петербурге с абадзехскими депутатами, получил разрешение навестить своего имама.

Наиб прибыл в Калугу 28 апреля вместе с Богуславским и братом своим Абубакаром. Шамиль крепко обнял своего наиба и долго не отпускал, будто не веря, что перед ним действительно его бывший секретарь, который сделался таким значительным человеком. "Калужские губернские ведомости" сообщили о прибытии в город "второго Шамиля". Это не вызвало того эффекта, какой был при появлении Шамиля, но количество нищих у дома имама заметно возросло.

Шамиль и его верный наиб не виделись целых 13 лет. Им было о чем поговорить и что вспомнить. Магомед-Амин был в приподнятом расположении духа. Теплый прием у Александра II, с которым наиб воевал столько лет, резко контрастировал с тем, что ему пришлось претерпеть от турецкого султана, который называл себя союзником горцев, а самому Магомед-Амину даже присвоил когда-то чин паши и звание генерал-лейтенанта турецкой армии. Шамиль и Магомед-Амин удивлялись превратностям судьбы, сведшей предводителей горцев в далекой Калуге, и размышляли о будущем Кавказа, которое представлялось им весьма туманным. Магомед-Амина беспокоили слухи о том, что черкесов теперь вытесняют с гор к Черному морю и многие уже подумывают об эмиграции в Турцию. Что там ожидало горцев, Магомед-Амин хорошо себе представлял. В лучшем случае они стали бы "пушечным мясом" в новых войнах, о которых уже подумывали правители Порты. Шамиль тоже сомневался в турках, но еще больше он сомневался в том, что горцы добровольно оставят свою землю, чтобы отдаться во власть ненадежного султана.

Наиб привез Шамилю несколько древних манускриптов. Их передал имаму профессор Казем-Бек, с которым Магомед-Амин несколько раз встречался в Петербурге и даже написал для него свою биографию.

Магомед-Амин пробыл в Калуге три дня, живописно повествуя о быте и нравах черкесов, своих турецких приключениях и интригах Сефер-бея, расколовших народы Черкесии.

Вместе с тем Магомед-Амин сделался весьма светским человеком, переняв от мекканских паломников особые молитвенные приемы, а от турецких сановников — изящество в костюме, оборотах речи и другие аристократические манеры.

Немалое впечатление произвел щеголеватый Магомед-Амин и на калужское общество, когда горцы явились на гулянье в сад по случаю праздника весны 1 Мая.

Через несколько дней после отъезда Магомед-Амина уехал и Гази-Магомед. Он направился в Дагестан с твердым намерением не возвращаться без своей жены Каримат.

С ним отправились мюриды Тауш, Абдула-Магомед и Джамалуддин. Убедившись, что имам окружен вниманием и находится в полной безопасности, они решили окончательно вернуться в горы.

Магомед-Амин вернулся на Кавказ с полномочиями старшины абадзехов и намеревался водворить в крае спокойствие, чтобы уберечь горцев от выселения. Но в Черкесии уже началось брожение умов. Магомед-Амин оказался между двух огней: одна часть черкесов упрекала его за то, что он не может остановить Евдокимова мирным путем, а другая — за то, что он не сумел объединить черкесов для общего и решительного отпора. Тем временем турки продолжали засылать своих эмиссаров, обещая помощь, если черкесы объединятся и выступят единым фронтом.

Магомед-Амин увидел, как быстро все изменилось, и понял, что в такой ситуации шансов на успех почти не остается. Тогда, в марте 1861 года, он решил отправиться в хадж, надеясь получить разрешение своих сомнений перед лицом Всевышнего. А заодно посетить Стамбул, чтобы убедиться, сколь серьезны намерения султана.

Барятинский и военный министр генерал от артиллерии Н. Сухозанет походатайствовали, чтобы Магомед-Амину был выдан заграничный паспорт сроком на три года и пенсия за четыре месяца вперед. Получив и то и другое, Магомед-Амин послал надежных людей в Дагестан за своей семьей, которая была перевезена в Екатеринодар. А сам, с делегацией почетных людей, направился на новые переговоры к Барятинскому. Но в Ставрополе их надолго задержали под предлогом карантина. Тем временем Магомед-Амин получил известие, что семья его уже находится в Керчи, а жена больна. Тогда он поручил возглавлять делегацию абадзехскому старейшине, а сам в конце апреля отбыл в Керчь. Оттуда он, вместе с семьей, отправился в Стамбул, а затем и в Мекку.


СВЕТСКИЕ УСПЕХИ ХАДЖИЯВА


Прошел год, как Шамиль и его семья поселились в Калуге.

Завелись прочные знакомства, визиты сделались реже, и у имама появилось время отдаться своему любимому занятию — чтению книг. Стараниями профессора Казем-Бека и директора Императорской публичной библиотеки их у Шамиля было теперь в достатке. К тому же балы и приемы обычно затягивались до полуночи, а Шамиль привык жить в согласии с природой, ложась с появлением луны и вставая с восходом солнца.

Вместо Шамиля на приемы регулярно являлись другие калужские горцы, чувствовавшие себя намного свободнее без строгого руководства. Особенно преуспели в этом Хаджияв и его постоянный спутник Грамов, убедившие Шамиля, что совсем отказываться от приглашений было бы неучтиво. Хаджияв развлекал любопытных барышень и учил их танцевать лезгинку. Те, в свою очередь, не оставляли Хаджиява без любезного внимания и подарков. Он уже бегло говорил по-русски, а новые фразы записывал в отдельную книжицу арабскими буквами и учил наизусть. Со временем Хаджияв начал употреблять благовония, украшать свои руки кольцами и перестал брить голову, сделавшись похожим на казака. Ходили даже слухи, что Хаджияв имел несколько романтических приключений с отважными светскими дамами, но сам он это яростно отрицал. Тем не менее, заметив, как мюрид теряет свой былой вид, Шамиль счел необходимым привести его в чувство.

Желая загладить вину, Хаджияв искал способ угодить Шамилю. Однажды он с удивлением обнаружил на местном базаре орехи, мед и сушеные абрикосы, которые продавец усердно нахваливал, утверждая, что привез их из Гимров — родного села Шамиля. Хаджияв купил у него целую корзину и поспешил домой. Шамиль сначала обрадовался покупкам, признал в абрикосах знакомый с детства запах, но затем вдруг глубоко опечалился и несколько дней не выходил из дому, предаваясь посту и молитвам.


ЧАДРА И ФОТОГРАФИИ


Руновский очень хотел увидеть лица жен и дочерей Шамиля, чтобы сравнить их с описаниями мадам Дрансе или Вердеревского, но увидеть их "вживую" ему так и не пришлось. Чадры и покрывала, скрывавшие их лица, Руновскому казались здесь, в Калуге, совершенно ненужными Однако Хаджияв объяснил ему, что "у нас такой закон", а кроме того, он считал, что если женщина будет ходить с открытым лицом, то солнце и морозы скоро превратят ее в старуху, вынужденную употреблять множество хитростей, чтобы придать своему личику хотя бы видимость свежести. Да и зачем, недоумевал Хаджияв, показывать свое лицо чужим мужчинам, не лучше ли радовать собственного мужа?

Лишь однажды Руновский столкнулся на лестнице со старушкой Вали-Кыз, не успевшей опустить на лицо покрывало. Женщина смутилась так, что долго вообще не показывалась из своей комнаты. Руновский передал для нее красивый платок, после чего они сделались добрыми знакомыми.

Видеть лица жен и дочерей Шамиля могли лишь светские дамы, делавшие им визиты. Но увидеть женщин шамилевского дома захотели и великие княгини. Из Петербурга пришла депеша с просьбой представить ко двору фотографические портреты горянок. С этим калужские дамы и явились к Шамилю, но имам решительно им отказал. Причин для отказа было множество. Одна из них состояла в том, что Шамиль уже видел фотографию Шуайнат, присланную ему из Моздока, где она гостила у родных по пути в Калугу. Там она была сфотографирована без платка и в европейском вечернем платье, напоминавшем ей юные годы в родительском доме. Шуайнат не подозревала, что кому-то придет в голову прислать это фото Шамилю. Увидев портрет, Шамиль в гневе воскликнул: "Лучше бы я увидел ее голову, снятую с плеч!"

Встретив противодействие Шамиля, калужские дамы обратились за содействием к известному эмансипатору Арцимовичу. Губернатор вынужден был учитывать желание великих княгинь и обращался к Шамилю несколько раз, пока тот наконец не согласился. Шамиль, однако, поставил условие, чтобы фотографом непременно была женщина. Он пребывал в полной уверенности, что таковой в природе не существует, но ошибся. Женщина-фотограф, жена Гольдберга, вскоре явившаяся в дом Шамиля в сопровождении Руновского и нескольких знатных калужанок, управлялась с аппаратом не хуже своего супруга. Портреты вышли на славу и пользовались большим успехом в Петербурге.


ШАМИЛЬ И ПОДПОЛЬЩИКИ


На лето для Шамиля была снята дача. Ему порой казалось, что он вернулся на родину, так походило на Кавказ все, что его окружало. Здесь, невдалеке от Калуги, случалось Шамилю видеть и то, как живут крестьяне и другой простой люд. Он с удивлением обнаруживал, что кругом были деревни беднее горских аулов. Шамиль спрашивал Руновского: зачем царь воевал на Кавказе, если его собственным мужикам порой нечего есть? Ведь дешевле было бы построить новую деревню с хорошей школой да вымостить дороги, чем строить крепость в далеких кавказских горах.

Скоро Шамиль начал замечать, что не так уж все спокойно в губернии. То там, то здесь горели помещичьи усадьбы, газеты писали о крестьянских бунтах и волнениях. Даже в Калуге по ночам постреливали и гнались за кем-то под трели полицейских свистков. А однажды и сам Шамиль оказался причастен к смутным беспорядкам. Какие-то неизвестные люди наводнили город портретами Шамиля, наподобие тех, что продавал фотограф Гольдберг. Но на обороте, вместо дозволенного цензурой жизнеописания Шамиля, была напечатана прокламация следующего содержания:

"Тягчайшее преступление Романовых перед народом!

Шамиль уничтожил дворянство да помещичью власть, освободил крестьян и учредил свободную республику! Не по вкусу пришелся сей пример нашим кровопийцам, и посланы были наши же братья-солдатушки, дабы задушить вольный народ и разорить край... Лучшие люди российские и теперь ссылаются на кавказское братоубийство. Так не пора ли нам, ребятушки, сбросить паучье племя дворянское, произвол помещичий, да вольными людьми стать? И пример тому — вот он перед вами — вождь народный, защитник крестьянский Шамиль.

Поднимается Русь во гневе праведном! Поднимайся и ты, коли звание человека с гордостью носить хочешь!"

Заподозрить Шамиля в связях с тайными смутьянами было невозможно, но Руновский, для порядка, получил выговор. Вскоре у дверей дома Шамиля появился караульный, который, впрочем, занят был только тем, что отгонял попрошаек.

Но вся эта история встревожила Шамиля, который требовал от Руновского объяснений. Штабс-капитан попытался обратить все в шутку, но затем рассказал имаму, что в России назревает что-то неладное. Народ роптал, ожидая больших перемен. Проигранная Крымская война обнажила все общественные язвы. Крепостничество стало поперек прогресса, которого так желал император, но дворянство еще больше желало оставить все как есть. Мужики поднимали своих господ на вилы и жгли имения. Тайные общества будоражили крестьян, поднимая их на отчаянные бунты и восстания. Разночинцы-народники вдохновлялись анархизмом Бакунина и почитывали крамольные статьи Герцена, требовавшего безусловного освобождения крестьян с землей. Вольнодумная молодежь хотела всего и сразу, мечтала о революциях и "русском социализме", запасалась оружием и даже нападала на полицейские участки. Из выявленных зачинщиков многие оказывались кавказскими ветеранами, вдохнувшими свободы и не желавшими возвращаться под мертвящую власть помещиков, дворян и жандармов.

Шамиль понял, что не зря вышел в Гунибе. Армия, стоявшая против него, теперь обернулась против своих хозяев.

Имам ощутил себя победителем. Но вскоре им овладело новое беспокойство. Когда Шамиль освободил горцев, они стали его главной опорой. Но что будет, если царь не решится освободить своих крестьян из их рабского состояния? Тогда ему потребуется новая война, чтобы ссылать на нее неугодных? И что будет с Кавказом, который еще не успел залечить раны, нанесенные тяжелой и долгой войной? На Кавказе Шамиль видел лишь солдатские штыки и пушки, а здесь он увидел добродушных людей, которые, как и горцы, искали правды и справедливости, и война была им также ненавистна.


КРУШЕНИЕ КРЕПОСТНИЧЕСТВА


5 марта 1861 года были торжественно объявлены "Положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости". Узнав о дарованной императором "воле", Шамиль обрадовался так, будто свободу получили не только миллионы российских крестьян, но и он сам.

Многие видели в "Положениях" новый обман и толковали о невозможности уплаты крестьянами оброка за землю. Ходили слухи, что царскую грамоту подменили, а кое-где даже читали "золотую волю", в которой земля отдавалась крестьянам без выкупа, по-божески. Это приводило к новым волнениям, которые сурово подавлялись.

Но Шамиль был уверен, что Александр решился на великое дело. Если безгласный раб назван свободным гражданином, страна уже не могла остаться прежней. А свободные люди умеют уважать свободу других.

Шамиль поздравил с великим деянием императора Александра. Поздравил он и губернатора Арцимовича, который был в губернии главным врагом крепостничества.

Виктор Антонович видел в освобождении крестьян залог государственного процветания и энергично принялся за введение сопутствующих "воле" преобразований. Теперь пригодился его богатый опыт сенатского ревизора, наводившего страх на зарвавшихся начальников российских губерний. Понадобилось и его умение вводить полезные изменения, как он это делал в бытность тобольским губернатором, когда воплощал в жизнь идеи своего соратника Сперанского.

Теперь он взял под свою опеку мировых посредников, призванных улаживать споры между крестьянами и помещиками. Он даже устраивал их съезды, на которых публично осуждались злоупотребления.

Озлобленные помещики завалили Петербург жалобами на притеснения от "красного" губернатора, но прибывшая сенаторская ревизия признала полную правоту Арцимовича.


"НЕТ У НАС ТАКОГО ЗАКОНА"


Жизнь в доме Шамиля шла своим чередом. Семейство вполне освоилось на новом месте, и Руновскому предоставилась возможность поближе познакомиться с характером горцев. Понемногу проникали в дом и новые веяния, привычные для калужских обывателей. Но когда Руновский пытался ускорить внедрение в быт горцев чего-то нового, которое считал для них весьма полезным, он постоянно натыкался на непреодолимые барьеры, состоявшие из прочных убеждений, что "у них нет такого закона" или что "в их книгах так не написано". Вместе с тем пристав обнаруживал, что многое в обычаях горцев, прежде казавшееся ему странным, имело под собой разумные основания.

Выяснялось много интересного. Табак или вино, например, были запрещены горцам как греховные, но эти запрещения уберегали бедные семьи и от разорения, к которому вели слабости глав семейств.

Слишком открытые наряды женщин, по мнению горцев, не столько обличали в них порочность, сколько вредили общественной нравственности, подвергая опасным соблазнам добропорядочных мужчин. Хаджиява не переставал мучить и другой вопрос: зачем у дам такие большие кринолины, если не хватает ткани закрыть плечи и такие глубокие декольте? Шамиль выражал свое недоумение более деликатно, спрашивая: не холодно ли дамам в таком виде?

Вставание при появлении дам и всеобщее целование у них ручек для горцев было делом и вовсе непостижимым. В горах все было наоборот: это женщины вставали при появлении своих защитников-мужчин, а руку можно было целовать только у имама или больших ученых в знак глубокого почтения.

Впрочем, над странностями этикета горцы еще готовы были размышлять, но отношение к явным преступникам приводило их в изумление. Однажды собачка истопника спугнула своим лаем конокрадов, которые проломили стену в конюшне и собирались увести прекрасных коней, подаренных царем Шамилю. Тогда горцы как следует вооружились и устроили в саду засаду, собираясь встретить воров пулями. Когда же Руновский объяснил, что убивать воров, даже застигнутых на месте преступления, нельзя, а надо изловить их и представить к властям для суда и следствия, горцы только разочарованно присвистнули. "Наш закон лучше, — убеждали они Руновского, — вора надо убивать на месте!"


"РОЗА КАВКАЗА" В КАЛУГЕ


К середине июля вернулся счастливый Гази-Магомед со своей прекрасной Каримат. Дагестанское начальство не сочло возможным нарушать священные узы брака, жена была возвращена мужу и отправилась с ним в Калугу.

Убедиться в том, что "роза Кавказа" действительно так хороша, как о ней говорила молва, Руновскому не удалось. Каримат почти не выходила из дома, а если и выходила, то Гази-Магомед бдительно охранял ее целомудрие, не позволяя заглянуть под покрывало даже знатным дамам.

Большей же частью в доме говорили, что Каримат больна. Доктора помогали чем могли, но излечить "тоску по родине" так никому и не удалось. Чтобы как-то скрасить затворническое пребывание женщин в Калуге, им было разрешено по вечерам выходить на прогулки в сад и изредка, но также по вечерам, совершать в коляске прогулки по городу.

Каримат любила своего мужа и видела в нем будущего властителя Дагестана. Но в Калугу ехала без особого желания. Привыкшая к свободе, она не хотела превращаться в пленницу, даже если клетка ее будет "золотой". Она уговаривала мужа вернуться на Кавказ, где власти вполне могли сделать его новым главой горцев, хотя и без духовных полномочий. Гази-Магомед и сам подумывал о возвращении на Кавказ, но не мог оставить отца одного. Тогда Каримат приводила в пример его брата Магомед-Шапи, делавшего успешную карьеру в Петербурге. Но и это не убеждало ее мужа. Он обещал вернуться, но позже. Каримат твердила, что позже — будет слишком поздно, чтобы сын смог получить в наследство от отца весь Дагестан, а не только звание сына бывшего имама. Она считала, что раз Шамиль проповедовал свободу, то и сын его волен свободно вернуться на родину. Она убеждала Гази-Магомеда, что остались еще мюриды, готовые к новой борьбе и ждущие лишь искры, чтобы взорвать Кавказ, как бочку с порохом.


НОВОЕ ПОСЕЩЕНИЕ СТОЛИЦЫ


Вскоре в Калуге была получена телеграмма, в которой Шамиль приглашался в Петербург на высочайшую аудиенцию и для встречи с Барятинским. Вскоре прибыл и фельдъегерь с приказом препроводить имама в столицу.

В конце июля Шамиль с сыном и зятьями, в сопровождении Руновского, отправился в Петербург.

До Москвы они ехали в экипажах, а затем пересели на поезд.

На вокзале в Петербурге их встретили Магомед-Шапи и старый знакомый полковник Богуславский. Гости, как и в первый раз, остановились в гостинице "Знаменская" и встретили то же радушие петербургской публики.

В ожидании царской аудиенции Шамиля, на пароходе великого князя Константина, повезли в Петергоф. Там его радушно встретил князь Барятинский, произведенный уже в генерал-фельдмаршалы. Барятинский еще числился в прежних должностях, но война подорвала его здоровье, тяжелые ранения все чаще давали о себе знать, и он вынужден был лечиться.

Своей красотой и невиданным великолепием Петергоф затмил все, что горцы видели прежде в России. Повсюду тут витал дух Петра I, а убранство поражало роскошью.

Начиная с Петра, Петергоф переделывался каждым царем на свой лад. Лучшие архитекторы и скульпторы от Д. Кваренги до П. Клодта трудились над украшением его многочисленных дворцов, павильонов, парков и островов. А братья-мебельщики Гамбсы создавали обитателям Петергофа поистине царский комфорт.

Гостям показывали все — от монументальных дворцов с коринфскими колоннами и "Помпеи" до стилизованной "русской избы" и водяной мельницы. Все так напоминало театральные декорации, что здесь даже представлялся балет "Наяда и рыбак".

Фигура Самсона, раздирающего пасть "шведского" льва, из которой извергалась хрустальной чистоты струя, ослепляла золотом, а над другими фигурами, из которых тоже били фонтаны, горели радуги.

Гости несколько часов гуляли по дворцовому саду, в котором было множество диковинных вещей. Искусственные деревья обдавали их прохладной росой, в густой листве пели чудесные птицы, а в прудах плавали лебеди и игрушечные копии "потешных флотилий" Петра.

Из Петергофа гости прибыли по морю в Кронштадт. Шамиль уже был здесь в свой первый приезд в Петербург, но теперь он увидел, как строятся эти огромные корабли.

На следующий день гости посетили стеклодувную фабрику, где им показали, как из простого песка делается стекло, а из него — прекрасная посуда.

В Петропавловской крепости они посетили могилы Николая I и других царей, а затем отправились на монетный двор, где увидели, как чеканятся серебряные деньги. К полудню их привели к пушке, которая выстрелила ровно в 12 часов и по которой Шамиль проверил свои часы, как это делали все петербуржцы.

Затем гостей привезли в зоопарк, поразивший горцев обилием невиданных зверей, птиц и морских животных. Их особенно развеселил говорящий попугай, которого Магомед-Шали пытался научить аварским словам, говоря, что у его новых друзей это не получается, так, может, хоть попугай что-нибудь выговорит. Но попугай твердил только "Здравствуйте, господа" и "Подайте на пропитание". Гостям показали и огромную змею, которая напомнила Шамилю змею еще большую, с которой ему пришлось схватиться в детстве.

Вечер Шамиль провел у Казем-Бека, работавшего над новой книгой "О значении имама, его власти и достоинстве". Остальные отправились в театр.


ПРИДВОРНЫЙ ХУДОЖНИК ЗИЧИ


В этот приезд гостей сопровождал придворный художник венгр Михай Зичи. Он сменил Тимма, который страдал болезнью глаз и уже подумывал прекратить издание "Художественного листка", чтобы вернуться в Германию. Так он вскоре и сделал. На родине Тимм уже почти не рисовал и только заведовал небольшой керамической фабрикой в Берлине.

Зичи попал в Россию случайно. Талантливый выпускник Венской Академии художеств получил известность своим полотном "Выздоравливающая девушка молится перед образом Богоматери" и был приглашен учителем рисования в семью великой княгини Елены Павловны. Однако что-то там не сладилось, и вскоре Зичи вынужден был стать свободным художником, зарабатывая на жизнь продажей своих рисунков. Чтобы рисунки лучше раскупались, Зичи рискнул изображать весьма непристойные, а порой и откровенно эротические сцены. Ему уже грозила высылка из страны, когда в Россию явился знаменитый писатель Теофиль Готье. Поборник "искусства для искусства" обратил особое внимание на творчество Зичи и даже купил несколько его работ. Это сразу отразилось на карьере художника. Зичи стал придворным художником, создал огромное количество рисунков, отражающих жизнь и развлечения императорского двора, важные государственные события и торжественные церемонии, и был произведен в академики. Среди прочего он оставил несколько рисунков, посвященных Шамилю, его встречам с царствующей семьей, а также ряд кавказских сцен романтического характера и иллюстрации к поэме Лермонтова "Демон". Однако своих эротических пристрастий Зичи не оставил, и эти его произведения, изданные отдельными альбомами за границей, сделали его по-настоящему знаменитым.

В вышедшей позже книге "Путешествие в Россию", которая весьма отличалась от наделавшей шуму книги Кюстина, Готье не забыл упомянуть и о Зичи.


ПРИЕМ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ


28 июля в "Знаменскую" прибыл адъютант, пригласивший всех явиться на аудиенцию.

На следующий день Александр II принял Шамиля в Царском Селе. Шамиль подарил императору дорогую саблю, украшенную лучшими горскими мастерами, которую Гази-Магомед привез из Дагестана.

Сабля императору понравилась. Шамиль поздравил царя с великим делом освобождения крестьян и вновь обратился к нему с просьбой отпустить его в Мекку для посещения святых мест и совершения обязательного для мусульман хаджа. Царю эта просьба показалась преждевременной. Он ответил, что исполнит просьбу Шамиля, но "не теперь". Руновского император похвалил, сказав: "Я доволен твоей верной службой".

На следующий день в гостиницу явились посланцы императора. Они вручили гостям дорогие подарки, а их женам и дочерям передали от императрицы драгоценные украшения и золоченых механических птиц, умевших петь на разные голоса.


СМЕНА КАРАУЛА


Дневник Руновского, представленный по начальству, оказался произведением содержательным и интересным. Но многих отношения пристава с военнопленным не устраивали. На Кавказе продолжались восстания, черкесы окончательно не сложили оружия, а решительных указании на этот счет от Шамиля к своим бывшим подданным не поступало.

К тому же отпущенный в Турцию Магомед-Амин опять оказался в сфере интересов Англии и Франции, все еще надеявшихся вытеснить Россию с Кавказа. К Магомед-Амину прибывали делегации и из Черкесии. Они предлагали своему бывшему вождю вернуться на Кавказ и возглавить новое сопротивление, пока черкесов не окончательно вытеснили с родных земель и не выслали в ту же Турцию.

Агент царской разведки в Стамбуле итальянец Франкини, имевший чин полковника, слал в Петербург панические рапорты о возможном возвращении Магомед-Амина на Кавказ. Ставший к тому времени военным министром Милютин велел посольству в Стамбуле всячески удерживать Магомед-Амина, а тем временем приказал разобраться, чем грозит его возвращение. Свои отзывы на этот предмет представили Барятинский, Евдокимов и тифлисский генерал-губернатор Г. Орбелиани. Общее мнение выразил Евдокимов, считавший, что серьезных последствий ожидать не стоит, так как "Магомед-Амин — это не Шамиль, который фактически создал в горах суверенное государство и управлял им в течение 25 лет".

Магомед-Амин и сам колебался, не желая начинать все заново без надежных гарантий и реальной поддержки. Прежний опыт подсказывал ему, что горцы опять могут оказаться лишь пешкой в чужой игре, которой пожертвуют тотчас же, как только в ней отпадет надобность.

В российском Военном министерстве относились к донесениям своей агентуры весьма внимательно. И находились чиновники, усматривавшие в колебаниях Магомед-Амина влияние Шамиля, с которым они встречались в Калуге. Однако в дневнике Руновского об этих встречах ничего тревожного найти не удалось. Напротив, Шамиль представал человеком весьма осторожным в политических высказываниях, а Магомед-Амин будто бы и не помышлял о возвращении к своим прежним занятиям на Кавказе. Он лишь писал своим сподвижникам, чтобы те постарались удержать народ от переселения в Турцию. Тем не менее решено было сменить пристава при Шамиле, с тем чтобы новый вникал в дела и жизнь Шамиля более настойчиво и критически.

Такой человек быстро нашелся. Это был подполковник Павел-Платон Гилярович Пржецлавский. Он имел польские корни, но происходил из дворян Тверской губернии.

Службу Пржецлавский начал в 1838 году юнкером в Псковском полку. В 1844 году он уже воевал на Кавказе в чине прапорщика. Быстро усвоив некоторые местные языки и проявив административные способности, он с 1849 года занимал должность ленкоранского участкового заседателя. Еще через три года он стал полковым адъютантом Дагестанского конно-иррегулярного полка. В 1854 году он был контужен под селом Уркарах осколком камня при попадании ядра в саклю. За отличие в делах с горцами он награждался орденами, рос в званиях и даже получил высочайшее благоволение. С августа 1857 года Пржецлавский был прикомандирован помощником к генерал-адъютанту князю Шамхалу Тарковскому. Через год он стал управляющим Дербентским уездом и был произведен в майоры. Затем занимал должность помощника военного начальника Среднего Дагестана и за особое рвение получил звание подполковника. 23 ноября 1861 года Пржецлавский был назначен приставом при военнопленном Шамиле и прибыл в Калугу 1 апреля следующего года.


СУДЬБА РУНОВСКОГО


Сдав дела новому приставу, Руновский вновь отправился на Кавказ, получив назначение состоять для особых поручений при наместнике Барятинском Но в Тифлис он прибыл только в конце июля 1862 года, когда новым наместником, вместо болевшего Барятинского, фактически был великий князь Михаил Николаевич. Руновский сделался у него одним из главных советников, используя обширные знания, почерпнутые из бесед с Шамилем и его семейством Видимо, советы Руновского оказались столь ценными, что 8 ноября 1866 года он был произведен из штабс-капитанов сразу в полковники, перешагнув тем самым три чина. Не заставили себя ждать и ордена. После восьми лет на Кавказе опыт и знания Руновского потребовались в Туркестане, который стремительно завоевывался царскими войсками. 31 января 1871 года Руновский был прикомандирован к штабу войск Оренбургского военного округа, а оттуда направлен в распоряжение туркестанского генерал-губернатора. Здесь он трудился в комиссии по пересмотру положения об управлении Туркестанским краем. Руновский дослужился до председателя Сырдарьинекого областного управления, но генеральского чина не получил. Он вышел в отставку с повышенной пенсией, намеревался продолжить свои публицистические опыты, но насладиться вольной жизнью так и не успел. 28 апреля 1884 года на 61-м году жизни он скончался "от изнурительного поноса", подхватив дизентерию. Похоронен Руновский на Ташкентском христианском кладбище.

Руновский опубликовал много статей о Шамиле, а "Записки Руновского" печатались в Актах Кавказской археографической комиссии и вышли отдельным изданием в Петербурге в 1860 году.


ИНТРИГИ ПРЖЕЦЛАВСКОГО


Руновский, как и все, кто окружал Шамиля, был человеком не простым, но, исполняя свою службу, он сумел заслужить расположение Шамиля и стал ему почти другом. Новый же пристав больше походил на полицейского надзирателя. Отношения его с Шамилем омрачились с первых же дней. Еще до приезда в Калугу пристав был твердо убежден, что Шамиль — опаснейший глава мюридизма, мечтающий бежать обратно на Кавказ и поднять восстание.

Намерившись предотвратить новую Кавказскую войну, Пржецлавский превратился в кандалы на ногах Шамиля, постоянно напоминая ему о статусе хотя и почетного, но все же военнопленного. Пристав лез во все дела Шамиля и его семейства, ограничивал в чем мог, следил за каждым его шагом и трактовал как затаенную крамолу все его высказывания.

Заметив на столе Шамиля карту России, пристав заподозрил его в намерении сплавиться до Каспия по рекам, а в раздаче нищим милостыни ему мерещились встречи с подпольными заговорщиками.

Такая назойливая опека становилась для Шамиля все более тягостной. Но Пржецлавский не хотел оставаться только приставом. Он намерен был употребить соседство с Шамилем для стяжания некоторой известности в обществе. В Дагестане он раздобыл копию рукописи бывшего секретаря Шамиля Магомед-Тагира Карахского "О трех имамах" и даже перевел ее с арабского на русский язык, чтобы издать, заработать денег и прославиться. Свой перевод хроники Пржецлавский показал Шамилю. В свое время имам сам поручил Магомед-Тагиру описать события войны и даже вызывал очевидцев, чтобы те рассказали секретарю то, чему они были свидетелями. Шамиль очень заинтересовался рукописью, но хотел увидеть арабский оригинал, чтобы убедиться в точности перевода. К тому же до него дошли слухи, что Пржецлавский исказил многие факты. Однако пристав отказался показать рукопись Магомед-Тагира, настаивая, чтобы Шамиль подписался в верности лишь русского перевода. Шамиль усомнился в верности того, чего он не мог проверить, и подписывать не стал. К тому же поведение Пржецлавского не давало Шамилю никаких поводов ему доверять.

С тех пор отношения Шамиля с приставом испортились окончательно. Рапорты Пржецлавского теперь напоминали донесения с линии фронта, а Шамиль изображался как раненый зверь, готовящийся к последнему броску.


СЕМЕЙНЫЕ ДРАМЫ


Калужский климат, сначала показавшийся горцам таким мягким, оказался для них не очень подходящим. Частые простуды и болезни осложнялись ностальгией по родине. Горцы становились мрачны, замыкались в себе и часами глядели на лесные просторы, открывавшиеся за широкой Окой. В ненастные дни напоминали о себе и старые раны Шамиля.

В мае 1862 года скончалась Каримат. "Роза Кавказа" была прекрасна даже на смертном одре. Гази-Магомед был потрясен потерей жены, которую он так любил и за которую так яростно боролся.

Гази-Магомед видел, что его жене плохо в Калуге. Но не замечал, насколько ей было тоскливо и холодно. Каримат была не из тех роз, что цветут вдали от родины. Чтобы вернуться, ей оставалось лишь умереть.

Гази-Магомед получил разрешение ехать на Кавказ, чтобы похоронить Каримат в родной земле.

Отправляясь в свой печальный путь, Гази-Магомед спросил отца, что передать Даниял-беку, с которым ему теперь предстояло встретиться.

"Поручений к бывшему наибу моему никаких не даю, — ответил Шамиль. — Но если бы можно было, я бы охотно протянул руку из Калуги в Дагестан, чтобы задушить предателя". Проводив сына до моста через Оку, Шамиль дал понять, что будет ждать возвращения его в Калугу, а на прощание сказал: "Храбрым привет мой, трусам — презрение. В спутники даю тебе мир".

В том же 1862 году, от той же чахотки, скончалась в Петербурге Аминат — жена Магомед-Шапи. Ее тоже похоронили на родине.


КТО КОГО


В январе 1863 года вспыхнули восстания в Польше и тех ее частях, которые после разделов вошли в состав Белоруссии, Литвы и Украины. Подготовленное подпольным Центральным национальным комитетом восстание поддержал либеральный Комитет русских офицеров, родившийся в недрах царских войск в Польше. Герцен из Лондона призвал присоединиться к восстанию всех честных людей.

Сторонники революционеров пытались открыть второй фронт, подняв восстание в Поволжье, и надеялись на активизацию горцев Кавказа.

Но восстание опять оказалось плохо подготовленным, руководители его действовали неслаженно, а крестьяне и вовсе остались в стороне, не увидев среди целей повстанцев решения своих проблем.

Восстание было сурово подавлено, а через год уже висели на столбах или шли на каторгу его зачинщики.

Давняя мечта поляков восстановить родину в ее изначальных границах опять не сбылась.

Польское восстание не смогло всерьез поколебать Кавказ, но Шамиля стороной не обошло.

В конце 1863 года пристав Пржецлавский вдруг стал необыкновенно учтивым, заботливым и старался завоевать доверие Шамиля. Он сочувствовал горькой участи горцев, обличал самодержавие и размышлял о родстве судеб горцев и поляков. Он даже признался, что и сам хотел перейти к Шамилю, когда служил на Кавказе, но не представилось возможности. Затем он перешел к описаниям ужасов, творимых царской армией в Польше после подавления восстания. Пржецлавский сетовал, что добрый император не знает об этих жестокостях, а то бы он велел простить побежденных, как простил горцев. Пржецлавский взывал к благородству Шамиля, давая понять, что имам снискал бы особую признательность императора, если бы нашел способ открыть ему глаза на положение дел в Польше. Посчитав, что Шамиль уже готов замолвить веское слово за его несчастных соотечественников, Пржецлавский предложил имаму подписать уже готовое письмо на имя Александра II. Был подготовлен и арабский вариант письма, в котором от имени Шамиля выражалась признательность государю за снисхождение к горцам, причинившим ему столько вреда, и содержалась просьба проявить такое же великодушие к полякам, которые подвергаются теперь ужасным несчастьям в виде казней, шпицрутенов, ссылок и конфискации имущества.

Пржецлавский был уверен в успехе, как и в том, что в случае неудачи виноват будет один Шамиль, а пристав выйдет сухим из воды.

Но Шамиль отклонил назойливую просьбу пристава, которого не любил за редкое лицемерие. Имам объявил, что хорошо помнит, что было на Кавказе, но о прощении никого не просил. И если оно последовало, то горцы заслужили его своим мужеством. В том числе заслужили его и беглые поляки, которые воевали на стороне Шамиля. Пржецлавского же Шамиль среди них не видел, что происходит в Польше, он не знает, а подписывать чужие письма тем более не станет, потому что не терпит принуждения. Шамиль добавил, что Руновский тоже был поляк, но не позволял себе обращаться к нему с подобными просьбами. Единственное, что был готов сделать Шамиль для Пржецлавского — забыть этот досадный случай, который, возможно, был вызван сочувствием пристава к своим соплеменникам, но мог сильно повредить его карьере. Просьбу же о заступничестве Шамиль посоветовал адресовать если не по прямому назначению — к императору, то к бывшему калужскому губернатору Арцимовичу, который к тому времени уже служил в Варшаве членом Совета управления Царства Польского Тем более что Арцимович сам был польского происхождения и имел репутацию человека благородного и справедливого.

Через три месяца вернулся Гази-Магомед. Новости, которые он привез с Кавказа, были одна печальнее другой Если в Дагестане наступило некоторое затишье, то в Черкесии продолжались военные действия. После взятия Гуниба туда были переброшены основные силы Кавказской армии.


НА РУИНАХ ВОЙНЫ


Гази-Магомед увидел лишь часть новой драмы, развернувшейся на Кавказе. Ее действительные размеры обрели катастрофические очертания.

Разрозненные народы и племена, населявшие горы со стороны Черного моря, становились легкой добычей командующего войсками на Западном Кавказе генерал-адъютанта Евдокимова. Но, как писал русский военный историк А. Берже, "ужас, внушаемый экспедициями непокорным племенам, проходил очень скоро, они отдыхали от понесенных потерь, восстановляли трудом все истребленное огнем и мечом и вновь готовы были вступить в бой с нашими войсками, пополненными новыми рекрутами из России".

Тогда Евдокимов предложил изменить прежнюю систему и предложил свой план покорения Западного Кавказа. К старым методам военных экспедиций, вырубки лесов, прокладки дорог и строительства крепостей он добавил широкомасштабное выселение непокорных горцев на плоскости вдоль реки Кубани и ее притоков. Поддерживая Евдокимова, начальник Главного штаба Кавказской армии генерал А. Карцев, сменивший на этом посту Милютина, писал: "До 1860 года цель наших действий на Кавказе состояла в том, чтобы экспедициями, предпринимавшимися в места, занятые горцами, наносить им возможно частые поражения и, убедив их в превосходстве наших сил, заставить изъявить покорность. Результатом этих экспедиций было то, что ближайшие к нам общества, жившие на равнинах, то покорялись, то снова восставали и постоянно нас грабили, сваливая вину на соседей, живших выше их в горах, В минувшую Крымскую войну все общества, бывшие покорными, одновременно восстали и пришлось снова покорять их.

Стало очевидно, что при дальнейших действиях, по прежней системе на каких бы условиях ни покорялись нам горцы, покорность эта продолжалась бы только до тех пор, пока они сами желали бы соблюдать ее, а первый выстрел на Черном море и даже какое-нибудь вымышленное письмо султана или прибытие самозванца-паши снова могло бы возбудить войну. Если даже мы заняли бы горы укреплениями и провели бы к ним дороги, то все-таки приходилось бы постоянно держать в горах огромное число войск и не быть покойным ни одной минуты.

Вследствие этого осенью 1860 года решено было прекратить бесполезные экспедиции и приступить к систематическому заселению гор казачьими станицами, горцев же выселять на плоскость, подчиняя тем нашему управлению".


РАЗВЯЗКА КАВКАЗСКОЙ ДРАМЫ


В декабре 1862 года Барятинский был уволен, а наместником Кавказа стал генерал-фельдцейхмейстер великий князь Михаил Николаевич. Все обещания Барятинского были забыты, а колонизация приобрела невиданные размеры. Было утверждено и специальное положение о заселении предгорий западной части Кавказского хребта кубанскими казаками и другими переселенцами из России.

Освободившиеся "пустующие земли" без промедления раздавались помещикам или колонизовались казаками и крестьянами, тем более что после отмены крепостного права желающих получить свой надел было множество. Обычной практикой было заселение земель теми же полками, которые изгоняли с них горцев. Казакам, переселявшимся на передовые линии, предоставлялись льготы и пособия.

"Уничтожение нашего черноморского флота и стеснительные условия Парижского трактата, — писал Берже, — не дозволили нам, как это было прежде, базироваться на Черное море и неизбежно заставили признать правильность плана, задуманного графом Евдокимовым: базироваться при покорении Западного Кавказа на кубанское казачье войско и линиями новых поселений стеснять постоянно горские племена до полной невозможности жить в горах".

Предвидя, какая судьба ждет племена Западного Кавказа, горцы направили к императору своих депутатов. Они соглашались признать царское владычество, если их оставят в покое в родных горах. Но договариваться с горцами никто уже не собирался, от них требовали не только покорности, но и поголовного выселения на равнины.

Горцам ничего не оставалось, как вновь взяться за оружие. Но, теснимые со всех сторон во много раз превосходящими силами, они вынуждены были прекратить сопротивление. Кое-кто еще надеялся на помощь Турции, на то, что Польское восстание отвлечет с Кавказа царские войска, и сопротивлялся из последних сил, но в конце концов разделял судьбу своих собратьев.

Но были горцы, которые не хотели покидать родину и не желали покоряться. Такие уходили в абреки. Они скрывались в горах и лесах, вели партизанский образ жизни и доставляли много неприятностей новым властям. Их дерзкие налеты на комендатуры, обозы, почты и другие акции находили поддержку у местного населения, считавшего их народными заступниками.

Против абреков посылались целые экспедиции, но абреческое движение не утихало. К нему присоединялись даже ущемленные новыми властями князья, бежавшие из заключения мюриды и многие другие.

В Турции были созданы "Черкесские комитеты", ратовавшие за новую войну и помощь восставшим горцам. Но серьезной поддержки восставшим оказано не было.

Когда тактика выселения коснулась и Дагестана с Чечней, там вспыхнули новые восстания. Но главными возбудителями народного гнева были злоупотребления чиновников и чуждая горцам новая система управления. Под видом освобождения крестьян от феодальной зависимости их облагали новыми, еще более тяжкими повинностями и налогами, а на случай бунтов отбирали оружие.

К восставшим присоединялись даже состоявшие на царской службе офицеры-горцы и бывшие дворяне. Но громадный перевес царских войск делал свое дело, восстания подавлялись, зачинщики ссылались в Сибирь, а имущество восставших конфисковывалось.

В Чечне шейх Кунта возглавил движение "зикристов", волновавших народ обещанием скорых и решительных перемен. Какого рода перемены могли поколебать Чечню, власти хорошо понимали, а потому предприняли решительные действия против проповедников нового учения, в которых подозревали организаторов будущего восстания. Шейх и множество его последователей были арестованы и отправлены в Ставрополь. Последователи шейха подняли восстание, требуя освободить арестованных. На усмирение восставших были брошены большие силы. У села Шали произошел бой, который надолго запомнился наместнику. Три тысячи восставших, среди которых были и женщины, двинулись с саблями и кинжалами на шесть батальонов пехоты и четыре сотни казаков, стоявших с ружьями на изготовку и заряженными пушками После ожесточенного боя восставшие были рассеяны.

Весной 1864 года были сломлены последние очаги сопротивления на Западном Кавказе. Несколько отрядов Евдокимова, наступавшие с разных сторон, встретились в ущелье Кбаада 21 мая 1864 года. Эту дату и объявили днем окончательного покорения Западного Кавказа и завершения Кавказской войны, хотя военные операции продолжались еще несколько лет

По случаю окончания войны было отчеканено около полумиллиона серебряных медалей и крестов

Но Евдокимов не ограничился вытеснением населения из горных районов. Он решил выселить его с Кавказа.


ВЕЛИКИЙ ИСХОД


Массовое переселение горцев в Турцию получило название "мухаджирство". Первыми мухаджирами считались сподвижники Пророка Мухаммеда, которые переселились с ним из Мекки в Йасриб, когда новое учение — ислам не было принято мекканскими язычниками. После этого Йасриб получил название Медин-ат-Наби (Город Пророка) или просто Медина.

Многие горцы предпочли не искушать судьбу и давно уже переселились в Турцию. Большей частью это были черкесские князья, опасавшиеся, что крестьянские реформы в России оставят без крестьян и их самих Они продавали свое имущество и покидали Кавказ, увлекая за собой и своих подданных. В Турции их хорошо встречали, предоставляли помощь и хорошие земли Но так было только поначалу

Для переговоров о приеме переселенцев в Константинополь был отправлен генерал-майор М.Лорис-Меликов Он договорился с турецкими властями о поселении вдали от русско-турецкой границы трех тысяч семей Когда оказалось, что переселенцев прибывает намного больше, турецкое правительство решило не закрывать границы, надеясь расселить мухаджиров в Малой Азии и на Балканах, чтобы разредить тамошнее христианское население и сохранить трещавшую по швам империю К тому же горцы были прекрасными воинами, которых так не хватало турецкой армии

Но союзников Турции — англичан, французов и итальянцев — такой поворот дела не устраивал Они вовсе не желали усиления Турции за счет деятельных и смелых горцев и еще больше не хотели окончательного утверждения русского владычества на обезлюдевшем Кавказе Они попытались оживить угасающее сопротивление горцев, посылая им военную помощь и легионеров, но эти экспедиции или вовсе не добирались до кавказских берегов, атакованные казачьими шхунами, или сами возвращались обратно, не найдя на Кавказе союзников.

Тем временем агенты Евдокимова энергично агитировали самых упорных горцев за переселение. Провокаторы обещали им чудесную жизнь под властью единоверного султана и пугали народ слухами о том, что оставшиеся все равно будут выселены из их аулов, сосланы в Сибирь или отданы в солдаты. Число желающих выселиться в Турцию стремительно возрастало. Власти этому не препятствовали и даже выдавали им денежные пособия.

Избавление Кавказа от "беспокойного элемента" было поставлено на поток. В портах скапливались огромные массы людей. Черноморское побережье Кавказа превратилось в один огромный табор. В лагерях распространились тиф и оспа, унося сотни жизней каждый день. Царские начальники были в полной растерянности. Видя бедствия и лишения горцев, одни старались как-то помочь им, раздавая солдатские пайки и размещая больных в госпиталях. Другие наживались на человеческом горе, присваивая выделенные переселенцам пособия и за бесценок скупая их имущество и скот.

Зафрахтованные правительством суда "Русского общества пароходства" получали огромные барыши, но не успевали всех перевозить. Стали нанимать частные суда во всех черноморских городах, а затем и в самой Турции. Но людей на берегу становилось все больше.

В дело включились русские и турецкие военные корабли. Суда были так переполнены, что не все выдерживали долгое плавание до турецких берегов. Многие умирали в пути. А поднимавшиеся бури поглощали порой целые корабли.

Не лучше обстояли дела и у тех, кто добирался до цели. Русский вице-консул в Трапезунде А. Мошнин сообщал Карцеву: "С начала выселения в Трапезунде и окрестностях перебывало до 247 000 душ; умерло 19 000 душ. Теперь осталось 63 290 чел. Средняя смертность 180—250 чел. в день. Их отправляют внутрь пашалыка, но большею частью в Самсун".

Турецкие власти не ожидали такого массового переселения и были этим очень обеспокоены. А когда с кораблей начали выносить еще и умерших, они отказались принимать эмигрантов и объявили 15-дневный карантин на все прибывающие суда. Затем горцев собирали в пригородных лагерях, где они продолжали гибнуть от холода и голода. Выдаваемого властями продовольствия не хватало, а потому многие скрывали умерших и хоронили их прямо под своими палатками, чтобы накормить детей их порциями. Турецкие чиновники делали состояния, манипулируя средствами для переселенцев, которые выделяло правительство. Мужчины вынуждены были вербоваться на службу в армию, а множество женщин и детей оказались на невольничьих рынках.

"Население испугано переселением и вознаграждает себя покупкою невольниц, — сообщали из Турции Карцеву. — На днях паша купил 8 самых красивых девушек по 60—80 рублей за каждую и посылает их для подарков в Константинополь. Ребенка 11—12 лет можно купить за 30—40 рублей".

Тяжелые условия, в которых оказались мухаджиры, вполне могли обернуться массовыми выступлениями теперь уже против турецких властей. Опасаясь восстания, власти спешили разделить огромные массы переселенцев, расселяя их в отдаленных местах. Там их тоже не ждали, и горцам приходилось силой отвоевывать у местного населения жизненное пространство. Горцев расселяли на границах и вдоль железных дорог, которые они должны были охранять. Выжившие основывали в каменистых пустынях новые села и давали им старые кавказские названия. Люди жили впроголодь, отбиваясь от бедуинских племен и разбойников. Они сажали деревья, к которым так привыкли на родине, и засевали земли. Бедуины сжигали урожаи и рубили деревья, за которыми можно было укрыться от их набегов.

Сколько всего горцев оказалось в Турции, точно неизвестно, но считается, что число их колеблется между двумя-тремя миллионами. Западный Кавказ почти совсем обезлюдел, лишившись подавляющего большинства своего населения. На родине осталось не больше 15 тысяч человек.

Горцы начинали понимать, что стали жертвой очередного обмана, что лучше жить на родной земле даже под царским владычеством, чем на чужбине под властью османских чиновников.

Часть горцев попыталась вернуться на родину, но заградительные заслоны и пушки вынудили их уйти обратно в Турцию. Вернуться удавалось единицам, но и их зачастую высылали обратно.

Постоянная миграция мухаджиров привела к тому, что переселенцы с Кавказа оказались не только в различных областях Турецкой империи, но и в Сирии, Египте, Ливии, Ливане, Иордании, на Кипре и Балканах и даже в Америке и Австралии.

Множество обществ Западного Кавказа постигла одна и та же судьба: сопротивление, восстание, разгром, выселение и эмиграция. Уходили в небытие, бесследно исчезали целые племена и народы.

Массовой высылке в Турцию дагестанцев и чеченцев мешало то, что сами горы Северного Кавказа не представляли особого экономического интереса и жить в голодном поднебесье крестьяне не соглашались.

Овладение Кавказом стоило немалых жертв и царской армии. Людские потери убитыми, ранеными и попавшими в плен за период с 1801 по 1864 год составили по официальным данным 96 275 человек, в том числе 13 генералов.

Но не все потери было возможно подсчитать. И тем более невозможно было осмыслить кавказскую драму во всей ее необъятной трагичности.

Евдокимов сделал свое дело и 15 января 1865 года был уволен со всех должностей "за жестокости и злоупотребление властью".


КАЛУЖСКИЙ ВОИНСКИЙ НАЧАЛЬНИК


Отмена крепостного права повлекла за собой много других важных изменений. Предстояло перейти от рекрутского набора к всеобщей воинской повинности. Военные реформы были поручены военному министру Милютину. Граф разделял взгляды императора на необходимость коренных преобразований и решительно взялся за дело. Для начала он сократил с 25 до 16 лет срок военной службы, отменил офицерские расправы над солдатами, запретил шпицрутены, плети, клеймение солдат и даже начал обучать их грамоте. Милютин получил большой вес и влиял не только на военные реформы, но главной его задачей оставалась подготовка к отмене рекрутчины и переходу к воинской повинности.

В этих целях в 1864 году Милютин образовал военные округа и назначил в них губернских воинских начальников. Они отличались от военных губернаторов тем, что главным образом занимались набором в армию, устройством уволенных в запас, формированием ополчения и делами военнопленных.

В Калужский военный округ был назначен 45-летний полковник Михаил Чичагов. Он окончил Пажеский корпус и служил по артиллерийской части. Чичагову пришлось воевать лишь однажды, когда его бригаду послали против венгерских мятежников в 1849 году. В основном же он занимался обучением артиллеристов, исправно получая ордена и повышения по службе. Между получением нового назначения и прибытием в Калугу Чичагова произвели в генерал-майоры.

Он быстро подружился с Шамилем и старался умерить служебное рвение Пржецлавского. Пристав, после отказа Шамиля подписать петицию о поляках, превратился в его злейшего врага и изводил имама всеми доступными способами.

Пржецлавский уже не ограничивался одним только домом Шамиля. Он принялся распространять нелепые слухи и оскорбительные сплетни, писал лживые доносы начальству, выставляя Шамиля "вечно недовольным скрягой", мечтающим вернуть Кавказ в свое владычество, и обещал упечь его в Сибирь.

Мария Николаевна Чичагова, супруга воинского начальника, очень интересовалась Шамилем и близко сошлась с его семьей. Она увлекалась музыкой и сочинительством и даже написала книгу "Шамиль на Кавказе и в России". О поведении пристава Пржецлавского она была самого нелестного мнения: "Он давал чувствовать имаму на каждом шагу, что он военнопленный, показывал полное недоверие к нему, сопутствовал его всюду, что было совершенно излишне".

Чичагов обратился к Милютину с просьбой о смене пристава. Это возымело действие, и вскоре в Калугу прибыл из Москвы денщик с вещами капитана Семенова, назначенного на место Пржецлавского.

Однако пристав решил не сдаваться и совершил подлог, отправив в Военное министерство якобы написанное Шамилем письмо с просьбой оставить при нем Пржецлавского. Удержавшись на своем месте, пристав опять взялся за старое.

Имам пытался образумить распоясавшегося пристава, но ничего не помогало. Шамиль из последних сил сохранял хладнокровие и едва удерживал сына, готового избавиться от обнаглевшего пристава самым радикальным способом.

Опасаясь, что дело вот-вот примет самый трагический оборот, Шамиль вновь обратился к Чичагову, Щукину и новому губернатору Спасскому с просьбой положить, пока не поздно, конец бесчинствам Пржецлавского.

Внимательно выслушав Шамиля, высокие должностные лица обратились к Милютину с просьбой о немедленной смене пристава. В своей речи имам, как и обещал, ни словом не обмолвился о петиции, которую Пржецлавский предлагал ему подписать.

В ответ, для производства дознания, Милютин прислал в Калугу своего адъютанта Н. Брока. Но вместо пресечения преступных действий пристава полковник Брок объявил Чичагову: "Шамиль здесь дурит. Его следует отправить в Вятку".

Однако Чичагов настоял на серьезном расследовании, которое выявило все грязные интриги и даже подложное письмо Пржецлавского Милютину.


ОТСТРАНЕНИЕ ПРИСТАВА


В декабре 1865 года, ознакомившись с результатами расследования, Милютин подготовил для царя доклад, рекомендовав вообще упразднить должность пристава при Шамиле, который "не нуждается более в постороннем советнике и руководителе".

Александр II с Милютиным согласился и поручил Шамиля заботам Чичагова. 1 февраля 1866 года Пржецлавский был "оставлен за штатом по армейской кавалерии в связи с упразднением должности пристава при Шамиле", а для Чичагова была прислана новая инструкция, значительно смягчавшая режим содержания Шамиля в Калуге. Имам письменно поблагодарил Милютина за справедливое решение дела.

Но карьера Пржецлавского на этом не закончилась. Он продолжил службу на Севере, дослужился до батальонного командира, а затем вновь пошел по юридической части. Он стал председателем полкового суда, затем членом Московского военно-окружного суда и в 1872 году был уволен со службы в чине полковника с мундиром и пенсией. Затем Пржецлавский был гласным Тверского земства, почетным мировым судьей, а с 1876 года заведовал в Тверском уезде поставкой лошадей для армии, за что получил еще одно высочайшее благоволение. В 1877 году, во время новой Русско-турецкой войны, Пржецлавский вернулся на Кавказ, воевал, состоял при наместнике, затем был начальником нескольких кавказских округов, а в 1878 году стал помощником военного губернатора. Эрзерумской области. Через год он был окончательно уволен со службы, так и не получив желанного звания генерал-майора.

В 1877 году Пржецлавский опубликовал в нескольких номерах журнала "Русская старина" свой "Дневник пристава". Шамиль был выведен в нем в столь мрачных красках, а факты так чудовищно искажены, что все те, кто близко знал Шамиля, сочли эту публикацию личным оскорблением.


СТАМБУЛ—КАЛУГА


Наиб Шамиля Магомед-Амин уже несколько лет жил в Турции, получая пенсию от царской казны. В своих письмах Шамилю он рассказывал о бедствиях, которые постигли переселившихся в Турцию простых горцев.

О том же писал зятю и шейх Джамалуддин Казикумухский, последовавший за переселенцами, чтобы не оставлять их без духовного попечения.

Эти известия глубоко печалили Шамиля. Разве для того горцы столько боролись, чтобы теперь отдать родину в обмен на несбыточные обещания султана? Разве он помог горцам, когда на глазах всего мира они дрались с огромной армией царя? Разве не знали горцы, что получили больше помощи от переходивших к ним русских, чем от единоверного султана? А теперь султан хотел сделать храбрых воинов-горцев сторожевыми псами своих владений. И разве для того горцы выдержали такую долгую войну, чтобы погибнуть в мире?

Шамиль оставался вождем своего народа, но ничем не мог ему помочь. Оставалась лишь одна возможность спасти горцев — попытаться вернуть их назад. Но для этого нужно было быть в Турции, а не в Калуге.

Если бы царь позволил Шамилю совершить паломничество в Мекку, он бы отправился туда через Стамбул и попытался бы сослужить своему несчастному народу последнюю службу. Но просьбы Шамиля отпустить его в хадж по-прежнему оставались без удовлетворения.

О заветной мечте Шамиля совершить хадж помнил и его наиб Магомед-Амин. Сам он совершил паломничество уже несколько раз. Во время последнего хаджа он имел встречу с эмиром Абд аль-Кадиром (Абдель-Кадером), который возглавлял борьбу алжирского народа за независимость против французских колониальных властей в 1832—1847 годах, а теперь имел такой же статус почетного пленника, как и Шамиль.

В январе 1866 года герой алжирского сопротивления направил по официальным каналам свое ходатайство о разрешении Шамилю совершить хадж. Пока просьба известной в мире политической фигуры рассматривалась в Петербурге, случилось событие из ряда вон выходящее, заставившее отложить рассмотрение вопроса на неопределенное время.


ПОКУШЕНИЕ


4 апреля 1866 года Калугу, как и всю Россию, потрясла весть о покушении на императора. Больше всех это удивило самого Александра II, обретшего к тому времени славу миротворца и освободителя.

Стрелял Дмитрий Каракозов, но неудачно, и был тут же схвачен.

Теряясь в догадках, император решил было, что это месть за расправу над взбунтовавшимися поляками. Когда к нему привели пойманного преступника, он первым делом спросил: "Поляк?", но покушавшийся ответил: "Я — русский".

Следственная комиссия, которой руководил виленский военный губернатор М. Муравьев, брат бывшего наместника Кавказа, установила, что Каракозов был ишутинцем — членом тайного революционного общества, возглавляемого Н. Ишутиным. Под прикрытием легального "Общества взаимного вспомоществования" Ишутин создал нелегальные — "Ад" и "Организацию", имевшие много общего с "Землей и волей".

Вопрос о подготовке покушения обсуждался руководством организации, но был отвергнут большинством, в том числе и самим Ишутиным. Индивидуальному террору он предпочитал организацию широкого революционного движения. К тому же и кумир революционеров Герцен вдруг начал звать оппозицию к сотрудничеству с царем-реформатором. Он даже напечатал в "Колоколе" статью "Ты победил, Галилеянин", в которой сравнивал Александра с Христом. Но Каракозов, больше увлекавшийся Чернышевским и Ткачевым, нарушил партийную дисциплину. К тому времени послереформенные крестьянские выступления пошли на убыль, и Каракозов решил таким образом разбудить Россию. Но вместо этого он ее напугал.

Каракозова повесили, главных ишутинцев посадили, остальных разогнали. Взялись искоренять и другие революционные общества. Но пример оказался слишком заразительным. Вскоре в России появились организации, состоявшие "сплошь из одних Каракозовых", которые в конце концов и довершили дело своего вдохновителя.


В Калуге ждали реакции Шамиля. Имам несколько дней был мрачен и не находил себе места. Ведь его сын Магомед-Шапи служил в императорском конвое, и Шамилю рисовались самые ужасные последствия того, что конвой не уберег императора. Но еще страшнее было представить, что и сам конвой мог иметь отношение к покушению... Шамиль немного успокоился лишь тогда, когда обстоятельства дела прояснились и стало известно, что император не пострадал, а Магомед-Шапи был в увольнении.

Имам выразил императору сочувствие. Как человек благородный, он хорошо понимал разницу между открытой войной и выстрелами из-за угла или в спину.

На этот раз смерть обошла царя стороной, но в доме Шамиля она чувствовала себя вольготно. 12 апреля скончалась Написат — старшая дочь Шамиля и жена Абдурахмана, которому она оставила 8-летнюю дочь Маазат. Диагноз был прежний — чахотка и тоска по родине. Совершив над покойной положенные обряды, муж увез ее хоронить в Дагестан и в Калугу больше не вернулся.


КОНЕЦ ДАГЕСТАНСКИХ ХАНОВ


Прибыл проститься с сестрой и Магомед-Шапи. Теперь он был уже поручиком. О турецкой драме горцев он знал немного, зато имел сведения о положении в Дагестане.

После отъезда Шамиля в Россию бывшие ханы предъявили свои права на управление горцами. Поначалу им вернули все их владения, наделили чинами и даже выдали компенсацию. Однако очень скоро ханы обнаружили, что имеют дело с совсем другим народом, нежели дагестанцы были до Шамиля. Некоторое время ханы держались новых правил, введенных царскими властями, но скоро в них проснулись прежние хищнические инстинкты и методом своего правления они избрали столь милое их сердцу самоуправство. Но времена изменились, и изменились настолько, что против ханов выступили не только их прежние подданные, но даже и царские власти, опасавшиеся повсеместного возрождения мюридизма. Дело кончилось тем, что бывшие владетели были устранены от управления, а сами ханства упразднены. Тем, кто сложил свои полномочия добровольно, были сохранены некоторые привилегии, а также наследственное недвижимое имущество. Остальных просто выслали из Дагестана в российские губернии. Они теперь горько жалели, что на Кавказе нет Шамиля. Когда он воевал, были нужны и они.

Последним владетелем Дагестана оставался князь Шамсудин Тарковский. Он меньше других пострадал от мюридов, но, будучи человеком умным и дальновидным, заявил, что, "движимый желанием подать пример всемерного стремления к ускорению и облегчению приведения в исполнение видов правительства относительно установления свободных отношений между всеми туземцами Дагестана, добровольно и навсегда освобождает всех жителей шамхальства от всяких обязательных отношений к нему по праву его как шамхала, так и землевладельца".

Даниял-бек Элисуйский пытался сохранить свои бывшие владения, но получил отказ. Он уехал в Турцию, где и умер в 1870 году.


НАСЛЕДИЕ ИМАМАТА


Все вокруг стремительно менялось. Менялся и Кавказ. На первое время было решено устроить здесь такой способ управления, который, не нарушая горских обычаев, ослабил бы значение духовенства. Для этого сфера его влияния была ограничена шариатским судом, которому предоставлялись дела исключительно духовные, а остальное судопроизводство возвращалось в область обычного права (адата), который легче поддавался изменениям сообразно новому положению горцев и потребностям администрации.

Дагестан теперь именовался Дагестанской областью и был разделен на четыре военных отдела, которые, в свою очередь, делились на округа и наибства. Общее управление строилось на основании нового "Положения о военно-народном управлении в горских территориях".

Это была почти та же система, которую ввел Шамиль, а его бывшие наибы даже назначались на их прежние должности. Сохранилось и многое другое, к чему горцы привыкли за время существования Имамата. Законы империи имели здесь весьма незначительное влияние, а быт и уклад горской жизни почти не изменились. И это отличало горцев от остальных "туземцев", подвластных императору. Горцев не брали и в рекруты, но, если кто-то желал служить за вознаграждение, не отказывали.

Дагестан, как и весь Кавказ, все более прочно привязывался к империи. Открылась широкая торговля, создавались мануфактуры, рыбные артели, раздавались нефтяные концессии. Готовились проекты прокладки железной дороги до Дербента, в Порт-Петровске изучался морской берег на предмет сооружения большого торгового порта, а между городами Каспия уже ходили небольшие пароходы.

Вместе с тем продолжалось и мухаджирство. Дагестанцы и чеченцы, хотя и не в таких количествах, как черкесы, продолжали уходить в Турцию через Азербайджан, не имея возможности вернуться.

__________